КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471106 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219723
Пользователей - 102114

Впечатления

vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Малов: Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот (Природа и животные)

Спасибо большое за прекрасную книгу. Отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

НА СУШЕ И НА МОРЕ 1987 (fb2)

- НА СУШЕ И НА МОРЕ 1987 (пер. Андрей Сергеевич Шаров, ...) (а.с. На суше и на море -27) 9.02 Мб, 671с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Роальд Даль - Сергей Иванович Павлов - Всеволод Николаевич Евреинов - Олег Игоревич Ларин - Виталий Яковлевич Кривенко

Настройки текста:




НА СУШЕ И НА МОРЕ 1987
Путешествия Приключения Фантастика Факты Догадки Случаи
Повести • Рассказы • Очерки • Статьи


*

РЕДАКЦИИ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


Редакционная коллегия:

С. А. АБРАМОВ

М. Э. АДЖИЕВ

В. И. БАРДИН

Б. Т. ВОРОБЬЕВ (составитель)

Б. И. ВТЮРИН (председатель)

М. Б. ГОРНУНГ

В. И. ГУЛЯЕВ

В. Л. ЛЕБЕДЕВ

B. И. ПАЛЬМАН

C. М. УСПЕНСКИЙ


Оформление художника А. КУЗНЕЦОВА


© Издательство «Мысль». 1987


ПУТЕШЕСТВИЯ ПОИСК


Вячеслав Гончаров
ВОРОТА В МИР


Очерк

Художник А. Грашин 


На одной ноте, невысокой, напоминающей приглушенный звон горного ручья, фреза легко, казалось без особых усилий, шла по кромке закрепленного стального бруска. Несколько пар глаз настороженно следили за ее ходом, за змеящейся стружкой. Еще минуту-другую шумел «горный ручей» и вдруг затих. Снятая со станка фреза тут же пошла по рукам. Ее осматривали со всех сторон, вроде видели впервые, проводили по горячим еще режущим кромкам ногтем — не притупились ли? Но все в ней было на месте, как надо — по высшему классу.

— Вот и конец тревогам, — подвел итог осмотру инструмента Валерий Кузьмин, инженер-физик по образованию, руководитель одного из первых в стране постоянного представительства Госстандарта на московском заводе «Фрезер» по должности. — Ворота в мир открыты. Партию можно отправлять заказчикам.

И сразу все оживились, заговорили разом, возбужденно вспоминая все перипетии этого только что закончившегося инцидента. Начался он недели две назад, когда солидную партию фрез — несколько тысяч штук — предъявили Кузьмину. От того требовалось всего ничего — поставить подпись на документах. Без его визы теперь не отправляется за ворота предприятия ни одна партия готовой продукции. Даже директор завода не может нарушить этот новый порядок. Но Кузьмин просто так никогда свою подпись нс ставит. Он отобрал из партии нужное количество фрез и поочередно «погонял» их на испытательном станке. Вот тогда-то и выявился изъян в инструменте: режущие кромки не выдержали нагрузок, выщербились. Еще проба — результат тот же.

Брак!

Это слово вслух никто тогда не произнес. Но оно, как говорится, витало в воздухе, не на шутку встревожило станочников, мастеров, цеховое начальство. Еще бы! Брак в таких объемах — это ЧП с далеко идущими последствиями. Забегали, закрутились в цехе, осматривая каждую ниточку технологической цепи. Коллективно искали первопричину этого происшествия. И облегченно вздохнули немного, когда выяснили, что причина эта — за пределами механообрабатывающей линии, а точнее, в термичке, где по халатности перекалили металл, что и придало ему хрупкость. Но брак от этого ни на грамм не уменьшился. Гирями повис он на плечах завода.

И вновь, уже на другой орбите, пошли по новому кругу споры, совещания, заседания. Всем инженерным миром искали выход из создавшегося положения: можно ли спасти инструмент или нет. Кто-то подсказал: а если «отпустить» металл в перегретом паре…

Крупная партия инструмента была в конце концов спасена. Она ушла в мир не просто с соответствующими подписями-визами, какие положены по форме. Ее качество точно соответствовало стандарту. А если бы не стояла на «воротах» завода новая служба приемки продукции, так и пошли бы гулять по стране фрезы, мягко говоря, сомнительного качества. Заводское ОТК пропустило их. Кузьмин же и его товарищи по работе задержали.

…Мне не раз приходилось бывать в небольшой комнате на втором этаже одного из производственных корпусов «Фрезера», где расположилась новая служба. Словно на выставке разложены различные режущие инструменты на столах-стендах — контролируемая продукция завода. На стенах — диаграммы, графики, в которых отражена динамика качества. Претензий к заводчанам все меньше и меньше. Об этом с особым удовлетворением рассказывают не только Валерий Кузьмин, но и его товарищи по работе — Валентина Самарская, Анатолий Саленков и Анатолий Урютин. Все они, за исключением Урютина, который мобилизован в представительство как классный инструментальщик одного из заводов, из московского Центра стандартизации, люди опытные, знающие. Потому и доверено им дело большой народнохозяйственной значимости — государственная приемка готовой продукции. Не простое это дело — после заводского ОТК повторно давать оценку качеству. Вроде бы контроль над контролем. Но это вовсе не так.

С чьей-то легкой руки запущена в наш обиход ставшая уже расхожей фраза: лучший контролер — потребитель. Кто спорить с этим будет? Никто. Но и то правда: потребитель у нас покладистый. Даже на явный брак он не всегда пишет рекламации, боясь испортить отношения со своим поставщиком. Еще реже дело доходит до финансовых претензий, а коль и случаются таковые, то, потрепав однажды нервы, непременно задумаешься, а стоит ли овчинка выделки.

Вот так и случилось, что «лучший контролер», живущий за тридевять земель от завода-изготовителя, перестал быть объективным на все сто процентов. А что в итоге? Произошло снижение взаимной требовательности: вы нам — плохую машину, мы вам — такую же, скажем, обувь. Государство из-за этого несет огромные убытки. Все чаще внакладе оказывается потребитель товаров широкого спроса. Вот почему проблема качества продукции на XXVII съезде КПСС названа в числе первоочередных. Нельзя больше мириться с расхлябанностью в любом деле. Более того, партия сказала: «Без высокого качества сегодня невозможно ускорение научно-технического прогресса». Почему?

И об этом на съезде говорили честно и открыто: «Страдают точность и надежность машин и приборов, удовлетворение потребности населения в товарах и услугах… Ущерб значителен — загублено сырье, обесценен труд сотен тысяч рабочих». На съезде прозвучала и такая фраза: «Необходимы кардинальные меры, исключающие выпуск бракованных изделий, товаров низкого качества».



Конечно, вариантов решения этой трудной задачи немало. Но лучшим, согласитесь, является такой: потребитель сам принимает изготовленную для него продукцию на заводе-поставщике. Уж он-то не враг самому себе. Можно только представить, с какой требовательностью подошел бы каждый к готовой продукции. Но у иного предприятия тысячи адресов, по которым растекаются его изделия. Разве разумно из всех этих уголков собирать полпредов качества? Не надо никого и вызывать. Куда проще найти одного на всех посредника, который бы так же тщательно перепроверял готовые товары. А еще лучше — иметь на каждом заводе службу, которая бы осуществляла государственную приемку продукции от всех сразу. Именно эта идея и была отработана в ходе эксперимента на московском «Фрезере» и еще на целом ряде предприятий страны.

Первые же итоги работы по-новому убедительно показали: пути перестройки найдены. Эксперимент одобрили, поддержали на самом высоком уровне.

— С огромным волнением и заинтересованностью слушали мы на заводе речь Михаила Сергеевича Горбачева, которую он произнес на встрече с трудящимися города Тольятти, — рассказывал мне Валерий Кузьмин. — Особенно то место, где дана оценка новой форме контроля на «Фрезере». Приятно, честно скажу, слышать, что наша служба встряхнула заводской коллектив, заставила сформировать такую атмосферу, при которой всем ясно: брак не пройдет… Это, согласитесь, очень высокая оценка нашего труда.

А мне вспомнилась первая встреча с Валерием Кузьминым. Говорили, помнится, о том, что в русском народе испокон веков презиралась подмена истинного мастерства делячеством. Это еще от первых строителей чудо-храмов, которые и сегодня собирают вокруг себя толпы восторженных туристов — ценителей прекрасных творений прошлого, от первых корабелов, от знаменитого Левши наследство. Да мало ли на земле нашей мастерового люда было, который не просто работал, а творил на радость соотечественникам! Да и в каждом из нас есть, обязательно имеется эта великая гражданская потребность: чтобы наше, сработанное собственными руками было не хуже, а даже лучше заморского. И это заставляло порой делать буквально невозможное. Вспомним годы войны. Чьи танки да самолеты лучшими были? Наши. И первый спутник наш, советский. И первый человек в космосе нашим парнем оказался…

То-то и оно, что умеем, можем. Почему же тогда в «мелочах» — абы как? Истинный мастер всегда чуть дольше поколдует над деталью или машиной, чуточку больше точности придаст ей, чуть-чуть лоска прибавит. И глядишь — не вещь, а загляденье. Но сегодня это самое «чуть-чуть», если им пренебречь, может пустить насмарку труд десятков, а то и сотен людей. И как же нелегко бывает уловить эти отклонения в уже готовой продукции! Тут не только соответствующая измерительная техника, испытательные стенды требуются, но и определенное мужество. Не каждый поставит под удар свой план, престиж, премию из-за каких-то там микронных отклонений.

Это маленькое вступление в тему разговора Кузьмин делал, как говорится, вообще. Но и не без умысла. «Фрезер» — завод с именем у нас в стране и за рубежом. Да к тому же и благополучный по всем статьям. План выполняется, на предприятии немало асов, которые намного обогнали время. И с качеством вроде бы без проблем. Самый низкий процент брака среди родственных предприятий отрасли. Более трети продукции выпускается с почетным пятиугольником. И обоснование успехам надлежащее: на заводе давно уже действует, дает отдачу комплексная система управления качеством продукции. И решение о создании здесь вневедомственной службы контроля многие встретили как чудачество экспериментаторов. Не тот объект, мол, выбрали. Наверное, поэтому и помещение тесное для новой службы дали, а вместо постоянной вывески бумажку на двери наклеили, на которой карандашом написали: «Представительство Госстандарта». Дело, дескать, временное.

Что ж, тем интереснее первые итоги перестройки, первые результаты соревнования на принципиальность четырех пришлых контролеров с 223 местными, работающими в заводской системе ОТК.

То, что зафиксировал «свежий глаз», отразилось на специальной диаграмме, которая имеется в представительстве. Одна линия здесь — сверху вниз — показывает движение количества возврата. Другая же — снизу вверх — это удельный вес продукции, принятой к отгрузке с первого предъявления. Так вот: в самом начале эксперимента — стопроцентный отказ приема по контролируемой номенклатуре. Вот вам и полное благополучие!

Согласитесь, эта диаграмма была бы понятной и логичной в кабинете начальника заводского ОТК Л. Чекунова. Но она, увы, фиксировала состояние качества практически на линии ворот. Не проверь тут по второму разу — ищи ветра в поле. Рекламацию никто не пришлет: дефицитному коню ведь тоже в зубы не смотрят. Только через год нормализовалось положение. Возврат упал до предела. И такие ЧП, как задержка крупной партии фрез, стали уже исключительной редкостью. Оно и понятно: закрутились все на заводе, качество оказалось в центре внимания.

У многих вроде бы глаза шире открылись. И еще вчера привычное вызвало неподдельное удивление. Вдруг оказалось, что используемая технологическая документация разработана более десяти лет назад и с того времени не пересматривалась. А какие были «в ходу» приборы метрологического обеспечения? Первое предписание новой службы как раз и коснулось этого важнейшего участка работы. Громом среди ясного неба прозвучали и выводы представителей Госстандарта: на предприятии во многих случаях низка культура производства. Отсюда и не тот класс шлифовки, и пляска микронов в различных там пазах и отверстиях, и биение роликов в резьбонакатных головках.

Однако вовсе ошеломляющим явилось второе предписание. Им полностью запрещалась отгрузка потребителям резьбонакатных роликов и головок. А цена каждой головки не копеечная — 162 рубля. Начальник цеха за голову схватился: чем закрыть в плане такую брешь? Кузьмин же был непреклонен.

Потом через несколько месяцев многие на заводе работники так будут объяснять создавшуюся ситуацию: наша продукция всегда отличалась качеством. Она пользуется большим спросом в стране и за рубежом. По некоторым видам инструмента мы вообще являемся монополистами. Но чего уж там, это и привело к самоуспокоенности. А она — плохой помощник делу. Вот и пришлось краснеть теперь. Но сегодня мы благодарны и Госстандарту за выявленные недоработки, оказанную помощь. Ведь вместе ищем пути из тупиковых ситуаций. Принятые нами меры позволят быстрее решить задачи, поставленные перед нами на двенадцатую пятилетку. Однако и говорили: перестраиваться нелегко.

Еще бы! В цехах поначалу появились горы возврата. То, с чем вчера мирились, уже не проходило. Вот, к примеру, седьмой цех. В течение двух месяцев с первого захода здесь не пробивалась к заводским воротам ни одна партия роликов для резьбонакатных головок. Полгода потребовалось, чтобы войти в нужную колею. Сколько нервов это стоило! Не раз доходило до слез и заявлений об уходе.

— Представляете, в каком дурацком положении мы оказались, — сетовал начальник седьмого цеха Семен Ашкиназе. — Потребитель никогда не жаловался на нашу продукцию. И мы были довольны: значит, все идет нормально. Но вот пришли в цех из новой службы — и пошло-поехало: и то не так, и это. Считали — придираются. Но потом и сами поняли, что у нас и измерительная техника не та, и точность деталей приблизительная во многих случаях. Пришлось перевоспитывать прежде всего себя, новый подход к работе вырабатывать. И раньше ведь заводской ОТК нет-нет да и ужесточал требования. Но со временем все становилось на свои места. А туг почувствовали: возврата назад не будет… Собрались, значит, все вместе и решили: неужели мы хуже этих пришлых разбираемся в качестве, нет, не хуже, тогда сами будем браковать свои изделия. Так и заявили своему контрольному мастеру: никого не жалей, надо, значит, надо.

— Я на заводе уже двадцать семь лет работаю, — рассказала мне контрольный мастер из этого же цеха В. Афанасьева, — и могу сказать, что качество продукции все это время не стояло на месте — росло, на глазах изменялось. Оно и понятно. Раньше ведь как детали мерили? Все больше по шаблону. Потом приборы появились, требования ужесточились. И технология все лучше и лучше. Это и успокаивало. А свежий глаз сразу подметил, что мы отстали уже от жизни, скажем, не теми приборами пользуемся. И завернули нам продукцию. Бракоделами, значит, стали. Как обидно было! Честное слово, я хотела уйти с работы… Но мы взяли себя в руки, сумели перебороть свое самолюбие. Больше делу внимания уделили. Там оснастку заменили, там — операции дополнительные ввели… Сегодня уже претензий к нам нет.

Новые службы появились уже на многих предприятиях страны. На них возложена важнейшая ответственность — государственная приемка продукции. Но почему именно Госстандарт взвалил на себя эту нелегкую ношу? Огонь же на себя! Одно дело приезжать на предприятие раз в квартал или месяц с проверками, писать предписания. И совсем другое — как ни крути, а делить пополам с заводскими ОТК ответственность за качество отгружаемой продукции.

Этот вопрос я задавал многим в Госстандарте. И мне отвечали: прежде чем сделать тут шаг, взвесили все «за» и «против». Здешние специалисты прекрасно понимали, на что идут. Зато знали и другое: у них лучшие кадры для контроля, отличная техническая база, наконец, отлаженная система, распростертая «от Москвы до самых до окраин». Им, как говорится, и карты в руки.

А может, все-таки надо было заставить вертеться как следует заводские ОТК? Немало и таких предложений: передать их Госстандарту или даже создать для этого вневедомственный Государственный комитет по качеству продукции.

Ох уж эти ОТК! Сколько гроз пронеслось над их головами. Сколько копий поломано из-за них. А сдвигов никаких. Все на месте. И все так же в конце месяца или квартала живо откликаются они на призывы и пожелания своих руководителей придираться помягче, браковать поменьше. Из одного ведь котла премии черпают. Не будет плана — не жди и премий. И спокойно гуляет по стране продукция, мягко выражаясь, с недотянутыми кондициями.

Тогда, может, действительно они изжили себя? И надо вместо одной разветвленной службы внедрить на каждый завод другую, не зависимую от руководства предприятия. На «Фрезере», скажем, было бы не четыре, а 223 представителя Госстандарта. Причем большинство из них — обязательно «привязаны» к технологической цепи производства. А как директору в таком случае управлять качеством? Нет, тут что-то не то. Просто нужна такая психологическая атмосфера, при которой все бы знали: брак никогда не пройдет, даже если из-за этого сорвется план, а виновник обязательно пострадает материально и морально. Нужна неотвратимость наказания. Именно такая «пружина» и заложена в новую — государственную приемку продукции. И она уже делает свое дело.

Сколько нареканий было, скажем, на станки Черенцаванского станкостроительного завода! Но и тут докопались до первопричин. Виноватым во всем оказался шлифовальный агрегат, на котором обрабатывались шпиндели. Не давал он нужного класса чистоты. Тогда заводчане чуть ли не со всей Армении пригласили королей шлифовки — выручите! Те вручную доводили шпиндели. Но представитель Госстандарта А. Карапетян, сам в прошлом директор завода, видел, что это не выход из положения. И он лично обратился к министру станкостроения: дайте новое оборудование. И знаете, возымело. На самом заводе тоже не сидели сложа руки. Модернизировали участки, на финишные операции поставили асов. Теперь и продукция классом выше.

Поиски причин брака в Крымском телевизионном объединении «Фотон» убедили новую службу, что надо лучше проверять поступающие со стороны детали и узлы. И сразу на «проходной» пошло затоваривание. Особенно быстро росла гора сомнительных кинескопов с маркой воронежского завода. Пришлось Госстандарту вводить особый режим приемки у поставщиков. По следам брака «ушли в технологию» и вели «расследование» до тех пор, пока не вскрыли и не устранили совместными силами все «болевые» точки.

Таких примеров много. Новая в стране служба за короткий срок предотвратила выход недоброкачественной продукции за пределы предприятий на многие миллионы рублей. Оттого-то у нововведения и защитников сразу много появилось. Они убеждали: надо быстрее ввести новые формы контроля — приемку продукции на всех предприятиях, где изготавливаются машины, приборы, электроника, товары народного потребления. И такой шаг в стране сделали — с 1987 года госприемка введена на 1500 заводах и фабриках.

Но вернемся на московский завод «Фрезер».

Как-то начальник тридцать третьего цеха Дмитрий Каплун с жаром доказывал мне: качество и количество — это же, дескать, чашечки одних и тех же весов. Выиграешь в одном — потеряешь в другом.

— Представляете мое положение? — спрашивал он. — На финишных операциях — сплошные переделки. Заработки у людей упали. План еле до половины дотягиваем. Зато качество повысили.

А ведь и раньше рекламаций не было. — И сквозила в его рассуждениях одна и та же мысль: эксперимент протянется недолго.

Но Кузьмин стоял на своем: мы здесь надолго, послаблений не жди.

И вот мы снова в этом цехе. Возвраты готовой продукции практически полностью прекратились. Работа спорится. И только горы черновых заготовок выдают, что дела на финишных операциях по-прежнему не клеятся.

— Вот что сильно нас тормозит, — показывает начальник цеха на заточные станки. — Не задерживаются тут рабочие. Труд не из легких. Пока обработаешь одну фрезу, двадцать пять движений обеими руками сделаешь. Давно уже надо ставить тут новое оборудование, да желательно бы станки-автоматы. Но нам вместо этого расценки повысили, на фонд зарплаты добавили. Вон двух новичков на заточку взяли. Тоже, конечно, выход. Но ведь, честно говоря, путь-то не интенсивный, а экстенсивный.

А ведь, помнится, в прошлую встречу Дмитрий Каплун только о доплатах и говорил. Что ж, жизнь заставляет перестраиваться, переоценивать ценности, менять взгляды. Теперь у него и рассуждения другие. С помощью переоснащения участка можно, дескать, и количество вытянуть, на план сесть.

— Каплун прав, — говорил мне потом Кузьмин. — В цехе много старья, да и в целом завод давно нуждается в коренной реконструкции.

Недавно я встретился с Кузьминым.

— Теперь через наши руки проходят и сверла, — вводил он меня в курс своих хлопот. — Работаем, конечно, не вчетвером. Служба расширилась.

— А как взаимоотношения с дирекцией завода? — поинтересовался я.

— Не без трудностей, — ответил Кузьмин. — Оно и понятно. Перестраиваться нелегко. Оттого и конфликты разные по новому кругу пошли. Пригласили вот на работу к себе толкового заводского инженера Валерия Постнова, а администрация — на дыбы: не отпустим! А парень с охотой к нам шел. И знаете, что сделали с ним? За желание перейти к нам ему, коммунисту, влепили выговор с занесением в учетную карточку. Не смей, мол! А бюро райкома и вовсе исключило его из партии… За что? Но правда восторжествовала. В конце концов Постнова восстановили в партии. Он работает у нас… Вот такая у нас жизнь.

Слушал я Кузьмина и думал: как же нелегко нам дается сегодня борьба за высокое качество. Но победа будет.

Победа в этом деле нужна всем нам.

Сергей Романов
В ЗОНЕ РИСКОВАННОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ


Очерк

Художник В. Горячев


«Да разве можно здесь потеряться? — подумал я и мысленно представил карту автомобильных дорог Карагандинской области. — В этой-то степи, с прямыми, словно ученические линейки, дорогами! Тут выводи машину на середину трассы, держи руль ровно и гони напрямую, не отклоняясь и не виляя в стороны. Только знай: если держишь путь на восток, то через час-другой выскочишь к горам Каркаралы с самой высокой в области вершиной. Если же ехать от Караганды на юг, то вскоре Сарыарка — по-русски Казахский мелкосопочник — превратится в глинистую пустыню без каких-либо ориентиров, и путнику придется скучать почти до самого Балхаша. А от озера прямая дорога в западном направлении выведет точнехонько к Байконуру — известному на весь мир «космическому» поселку. Так что заблудиться в этой степи с ее прямыми дорогами, мне казалось, было просто невозможно. И пока я так «сам с собой вел беседу», снежные хлопья, липкие и тяжелые, стали величиной с грецкий орех. Шлепали по крыше, налипали на лобовое стекло нашей машины. И было видно, как с каждым новым движением все больше и больше нервничают «дворники», рывками разбрасывая налипший на окно снег.

Впрочем, краем глаза я видел, что ни директор Карагандинской государственной сельскохозяйственной опытной станции (СХОС) Александр Федорович Христенко, к которому я решил наведаться в гости вот уже второй раз, ни водитель машины никаких страхов по поводу усилившегося снегопада тоже не испытывают. Спидометр ясно показывал, что от Караганды на север мы отъехали уже на сорок километров. Значит, до Центрального, где расположилась СХОС, оставалось не больше двадцати. А что с дороги можно сбиться в такую погоду, водитель, как мне показалось, просто пошутил. Видимо, решив или слегка попугать гостя, или рассказать о коварствах степи и особенностях казахстанского климата. Впрочем, тут я бы сделал уточнение — об особенностях карагандинского климата. Потому как если уж разговор зашел о природных контрастах Казахстана в целом, то они совершенно не одинаковы в разных зонах. Когда у подножия южных гор зацветают вишни и урюк, у северных ворот республики бушуют снежные метели.

— Зря не веришь водителю, — оглядывается с переднего сиденья Христенко, — потеряться в этой степи — как дважды два. А замерзнуть и того проще. Зима у нас суровая.

Но мне от его слов нисколько холоднее не стало. Напротив, вытер платком капельки пота со лба и расстегнул полушубок. Сытый, как говорится, голодному не верит. Директор словно понял мои мысли.

— Я ведь тоже по молодости не принимал степь всерьез. И ветер и мороз — все трын-трава. Так считал до тех пор, пока сам не попал в переплет…

Он замолчал, будто напрашиваясь, чтобы его попросили рассказать. И я не заставил себя долго ждать.

— Было это в первый год освоения целины. Мы приехали, правда, вторым эшелоном — к шапочному разбору: лучшие земли около речушек были уже заняты…

Тогда, в 1955 году, с первым снегом к ним в совхоз пришла и первая беда. В санитарную палатку привезли двух обмороженных механизаторов. Парней удалось спасти. Но нужно было спасать еще и трактор, который они оставили в поле. Он, Христенко, со своим земляком-киевлянином Владимиром Данилиным сами напросились пригнать машину с поля в мехмастерские. Не дело, мол, бросать технику на произвол судьбы. Взяли гаечные ключи, веревку и скрылись в снежной степи.

Трактор они нашли. Радовались, что не дали пропасть технике, что все у них получилось так просто и быстро. Но притаившаяся на время степь еще, видно, не до конца отомстила первоцелинникам за нарушенный покой. Вдруг ни с того ни с сего повалил снег, задул ветерок. А еще через пару часов разыгралась настоящая буря. Они не унывали — ничего, переждем! А снежная круговерть не унималась. Ночью начали замерзать. Пришлось жечь драгоценную солярку. Чтобы не угореть от дыма в кабине, выбили боковые стекла. Снег хлестал в лицо, а огонь почти не согревал, а потом и вовсе погас — топливо кончилось. Было до ужаса страшно. И холодно. И тогда они решили выбираться сами. Оставили трактор и пошли, увязая по пояс в сугробах, падая раз за разом. Сутки, вторые шли почти не отдыхая. На третьи выбились из сил, но, поддерживая друг друга, продолжали идти вперед. Вокруг — ни одного ориентира. Всюду буря и снег. На пятые сутки метель утихла, и они выползли к Нуре. Там их подобрали, обмороженных, изголодавшихся.

— Нам было тогда по двадцать, — закончил Христенко и добавил: — Вот такая она, степь…

— Зато летом тут у вас, как в Сочи, — постарался пошутить я, вспомнив прошлую поездку.

— Да будь оно неладно, это лето, — с горечью ответил директор и отвернулся, засунув руки в карманы расстегнутого пальто 58-го размера. И я заметил, как из-за отогнувшихся лацканов пальто на пиджаке запестрела трехрядная орденская планка. — Сочи — это Сочи. Мы туда теперь каждый год отдыхать с женой ездим. Перегрелся на солнце — бултых в море. Освежился — опять загорай. От нас же до моря десятки сотен километров. Вот поэтому из-за удаленности большой воды наше лето, как правило, засушливое. Ветер горячий — с пустынь Средней Азии…



Я, чувствуя какую-то неловкость, теперь предпочитал помалкивать. За окном мелькал укутанный снегом мелкосопочник. Помнится, в прошлый приезд кто-то из местных жителей, а может быть и сам Христенко, рассказывал, что в глубокой древности в этих местах была горная система. Такие же высокие вершины, как в горах Алатау на юге республики. Но со временем дождь и ветер стерли вершины, разрушили и превратили их в невысокие холмы. Волнистые возвышенности, широкие долины, замкнутые сопками равнины, чем-то напоминающие крупную морскую зыбь, то и дело попадались навстречу. Но всему этому было одно название — степь. Огромное пространство с сухой, комковато-зернистой землей каштанового цвета, усеянной лишь сурочьими норами да следами приспособившихся к скудной степной жизни сусликов и тушканчиков.

Если бы не встречающиеся по дороге поселки, в которых расположились центральные усадьбы совхозов, то степь казалась бы совсем безжизненной, такой, какой она была до середины 50-х годов. Сейчас же Казахстан — республика совхозов, которых тут больше двух тысяч.

Я же опять ехал в гости к Александру Федоровичу Христенко, директору Карагандинской СХОС — одного из самых передовых хозяйств не только в области, но и в республике.

О деятельности Карагандинской государственной сельскохозяйственной станции можно говорить много. Она одна из самых крупных в республике. Ее можно назвать и совхозом, а можно — и небольшим сельскохозяйственным НИИ в степи. По своим производственным показателям станция — мощное хозяйство, производящее много зерна, мяса, молока. Эту продукцию СХОС продает государству. А более 50 научных сотрудников работают над выведением новых сортов зерновых культур и кормовых трав, эффективных для выращивания в степных условиях. К примеру, совсем недавно на станции был выведен новый сорт ячменя «карагандинский-2», который в засушливой степной зоне показал себя наилучшим среди подобных по урожайности и по сопротивляемости к болезням и морозам. В тот же год станция получила задание Госагропрома страны о рассылке семян только что выведенного сорта на Кавказ и Дальний Восток, для колхозов и совхозов Сибири, степных хозяйств Украины.

Совместно с полеводами и механизаторами ученые выращивают не только семенную пшеницу, ячмень, но и семена картофеля, моркови, выводят породистых бычков и телочек, проводят эксперименты по производству и приготовлению кормов, вырабатывают рекомендации по агротехнике для окружающих совхозов и колхозов.

Такие вот успехи. Когда, вернувшись в Москву, я рассказывал друзьям о достижениях хозяйства Христенко, многие и не удивились: так, мол, и должно быть. Обладая таким научным потенциалом, любое хозяйство выбьется в передовые. Я соглашался: если бы и каждый совхоз к тому же, пользуясь рекомендациями ученых станции, мог бы через год-два увеличить продажу зерна, мяса и молока государству. Но вот не могут же… Почему? Сами директора причин называют много: людей не хватает, земли плохие, техника подводит и, главное, засуха. Но, мне кажется, потому, что многих директоров мало интересуют достижения специалистов и агрономов СХОС. Так же, как не интересуют и достижения обычных хозяйств-передовиков. Всему отговорка — занятость. Но те же самые полеводы и животноводы СХОС при той же самой нехватке времени выезжают и в Сибирь, и на Украину в целях приобретения передового опыта. И сразу же, не откладывая на потом, внедряют новую технологию у себя. Одним словом, поступают так, как и должно поступать каждое хозяйство. Соседи же в этом… не видят необходимости: СХОС, мол, хозяйство экспериментальное, им можно и покуражиться. А нам, дескать, план выполнять надо. Только вот с выполнением планов чаще всего провалы бывают у последних. Но об этом позже…

— …Вот какую погоду к вам привез из Москвы, — с виноватой улыбкой говорю я, не отрывая взгляда от окна.

— Красота, — возражает директор, будто бы только что и не он говорил, какими коварными бывают в степи снегопады. — Побольше бы гостей такую погоду нам завозили. Снег — разве плохо? Казахи так говорят: обилие белого снега — к обилию белого хлеба. В этом году не успеваем трактором дорогу к плотине прочистить, как снова все сугробами заносит. К урожаю, значит…

Тем временем мы въехали на территорию поселка. Проскочили вдоль аккуратных, словно детские игрушки, коттеджей, огороженных невысоким штакетником. И я вспомнил, как позапрошлым летом через эти изгороди под тяжестью плодов перевешивались кудрявые ветки украинских антоновок. Я уже знал, что сейчас мы вырулим на главную улицу, проскочим школу, клуб, бассейн, остановимся возле двухэтажного правления под теми самыми карагачами, под которыми в прошлый раз я нашел спасение от липкой духоты и жалящих солнечных лучей.

Я сидел тогда под этими деревьями не в силах шевелить ни руками, ни ногами, мечтая лишь о прохладном душе, а Христенко тем временем, перепрыгивая через ступеньку, мчался к себе в кабинет на второй этаж к селектору. В тот день мы побывали во многих совхозах района и области, всюду расспрашивая, пощадила ли засуха хоть один гектар с хлебом. Вести были неутешительные, и я, сидя потом под карагачами, слышал через открытое окно директорского кабинета, как Христенко щелкал кнопками селектора, вызывая начальников отделений: «Сколько? Шесть центнеров с гектара? — как бы удивлялся он. — Вы с ума сошли! Во втором отделении по десять собирают».

Но я-то знал, что и во втором отделении дела обстоят не так, как хотелось бы. Там действительно собирали по десять центнеров с гектара. Но и это было на три центнера меньше, чем должно быть по плану. Но в то же время это было рекордом не только в СХОС, но и в районе и области.

Много хлеба пожгло в тот год знойное солнце Казахстана. Мы не раз встречались и разговаривали с хмурыми директорами и агрономами совхозов, которые как бы в знак оправдания показывали на потрескавшуюся землю, брали ее комья в руки и, без труда кроша одними пальцами, превращали в обыкновенную пыль. И я удивлялся: как вообще такая земля без капли влаги могла плодородить? Не убыточно ли здесь, в неорошаемой степи, сеять зерно на все восемьдесят процентов из ста, зная, что лето снова будет без дождей, а значит, и поля без урожая? В ответ хлеборобы лишь устало и снисходительно улыбались, оставляя все мои вопросы без ответа. Только гораздо позже понял я причину их молчания. Понял, что обращался с дилетантскими вопросами. Понял, что хлеб в этой безбрежной жаркой степи сажать стоит только потому, что это хлеб. И пусть несколько прошлых лет были неурожайными, и, может быть, и следующие годы тоже не принесут много зерна, но и впредь каждый год трактора с сеялками по весне выйдут в поле, и хлеборобы начнут новую битву за хлеб. Ибо по хлебному запасу страны, который ничуть не дешевле запаса золотого, также судят о престиже, силе и могуществе государства. Что может быть на свете дороже хлеба? Ничего. Хлеб — всему голова. И какой бы ценой он ни выращивался в степи, но этот казахстанский миллион был гораздо дешевле и, самое главное, вкуснее того, который наши суда привозили из-за границы. И в прямом, и в переносном смысле слова (доказано учеными, что казахстанская пшеница, содержащая от 14 до 18 процентов белка, 28–34 процента клейковины, обладающая стекловидностью от 95 до 100 процентов, является одной из лучших в мире).

Тогда, очутившись впервые в казахстанской степи, я многое понял, но не мог взять в толк одного: неужели бессильна наука, неужели ничего нельзя сделать, чтобы колосья не гибли на корню? Ведь так часто говорилось, что люди покорили степь, что человек является богом и царем природы… А в это время стихия без труда выжигала целые зерновые поля. Конечно, с оптимизмом говорилось и о проектах орошения степных земель, которые были где-то совсем уж на подходе. Вот-де скоро, совсем скоро ученые разработают технологию искусственного образования дождевых туч над казахстанскими степями или по крайней мере осуществят их перегонку из других районов страны. Другие говорили, что вот-вот уже то время, когда человек повернет сибирские реки вспять — прямо на степные поля. Третьи были уверены, что не за горами день, когда буровики пробурят многокилометровые скважины прямо в степи и целебная, богатая подземными солями вода превратит засушливую землю в плодородные долины. Конечно, все это было еще не вода, а лишь чистой воды фантазии. И пока одни грезили необычайными проектами, ученые из СХОС уже пытались рассчитать, как бы подольше удержать ту немногочисленную влагу, которая впитывалась в землю после снеготаяния и скудных дождичков. Эти работы были куда реальнее. Да и сам директор станции не витал в облаках, а занимался делом.

Километрах в трех от СХОС строители тянули нефтепровод на Чимкент. И хотя стройка называлась ударной, высоких темпов ей как раз и недоставало. Мощнейшая землеройная техника часто простаивала. И все это время у директора душа болела: такие б трактора, да на строительство плотины. Однажды не выдержал, поехал к строителям с поклоном. И когда те, заглушив двигатели, вылезли из кабин, чтобы часок-другой полежать на солнышке — на этот раз в ожидании стройматериалов, — Христенко попросил: «А что, ребята, не устроить ли субботник? Помогите нам, крестьянам. В долгу не останемся». Ну, а почему бы не помочь? После этого разговора строители каждый день с пользой загружали технику, переграждая Нуру степной землей, а администрация СХОС рассчитывалась с трактористами по существующим расценкам. В обоюдном сотрудничестве никто внакладе не оказался. В общем Христенко проявил, как мы любили говорить, социалистическую предприимчивость. Ту самую предприимчивость, о которой многие директора совхозов не забудут упомянуть на трибуне одного из совещаний или конференций — и только. Плотина же была построена. Построена в рекордные сроки: сельскохозяйственной подрядной строительной организации воздвижение такой дамбы обошлось бы больше чем в год. Строители ударной стройки успели построить сооружение за два летних месяца в свободное от «ударной» работы время. На Нуре была воздвигнута плотина, о которой люди мечтали со дня рождения поселка. Высотой в тридцать с лишним метров, шириной за сорок, с запасом воды в пять миллионов кубометров.

Конечно, нашлись завистники, которые тут же дали соответствующий комментарий деятельности директора станции. Дескать, ему, Христенко, помог лишь счастливый случай. А что делать тем руководителям хозяйств, у которых не то что плотины с запасом воды нет под боком, но и ни реки, ни озерца на многие километры вокруг.

— Правду говорят, — выбрав однажды время, когда Христенко был в расположении духа, спросил я, — что высокие урожаи в СХОС только благодаря плотине и реке?

— Правда, — ответил Александр Федорович. — Отчего же не правда? Вся земля, которую мы отвели на эксперименты научным работникам, а также часть лугов с кормовыми травами орошается водой из плотины. Это примерно двадцатая часть наших земель. Да неужели ты думаешь, что я не провел бы оросительную систему на все зерновые поля, если бы воды в плотине скапливалось в достатке?

Я знал: коллектив станции год за годом выдерживает суровые экзамены. Весной и летом земля трескается от палящей жары, но урожаи у Христенко на полях всегда стабильны. Пусть иногда с некоторым недовыполнением плана сдачи хлеба государству, но, как правило, вдвое больше, чем в других хозяйствах.

А в пику наговорщикам и завистникам он как-то на одном из областных совещаний директоров совхозов от имени своего коллектива попросил выделить самое отстающее хозяйство, чтобы сезон-другой поработать вместе, помочь соседям правильно делать вспашку, вовремя сеять, по новой технологии ухаживать за растениями и, наконец, быстро убрать урожай. Одним словом, станция, со слов директора, обязалась взять отстающих на буксир.

В областном управлении согласились. И когда такой слабенький совхоз выделили, многие хозяйственники в области с ехидцей посмеивались: ну что, мол, неугомонный Христенко выпросил на свою шею подшефных… совхоз имени Абая, который находился в трехстах километрах от опытной станции. Впрочем, и друзья качали головами: помыкаешься ты теперь, Александр Федорович. На такое расстояние не так просто перебросить трактор или комбайн, да и специалистам ездить в такую даль не всегда сподручно.

Можно было отказаться — никто бы слова не сказал. Но Христенко этого делать не стал. Только одного не мог понять: почему в подшефные дали самый дальний совхоз, когда и рядом в округе немало таких, что не отказались бы ни от помощи, ни от научной поддержки. Ну да ладно. Начальству, как говорится, виднее, и Христенко взялся за возрождение отстающего хозяйства с такой неутомимой энергией и оптимизмом, что многие только диву давались. Он работал по испытанной агротехнике: произвел обработку паров, что никогда в совхозе имени Абая не делалось. Подошло время — вспахал поля, выждал дни наиболее благоприятные для сева. Директор подопечного совхоза несколько раз подходил к Христенко и обреченно говорил: «Зря столько сил тратишь, Федорович, не будет хлеб здесь расти. Ты только посмотри, посмотри на землю, ведь сплошные солончаки. Эти поля только под пастбища и годятся». Христенко скупо отвечал: «Попробуем», а про себя думал: коли в степи чернозем искать для сева, то останется степь невспаханной.

Так все лето и разрывался на два фронта. И вот дело подошло к жатве: колосья в подшефном хозяйстве налились тяжестью, как и на полях опытной станции. Что даст уборка? Наконец комбайны вышли в поле, и он сутками сидел в кабинете около селектора. У себя на полях станции с первых дней жатвы начали собирать по 12,5 центнера с гектара. Что ж, хотя и не дотягивали до плана всего лишь полцентнера, но эта цифра была почти в два раза выше, чем в других хозяйствах. Но как дела в совхозе имени Абая? И вот из селектора раздалось: «Александр Федорович, пока собираем по 12 центнеров. Больше тут никак не возьмешь… — и после паузы добавили, — и меньше тоже не будет!» В тот год с подшефных полей хлеба сняли в шесть раз больше, чем собирали в прежние времена.

Корреспондентов понаехало пропасть. Из области телефонные звонки покоя не давали: ай да Христенко! Ну надо же, как везет! Приглашали выступить в районе, области: не скрывай, мол, секретов, поделись опытом. А он и не отказывался — не в его это правилах. И не в правилах СХОС. Забегу немного вперед и скажу, что после того случая директора многих совхозов позаимствовали у опытной станции расчеты внесения минеральных удобрений, переняли опыт по подготовке паровых полей к будущему севу, упорядочили нормы посева зерновых культур, каждый год звонили в СХОС, чтобы согласовать сроки сева. Но это было позже…

А тогда, не отказывая в многочисленных просьбах, он выступил раз, второй, десятый… Разве на словах объяснить всю технологию? Ведь можно сто раз сказать, что конфета сладкая, но тот, кто не пробовал этого лакомства, все равно ничего не поймет. Тут кроме теоретических занятий нужны и практические, с выходом в поле. А с трибуны получалось, что говорит-то он прописные истины, знакомые каждому агроному. Кто-то, конечно, выполняет и эти рекомендации: два совхоза, три, ну от силы пять…

…Он в сердцах стукнул по столу могучей рукой: почему элементарную культуру земледелия, давно уже ставшую законом, и практические рекомендации станции до сих пор не внедрены в хозяйствах? Да потому, что все боятся ответственности. В случае чего все опять же можно будет списать на засуху. И как с гуся вода. Ведь наша зона даже в научных трактатах значится не иначе как зона неустойчивого или рискованного земледелия.

Я смотрел на его разгоряченное лицо, и мне хотелось сказать: так вам и карты в руки, Александр Федорович. Разве не ваша станция здесь, в области, является «законодателем мод» в сельском хозяйстве? Но я промолчал, предпочитая до поры до времени помалкивать. Только Христенко, сам того не замечая, тут же и ответил на мой немой вопрос.

— Разве не регулярно мы планируем проведение ученых советов? Не мы ли распинаемся на них, рассказывая о всех проведенных опытах по культуре земледелия в степи? О всех успехах и неудачах? Беда только, что слова наши так и остаются словами. Да и обидно, что все эти мероприятия посещают в основном те, у кого в хозяйстве порядок. А как было раньше? На каждый итоговый отчет к нам самолично приезжал начальник областного управления госагропрома (в то время начальник облсельхозуправления). Рядом сидел его заместитель по земледелию, там же все главные агрономы районных комитетов агропрома, директора и агрономы хозяйств… Сейчас же наши диспетчеры натирают мозоли на пальцах, накручивая телефонный диск, дабы известить всех об очередном семинаре, но… у руководителей и их заместителей, видите ли, на это нет времени!

Он замолчал, выдвинул ящик стола и достал тоненькую брошюру с заголовком «Рекомендации по интенсивной технологии вызревания яровой пшеницы в Карагандинской области».

— Вот твердим, твердим: оставляйте пары, правильно их обрабатывайте. Мы же эту систему проверили и внедрили у себя на станции еще десять лет назад. Здесь все написано. Всего делов-то: две обработки плоскорезом на глубину двенадцать-четырнадцать сантиметров. Из них вторая — с внесением удобрений. Третья — с одновременным высевом, и последняя — с глубоким рыхлением. Выгода от такой обработки только одна — увеличение урожая. Мы ведь специально провели опыт: одно поле засеяли после неполной обработки паров, как делается во многих совхозах, и второе — по нашей агротехнике. С первого сняли урожай по четыре центнера с гектара, а с пара, рекомендованного станцией, вдвое больше — по восемь. Никто здесь не ловчил: сев на обоих полях проводился в один день, одними семенами и теми же самыми агрегатами.

Я понял, чем так огорчен Христенко: в результате неправильной обработки паров совхозы области в итоге не досчитываются по 80–90 тонн зерна…

— Но ведь под те же самые пары, — замечаю я, — в качестве удобрения необходимо вносить чистый фосфор. А это дефицит!

Христенко машет рукой:

— Фосфор у нас под боком. Его нужно только взять. Вон он, рядом, — показывает Христенко в сторону дороги на Темиртау. — В сотнях тысяч тонн отвалов на Карагандинском металлургическом комбинате. Мы провели исследования и обнаружили, что в шлаках содержится по восемь — десять процентов чистого фосфора. Такого, который мы завозим в область черт знает откуда. А этим можно обеспечить не только область, но и всю республику!

— Так в чем же дело? — удивляюсь.

Христенко отворачивается: мол, есть у казахов хорошая поговорка: «Богатство лентяю лени прибавляет». Отвалы растут каждый год. Строй рядом специальные мельницы, устанавливай на них грануляторы — и вырабатывай из отходов драгоценное удобрение. Но как раз заниматься этим никто не хочет. Конечно, куда проще подать заявку и ждать, пока к тебе все доставят.

— Ну, а какой же выход вы видите?

— Наша опытная станция согласна взять на себя разработку технических приспособлений для грануляции даже за счет наших же прибылей. Но без помощи во всем остальном, сам понимаешь, нам не справиться. Ждем пока ответа из области: что решат?

И пока область молчала, научные сотрудники СХОС провели несколько новых экспериментов. Рассчитали: если удобрить поля фосфором, то урожайность зерновых, да и остальных культур поднимется. И это невзирая на засушливый климат. Выгодно? Конечно. И тут я вспомнил крылатые слова Христенко: «Современная агротехника, упорство людей, их умение анализировать сложные ситуации и делать своевременные выводы — вот главные козыри борьбы с засухой в степи. Только благодаря труду зону неустойчивого земледелия можно будет переименовать в зону земледелия благоприятного».

Тут хотелось бы вспомнить один эпизод. Как-то для знакомства с работами казахстанских ученых на целину приехали специалисты-агротехники из самых разных стран мира. И аграрники США, например, искренне удивились, когда им назвали соотношение урожайности зерновых и годовые нормы осадков: по 20 центнеров с гектара при 250 миллиметрах влаги. Американские хлеборобы только и ответили, что в Соединенных Штатах столько получают разве что при количестве осадков, в два раза большем. Однако казахстанские ученые, как и сам Христенко, считают, что и такая урожайность в степных условиях республики не предел.

— Пусть американцы приезжают к нам на станцию, у нас их тоже есть чем удивить, — смеется Александр Федорович и уже серьезно говорит: — Вот, к примеру, разработали и внедрили новую технологию предпосевной обработки земли с одновременным боронованием. Это раз. Во-вторых, впервые в области применили новейшие гербициды. А рационализация и изобретательство? Вот Анатолий Трякин, Володя Шилин и Михаил Волков из цеха рационализации сами изготовили сеялку для посева люцерны…

— Из какого цеха? — переспрашиваю.

— Рационализации, — с недоумением смотрит на меня Христенко. — Что-то непонятно?

— Понятно, — в ответ пожимаю плечами и мысленно рисую картинку, как несколько ребят в промасленных комбинезонах сидят среди большого цеха рядом с отключенными станками с задумчивыми лицами — изобретают… — И чем же все-таки они занимаются в этом цехе?

Теперь Христенко смотрит на меня в упор:

— Я же сказал: воплощают технические идеи в реальные дела. На днях изготовили широкозахватный агрегат для внесения удобрений. А предложенная нашими сельскими конструкторами технология погрузки и скирдовки сена позволила высвободить пятерых механизаторов… Впрочем, стоит ли на этом теперь заострять внимание? У нас ведь в хозяйстве все что-нибудь изобретают.

— И вы? — шутливо спрашиваю я.

— И я, — без тени смущения отвечает Христенко.

— Ну и что же вы изобрели, если не секрет, Александр Федорович?

— Да так, одного психа…

— Кого? — округляю глаза.

— Психа первого, — повторяет он и, видя мое растерянное лицо, от души хохочет. — Это машина такая — «ПСИХ-1». То есть «Подъемник стеблей инженера Христенко».

«Этому бы директору да из рогатки пулять», — думаю я про себя и затем прошу рассказать о чудном агрегате.

Как ни странно, но свой «ПСИХ» он изобрел в один из немногих урожайных годов: когда и солнышко ласково пригревало поля, и дожди шли словно по расписанию. Осенью в хозяйстве Христенко комбайнеры собирали почти по 30 центнеров пшеницы с гектара. Впрочем, и в других хозяйствах урожай выдался на славу. Жатва уже подходила к концу, когда вдруг повалил снег, а ночью ударил такой мороз, что колосья покрылись ледяной коркой, пригнулись под тяжестью к самой земле. 12 тысяч гектаров остались необмолоченными. Что делать, как поднять хлеб? Убирать вручную? Христенко подсчитал: потребуется около 20 тысяч рабочих, чтобы успеть обмолотить оставшуюся пшеницу, пока она совсем не померзла. А где взять столько народу? Ночь просидел с циркулем и линейкой — к утру был готов проект приспособления. Механизм, сконструированный на базе лущильника, навесили на «Беларусь». Он поднимал из-под снега валки, а идущий следом комбайн их обмолачивал. На другой день 60 приспособлений под названием «ПСИХ-1» работали уже почти во всех хозяйствах области. Хлеб был спасен.

— …Да ты не беспокойся: по полям я тебя в такой снегопад водить не собираюсь. На этот раз посмотришь ферму.

Я осматриваюсь в кабинете. Все, кажется, по-старому. Портрет Владимира Ильича Ленина, стеллажи с книгами, пачки газет, незаменимый селектор, горит настольная лампа. В правом углу — три Красных знамени. Два года назад их было только два.

Христенко ловит мой взгляд и тут же поясняет:

— Последнее ЦК Компартии Казахстана нам вручил недавно. За успехи в животноводстве. Ведь мы за четыре с половиной года выполнили одиннадцатую пятилетку по продаже государству молока. А мяса сдали на четверть больше, чем нами планировалось. Стадо коров в области у нас, правда, не самое лучшее — пока. Но зато показатель надоя на одну особь самый высокий.

…Пастухи из африканского племени ватусси говорят так: «За исключением короля, нет ничего выше коровы». Впрочем, если верить и директору СХОС, они, безусловно, правы. Вот, например, мировая рекордистка Скэгвейл Грейсфул Хэтти из Канады за один только год выдает по 19 985 килограммов молока! По пять с половиной ведер в день! Как тут не согласиться с пастухами из племени ватусси!

Но у Хэтти, видите ли, всеми способами поддерживали «спортивную форму»: поили, кормили сплошными витаминами, холили, ласкали. А как быть тем животным, которые занимают свое скотоместо на обычной ферме? Да плюс ко всему если ферма расположена в условиях резко континентального климата, когда зимой температура не то что на улице, но и в коровниках резко понижается, а летом в такую жару и пастись не захочешь. Да и саму ферму поначалу строили не рядом с богатыми пойменными лугами, а в засушливой казахстанской степи, неорошаемая земля которой способна давать всего лишь по 10–12 центнеров кормовой травы с одного гектара!

Вот тут-то у Христенко и сыграла большую роль водица, накопленная в плотине, помните? В результате орошения ею близлежащих земель, где выращивается кормовая люцерна, урожай возрастает до 300–400 центнеров с гектара.

Что еще нужно корове? Ага, жилье.

…Очищенная от снега асфальтовая дорожка тянется к похожему на точильный брусок коровнику. За ним по невидимой дуге расположился второй, дальше — третий, пятый… Аллейка ведет как раз в центр круга коровников, к елям и карагачам, рядом с силосной башней. Здесь по замыслу директора СХОС будет зона отдыха для доярок.

— Ну, с какого начнем? — спрашивает Христенко. — Тот, что ближе? Тогда — вперед.

Коровники у Христенко можно сравнить разве что с заводскими цехами, ну а животных в них в таком случае со станками-полуавтоматами. К каждому скотоместу протянуты шланги и рукава — это для подачи воды и воздуха. Тут же транспортеры для удаления навоза, подачи корма. Все электрифицировано: вентиляция, дойка. Есть даже радиотрансляционная сеть: лучше ли под музыку коровы отдают молоко — этого Христенко сказать не может, но вот дояркам работать веселее.

По мнению специалистов-животноводов, для индустриального молочного комплекса «порог продуктивности» содержащихся в нем коров должен равняться пяти тысячам литров молока в год. Не меньше. При таких автоматизированно-механизированных коровниках слишком дорога цена одного скотоместа, чтобы держать животных с меньшей продуктивностью. Но это больше касается средней полосы страны. Засушливый Казахстан — дело совсем другое.

Показатель удоя на одну корову на ферме чуть меньше трех тысяч литров. Маловато, конечно. Но опять-таки цифра-то самая высокая в области! Да и для всего Казахстана тоже немалозначительна. Поэтому и задал я Христенко дежурный журналистский вопрос:

— Какими методами ваши доярки достигли таких относительно высоких надоев? Ну, корма, естественно, всегда есть. Ну, коровники, словно производственные цеха… Ну…

— Стоп, — прервал Христенко. — Стоп. Ты все-таки коровник с цехом пока не путай. Коровнику далеко еще до цеха. Хотя поточно-цеховую линию на ферме мы уже ввели.

Действительно, до сходства с цехом коровнику еще далеко. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с рабочим днем доярки. Рабочий у станка находится восемь часов. Доярка — с раннего утра до позднего вечера. К тому же она «многостаночница», обслуживает по 50 коров. У каждой из них нужно подмыть дезинфицирующим раствором вымя — значит, все время полное ведро теплой воды приходится носить за собой, периодически менять ее. После же доения необходимо произвести замер надоенного от каждой подопечной, проконтролировать качество молока, слить его в общий бидон — труд, прямо сказать, адский. Может быть, поэтому многие деревенские девушки желают стать «станочницами городскими». Так на многих фермах.

Христенко сократил рабочий день доярки вдвое. Перевел работу фермы на двухсменку. Первая смена начинает в шесть утра и заканчивает в два часа дня. Вторая занята с обеда до одиннадцати вечера. Смены еженедельно чередуются. Создана и группа подменных доярок, которые подменяют основных, когда им предоставляются выходные, отгулы или отпуска. Все, казалось бы, проще пареной репы, не правда ли?

— Это только так кажется. При переходе на двухсменку необходимо учесть, что теперь у коров появляется и вторая доярка. И здесь очень важно, чтобы две работницы доверяли друг другу. Лучше, когда напарницы сами себя найдут и сработаются. Подбор же операторов машинного доения сверху себя, как правило, не оправдывает. Это, так сказать, человеческий фактор.

Но двухсменка двухсменкой, а труд животновода по-прежнему очень еще сложный. Правда, уже ходят слухи, что вскоре доярок на ферме совсем упразднят, а их обязанности перепоручат роботам-автоматам. Такие уже, к слову будет сказано, имеются. Например, в отделе робототехники Московского института инженеров сельскохозяйственного производства ВАСХНИЛ создали экспериментального робота-животновода. Автоматическая доярка ростом 185 сантиметров аккуратно объезжает стойки в коровнике, берет в руки ведро и моет каустиком стены. Она свободно может накормить животное, проверить, все ли коровы здоровы, следить за температурой и влажностью воздуха на ферме, взвешивать, маркировать коров, переводить их в другое помещение, а в случае драки молодых бычков берет в руки брандспойт и ледяной струей успокаивает животных.

В поселковой школе, где я рассказал ученикам о необычной работе, меня спросили, а когда будет такой автомат на всех фермах?

Действительно, когда? Наверное, тогда, когда потребители будут заинтересованы в его внедрении. Школьники опять удивились: а разве не заинтересованы?

И тут я решил поменять тему разговора: не хотелось только начинающим входить в рабочую жизнь юношам и девушкам говорить о выжидательной позиции многих руководителей. Не хотят перестраиваться, внедрять новую технику, предпочитая выполнять план по старинке. Сказал я тогда ребятам только об одном: что, как только роботы появятся в серийном производстве, будьте уверены, ваш директор приобретет их в первую очередь. Он и сейчас уже внедрил на ферме столько новшеств, сколько не внедрено во всех вместе взятых хозяйствах района.

О первом своем появлении на ферме Христенко вспоминать не любит — морщится. И в самом деле, пять лет назад, когда его назначили директором СХОС, на ферме не было ни одного теплого помещения. Старые постройки пришли в негодность. На одном из коровников крыша разрушилась. На двух других прогнулись — плиты перекрытия, племенные телки содержались в полуразрушенных аронниках. В аварийном состоянии находилась и конюшня, не работал кормоцех. Как говорится, дохозяйничались на ферме…

Таких условий, как для канадской Хэтти, он для всех коров, естественно, создать не мог, не согласился и на строительство нового типового животноводческого городка. Собрали людей: как быть? Строительство городка обойдется слишком дорого, да и времени уйдет на это уйма. Лучше конечно же сразу провести реконструкцию всех помещений фермы. Начали с прифермерских дорог. Все постройки соединили кольцевым маршрутом. Для этого уложили высокие настилы, застлали ухабы щебнем и гравием. Для стока воды заложили трубы. Коровники не только отремонтировали, но успели и переоборудовать на мобильную раздачу кормов. Полностью реконструировали и кормоцех.

— Без этих преобразований, — говорит Александр Федорович, — на ферме невозможно было бы начать внедрение коллективного подряда. Сами посудите, разве можно всерьез вести разговор об этом методе, если ферма утопает в грязи, кормоцех бездействует, а в помещениях холодно? Ясно, что нельзя. Но может возникнуть и такой вопрос: раз на ферме наведен образцовый порядок, то зачем в таком случае коллективный подряд? В том-то и дело, что можно иметь полностью механизированную ферму, но агрегаты на ней будут бездействовать. Можно иметь вдоволь кормов, но скот будет кормиться от случая к случаю. Доярки будут опаздывать, а то и вовсе пропускать работу. Чтобы ферма действовала четко, необходимо весь ее коллектив и каждого работника в отдельности заинтересовать в результатах его труда. Вот таким мощным фактором и является бригадный подряд.

Работники СХОС ничего нового во внедрении бригадного метода труда не изобрели. Идею эту они позаимствовали в Киеве, во Всесоюзном научно-исследовательском институте по испытанию машин и оборудования для животноводства и кормопроизводства (ВНИИМОЖ).

Внедрение бригадного подряда способствовало изменению и характера людей, и их отношения к труду. Внешне, конечно, могло показаться, что доярки на ферме Христенко трудятся так же, как и в других совхозах области. Но это только внешне. На самом деле из разговоров было видно, что каждая доярка теперь болеет не только за свой участок, но и за конечный результат, чего раньше не было. Бывало, что подвезут корм, двое скотоводов поднимаются в кузов и не спеша сгружают. Все остальные смотрят. Сейчас такого не увидишь. Напротив, механизаторы помогают скотникам, те — дояркам. Иначе каждый зарплаты недоберет.

— Да и доброе имя свое потеряет, — добавляет секретарь парткома СХОС, член бюро Тельманского райкома партии Владимир Юсупович Юсупов. — А на это теперь далеко не все согласятся. Люди видят, что руководство станции старается, чтобы работали и жили они хорошо. И мы понимаем: чтобы у человека было хорошее настроение, чтобы он сделал для хозяйства как можно больше и качественнее, надо этому человеку предоставить приличную квартиру, обеспечить его личный скот кормами, поместить детей в теплый детский садик и школу. Рабочий должен быть уверен, что во время недомогания или несчастного случая его встретит квалифицированный и приветливый врач, что после работы он может принять горячий душ или попариться в бане…

День клонился к вечеру. Усталость давала о себе знать. Да и усилившийся ветер с крепким морозом щипали щеки. Видимо, дело шло к буре. Хотелось побыстрее добраться до теплой комнаты, выпить горячего чая…

— Ну, а теперь в баню, — сказал Христенко, когда мы сели в машину.

Попробовал было отказаться. Да Христенко уговорил хотя бы заглянуть. Без особого энтузиазма ехал я в баню, которую «сработали» у себя на машинном дворе механизаторы. Но вошел и обомлел: рядом с дверью в парилку целый комплекс из различных душей. Горизонтальный, вертикальный, массажный. Рядом бассейны с холодной и горячей водой. Тут же бильярдная, комната отдыха.

Пропарились мы до глубокой ночи. Усталости как не бывало. На щеках горит румянец. Стали уходить — я спохватился: нехорошо, мол, столько времени из парилки не выходили, а может, как раз в это время кто-нибудь из механизаторов хотел помыться…

Но и тут Христенко просил не огорчаться: в СХОСе несколько бань — и русских и финских.

Ложился я в тот вечер спать и думал: многие завидуют директорской должности. А чему, собственно говоря, завидовать? Ну, понятно, со вкусом обставленный кабинет, приветливая улыбка секретарши, персональная машина, постоянное место в президиуме собраний, известность в конце концов. Но ведь большая часть людей и не замечает, что рабочая неделя у директора совхоза в два раза больше, чем у других работников. Не знают, что порой и сердце пошаливает, что число всякого рода выговоров у Христенко превышает число наград, что весной, летом и осенью практически не остается времени для семьи. Но все же он, Христенко, работает увлеченно, самоотверженно «идет на грозу», спорит, доказывает, если того требует необходимость, вступает в конфликты. Потому что он, Христенко, не только руководитель, но и первоцелинник. Один из числа тех людей, кто дал клятву превратить зону рискованного земледелия в зону плодородия. Один из тех, о которых в Политическом докладе на XXVII съезде партии Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев говорил: «Сегодня сельскому хозяйству как никогда нужны люди, заинтересованные работать активно, с высоким профессиональным мастерством, с новаторской жилкой».

Мурад Аджиев
НАУКА СОЗИДАЮЩАЯ


Художник В. Роганов 


Научно-технический прогресс ныне стержень экономической стратегии партии, он придает ускорение экономике, он позволяет творчески, по-хозяйски изменить отношение к природным ресурсам и природной среде: чтобы брать у природы все необходимое, но оставлять потомкам землю более плодородной, воздух и воду — более чистыми, недра — неистощенными, леса — шумящими листвой.

Нужно ли напоминать, что когда-то — совсем недавно! — казалось, что нет никаких экологических проблем, по крайней мере о них многие не задумывались, говоря о грандиозных перспективах экономики; что месторождения представлялись неисчерпаемыми, и даже серьезные ученые не избегали этого кажущегося теперь бессмысленным слова; что чистота природы и здоровье людей так же связаны между собой, как вода и рыба, как воздух и птица? Ответы на эти вопросы словно вехи истории, с которой начиналась нынешняя экология.

Науки о Земле не ради престижа вели свое просветительство, прежде чем подобные истины овладели сознанием многих, а не только ученых-естественников. Эмоциональность, страстность публицистических выступлений тоже лила воду на мельницу экологии. Какие только не приводились (и в печати, и устно) примеры природных микрокатастроф, вызванных человеком, его неумелым хозяйствованием!

Порой читатель явно захлебывался в потоке предостерегающей, пугающей, но заставляющей задуматься информации. 70-е годы и начало 80-х были богаты на события. В печати зачастили сообщения о катастрофах танкеров или крупных лесных пожарах в самых разных уголках мира, говорилось об угрожающих загрязнениях рек, воздуха в промышленных регионах планеты. Словом, общественность начала привыкать к экологической информации, которой раньше не было, начала воспитываться на ней.

Нет, действительно во всех этих публикациях чувствовалась не только газетная сенсация, но и истинная тревога за судьбу Земли, людей, с которыми делилась экология — завоевывающая всеобщее признание наука. Делалось все, чтобы крылатая фраза замечательного нашего писателя Михаила Пришвина стала близкой и понятной каждому: «Охранять природу — значит охранять Родину»…

То, бесспорно, были годы гуманного просветительства. А дальше? Что делать экологии дальше — сейчас, завтра? По-прежнему собирать, констатировать новые случаи нарушений? Или по совету некоторых западных ученых добиваться отказа от промышленного строительства и даже от хозяйствования вообще — число природных катастроф, сотворенных руками человека, с годами отнюдь не уменьшается? Нет, видимо, нельзя так ставить вопросы.

Хотя, конечно, зачем отрицать — путь самозаточения, путь отказа приведет рано или поздно к экологической гармонии на планете, но не придется ли тогда людям сменить одежду на набедренные повязки или шкуры? Кроме того, желаемый результат — экологическую гармонию — видимо, даст и улучшение очистки стоков и выбросов на действующих предприятиях, тогда тоже можно будет почти обойтись без новых загрязнений природы.

Но те ли это пути? Вернее, единственны ли они? Как известно, охрана природы — категория экономическая. Она требует затрат, отвлекает материальные и трудовые ресурсы. И значительные ресурсы! Возможны даже случаи, когда очистные сооружения грозят сравняться по стоимости с самим предприятием или превзойти ее.

Полагать, что нынешняя природоохранительная «игра» стоит свеч, значило бы принять правила этой «игры» и выкладывать на стол каждый год новые и новые миллиарды рублей, считая, что расходуем их на благородное дело. Но так ли это? Истинное ли это благородство или безумное растранжиривание в угоду сиюминутным заботам?

Да, без экономики нет экологии. И без экологии тоже не будет полноценной экономики. Все это не вызывает сомнений. Но тратить без отдачи миллиарды на очистные сооружения, по-моему, явно не по-хозяйски. И уж во всяком случае не стоит гордиться этими израсходованными ни на что миллиардами. Решение проблемы все-таки не в дорогостоящих очистных и всяких других подобных сооружениях, а в перестройке традиционных технологий, чтобы стали они наконец безотходными или малоотходными. Вот в чем суть. И бремя лидера здесь ни инженеры, ни технологи сами не возьмут. Только в содружестве со специалистами-естественниками!

Думается, пришла пора переходить от экологии просветительской, лишь фиксирующей факты нарушений, к экологии созидающей, не только устраняющей, но и исключающей само нарушение. Таково веление времени, которое четко фиксируется в важнейших партийных документах. Я имею в виду в первую очередь материалы XXVII съезда КПСС, а также результаты июньского (1985 г.) совещания в ЦК КПСС по вопросам ускорения научно-технического прогресса, где четко просматривается мысль, что эволюционный путь должен уступить революционному. Нужен принципиально новый подход к решению многих проблем. И экологический в том числе.

В ускорении научно-технического прогресса, в достижении которого партия видит одну из основных наших задач на сегодня, суть коренной перестройки всей хозяйственной деятельности на ближайшую перспективу. А это неизбежно скажется на других сторонах жизни советского общества. И тогда нынешние многомиллиардные затраты на охрану природы очень и очень сократятся — они просто будут не нужны для прогрессивных безотходных технологий, для современного транспорта, для экологически чистых источников энергии… Действительно, экономически куда выгоднее не тратить миллиарды на постоянную ликвидацию недостатков в устаревших технологиях производства, а раз и навсегда ликвидировать саму возможность образования таких прорех. К этому ведет НТП.



Известно, НТП — это прежде всего новые технологии, это новые машины, приборы, оборудование. Еще это люди с новым миропониманием, которым работать с новыми машинами, приборами, оборудованием, создавать безотходные технологии. Вот фундамент экологии созидательной!

Если творцы НТП будут грамотными не только технически, но и экологически, то надобность в очистных сооружениях отпадет сама собой — новая технология превратит промышленные стоки и выбросы в сырье, повернув их в цех, в производство, на переработку.

Уже известно немало примеров безотходной и малоотходной технологии. О них не раз писали. Вспомним хотя бы о Горьковском автозаводе, где создается новый класс автомобилей с вихревым движением заряда в двигателях. Новинка не только сокращает расход топлива, но и заметно уменьшает токсичность выхлопных газов. На этом же заводе развертывается выпуск автомобилей на сжатом газе.

А на Челябинском электролитно-цинковом заводе имени С. М. Кирова пошли еще дальше. Здесь внедрены новые, более совершенные технологические процессы, проведена реконструкция сернокислотного цеха и всей системы газовыделения. Вроде бы незначительные перемены, а отходы производства практически совсем сократились, и завод, доставлявший ранее беспокойство жителям города, стал являть собой пример малоотходного производства. Теперь в Челябинск привозят даже экскурсии с других заводов, люди едут за опытом… Подобных примеров немало по стране. И все-таки пока наша наука и техника в очень большом долгу перед природой.

А долг, как известно, платежом красен. Особенно когда платежи с солидными процентами. Задуматься о платежах позволяет постановление по охране природы, принятое летом 1985 года на третьей сессии Верховного Совета СССР одиннадцатого созыва. Оно стало еще одним свидетельством того, что вопросы охраны природы в СССР решаются на государственном уровне, что это важнейший элемент внутренней политики нашей страны.

Особенно хотелось бы выделить одну мысль, зафиксированную в постановлении и не раз звучавшую в печати, — нужна экологическая экспертиза всех технических новшеств, в том числе проектов на строительство, реконструкцию и техническое перевооружение предприятий.

Экологическая экспертиза! Она возведена ныне в ранг закона, обязательного для выполнения. Экология созидательная получила свое правовое признание. И уже от нас, специалистов-естественников, зависит, будут ли в народном хозяйстве технологии по обезвреживанию вредных отходящих газов или стоков, будут ли на полях, в садах отравляющие вещества, какими станут машины по обработке почвы… Словом, законом нам дано право вето на любой проект, на любую техническую новинку, если она не удовлетворяет экологическим требованиям.

Естественно, права накладывают обязанности. Но готовы ли сейчас экологи выступать в роли знающих, понимающих судей? Смогут ли они прочитать чертежи и дать достойную оценку той или иной технической новинке, смогут ли разобраться в тонкостях и сложностях промышленных технологий? Утвердительно ответить трудно. Ведь по существу ни один вуз не готовит экологов широкого профиля, а «узкие» специалисты, которых к тому же очень мало, вряд ли полезны в оценках крупных народнохозяйственных проектов, где переплетаются межотраслевые и региональные интересы.

Складывается впечатление, что, завоевывая общественное мнение, экология просветительская кое в чем упустила из виду собственное просветительство. Призывая к расширению экологического мировоззрения у инженеров, химиков, рабочих, приглашая специалистов из других областей на природоохранительную тематику, экология в ряде случаев сама не стремилась в конструкторские и технологические бюро, на заводы и комбинаты, чтобы стать участницей производства, а не безучастным его контролером. Контролер — он лишь контролирует, он в стороне от технологии.

Вот почему настала пора перестраиваться от просветительства к созиданию. Конечно, трудно, когда вокруг еще бытует столько отрицательных примеров, отказаться от легкого хлеба контролера и соучаствовать в производстве наравне с инженером, технологом, также отвечая за нарушения природы. Но время велит и экологу быть творцом научно-технического прогресса.

Убежден, возможности специалиста-естественника во много раз больше, чем кажутся на первый взгляд. И хорошие тому примеры есть. Взять хотя бы такой — геолог по существу открывает новую страницу в энергетике, в строительстве электростанций.

Удивительно простое и на редкость выгодное (и с экономической, и с экологической точек зрения) предложение высказал советский ученый с геологическим образованием, работающий в области экологии, В. Марков. Он показал, как избавиться от заброшенных горных карьеров, превратив их в бассейны гидроаккумулирующих электростанций (ГАЭС).

Конечно, ГАЭС — не новинка в электроэнергетике. Ее принцип действия понятен даже детям. Есть два сообщающихся бассейна, вода из бассейна, расположенного выше, устремляется по трубопроводу в бассейн, расположенный ниже, при этом поток «падающей» воды вращает турбину генератора, установленного в конце трубопровода, то есть у нижнего бассейна.

Ясно, что от разности высот между бассейнами, от объема воды зависит и мощность всей станции. Но ясно и другое — ГАЭС может работать, пока не истощатся запасы верхнего бассейна. А потом нужна новая порция воды или механическая энергия, чтобы перекачать уже отработанную воду обратно, наверх, в верхний бассейн.

Логика подсказывает, ГАЭСы выгоднее всего в час пик, когда в энергии наибольшая потребность. Ведь тепловые и атомные станции не берут на себя пиковые нагрузки — их выработка в течение суток стабильна. Вот почему в период затишья, когда потребность в энергии минимальна, тепловые и атомные станции либо работают вхолостую, даром сжигая топливо, либо передают выработанную электроэнергию в отдаленные области, где она в этот час нужна.

Такова ныне схема работы тепловой энергетики. Даже если не брать в расчет даром сжигаемое топливо… Даже если не упоминать об экологических проблемах тепловой энергетики (а эти станции ныне — один из главных загрязнителей природы)… Даже если умолчать об экономических показателях отрасли (а они очень и очень завышены, потому что подсчитаны по ведомственной методике)… То все равно масштаб проблемы виден даже неспециалисту. Напомню лишь, что тепловая энергетика дает более трех четвертей вырабатываемой электроэнергии, в отрасль направляются гигантские капитальные вложения, заметная часть которых вообще не приносит пока никакой отдачи.

К месту здесь, думается, вспомнить великое предостережение Д. И. Менделеева: топить нефтью — значит топить ассигнациями. Эти мудрые слова относятся в равной мере и к углю, и к природному газу, которые тоже углеводородное сырье и тоже ассигнации. Пока технология сжигания этих видов топлива не отличается от первобытной — той, что пользовались в пещере наши далекие предки.

Оказывается, уголь и газ нужно перерабатывать так же, как нефть, выделяя из них полезные компоненты, а лишь «мазут», то есть отходы переработки, сжигать. Тогда выгодность для хозяйства этих ресурсов (не топлива, а именно ресурсов) во много раз повысится, а с ней повысится эффективность и всей тепловой энергетики. Но это тема специального разговора, который тоже назрел.

Пока же надо сказать, что даже если объединить тепловую и гидроаккумулирующую станции, то польза от такого энергетического комплекса будет заметная, потому что в период затишья тепловая электростанция станет работать на ГАЭС, как бы запасая в ней свою энергию впрок, а в период часов пик обе станции сообща отдадут свои мощности народному хозяйству.

Однако при всей очевидной выгоде ГАЭС не нашли широкого применения. Причина? Она кроется в очень солидных капитальных вложениях на возведение верхнего и нижнего бассейнов, на убытки из-за неизбежного отторжения земли для водохранилищ. Пока овчинка все-таки не стоит выделки — недешевой получается электроэнергия с ГАЭС.

Было предложение использовать отслужившие свое карьеры, где все уже «построено». В расчет был взят Коркинский угольный разрез, расположенный в сердце промышленного Урала. Лучшее место для ГАЭС найти трудно: рядом потребитель энергии, есть нижний бассейн, то есть выработка глубиной 420 метров, есть грунтовые воды, что тоже немаловажно для гидроэнергетики, есть отвальная порода, горы которой скопились у карьера, так что соорудить дамбу для верхнего бассейна труда не составит. Даже трубопроводы есть, по ним откачивают грунтовые воды со дна разреза. Дело по существу за малым — установить турбины, отладить оборудование и…

На состоявшемся в июне 1985 года в городе Челябинске Всесоюзном семинаре по хозяйственному использованию глубоких карьеров предложение о ГАЭС прозвучало настоящей сенсацией.

Как видим, удачно решается не только экономическая, но и экологическая проблема: брошенные, никому не нужные выработки начнут вновь служить экономике. А это, по-моему, и есть проявление научно-технического прогресса в экологической области. Затраты на рекультивацию земель сокращаются до минимума, потому что проблема рекультивации решается в высшей степени оптимально, что и требуется в условиях научно-технической революции, широко разворачивающейся в Советском Союзе.

Идея В. Маркова перекликается еще с одной идеей, которая тоже весьма интересна и перспективна. А почему нельзя создать электростанцию, подобную ГАЭС, только работающую не на воде, а на воздухе? Скажем, в период энергетического затишья энергия с тепловой станции пойдет на закачивание воздуха в отслужившую шахту. Там воздух под большим давлением будет собираться до той поры, когда появится потребность в энергии. А дальше все, как на ГАЭС, только вместо воды из трубы вырвется вихрь, он будет вращать турбину… «Экологическая чистота гарантируется», — решили швейцарские инженеры, приступая недавно к строительству первой «воздушной» станции у себя в стране.

Самыми же первыми в мире воздухоаккумулирующую станцию построили в ФРГ. Она работает в пиковом режиме на месте старой заброшенной соляной шахты. Решая некоторые чисто технические задачи, инженеры неожиданно нашли в самой станции как бы новый источник энергии. Дело в том, что при сжатии воздуха выделяется довольно значительное тепло, его-то и решили утилизировать. Появилась нехитрая установка — и коэффициент Полезного действия станции повысился.

В Соединенных Штатах Америки, где работает самая крупная в мире ГАЭС, расположенная в штате Мичиган, тоже предложили очень оригинальную идею по совершенствованию гидроаккумулирующих станций. Теперь их можно размещать даже в многолюдном городе при том условии, что верхний и нижний бассейны будут сооружены под землей, на разных уровнях, как туннели в метро. Опыт строительства метрополитенов есть, будет и опыт строительства городских Г АЭС.

А разве не интересна еще одна техническая новинка, предложенная и опробованная Жаком-Ивом Кусто? Он на своем судне установил довольно странную мачту, похожую на высокий цилиндр, которая по сути была парусом. Использовав принцип аэродинамического явления, получившего название «эффект Магнуса», всемирно известный океанолог на судне «Ветряная мельница» прошел в Средиземном море со скоростью до 15 километров в час, сэкономив немало топлива.

Этот успех настолько воодушевил ученого, что он отважился даже пересечь Атлантический океан. И пересек бы… Кусто, желая испытать судно, уже у берегов Америки вошел в штормовой район вблизи Бермудских островов, ему был на руку ураган в сто километров в час: тогда «Ветряная мельница», по расчетам, должна была бы развить скорость до 40 километров в час. Все шло нормально — и неожиданная авария. Уже потом специалисты, разбирая причины аварии, установили, что парус Кусто выдержал испытания ветром, но уступил чрезмерной качке — разорвались узлы крепления.

По мнению Кусто, за подобными парусами будущее, так как, работая в паре с дизельным двигателем, они позволят почти наполовину сэкономить топливо на флоте…

Тоже наполовину сэкономить топливо, но только то, что идет на обогрев домов, предложили норвежские ученые. Они создали отопительную технологию, использующую теплую воду Гольфстрима, — и в Норвегии тысячи квартир стали отапливаться морем.

Надо заметить, в этой северной стране морем интересуются всерьез. Изобретатель Ейнер Якобсен создал интересную конструкцию судна, которое может двигаться с помощью подводного паруса. Судно приводится в движение энергией морских волн. Парус крепится на шарнире под килем. Чем крепче морской вал, тем быстрее несется корабль…

Очень простое и оригинальное решение одной сложнейшей экологической проблемы нашли в Венгрии. Давно известно, что большая часть минеральных удобрений вымывается с полей атмосферными осадками в реки и озера, вызывая серьезные экологические последствия. Каких только не было предложений по сбережению бесполезно теряемых удобрений, однако результаты экспериментов утешения земледельцам не принесли. И вот будапештский химик Михаил Теречеке порекомендовал смешивать удобрения с отходами от обогащения руд и угля.

У этих отходов пористая структура, куда могут проникать питательные вещества, но не может вода. Растения же благодаря своей корневой системе свободно пользуются скрытыми в лабиринтах отходов питательными веществами.

Расчеты оправдались. Но ученому этого показалось мало. Он решил отказаться от нейтральных добавок и найти такие активные вещества, которые помогут растениям еще лучше «кормиться». Если их действительно удастся найти, то количество вносимых в почву удобрений сократится вдвое, а урожайность повысится на 40 процентов.

Или еще один пример тоже из области экономии ресурсов. Специалисты многих стран совершенствуют конструкцию двигателя. Это один из общепринятых путей экономии природного топлива. Оказывается, есть и другой путь, который болгарским специалистам показался привлекательнее. А именно совершенствование самой горючей смеси. Благодаря разработанной смеси расход топлива в дизельных двигателях сократился на 10–15 процентов. «Виной» тому — небольшая добавка ферментов, полученных из микроорганизмов. Кроме того, эта ничтожная добавка к топливу улучшает процесс горения и предохраняет от возникновения нагара. Новый состав пригоден и для тепловых электростанций…

…Эти примеры, а есть десятки других не менее интересных, выбраны лишь потому, что на топливно-энергетический комплекс у нас расходуется свыше половины всех государственных ассигнований. Предложения неэнергетиков, а, подчеркиваю, экологов позволили бы заметно снизить эти ассигнования; речь в условиях НТП может идти об экономии миллиардов рублей народных средств, о пересмотре всей инвестиционной политики государства.

Научно-технический прогресс позволит по-новому взглянуть и на проблему обеспеченности ресурсами. Здесь тоже экология созидательная вполне может взять на себя роль лидера, генератора идей, проектов. А такие предложения высказывались, и не раз.



Пусть не экологами. А вообще что такое тогда экология? Если вузы не готовят специалистов этого профиля? Ныне получается, что экология — это призвание души. Эколог — это публицист от природы. Экологом может быть не только географ, геолог, биолог, но и инженер, и химик, и рабочий, и бухгалтер. Лишь бы неравнодушными они были к плодам своего труда, лишь бы могли и умели слушать и чувствовать дыхание природы.

И тогда — смотри кругом, ищи, выбирай, открывай… Например, открывай свои — новые! — месторождения, не помеченные ни на одной географической карте.

Такие месторождения есть. Экономия — как раз тот источник скрытых ресурсов. На него особо обратил внимание XXVII съезд КПСС. Конечно, можно и дальше идти на восток и на север, но если мы не научимся беречь добытое таким великим трудом, то надо ли так далеко ходить? Когда во «вторичных» месторождениях, которые здесь, рядом, буквально под ногами, ресурсов не меньше.

Так, если увеличить объем сбора и переплавку вторичных металлов, то можно не только сократить добычу природного сырья, но и резко уменьшить расходы энергетических ресурсов. Производство каждой тонны магния из вторичного сырья требует затрат энергии, в 30 раз меньших, чем для получения той же тонны из рудного сырья. Для алюминия такие затраты меньше в 20 раз, для никеля — в 10, для цинка — в 4 раза. В масштабах страны уже сейчас можно сэкономить электрическую энергию нескольких таких станций, как Братская.

Вторичные металлы действительно великолепные дополнители первичных, то есть природных, металлов, это наверняка известно всякому собиравшему металлолом. Но вторично можно использовать и нефть, и некоторые другие ресурсы, о чем долгое время, видимо, не догадывались специалисты-химики.

Есть и уже применяются технологии по очистке отслуживших смазочных масел, их снова можно использовать. Оказывается, это «вторичное» месторождение нефти таит в себе немалые запасы — примерно десятую часть ныне добываемой нефти! А это 60 миллионов тонн! Именно столько пока уходит на смазочные материалы.

Возможно, все эти десять процентов и не вернуть, но и восьми достаточно, чтобы получить как бы заново почти пятьдесят миллионов тонн нефти, не добывая из недр ни капли.

Если напомнить, что вторичная служба одной тонны полиэтилена экономит почти пятнадцать тонн чистой нефти… А вторичная служба изделий из резины, синтетического каучука? Сколько миллионов тонн нефти хранит в себе это «месторождение»?

Открывается еще одно поле деятельности эколога в научно-техническом прогрессе: искать и давать социальные заказы промышленности, науке!

Скажем, по самым скромным подсчетам, получается, что даже при нынешней, в общем-то несовершенной во многом технологии можно было бы условно закрыть все нефтяные промыслы Поволжья. А это почти треть общесоюзной добычи. Именно столько нефти, вернее, нефтепродуктов можно сэкономить уже сейчас!

Всего же мероприятия по экономии нефти и другого топлива обычно в два-три раза дешевле, чем обеспечение эквивалентного прироста добычи и транспортировки его потребителям.

Опять же нужен эколог, пусть не по образованию, но по призванию души, чтобы взять на себя смелость и организовать в государственном масштабе службу по утилизации всех отслуживших свое ресурсов. Создать что-то напоминающее лучшие традиции организаций типа «Вторчермет», или «Вторцветмет», или даже созданного «Вторнефтепродукта».

Экологи созидающие нужны и в среде ученых, иначе о каких прогрессивных технологиях вести речь. Ведь одной лишь разработки технологии мало — нужно внедрение ее в производство. Сбор всех промышленных отходов, повторная служба энергоресурсов, сырья, материалов открывают безграничные дали для ускорения научно-технического прогресса.

«Усилить режим экономии. Настойчиво добиваться рационального и экономного расходования всех видов ресурсов, снижения их потерь, ускоренно осуществлять переход к ресурсосберегающим и безотходным технологиям. Значительно улучшить использование вторичных ресурсов и отходов производства, развивать производственные мощности по их переработке, совершенствовать организацию сбора вторичного сырья, в том числе у населения, укреплять материально-техническую базу заготовительных организаций». Такое задание дал XXVII съезд КПСС.

Не только числом открытых месторождений, а и умелым использованием природных ресурсов надо мерить богатство страны, судить о ее научном и производственном потенциале.

Я далек от мысли давать оценки, но расчеты показывают, что много, более половины, всех добытых природных ресурсов безвозвратно теряется в процессе производства и потребления.

К сожалению, нет расчетов, дающих хотя бы самое-самое общее представление о «полуфабрикатах» — ресурсах, которые добыты лишь наполовину. Иначе говоря, тех, что покоятся в отвалах горных выработок. Их, эти ресурсы, уже добыли, вложив труд и средства, но не переработали, не довели до кондиции, до стадии промышленного продукта.

Цифры свидетельствуют, что в СССР ежегодно образуется свыше одного миллиарда (!) тонн отходов при добыче угля и горючих сланцев, которые содержат до 30–40 процентов угля. Иначе говоря, 300–400 миллионов тонн. Не многовато ли для годовой добычи в 700 с небольшим миллионов тонн угля?

Технология обогащения угля, руды и других ресурсов, как видим, ждет своего эколога созидающего, несущего в руках факел научно-технического прогресса.

Ведь есть интересные примеры хозяйствования по-новому. Верхнеднепровский горно-металлургический комбинат. Здесь на обогатительной фабрике освоена технология получения пяти ценных концентратов, а также кварцевых песков. Эта так называемая непрофильная продукция отрасли раньше шла в отвал, теперь же даже пустая порода приносит прибыль комбинату и как следствие всему народному хозяйству.

А всего в нашей стране из вторичного сырья производится свыше 50 миллионов тонн стали, что позволяет экономить ежегодно почти 200 миллионов тонн железной руды, 75 миллионов тонн кокса, несколько миллионов тонн марганца и других легирующих металлов, а также десятки миллионов тонн флюсов, различных добавок для черной металлургии. Кроме того, сталь из лома обходится в 20 раз дешевле, чем из руды.

А примеры вовлечения промышленных отходов в технологический цикл, разве не интересны они? На Оренбургском газоперерабатывающем заводе как бы удлинили технологическую цепочку: с помощью химических реагентов, а главное, биологически активного ила из сточных вод стали получать ценные продукты. Само предприятие перешло на замкнутую систему водоснабжения. Общий экономический эффект превысил один миллион рублей.

Побывал эколог созидающий и на Норильском горно-металлургическом комбинате, и на Сорском молибденовом комбинате, и на некоторых других. Но его еще очень всюду ждут — слишком робко научно-технический прогресс, в экологическом понимании этого термина, приживается в добывающих отраслях.

Поэтому, как мне кажется, только экологическим невежеством объясняется бытующее до сих пор мнение о нехватке и даже истощаемости природных ресурсов, о неминуемом ресурсном кризисе. Сколько мрачных прогнозов уже прозвучало и еще прозвучит, но все они, по-моему, экспонаты в коллекции курьезов.

Вспомним хотя бы знаменитые прогнозы по железной руде, выполненные в начале века крупнейшими геологами, — оказывается, мы к настоящему времени должны были израсходовать все запасы железной руды. Или более свежий пример: по прогнозу американских специалистов, составленному в середине 50-х годов, человечество уже должно было исчерпать запасы нефти, свинца… Однако катастрофы нет.

Почему? Потому что не учитывали в прогнозах НТР! Скажем, об исчерпаемости запасов нефти можно говорить сколько угодно, но о каком кризисе речь, когда в природе существуют нефтеносные сланцы, тяжелые битумы, недоступные нынешней технологии добычи. Общие же запасы нефти, разумеется, те, что известны сейчас, во много-много раз превышают так называемые промышленные запасы.

Та же причина — отсутствие технологии — сдерживает освоение недр и вод океана с его огромнейшими кладовыми природных богатств.

Действительно, только экологическое невежество, только неверие в возможности научно-технического прогресса сквозит во всякого рода мрачных прогнозах. Где доказательства мрачных перспектив?

Пора наконец объяснить людям, что в природе нет железорудных, медных, нефтяных месторождений. Никаких нет. Все их когда-то по незнанию придумали сами люди.

Любое месторождение — это комплекс полезных ископаемых, его нельзя расписывать по ведомствам. В рудах черных металлов, например, присутствуют цветные — титан, ванадий, а также сера, фосфориты. В рудах цветных металлов бывает до семи — десяти элементов. То же самое относится к нефти, углю, газу, и они обязательно имеют своих «спутников».

Но все эти «спутники» редко интересуют горнодобывающую промышленность. К сожалению, приходится сознавать, что если в природе все взаимосвязано, то в организации добычи ее ресурсов, наоборот, все расчленено. Ведомственность пока исключает всякую экономическую взаимосвязь при добыче. Вот почему экологам созидающим и нужно участвовать в зарождении экологически чистого производства.

Экологам-экономистам экономически бы заинтересовать промышленность комплексной добычей, безотходными технологиями. Тогда многие слова были бы просто не нужны. Например, внедрение только имеющихся в настоящее время в черной металлургии технологий позволит сэкономить около двадцати миллионов тонн металла.

Недра нашей страны богаты, но это, конечно, не повод для нерачительного использования богатств…


Советский Союз вступает в новый этап природоохранительной деятельности по программе, продиктованной НТР. И от того, как успешно мы справимся с поставленными партией задачами, зависят не только наши успехи в экономике, но и уровень нашей экологической культуры. Ведь заботясь о природе, мы становимся еще богаче не только материально, но и духовно.

Валентин Аккуратов
КАК ЭТО БЫЛО


Очерк

Художник В. Родин 



Северный полюс, условная географическая точка, где сходятся земные меридианы, во все времена манил к себе полярных путешественников и исследователей. К нему стремился Георгий Седов, отчаянную попытку достигнуть полюса предпринял в 1896 году Фритьоф Нансен, в 20-х годах над ним пролетали Амундсен и Нобиле, Бэрд, Ларсен и Беннетт: пролетали — но так и не смогли сесть на льды.

И вот теперь, в первой трети двадцатого столетия, Северный полюс готовились штурмовать советские ученые и полярники. Не жажда славы и спортивных достижений вели их. Центральный полярный бассейн, омывающий весь северный фасад нашей страны, был кухней погоды. Отсюда начиналось ее воздействие на всю территорию страны, и знать погоду в районе полюса означало держать в своих руках нити управления хозяйством и мореплаванием, радиотелеграфной связью и аэронавигацией. Вот почему в феврале 1936 года в Кремле состоялось совещание, посвященное организации научной экспедиции на Северный полюс.

Доклад на совещании делал начальник Главсевморпути академик Отто Юльевич Шмидт, подробно изложивший план экспедиции. Он был одобрен Советским правительством, и началась напряженная работа по его осуществлению.

В том, что экспедиция будет воздушной, не сомневался никто, но как высаживать зимовщиков на полюсе — на этот счет имелись разные мнения. Предлагалось даже выбрасывать самолетный десант, но в конце концов решили сажать самолеты на полюсный лед. Это было смелое решение, которое в случае удачи могло дать отличные результаты, но для этого нужно было знать состояние льдов в приполярном районе. Достаточны ли размеры льдин и их толщина, чтобы принять на себя многотонные воздушные машины?

Глубокая ледовая разведка была первоочередной задачей подготовительного периода, и осуществить ее командование полярной авиацией доверило Михаилу Васильевичу Водопьянову и мне. Нам надлежало подняться не ниже 83° северной широты, узнать там ледовую обстановку, а кроме того, найти подходящее место для взлетно-посадочной полосы на острове Рудольфа, откуда экспедиция должна была стартовать непосредственно на полюс.

Мы выполнили эту задачу, хотя в условиях Арктики, ее низких температур техника вела себя очень капризно. Не обошлось без происшествий и у нас. Закончив все дела, мы поднялись с Рудольфа и отлетели от него уже на 140 километров, как я увидел (сам я летел впереди в экипаже летчика Махоткина), что самолет ведет себя странно — теряет высоту и дымит. На мой запрос по радио: «Что случилось?» — Водопьянов не отвечал, видимо, связь у него не работала. А вскоре он развернул самолет на обратный курс. Бросать товарища в беде не в правилах летчиков, тем более полярных, и мы тоже повернули к Рудольфу. Водопьянов сел благополучно, а нам не повезло: при пробеге левая лыжа наскочила на ропак, и самолет скапотировал. Что и говорить, неудача: у Водопьянова, как выяснилось, вышел из строя мотор, а самолет Махоткина был разбит. И это в самом конце разведки, когда все уже сделано и нас ждут на Большой земле! Надо было во что бы то ни стало найти выход из положения. И мы нашли его — переставили мотор с машины Махоткина на самолет Водопьянова. Данные о ледовой разведке были доставлены вовремя.

Они нам очень пригодились сейчас, когда подготовка к экспедиции на полюс шла полным ходом.

Вернувшись в Москву после перелета, я сразу получил задание от командования полярной авиации готовить самолеты в аэронавигационном отношении.

Самолеты для нас строили на авиационном заводе № 22 близ Москвы. Это были тяжелые четырехмоторные машины, специально переоборудованные по нашим рекомендациям. Были учтены опыт перелета и указания, почерпнутые из дневников полярных летчиков и исследователей Арктики.

Много дней наша тройка — Водопьянов, механик Бассейн и я — провела в цехах завода. Продумывали каждую мелочь. Водопьянов занимался летной частью самолетов, вместе с инженерами он перестроил открытые самолеты в удобные «лимузины». Бассейн ведал моторной частью, подогревом и запуском моторов в условиях низких температур, подбором инструментов, специальных масел и всем обширным хозяйством воздушных кораблей. На мне лежала подготовка навигационной части экспедиции, оборудование штурманской рубки для самолетовождения в высоких широтах.

Специфические условия будущего полета требовали специальной подготовки, но никакого материала по этому вопросу у нас не было. Был лишь незначительный личный опыт, полученный во время перелета к острову Рудольфа. Во всех материалах иностранных экспедиций условия навигации в районе полюса преднамеренно обходились или освещались очень поверхностно.

Из трудов Амундсена, а также других известных путешественников Арктики — Бэрда, Беннетта, Ларсена — было ясно: самый надежный прибор в навигации — магнитный компас — в высоких широтах отказывает или работает очень неуверенно. То же подтверждал и наш перелет.

Но это не пугало нас. В то время, когда летали Ларсен и Амундсен, у них не было радиомаяков. Для нашей же экспедиции на Рудольфе был специально поставлен радиомаяк. Кроме того, самолеты были оборудованы нашими радиокомпасами, правда, экспериментальными. Эти приборы позволяли нам с определенного расстояния точно выходить на работающую средневолновую радиостанцию. На случай их отказа в запас были взяты импортные, марки «Фейрчальд». Кроме того, на каждом самолете стояли солнечные указатели курса инженера Сергеева, а в штурманских рубках и у пилотов имелись магнитные компасы. С целью улучшения их работы штурманские отсеки (носовые части самолетов) были сделаны диамагнитными. О причинах плохой работы магнитных компасов в то время мы имели самое смутное представление. Знали одно, что сила земного магнетизма, изменяясь с широтой по курсу к полюсу, отрицательно влияла на поведение картушки и компас показывал неправильно.

Помимо указанных приборов штурманская рубка каждого самолета имела и другие: указатель воздушной скорости, барометрический высотомер, часы-хронометр, гирокомпас, оптический бортвизир «ОПБ-1», секстант, радиоприемник для радиомаяка и запас аэронавигационных бомб для определения элементов движения самолета и ветра. Связь штурмана с пилотом осуществлялась тремя способами: по телефону, светосигнализацией и пневматической почтой. Когда все это отказывало, штурман мог просто прийти в пилотский отсек.

В период подготовки самолетов нам стало точно известно, из кого будет состоять группа, которую надлежит высадить на полюсе. Начальником научно-дрейфующей станции «Северный полюс» (потом она стала именоваться «СП-1») был назначен опытный полярник Иван Дмитриевич Папанин, не раз зимовавший на полярных станциях. Его хорошо знали и глубоко уважали все полярные летчики. Добросердечный, радушный и волевой, он умел крепко слаживать коллектив в любой обстановке. Гидробиологом и врачом шел Петр Петрович Ширшов, хорошо знавший условия жизни в Арктике, плававший на «Сибирякове» и «Челюскине», астрономом и магнитологом — самый молодой из всей четверки — Евгений Константинович Федоров. Ранее вместе с Папаниным он провел две сложные и трудные зимовки на мысе Челюскин и Земле Франца-Иосифа. С ним мы вместе готовили карты перелета и разбирались в вопросах улучшения работы магнитных компасов и методах астрономической ориентировки в условиях полюса. Радистом был назначен Эрнст Теодорович Кренкель. Известный коротковолновик, он в 1931 году летал в Арктику на цеппелине «LZ-127» в совместной экспедиции с немцами, а также не раз зимовал в Арктике, был радистом в первом сквозном плавании «Сибирякова» в 1932 году.

Помимо этой четверки нам предстояло доставить оборудование, снаряжение и продовольствие общим весом в 10 тонн. Запас продовольствия и жидкого топлива был рассчитан на полтора года из расчета, что примерно за год льдину с зимовщиками вынесет в Гренландское море, где их снимут ледокольные корабли. Электроэнергию для радиосвязи и быта должны давать аккумуляторы, которые подзаряжались ветровым электродвигателем. Многослойная, подбитая гагачьим пухом жилая палатка, а также специальная одежда, нарты и большой клиппербот — все было рассчитано на экстремальные случаи, которые могли произойти на льдине. Тщательно было подобрано научное снаряжение, начиная от глубинной лебедки и кончая приборами для наблюдения за погодой, дрейфом льдов, изучения земного магнетизма и силы тяжести. Особые требования предъявлялись к продуктам, ассортимент которых разработал Научно-исследовательский институт питания. Высококалорийные и легко усвояемые организмом продукты быстро подготавливались к употреблению и были упакованы в легкую герметичную тару, что было крайне важно при катастрофической подвижке льдов. Можно сказать, что экспедицию снаряжала вся страна.



Запас продовольствия составил 400 килограммов и насчитывал 46 наименований. Многие продукты были изготовлены в виде концентрированных таблеток и кубиков: супы, борщи, компоты, каши, куриные котлеты.

Помимо главной жилой палатки размером 3,7 на 2,2 на 2,5 метра, на стенке которой была надпись: «СССР — дрейфующая экспедиция Главсевморпути», были и другие палатки: машинная с основным и запасным моторами внутреннего сгорания по три лошадиные силы каждый, гидрологическая, где стояла глубинная лебедка, для магнитолога-астронома и еще три палатки, в которых было сложено все снаряжение экспедиции, горючее, резиновые байдарки, клиппербот, нарты, лопаты, кирки и тому подобное.

Весь ассортимент продовольствия и снаряжения тщательно проверялся под Москвой в зимних полевых условиях непосредственно самими участниками будущей дрейфующей станции.

По первоначальному плану на полюс должны были идти три самолета: флагманский «СССР-Н-170» (командир М. Водопьянов, второй пилот М. Бабушкин, штурман И. Спирин, бортмеханики Ф. Бассейн и П. Петенин, бортрадист С. Иванов), «СССР-Н-171» (командир В. Молоков, второй пилот Г. Орлов, штурман А. Ритслянд, механики В. Ивашин и К. Морозов, инженер В. Бутовский, радист Н. Стромилов) и «СССР-Н-172» (командир А. Алексеев, второй пилот М. Козлов, штурман Н. Жуков, механики К. Сугробов, В. Гинкин и И. Шмандин). Четвертый тяжелый самолет «СССР-Н-169» (командир И. Мазурук, второй пилот М. Мошковский, штурман В. Аккуратов, механики Д. Шекуров и Д. Тимофеев, являющийся одновременно представителем 22-го авиазавода) предполагалось направить только до острова Рудольфа, но позже и его включили в состав отряда, идущего на полюс. Пятым самолетом был разведчик погоды «СССР-Н-166-КР-6» — двухмоторный с большим радиусом действия. Им командовал П. Головин. Кроме того, на Рудольфе находилось еще два самолета, которые поступали в распоряжение экспедиции, — одномоторные «Р-5» и «У-2». Их обслуживали летчик Л. Крузе, штурман Л. Рубинштейн и бортмеханик Чернышев. «Р-5» выполнял ближнюю разведку погоды, а «У-2» — всевозможные вспомогательные работы. Он же должен был доставить экипажи всех самолетов с зимовки острова Рудольфа на его купол, где находилась взлетно-посадочная полоса для тяжелых машин.

Группа Папанина летела на флагманском корабле; на нем же находились начальник экспедиции О. Ю. Шмидт, начальник полярной авиации М. Шевелев, а также журналисты: от «Правды» — Л. Бротман, от «Известий» — Э. Виленский и кинооператор М. Трояновский.

Наряду с подготовкой самой экспедиции шла усиленная тренировка пилотов и штурманов, которая выполнялась на самолете «СССР-Н-169». Ходили в облаках и в условиях плохой погоды, приближающейся к условиям погоды Арктики.

В хлопотах незаметно подошло время старта. Ранняя весна торопила с вылетом из Москвы, но не все еще было готово. Мы с беспокойством смотрели, как под горячими лучами солнца исчезал снег. На центральном аэродроме появилась вода и кое-где зачернела обнаженная земля. Вся Москва радовалась теплу и солнцу, и только мы чертыхались в адрес небесной канцелярии. Вскоре стало ясно, что на лыжах из Москвы нам уже не взлететь. Машины срочно переставили на колеса, огромные, выше человеческого роста, а лыжи отправили поездом в Архангельск, где весной еще не пахло.

В эти дни особенно досталось экипажу «Н-169». Будучи тренировочной машиной для всех экипажей, самолет был достаточно изношен, и пришлось срочно менять все четыре мотора, переоборудовать подогревное хозяйство, заново красить. Но полностью оборудовать этот самолет так и не удалось, а главное, не удалось поставить на нем специальной всеволновой радиостанции. На борту осталась маломощная коротковолновая рация типа «11-СК-1» с электропитанием от встречного потока воздуха, то есть рация могла работать только в полете. Лишь в самый последний момент нам удалось получить аварийную длинноволновую рацию типа «Баян» и к ней старый, неоднократно ремонтированный силовой мотор итальянской марки «Пияджо».

Весна бурно наступала, снег начал таять и в Архангельске, где мы должны были сменить колеса на лыжи.

В ночь на 22 марта экипаж «Н-169» еще сломя голову носился по разным складам Арктикснаба, доукомплектовывая снаряжение, а утром с центрального аэродрома самолеты полюсной экспедиции стартовали на север, выпустив впереди себя разведчика погоды — самолет «СССР-Н-166».

Перелет до Маточкина Шара (Новая Земля) протекал нормально. Прекрасно работала вся материальная часть, от моторов до магнитных компасов. Неплохо выполнили свое назначение впервые установленные на самолетах радиополукомпасы советской конструкции. Но уже на этом участке стало ясно, что намеченный в Москве план полета строем в условиях Арктики невыполним. Начиная с Амдермы, самолеты шли самостоятельно, не видя флагмана и друг друга. Плохая погода и отсутствие соответствующего оборудования на промежуточных полосах взлета и посадки разъединяли нас. Нередко промежуток времени между вырулившим на старт первым самолетом и четвертым доходил до одного часа.

Задержка происходила оттого, что со стоянок самолеты надо было подтаскивать тракторами на взлетную дорожку. Обычно в то время на аэродромах было по одному трактору, а снег лежал глубокий, до метра. Самолет, взлетевший первым, чтобы не тратить зря горючего, ложился на курс, не дожидаясь остальных. Если же удавалось взлететь всем в короткий промежуток, то в воздухе приходилось расставаться из-за плохой видимости, из-за опасности столкнуться друг с другом.

И опять больше всего доставалось «СССР-Н-169». Но даже не имея хорошей радиостанции и радиста, мы не отставали от экспедиции и не были ей помехой. Большую помощь в полете нам оказывал радиополукомпас, но уже от Нарьян-Мара мы начали замечать, что чувствительность его стала падать. Это был экспериментальный прибор, не прошедший серьезных испытаний и никогда не работавший в Арктике. Хорошо, что еще в Москве штурманы настояли на том, чтобы в запас были взяты проверенные радиокомпасы типа «Фейрчальд», испытанные во всех условиях полетов.

На полярной станции в Маточкином Шаре из-за погоды экспедиция задержалась на пять дней. Мы с Мазуруком использовали это время и поставили на борт «Н-169» радиокомпас «Фейрчальд», не снимая наш советский, чтобы довести его до конца. То же самое, но уже на острове Рудольфа, когда наши радиополукомпасы окончательно отказали, сделали и остальные три самолета. Но запасных радиокомпасов было всего четыре, а самолетов — пять. Тогда Шмидт распорядился снять радиокомпас с нашего корабля и поставить его на «СССР-Н-166», потому что разведчика нельзя было выпускать без такого навигационного прибора. Расставались мы с ним очень неохотно, но приказ есть приказ, тем более что нас утешали, будто с Рудольфа на полюс мы пойдем в строю, то есть ведомыми. Впоследствии нам пришлось поплатиться за нашу мягкотелость.

Здесь, в Маточкином Шаре, экспедиция впервые испытала на себе ярость арктической стихии.

Начавшийся в ночь на 15 апреля ураган задул с такой силой, что двухмоторный самолет «СССР-Н-166», стоя на привязи, подпрыгивал на месте, а винты тяжелых кораблей медленно, как мельничные крылья, проворачивались. Чтобы добраться от зимовки к якорной стоянке, приходилось ползти вдоль натянутого троса, отдыхая через каждые 5–7 метров, так как глаза и ноздри забивала снежная пыль.

Находясь в самолете на вахте, мы с ужасом сознавали, что можем быть только пассивными наблюдателями, так как ничего реального противопоставить разъяренной стихии не могли. Как удары тяжелого молота, обрушивался ветер на самолет, дико завывая и свистя в крыльях. В конце концов это кончилось печально: у самолета Алексеева оторвало баллер руля. Алексеев переживал, но еще хуже чувствовали себя мы с Мазуруком. Наш «СССР-Н-169» был запасным, и если руль не удастся исправить, то снимут наш и поставят на самолет Алексеева, а нас оставят в Маточкином Шаре.

Но когда приходит беда, стойкий коллектив людей всегда находит выход. Золотые руки наших бортмехаников спасли положение. Руль был отремонтирован, и на рассвете 19 апреля все корабли поднялись в небо. Они направились вдоль берегов Новой Земли, набирая высоту, чтобы перевалить через горы и потом взять курс на остров Рудольфа — исходную точку для штурма полюса.

Стояло чудесное арктическое утро. Впервые воздушные корабли летели на виду друг у друга. Почти прямо на севере всходило солнце, неправдоподобно огромное, пурпурное, точно с полотна художника-фантаста. Медленно поднимаясь, оно заливало потоками света белоснежные горы, окрашивая их мягкими пастельными красками. На вершинах гор был день, но у подошв, на южных склонах, фиолетовые тени, заполняя ущелья, создавали синюю ночь. С любопытством мы наблюдали эту игру теней и красок.

Спустя три часа после старта на фоне ясного, голубого неба начали отчетливо вырисовываться многочисленные оледенелые вершины островов архипелага Земли Франца-Иосифа. Не заходя в памятную нам с Водопьяновым бухту Тихая, где в мае 1936 года мы из двух самолетов собирали один, самолеты проследовали прямо на остров Рудольфа. Видимость была отличной, мы шли на высоте 1500 метров. Многочисленные острова и островки с куполообразными вершинами, оледенелые, заснеженные, величественно, как лунный ландшафт, проплывали под нами. Раскинув широкие мощные крылья, наши четырехмоторные гиганты приближались к базе.

В то время карты архипелага были очень неточными, конфигурация островов и их высоты никак не сходились с данными. Составленные австро-венгерской экспедицией Пайера в 1873 году, они мало соответствовали действительности, ставя штурманов в нелепое положение, затрудняя визуальную ориентацию.

Вот показался самый северный остров архипелага. Как купол огромного раскрывшегося парашюта, четко рисовалась его закованная льдом вершина. Подойдя вплотную, легли в круг, осматривая и изучая выбранный нами с Водопьяновым трамплин для прыжка первой советской экспедиции на Северный полюс.

По форме остров напоминал четырехугольник. Голая глыба льда высотой более 450 метров, вся белая, только на мысах Аук, Флагели, Германии и Столбовом чернели голые скалы базальта. Лед с купола медленно сползал в океан во все стороны, образуя многочисленные ледники с черными зияющими трещинами-безднами на склонах и обрываясь в воду, где плавали величественные айсберги.

Наивысшая точка Рудольфа, измеренная по самолетному альтиметру, не превышала 500 метров. Размеры острова 28 на 14 километров. У побережья острова, с западной стороны, между бухтой Теплиц-Бай и мысом Столбовым, в 1936 году была построена зимовка и временная база для воздушного отряда: несколько жилых домов, баня, склады, радиостанция, радиомаяк. Все это расположено на голой базальтовой россыпи, покрытой зимой двухметровым пластом снега. С самолета был отлично виден маленький одинокий домик на берегу бухты Теплиц-Бай, где зимовал в 1933 году Е. Федоров.

Самолет сделал широкий круг. Дико наторошенный лед к северу от Рудольфа заставлял с уважением думать о смельчаках, которые пытались добраться до полюса по льду. На куполе острова дымились посадочные костры, а со стороны поселка медленно ползли два трактора. Один за другим садились самолеты на узкую полосу заснеженного аэродрома и заруливали на якорную стоянку у занесенного до трубы технического домика.

Радостной была встреча с зимовщиками. Их 20 человек. За время полярной ночи, которая здесь длится более четырех месяцев, они создали авиабазу и подготовились к встрече экспедиции, обеспечив 31 участника жильем, питанием, а самолеты — горючим, смазочными материалами и технической помощью.

У входа в жилой дом стоял на задних лапах белый медведь с большим ключом на блюде, накрытом полотенцем с надписью: «Ключи от Северного полюса».

В большой теплой кают-компании за длинным столом было шумно, людно и вкусно. Зимовщики засыпали нас вопросами о Большой земле. Смех, шутки, пожелания благополучного перелета. Разошлись по своим каютам глубокой ночью.

Следующий день был отведен для отдыха, а потом начались работы по подготовке к последнему этапу перелета — прыжку на льды полюса. Замелькали дни, полные забот, авралов и напряженного труда: откапывали самолеты из-под сугробов после пург, доставляли с берега океана сотни бочек горючего на вершину острова, очищали машины от постоянного обледенения — ведь самолеты стояли на высоте 400 метров в почти постоянной облачности, висевшей над островом.

Казалось, все готово. Дело за погодой. Прилетевший с нами синоптик Б. Дзердзеевский, многозначительно улыбаясь, сдерживал наш пыл, говоря, что погода для полюса еще не пришла. Он был прав. Наши разведывательные самолеты неоднократно вылетали в высокие широты и неизменно подтверждали прогнозы Дзердзеевского.

Уже 15 дней мы сидели на берегу моря в ожидании погоды. Синоптик, колдуя над колонками цифр, получаемых дважды в сутки от десятков метеорологических станций, неизменно вычерчивал на синоптических картах кривые целых семейств циклонов, беспрестанно двигавшихся со стороны Гренландии на Рудольф и в приполюсную зону.

5 мая «Н-166» стартовал в глубокую разведку до 87° северной широты. Погода благоприятствовала полету. Дойдя до указанной точки, Головин и Волков сообщили, что идут дальше, чтобы узнать погоду на полюсе. Все шло нормально. Мы ждали возвращения «Н-166», чтобы затем вылететь всем. Неожиданно погода испортилась. Низкие тучи закрыли аэродром на куполе острова. Горючего у Головина оставалось только до Рудольфа. Стали готовить его прием внизу, у зимовки, где была неплохая видимость. Перед самым островом у Волкова вышел из строя радиокомпас. Включили радиомаяк, но, очевидно, вокруг острова образовались ложные равносигнальные зоны, и самолет начал плутать в облаках. Вдруг мы услышали шум его моторов и сообщили экипажу, что они только что прошли над нами. Бортрадист принял наш сигнал и тут же сообщил, что радиокомпас заработал и они будут пытаться сесть у нас внизу, так как горючее кончается — горит красная сигнальная лампа.

Видимость ухудшалась с каждой минутой, туман наползал и на площадку. Минуты тянулись мучительно долго. И вдруг мы услышали приближающийся рев моторов с севера. На высоте 25–30 метров из облачности вынырнул самолет и с ходу сел на узкую и короткую площадку. Бросаемся к нему. Из кабины выходят возбужденные и счастливые Головин, Волков, Стромилов и бортмеханики Кекушев и Терентьев — первые советские люди, пролетевшие над полюсом.

На следующий день для разбора полета была создана комиссия в составе Спирина, Шевелева, Папанина, Федорова и автора этих строк. Надо было уточнить, достиг ли «Н-166» полюса, разобрать ошибки полета и учесть его опыт. Экипаж «Н-166» доложил, что радиомаяк был хорошо слышен до самого полюса, но магнитные компасы вели себя очень плохо. Картушка «гуляла» при курсе на север от 280 до 80° и совершенно отказывала при кренах самолета. В окна облаков неоднократно видели большие ледяные поля, где вполне возможно выбрать место для посадок тяжелых самолетов. Шли на высоте от 200 до 600 метров. Иногда показывалось солнце, тогда проверяли свой курс по солнечному пеленгатору. Погода до 87 ° была сносной, но дальше стала портиться. Ориентировались только по лучу радиомаяка. Когда, по расчету, пришли на полюс, то были в облаках, пилотировали машину вслепую, по гироприборам. На обратном пути, уже вблизи острова, радиомаяк стал путать пеленги, а радиокомпас отказал. Чтобы не столкнуться в облаках с горами, ушли западнее, а когда заработал радиокомпас, штурман вывел на радиостанцию, и вскоре увидели зимовку.

Через несколько дней для проверки зон радиомаяка был послан самолет «Н-128» с летчиком Крузе. Одновременно требовалось разведать и погоду, для чего на борт был взят синоптик Дзердзеевский. Но и на этот раз Арктика показала себя. Самолет попал в неожиданно начавшуюся пургу и, потеряв ориентировку, сделал вынужденную посадку на льдах океана примерно на широте 82°. Связавшись по радио с нами, Крузе сообщил, что все в порядке, и попросил сбросить ему на парашюте горючее и инструмент — лопаты и кирки для расчистки взлетной полосы.

Вскоре, как только затихла пурга, к «Н-128» был послан самолет «Н-166», который сбросил им на парашютах все необходимое. Через три дня «Н-128» был на Рудольфе.

Мы ждали погоду целый месяц. После полета «Н-166» план высадки экспедиции был пересмотрен. Командование отрядом решило, что на полюс сначала пойдет один флагманский корабль. Это вызвало большие споры. Остальным участникам экспедиции казалось, что такой план слишком рискован и что если посылать одиночный самолет для поисков и подготовки льдины к приему остальных самолетов, то надо посылать не флагманский корабль, а какой-либо другой. Но командование было непреклонно.

19 мая ночью Дзердзеевский наконец уверенно сообщил, что погода в районе полюса хорошая и надо вылетать. В 04 часа 50 минут самолет «СССР-Н-170» под командованием Героя Советского Союза М. Водопьянова, имея на борту 13 человек, в том числе папанинцев, Шмидта и кинооператора Трояновского, стартовал на полюс.

Как выяснилось позже, полет проходил напряженно. Уже через двадцать минут начала портиться погода — наполз туман, сгустилась облачность. Но Водопьянов решил лететь дальше и повернуть лишь в том случае, если начнется обледенение. Но не это было главным; основные события разворачивались у механиков, которые обнаружили, что левый средний мотор парит. Стали искать причину и вскоре обнаружили — из радиатора вытекает антифриз, лопнул флянец. Это грозило посадкой, потому что скоро мотор должен был выйти из строя.

Посовещавшись, Шмидт и Водопьянов решили лететь на трех моторах. А тем временем механики делали все, чтобы устранить неисправность. Они нашли течь, для начала замотали ее изоляционной лентой и принялись ремонтировать мотор. Это была труднейшая работа, поскольку действовать приходилось без рукавиц и руки у механиков покрылись волдырями от ожогов горячим антифризом. А поскольку мотор находился снаружи, где температура воздуха была -23°, то руки еще и обмерзали. Но механики справились с неполадкой, о чем и доложили командиру корабля.

А тем временем «Н-170» подошел к 88° северной широты, до полюса оставалось совсем немного, но приходилось идти над облаками, чтобы не терять из виду солнце, по которому можно было бы точно определиться. Наконец штурман Спирин доложил, что внизу — полюс. Стали пробивать облака, с 1800 метров спустились до 600 и только тогда увидели лед. Самолет снизился еще и пошел бреющим полетом. Наконец нашли то, что нужно, — льдину шириной километра в четыре и длиной 10 километров. По виду она была многолетней, прочной. На нее и решили садиться, и в 11 часов 35 минут 21 мая Водопьянов посадил «Н-170» на полюсе.

После посадки «Н-170» связь с ним прекратилась.

Наступили тревожные часы. Что с самолетом? Не случилось ли катастрофы при посадке? Ежечасно Москва запрашивала нас, но мы ничего не могли ответить, и только через сутки Водопьянов сообщил: сели благополучно, льдина отличная. Молчали потому, что самолетная радиостанция вышла из строя, а рацию Папанина долго монтировали.

Это была победа, победа советских летчиков, своей посадкой на дрейфующие льды полюса доказавших, что все западные исследователи — американцы, итальянцы, норвежцы — были не правы, утверждая, что посадка на льды Центрального Полярного бассейна абсолютно невозможна.

Теперь мы имели свой аэродром на полюсе, свою метеостанцию, и выбрать погоду для старта остальных трех машин было нетрудно. Такая погода настала в ночь на 25 мая. Кренкель сообщил: в районе полюса ясно, тихо, вас принимаем. Дзердзеевский дал хороший прогноз и на всю трассу, и только от Рудольфа до 83° северной широты, как донесла авиаразведка, стояла сплошная, но высокая облачность. Решено было, что самолеты после взлета соберутся на границе облачности в зоне радиомаяка и оттуда пойдут строем во главе с «Н-171» Молокова — Ритслянда. Однако этот план оказался невыполнимым.

25 мая, в 12 часов, экипажи самолетов «Н-171», «Н-172» и «Н-169» совместно с обслуживающим персоналом на тракторах и на лыжах направились на купол острова, чтобы начать подготовку к вылету.

На Рудольфе стояла облачная погода с температурой —19°. Из лагеря папанинцев сообщали, что у них ясное, безоблачное небо, ветер слабый. Быстро прогрели моторы. Отдавались последние распоряжения. Папанин напомнил по радио, чтобы мы захватили ему собаку, пса Веселого.

В 23 часа 10 минут два спаренных трактора ЧТЗ потащили флагманский корабль по глубокому снегу на старт. Вдруг с радиостанции по телефону сообщили, что погода на куполе быстро портится, необходимо срочно покинуть Рудольф, иначе взлетную полосу затянет туманом.

«Н-171» пошел на взлет. С юга уже подходил туман. Тракторы подтягивали на старт «Н-172». Через 12 минут и он был в воздухе. Настала наша очередь, но в тот момент, когда «Н-169» вытаскивали из глубокой снежной траншеи, лопнул стальной трос. Только спустя сорок минут нам удалось выбраться на старт и пойти на взлет. Туман уже затянул южную часть острова. Взлетали прямо в океан со стометрового обрыва ледника.

Самолет, имея взлетный вес почти 25 тонн, пробежав 47 секунд, тяжело повис над океаном. Чтобы не терять времени, не стали делать традиционного круга, а сразу легли курсом на полюс.

Согласно плану экспедиции, после взлета самолеты должны были идти на север в зоне радиомаяка и на широте 83°, где кончалась сплошная облачность, обнаруженная разведкой Крузе, собраться вместе, чтобы следовать в лагерь Папанина строем. Но непредвиденная задержка с тросом сломала весь график. Когда спустя 28 минут «Н-169» прибыл в зону луча радиомаяка, то ни Молокова, ни Алексеева там не оказалось. Как потом выяснилось, «Н-171» почти час ожидал остальные самолеты в точке рандеву и, не дождавшись, опасаясь перерасхода горючего, улетел на полюс. «Н-172» спустя час после взлета видел на горизонте за кромкой облачности «Н-171», но потерял его в дымке и тоже пошел самостоятельно.

Как я уже говорил, мощной радиостанции и радиста на «Н-169» не было, и нам не удалось связаться с самолетами.

Мы попали в сложное положение, однако решили не возвращаться, а лететь на полюс самостоятельно — ведь основной груз научного оборудования станции «Северный полюс», глубинная лебедка, гидрологические приборы, аптека, часть продуктов питания и горючее находились у нас на борту. Вернуться на Рудольф означало сорвать экспедицию или затянуть на неопределенное время сроки выполнения задания. Лететь — это было единодушное мнение всего экипажа «Н-169», несмотря на то что самолет располагал лишь минимумом навигационных приборов. Сложно? Да. Но выполнимо. Итак, на полюс! Там мы надеялись отыскать годную для посадки льдину и, уточнив свои координаты, перелететь в лагерь папанинцев.

Когда мы подошли к широте 83°00′, облачность резко оборвалась, перед нами было ясное, голубое небо, внизу тянулись пространства изломанного льда, залитого лучами солнца. Температура в самолете стояла —25° (в те времена самолеты не отапливались), но мне было жарко, так как работать приходилось не покладая рук. Каждые 15–30 минут я рассчитывал наши координаты, используя для ориентации солнце, радиомаяк и метод счисления, и, кроме того, вел разведку состояния льдов, нанося их данные на карту и делая отметки в бортовом журнале. На мои запросы самолеты «Н-171» и «Н-172» не отвечали. На широте 88°33′ я перестал их звать, так как при приближении к полюсу все свое внимание пришлось перенести на штурманские расчеты. Погода не изменилась. С Рудольфа по радио сообщили, что и на льдине погода отличная.

При подходе к полюсу, начиная с широты 89°00′, я всецело перешел на астрономическую навигацию, прокладывая линии положения самолета через каждые 5–7 минут. Мы находились на высоте 1000 метров. Тяжелые паковые льды, начиная от широты 85°00′, беспрерывно тянулись под нами.

В 04 часа 29 минут, выйдя из штурманской рубки, я предупредил, что через 29 минут под нами будет заветная точка — Северный полюс. Астрономические линии положения все ближе и ближе ложились у полюса. Склонение солнца также приближалось к его высоте, измеренной секстантом, и в 05 часов 00 минут я поздравил товарищей с прибытием на полюс и дал радиограмму на Рудольф с просьбой передать в лагерь Папанина, что будем садиться, как только найдем хорошую льдину. Время перелета в лагерь сообщим дополнительно.

Из радиорубки перехожу к пилотам. Лицо Мазурука спокойно. Глаза его внимательно всматриваются в горизонт и льды. Где-то рядом лагерь папанинцев, но в этом диком нагромождении льда нам казалось, что десятки раз мы видели черную палатку и самолет, но все это оказывалось причудливой игрой света, льда и черных полыней океана. Через пятнадцать минут мы пошли ломаным курсом, приступив к поискам пригодной льдины.

На первый взгляд годных льдин было много, но, когда мы снижались, становилось ясно, что ни одна из них из-за торосов, снежных наддувов и ропаков для посадки абсолютно не годится. Осмотрев более десятка, мы наконец отыскали небольшое, но мощное ледяное поле, окаймленное высокой грядой торосов. Принимаем решение садиться. Чтобы не потерять поле из виду и знать направление ветра, сбрасываем на его поверхность навигационные бомбы. Идем на посадку. Самолет низко скользит над высокими, как горы, грядами торосов, которые в лучах низкого солнца горят как кристаллы горного хрусталя. Глазам больно смотреть на них. Самолет переваливает через последнюю гряду, мягко касается лыжами снежной поверхности и, раза два подпрыгнув на наддувах, останавливается метрах в семидесяти перед новой грядой торосов в конце поля. Не выключая моторов, выпрыгиваем с Козловым на лед, осматриваем его и только после этого переруливаем на край выбранной полосы. Ставим две оранжевые палатки и на высокой мачте поднимаем Государственный флаг.

Выбранное нами поле было размером 1200 на 1000 метров, но при осмотре оно оказалось не таким ровным, каким виделось сверху. Единственное пригодное для посадки место было именно там, где сел самолет, но для взлета оно не годилось — коротко. Предстояла тяжелая работа по расчистке взлетной дорожки.

Дальнейшие события хорошо прослеживаются по записям в моем дневнике. Их я и привожу здесь.

«26 мая… Мы сидим в точке: широта 89°36′, долгота 100°00′ западная. Каждые 10 минут каждого часа на волне 72,7 метра зову Диксон, Рудольф и лагерь папанинцев. Сообщил свои координаты, но слушать не могу, так как сел аккумулятор. Организовали метеорологическую станцию, веду наблюдения…

27 мая. Аккумулятор зарядил при помощи динамо, снятого с самолета. В 05 часов 30 минут поймал позывные Диксона. Звали меня, просили сообщить координаты. Сейчас же передал и попросил перейти на волну 33 метра, чтобы слушать их по приемнику ручной аварийной станции «Носорог», так как аккумулятор рации «11-СК-1» быстро садился. Пробую наладить питание всеволнового приемника через аварийный моторчик. Для этого снял динамо-ветрянку с крыла самолета и спарил с аварийным моторчиком. Теперь у нас есть электроэнергия. Все остальные товарищи целый день на расчистке взлетной дорожки. Тяжелый, утомительный труд. Я помогаю в перерывах между вахтами.

28 мая. С Диксоном установил наконец-то двухстороннюю связь. Передаю и получаю даже частную корреспонденцию. «Правда» запросила статью — отправил. Но лагерь до сих пор молчит — очевидно, он находится в «мертвой зоне», так как мы работаем на коротких волнах, которые здесь очень плохо проходят. Продолжаем по 18 часов работать на аэродроме.

29 мая. Связался на длинных волнах с Диксоном и через него с лагерем. Вначале переговаривались через посредника, а сейчас связь прямая. Шевелев предлагает перелететь к ним. То же желание и у нас, но, увы, аэродром не готов. С ними ведем переговоры по радиотелефону, но не регулярно — капризничает моторчик.

30 мая… Удалось в разрывах низкой облачности поймать солнце. Наше новое место: широта 89°25′, долгота западная 96°00′. Координаты лагеря папанинцев: широта 89°10′, долгота западная 36°00′. Следовательно, между нами 95 километров.

Связь с лагерем держим через микрофон ручной радиостанции «Носорог», которую крутят попеременно Мазурук и Козлов. Из лагеря сообщили, что вышлют нам на помощь самолет с людьми, чтобы помочь расчистить аэродром и разгрузить нашу машину. На сегодня мы уже отвоевали площадку размером 670 на 60 метров, но какого напряжения это стоило! Работают только 5 человек. У Мазу-рука сильный ушиб левого колена, и ему работать очень тяжело…

31 мая. Радиосвязь с лагерем нормальная. Говорил по радиотелефону со Шмидтом. Он подбадривает: хорошо держимся. А как же можно иначе?

Наши новые координаты: широта 89°16′55″, долгота 103°. За сутки дрейф составил 8 миль.

Лагерь папанинцев несет на юг по меридиану 36° западному, а нас относит ломаным курсом и тоже на юг вдоль меридиана 100–103°.

Борьба с торосами не ослабевает. У Козлова появились первые признаки снежной слепоты, глаза красные, воспаленные. Все надели светофильтры, но в них работать очень тяжело, жарко, часто приходится протирать.

Взял пробу воды из океана. Толщина льда доходит до 355 сантиметров.

1 июня. Продолжаем строительство аэродрома. Живем в шелковых двойных палатках. Тепло, уютно. Питаемся прекрасно. Козлов замечательный шеф-повар. Спим в спальных мешках, раздеваемся до белья. Экипаж бодр, все веселы, шутят. Вчера отпраздновали тридцатипятилетие Козлова. По этому поводу устроили шикарный обед, а затем вырубили 47 торосов.

Устаем здорово. Но как изумительно хороши минуты перед сном в палатке с горящим примусом! Тепло, сухо. Тимофеев читает нам «Евгения Онегина». Засыпаем быстро, что таить. Нередко томик Пушкина выпадает из рук чтеца раньше, чем мощный храп слушателей потрясет стены палатки.

Связь с лагерем идет с перебоями. Лопнул приводной ремень, а ремни, изготовленные из сыромятной кожи, рвутся через 1–2 минуты — как-никак 4000 оборотов в минуту.

2 июня. Сплошная облачность, морось, температура +1 °, ветер северо-северо-восточный. Всю ночь с Мазуруком шили ремни. В 06 часов 15 минут сообщил, что связь с нами будет нерегулярной, так как лопнул главный привод. На ремни пошли голенища болотных сапог и трос гидрологической лебедки, но все это не заменяет настоящего привода, так как ремни рвутся, а от стального троса горит деревянный шкив.

Но связь надо держать во что бы то ни стало, ибо радио для нас — всё.

Аэродром готов, размер его 700 на 60 метров, но при таком ветре нам не взлететь, необходимо, чтобы он дул вдоль дорожки. К вечеру сильный туман и гололед. Солнца нет уже два дня. Дрейфуем, но куда — определить не можем.

3 июня. За 2 минуты, пока не лопнул ремень, успел сообщить о своем положении. Просим не беспокоиться, у нас все в порядке, но не успеваем готовить ремни, к тому же «сырье» для них кончается.

В 24 часа 30 минут говорил со Шмидтом через микрофон. Он сообщил, что с первой погодой они вылетают к нам, чтобы взять часть груза. Просил во что бы то ни стало поддерживать связь.

Все спят после восемнадцатичасовой работы на аэродроме. На радиовахте вдвоем с Мазуруком.

4 июня. В 01 час.00 минут наладили связь через ручную радиостанцию. Очень капризны здесь прохождения радиоволн. Диксон слышит за 1700 километров, а лагерь не слышит за 100. Шевелев дает советы, как шить ремни. Уже все перепробовали.

Сплошная облачность. Ветер северный, 4 —5 баллов, температура -1°.

На аэродроме осталось только пробить рулежную дорожку от стоянки самолета.

В 12 часов опять говорил с лагерем. К микрофону подходили Ритслянд, Орлов и Гутовский. Остальные спали.

Удалось поймать солнце. Координаты: широта 88°58′, долгота 98°00′ западная. Координаты лагеря: 88°59′, долгота 300°00′ западная. Мы дрейфуем на одной широте.

5 июня. Наконец-то солнце! Ясно, тепло. Сообщил в лагерь, чтобы дали свою погоду, так как собираемся стартовать к ним. Связь держу только через ручную радиостанцию.

Обсудили с Мазуруком схему поисков лагеря. Это очень сложный вопрос. Сближение меридианов, колоссальное магнитное склонение и, главное, отсутствие радиокомпаса делают эту задачу чрезвычайно трудной. Решаем идти по гирополукомпасу, взяв первоначальный курс, рассчитанный по солнцу.

В 02 часа 00 минут стали свертывать наш лагерь. Когда все было готово, я сообщил, чтобы следили за мной на волне 72,7 метра. Усаживаемся в машину, даем полный газ моторам, но самолет ни с места.

Лыжи крепко примерзли к снежной поверхности. Подкопали снег под лыжами, даем полный газ. Тимофеев в это время бил по пяткам лыж двадцатипятикилограммовой кувалдой. Самолет медленно срывается. За шиворот втаскиваем Тимофеева в кабину и рулим на старт.

Впереди самое трудное. Сумеет ли Мазурук поднять тяжелый корабль со столь хитроумного аэродрома? Полный газ. В самом конце площадки самолет отрывается и, еле перетянув гряду торосов, повисает в воздухе. Проделываем необходимые эволюции, и я даю курс.

Нервы напряжены до предела. Верны ли мои расчеты? Что, если я ошибся? Тем более перед стартом экипаж недоверчиво спрашивал, верно ли я определил направление на лагерь. Их путала близость полюса: солнце круглые сутки имело одну высоту, всюду юг. Нет, ошибки не может быть. Сотни раз днем и ночью, когда все спали после изнурительного труда на аэродроме, я проверял свои данные. Чутье обманчиво, но математика — наука точная. Я был твердо уверен в расчетах. Определил еще на льду, что через 47 минут будем в лагере наших славных товарищей.

В 06 часов 15 минут ложимся на курс. Даю все необходимые указания Мазуруку о выдерживании курса и бегу в хвост самолета, чтобы сообщить в лагерь о взлете. Лагерь сразу ответил. Теперь связь отличная. Динамо, поставленное в крыло, вращаясь от встречного потока воздуха, дает достаточное количество энергии.

Идем со скоростью 160 километров в час. Ветер слабый, высота 300 метров, облачность разорванная, слоистая. Видимость меняется от 4 до 20 километров. Через 10 минут попадаем в снегопад, но лагерь сообщает, что у них погода отличная. Напряженное, но радостное настроение. Через каждые 10 минут ввожу необходимые поправки в гидрополукомпас, контролируя курс астрономическим методом. Курс на карданном компасе 279°, на «Ан-4» — 230°, а у пилотов на одном 15°, а на другом 88°. Верю только солнечному указателю курса, но и он резко меняется в связи с пересечением часовых поясов.

В 06 часов 52 минуты в наушники шлема ясно услышал: «Мы вас видим, вы видите нас?» Сообщил по радио: «Следите за нами, вас еще не вижу».

Внизу лед и редкие разводья. Никакого намека ни на самолеты, ни на костры. Сообщаю экипажу, что нас видят. Товарищи радостно жмут мне руки и обнимают.

В 06 часов 57 минут из лагеря говорят, чтобы повернули всего на 5°, а через минуту — еще повернуть на 10°, но уже вправо. Чувствуем, что лагерь, заметя точку нашего самолета на горизонте, нервничает больше, чем мы.

В 06 часов 59 минут мы ясно увидели огромный костер, три оранжевых самолета и множество палаток. Тяжело опускаюсь в кресло. Моя задача выполнена.

В 07 часов 02 минуты Мазурук и Козлов мягко сажают самолет на чудесный аэродром папанинцев.

Нас встречают Шмидт, Папанин, Кренкель, Молоков, Водопьянов, Орлов и другие, вытаскивают из самолета, обнимают, радостно трясут руки, поздравляют с благополучным прилетом. Быстро разгружаем машину и торжественно вручаем Папанину Веселого.

После разгрузки Шмидт устраивает совещание. Решение такое: из-за малого количества горючего «Н-169» и «Н-172» отдают часть своего «Н-170», «Н-171» и лагерю Папанина, а сами при возвращении с полюса садятся на 85° и ждут, когда с Рудольфа им доставят горючее. Водопьянов и Молоков летят до Рудольфа без посадки. После совещания и суматохи встречи Мазурук ловит меня, жмет руку и целует. Оба мы молчим, оба счастливы до опьянения.

6 июня. Как убитые проспали 11 часов. Очень трогает заботливое отношение товарищей, оберегавших наш сон.

Сегодня тепло, +1 °, дождь, низкая сплошная облачность, но на Рудольфе ясно. Дзердзеевский дает хороший прогноз».

6 июня мы двинулись в обратный путь.

В 03 часа 15 минут взлетели вслед за «Н-171» и сразу начали пробивать облачность. На высоте 1150 метров вышли в ясное небо. Впереди был виден «Н-172». Радиосвязь работала отлично.

Горючего у нас было на 5 часов 20 минут. Каждые 15 минут я измерял путевую скорость. Она значительно превышала рассчитанную при определении горючего. Быстро прикинул, что если скорость будет такой, то есть 225 километров в час, то горючего нам вполне хватит до Рудольфа. Поделился этими мыслями с Мазуруком и экипажем и предложил лететь на Рудольф. Запросил по радио путевые скорости остальных самолетов, — у всех различные: у «Н-172» — 185 километров в час, у «Н-171» — 220, у «Н-170» — 195.

Уже скоро широта 85°. В памяти еще ясны десять дней на льдине, и еще ноют мышцы от борьбы со льдом. Вызвал по радио Шмидта, чтобы попросить разрешения лететь до Рудольфа. Но как назло, Шмидт был занят.

На широте 85° «Н-172» нырнул вниз. Мазурук последовал за ним, и мы пошли уже в облаках. Спросил у Шекурова, на сколько хватит горючего, если лететь на трех моторах. Получив удовлетворяющий ответ, сказал Мазуруку: «Полет на Рудольф разрешен». Мазурук радостно улыбнулся. Пусть товарищи простят мне невольный обман, но все мои расчеты показывали, что горючего нам хватит, и я взял грех на себя.

Вышли на верхнюю кромку. Ясно, солнце. Кругом никого. «Н-172» уже сел где-то под нами, а остальные далеко ушли вперед. По радио вызвал Шмидта. Вот его слова: «Вас понял. Полет разрешаю под вашу ответственность. Будьте осторожны». Я вторично сообщил экипажу, что нам разрешено лететь без посадки, и почувствовал величайшее облегчение.

В 08 часов 15 минут далеко на горизонте заметил контуры Земли Франца-Иосифа. На борт поступила тревожная радиограмма: «Рудольф закрыт туманом. Самолетам следовать до бухты Тихая». Это на 185 километров дальше. Для нас это было невозможно, горючего оставалось в обрез. Посовещались с Мазуруком и решили подойти к Рудольфу, а если он не примет, сесть где-нибудь на льду архипелага.

В 08 часов 30 минут в разрыве мощной облачности мелькнули знакомые контуры мыса Столбового. Мазурук быстро нырнул в это «окно». В ушах кололо от резкой смены высоты, мы почти пикировали. Мазурук мастерски посадил машину.

15 июня все корабли ушли в Москву. По указанию правительства «Н-169» остался с экипажем на Рудольфе для обеспечения безопасности дрейфа папанинцев.

Наша вахта продолжалась весь период дрейфа.

Виталий Волович
ДЕРСУ УЗАЛА ИЗ ВЬЕТНАМСКИХ ДЖУНГЛЕЙ


Повесть

Художник А. Грашин 

Фото подобраны автором


Знакомство

Костер догорал. Фиолетовые язычки пламени осторожно выглядывали между обгоревшими поленьями и снова прятались в свое мерцающее убежище.

Доктор Ракитин неподвижно сидел у костра, обняв колени руками, завороженный видом умирающего огня. Синие струйки дыма поднимались над тлеющими углями, сворачивались в кольца и постепенно таяли, исчезая в неподвижном, насыщенном влагой воздухе. Стояла душная, вязкая тишина. В черноте тропического неба проступали, разгораясь, серебряные блески незнакомых созвездий. Неподалеку хрустнула ветка. Та Мо, дежуривший по лагерю, вскочил, словно подброшенный пружиной, и щелкнул затвором карабина.

Разом вспыхнули фонари, высветив из мрака человеческую фигуру. Заслоняя лицо от яркого света, незнакомец сделал несколько шагов к костру и остановился, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Маленького роста, сухонький, узкоплечий, он был похож на подростка. На нем была длинная рубашка без воротника, с глубокими вырезами по бокам и короткие, чуть ниже колен, штаны из такого же материала. Обувью ему служили «вьетнамки», вырезанные из старой автомобильной покрышки, крепившиеся на ногах двумя резинками крест-накрест. Костюм дополняла круглая кепочка с крохотным козырьком.



Из больших кожаных ножен, висевших на левом боку, выглядывала деревянная рукоятка ножа-мачете. Незнакомец опирался на старинное длинноствольное ружье с широким дулом, с курком, похожим на оттопыренный большой палец. Деревянный приклад, видимо треснувший, был несколько раз обмотан проволокой.

— А, дамти Синь, — радостно приветствовал его переводчик Дин-Чонг Лок — высокий, немного нескладный парень с широким, улыбчивым лицом, побитым крупными оспинами, и чубом жестких черных волос, свисавшим на лоб. Знание им русского языка было далеко от совершенства. Он постоянно путал родовые окончания слов, времена, ударения, а падежи вообще игнорировал. И тем не менее он был незаменимым помощником. Ведь кроме него только доктор Дан знал немного по-русски. Сам Ракитин успел выучить десятка два вьетнамских слов, вставляя их в разговорах к месту и не к месту. Что же касается его коллег Дьякова и Шалеева, то для них певучая вьетнамская речь так и осталась тайной за семью печатями.

— Очень рад тебя видеть. Я думал, что ты придешь к нам только завтра, — продолжал Лок, обратившись к Ракитину: — Это Хуанг Ван Синь — знаменитый охотник и следопыт. Он очень замечательный охотник. Такой второй нет во весь уезд. Он все знает про лес, про зверей, про деревья. Он покажет много, много растений в лесу, которые можно кушать.

Синь, чуть склонив голову набок, молча слушал непонятные русские слова и, когда Лок кончил свою речь, сделал несколько шагов к костру и присел на корточки рядом с Ракитиным. Он неторопливо набил табаком трубочку с коротким изогнутым мундштуком и, выхватив из костра горящую веточку, прикурил.

Хунг подбросил в догоравший костер охапку веток. Пламя зашипело, припало к угольям, а затем побежало, потрескивая, по сушняку и вдруг фонтаном взметнулось вверх, озарив людей, сидевших в разных позах вокруг костра, и черную стену тропического леса, окружавшего поляну.

Теперь Ракитин мог подробно разглядеть гостя. На вид ему было лет сорок — пятьдесят. Правда, Ракитин хорошо помнил, как обманчива бывает внешность здесь, на юго-востоке Азии. Сколько раз он ошибался, принимая многодетных мам за юных девушек и зрелых мужчин за юношей.

Трудно было назвать красивым его небольшое, продолговатое смуглое лицо, большеротое, с широким, чуть приплющенным носом. Худенький, жилистый, он сидел на корточках, невозмутимо попыхивая трубочкой. Но в его сдержанном равнодушии казалась напряженность пружины, готовой мгновенно расправиться.

С первого мгновения Ракитин почувствовал к нему какую-то внутреннюю симпатию. То ли скромность, даже, вернее, застенчивость, с которой держался этот многоопытный, далеко не молодой человек с морщинистым лицом и натруженными руками. То ли приветливый взгляд темных, узких глаз из-под чуть набухших век. То ли поразительная для этих условий аккуратность: его старенькая, выцветшая коричневая рубашка с тремя зелеными пуговичками была тщательно отстирана и заштопана. То ли неуловимое сходство с кем-то очень знакомым. Но с кем? Ракитин мучительно пытался вспомнить, как вдруг его осенило — черт возьми, да конечно, с Дерсу Узала. Как это сразу не пришло ему в голову! Охотник, следопыт, знаток леса, вот так же неожиданно появившийся из темноты леса у лагерного костра.

В памяти всплыли строки из книги Арсеньева: «Меня заинтересовал этот человек. Что-то в нем было особенное, оригинальное. Говорил он просто, тихо, держал себя скромно, незаискивающе… Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге». До чего же точной оказалась эта неожиданная ассоциация.

— Знаешь, Лок, есть такая книга «Дерсу Узала». Ее написал знаменитый русский путешественник и писатель Арсеньев. В ней он рассказал про своего друга, старого мудрого охотника-следопыта Дерсу Узала.

Лок вопросительно посмотрел на Ракитина.

— Так вот дамти Синь мне очень напоминает Дерсу. Он ведь тоже охотник, следопыт, очень хороший человек, знаток леса, только тропического.

— Значит, Синь, как Дерсу Узала, только наш, вьетнамский. — Лок что-то оживленно стал говорить Синю, который слушал его с большим вниманием, тихо покачивая головой, и вдруг широко улыбнулся, отчего от уголков глаз разбежались по сторонам веселые морщинки.

— Ты что ему сказал? — поинтересовался Шалеев.

— Я сказал ему, что у вас в Советском Союзе есть свой дамти Синь, только зовут его Дерсу Узала.

Пламя снова опало, и сразу вокруг сгустилась темнота.

Словно зеленоватые мерцающие фонарики, кружились над поляной в бесшумном хороводе крупные светляки. В зарослях ночных джунглей пробуждалась жизнь. Завели свою неумолчную песню цикады. Хрипло каркнув, встрепенулась вспугнутая птица. Откуда-то из глубины леса донеслось протяжное жалобное «тю-тю, тю-тю, тю-тю».

Видимо, непривычная обстановка лагерной жизни дала себя знать. То один, то другой тихонько исчезали из круга, и вскоре осталось лишь трое: Синь, Лок и Мо — дежурный по лагерю, который время от времени обходил, прислушиваясь, поляну, оберегая покой его обитателей от непрошеных гостей. Ракитин вошел в палатку, тщательно застегнув входное полотнище. Не зажигая «летучей мыши», быстро разделся и нырнул под кисею полога, служившего надежной защитой от комаров, москитов и прочей нечисти, которая водилась в джунглях в несметных количествах и просто «сатанела» с наступлением темноты.

Обследовав с помощью фонаря свое убежище изнутри и убедившись, что ни один кровопийца не проник под полог, Ракитин сладко потянулся и улегся на жесткое ложе из бамбуковой дранки, прикрытой простыней. Однако стоило ему закрыть глаза, как над ухом раздалось тоненькое, назойливое «зи-зи». Ракитин вскочил как ужаленный и, нащупав фонарь, нажал кнопку. Он вскакивал еще несколько раз, но комары все снова и снова умудрялись проникнуть под полог. Наконец, утомленный бесплодной борьбой, Ракитин натянул до подбородка простыню и вскоре погрузился в сон под звенящий стрекот цикад, неутомимых музыкантов тропического леса.

Его разбудил солнечный луч, отыскавший в боковой стенке палатки крохотную дырочку. Природа ликовала, встречая наступление солнечного утра. Сверкающие капли росы подрагивали на листьях деревьев, на серебристо-зеленых веерах пальмы «ко», скатывались по огромным зеленым опахалам дикого банана. Под их тяжестью клонились к земле стебли трав, ветви кустарников.

Ракитин рысцой спустился к ручью, весело бурлившему внизу, в распадке. Когда он вернулся в лагерь, все были уже на ногах. Игорь Дьяков возился с психрометром Ассмана, измеряя температуру и влажность воздуха. Было всего 8 часов утра, а термометр уже показывал тридцать градусов. Воздух был насыщен влагой. Было жарко и душно.

На завтрак все собрались в столовую. Ею служил высокий, просторный навес — шесть бамбуковых стволов, подпиравших крышу из плотных листьев пальмы «ко», уложенных черепицей.

— Наверное, пора посовещаться, — сказал Ракитин, когда последняя тарелка была убрана со стола. — Лок, переведи, пожалуйста, я хочу рассказать о цели и задачах нашей работы.

— Немного подождать, — сказал Лок. — Надо приготовиться к собранию.

Через несколько минут все вьетнамцы уже сидели за столом, держа в руках блокноты и карандаши.

— Ни для кого не секрет, — начал Ракитин, — что городской житель, попав случайно в джунгли без запасов пищи и воды, без лагерного снаряжения, окажется в трудном положении. Это может быть экипаж и пассажиры самолета, совершившего в тропическом лесу вынужденную посадку, летчик, спустившийся на парашюте. Это могут быть участники экспедиции — биологи или геологи или просто туристы-неудачники, застигнутые в пути наводнением, лесным пожаром или грозным циклоном. — Ракитин перевел дух и вдруг перехватил умоляюще-растерянный взгляд Лока. Видимо, переводчик окончательно перестал понимать его быструю, довольно витиеватую речь, но, стесняясь признаться в этом, предпочел просто замолчать. Ракитин быстро оценил нелепость положения. Ругнув себя в душе и подбодрив незадачливого переводчика понимающей улыбкой, он стал говорить медленно, стараясь упростить каждую фразу.

— Как же должны действовать люди, чтобы сохранить жизнь и здоровье? Как лучше выбрать место для временного лагеря? Где отыскать съедобные растения? Как раздобыть воду для питья? Мы должны научиться жить в джунглях, чтобы потом научить других людей. Мы должны познакомиться с полезными растениями, изучить природные водоисточники. В общем узнать как можно больше обо всем, что необходимо для обеспечения жизни в тропическом лесу. Кроме того, нам предстоит выполнить программу медицинских исследований. Исследовать особенности обмена воды и солей в организме человека, не привыкшего к климату тропиков. Изучить, как ведет себя сердечно-сосудистая система в этих условиях. Вот примерный круг задач, которые нам предстоит всем вместе решать. Может быть, у кого-нибудь есть вопросы?

Вопросов было много, и совещание затянулось бы до самого обеда, если бы Дан не предложил закончить разговоры и прямо отправиться в джунгли в ознакомительный поход. Впрочем, знакомство Ракитина с джунглями уже состоялось. Накануне, едва выпрыгнув из машины, он, не сдержав нетерпения, закинул за спину карабин и углубился в чащу. Ракитин прошел метров триста по едва заметной среди травы и опавших листьев тропинке, стиснутой зарослями бамбука и кустарников. Становилось все темнее. Густые кроны деревьев нависали сплошным, непроницаемым пологом. Ни единый луч солнца не проникал сквозь толщу лиственного свода. Ни единый солнечный блик не оживлял этого насыщенного испарениями сумрака. Между деревьями местами чуть вздрагивали клочки густого приземного тумана. Было сыро и душно. На лбу выступил жаркий пот, и капли его стекали за воротник. Но особенно гнетущей была тишина. Она действовала на нервы, давила, угнетала. Ракитин никогда не представлял себе, что дневные джунгли так угрожающе молчаливы. Постепенно его охватывало какое-то необъяснимое беспокойство. Каждое потрескивание ветки, каждый шорох заставляли его испуганно вздрагивать. Он каждой своей клеточкой ощущал приближение какой-то неведомой опасности. Правда, он не понимал, что за опасность, не мог сформулировать, чего он страшится.

Он сильно сжимал карабин, то замирая на месте, то резко поворачиваясь на малейший подозрительный звук. Ему вдруг почудилось, что он находится в узком туннеле, из которого нет выхода.

— Да что же это со мной творится, черт возьми, — вслух сказал Ракитин, встряхнув головой. Звук его голоса словно завяз в густом, липком воздухе.

Ракитин присел на ствол поваленного дерева, достал пачку «Столичных», старательно размял сигарету и, прикурив, несколько раз глубоко затянулся. Помогло. Он почувствовал необыкновенное спокойствие и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, медленно двинулся в обратный путь, держась собственных следов, которые четко отпечатались на влажной почве. Когда среди зеленого мрака забрезжило светлое пятно прогалины, он с таким облегчением вздохнул, словно действительно удалось избежать смертельной опасности. С момента, как он покинул лагерь, прошло всего часа полтора, не более. Но они ему показались вечностью.

Только вечером, забравшись под противомоскитный полог, Ракитин попытался проанализировать свое состояние. Вероятно, это была просто закономерная реакция на своеобразную, незнакомую обстановку джунглей. Судя по воспоминаниям бывалых путешественников в тропическом лесу, именно так и должен чувствовать себя новичок.

Рыбная ловля по-тропически

Утро начиналось с медицинского осмотра. Ракитин занимался исследованиями крови, Шалеев мерил артериальное давление. Дьяков выступал в роли метеоролога.

Пока солнце не поднялось над поляной и не подсушило ночную сырость, все ходили в резиновых сапогах. К этому принуждали пиявки. Они обожали росу и буквально усеивали стебли и листья растений, окружавших лагерную поляну. Пиявки поджидали своих жертв на кустах вдоль тропы, по которой участники экспедиции бегали к ручью, прикрепившись к ним задней присоской и приподняв свои черные извивающиеся тела. Они взлетали, словно маленькие ракеты, и с поразительной точностью находили открытый участок кожи, впивались в него всеми тремя челюстями.

В первые дни Ракитин, как и все остальные, брезгливо передергивался, обнаружив на теле черную, разбухшую от крови пиявку. Торопливо закурив сигарету, он тыкал ею в паразита. Пиявка немедленно скрючивалась и отваливалась. С таким же успехом ее можно было удалить, посыпав солью, табаком, помазав йодом или спиртом.

Только Синь относился к ним с полнейшим безразличием. Заметив присосавшуюся пиявку, он ловко подковыривал ее тоненькой веточкой у самой присоски, заставляя немедленно разжать челюсти.

Сам по себе укус пиявки не был опасен, разве что ранка минут сорок — пятьдесят продолжала кровоточить или два-три дня, если по неосторожности в коже оставались ее челюсти, сохранялась небольшая болезненность. Но в тропическом лесу с его жарким, влажным воздухом, обилием всевозможных болезнетворных бактерий даже крохотные царапинки, нанесенные колючками, сучками, быстро нагнаивались, грозя превратиться в долго не заживающую язву.

Пиявки в этом лесу встречались самые различные, вероятно, многие из тех, которые известны специалистам. От маленьких древесных до крупных десяти — пятнадцатисантиметровых черно-зеленых тварей, населявших окрестные лужи и болотца. Поэтому все, кроме Синя, при каждом выходе в лес опускали рукава, застегивали ворот и манжеты, тщательно заправляли штанины в носки. И все же, несмотря на предосторожности, эти проклятые кольчатые находили в одежде невидимые щели.

В этот день медицинский осмотр затянулся, и мы решили ограничиться небольшим походом к безымянному ручью километров за пять от лагеря. После часового блуждания в зеленом мраке, когда чаща стала редеть, путешественники вскоре выбрались на заросшую высокой травой поляну, которую пересекал довольно широкий шумный ручей.

— Вот красотища-то, — воскликнул Шалеев. — А трава! Ну прямо как у нас в Подмосковье! — Он повалился на спину, раскинув руки. — А мягкая какая. Так бы и лежал, никуда больше не ходил.

Вдруг Синь издал громкое восклицание и выхватил мачете из ножен.

— Лежи и не шевелись, — испуганно крикнул Лок. Александр замер, ничего не понимая. Нож просвистел рядом с ним, и тогда все увидели рассеченную пополам метровую серую со стальным отливом змею с узкой ярко-желтой головой.

— Это что же за змея? — заикаясь от страха, спросил Шалеев. — Спасибо, дамти Синь.

Синь невозмутимо вытер нож пучком травы и всунул обратно в ножны.

— Это очень опасный змея, — сообщил Лок. — После ее укус можно быть живой только один час.

«Ну и ну, — подумал Ракитин. — Это же просто повезло, что Синь вовремя ее заметил. Надо еще раз напомнить всем, чтобы были осмотрительными».

Ведь только вчера Дьяков умудрился сорвать листик какой-то травы и весь день ходил с рукой, покрытой волдырями, словно ошпаренной кипятком. А сегодня утром Кат чуть было не съел ядовитый плод.

Привал устроили прямо на берегу ручья. Пока Ракитин делал записи в дневнике, Синь обошел поляну и подозвал Лока.

— Дамти Витя, Синь говорит, что, если нужно, он показать, как ловить рыбу ядовитым травой, — сказал Лок.

— Конечно, интересно, — встрепенулся Ракитин. — И даже очень нужно.

Ему не раз встречалось упоминание о способе рыбной ловли с помощью ядовитых растений. В их соках содержатся особые растительные яды: ротеноны и ротеконды. Эти яды губительно действуют на рыбу, вызывая сильный спазм капилляров, которые пронизывают жабры. Кислород перестает поступать из воды в организм, и рыбы, задыхаясь, мечутся, выпрыгивают из воды и наконец всплывают на поверхность, попадая прямо в руки рыболовов.

Тем временем Синь, присмотрев самый узкий участок русла, подозвал Тана и Са, и вскоре на пути ручья выросла плотина из гальки, коряг и ветвей. Постепенно у плотины образовалось небольшое озерцо. В его прозрачной воде взад и вперед шныряли серебристые, размером с кильку рыбешки. Синь направился к густым зарослям невысокого кустарника с продолговатыми, заостренными на концах листьями по десять — двенадцать штук на стебле и принялся рубить ветви ножом-мачете. Затем бросив охапку са-ньена — так называлось растение — на плоский камень, Синь принялся молотить его бамбуковой палкой, пока оно не превратилось в буро-зеленую, перемешанную с беловатым соком бесформенную массу. В воздухе запахло чем-то сладко-удушливым. От этого запаха першило в горле. Кружилась голова. Видимо, яды действовали не только на рыб. Размочаленные листья и побеги бросили в запруду. Прозрачная вода быстро помутнела, приобретя грязно-зеленую окраску.

Через несколько минут на поверхность брюхом вверх всплыли «уснувшие» рыбки, одна, другая, третья. Всего их оказалось двадцать семь, довольно толстых рыбок.

— А кастрюли-то у нас нет, чтобы уху сварить, — с сожалением протянул Дьяков. Но он поторопился. Пока Тый с Даном потрошили улов, Хунг, натаскав десятка полтора круглых голышей, бросил их в костер. Синь тем временем вырыл неглубокую ямку в земле, выстелил ее большим куском полиэтилена, уложил дно плоскими камешками, а затем до половины наполнил водой. Рыбу одну за другой опустили в «кастрюлю», и тогда Синь с помощью рогулины стал поочередно бросать в воду раскаленные на огне камни. Над «кастрюлей» с шипением поднимались клубы пара, и вскоре вода закипела.

Каждому досталось по три рыбки, которые оказались приятным дополнением к скудноватому аварийному рациону. На десерт Синь притащил целый подол кисло-сладких плодов, похожих на вытянутую у самого кончика бледно-зеленую сливу трехгранной формы, называвшихся «куэо».

Дерево «куэо» имело довольно своеобразный вид. Его непропорционально тонкий ствол, словно палка, торчал из-под пышной шапки ветвей, покрытых ярко-зелеными, точно лакированными, листьями с причудливым удлинением на конце.

— Лок, спроси, пожалуйста, у Синя, знает ли он еще какие-нибудь растения, ядовитые для рыб.

Словно поняв заданный вопрос без всякого перевода, Синь повел Ракитина за собой вдоль берега ручья.

— Кей-кой, — сказал он и показал на высокий, похожий на бузину куст, отличавшийся от последней розоватым оттенком стеблей и более мелкими ланцетовидными листиками.

Сделав еще несколько шагов, Синь склонился над растением с красноватыми стеблями и шершавыми удлиненными листьями, которое называлось «нген-рам».

— А вот тот маленький кустик с очень зелеными листьями — это «шак-ше».

— Дальше в лесу будем показать, — перевел подошедший Лок, — очень ядовитый плоды «тхан-мат». Они совсем похожи на стручок фасоли, только маленький, кривой и внутри черный, черный зерно.

Образец каждого растения мы аккуратно срезали, уложив между двумя листами бумаги в специальную папку, которую повсюду за собой таскал Хунг.

Дневная программа была выполнена, и можно было возвращаться, тем более что светлого времени оставалось мало, а до лагеря было не меньше десяти километров.

Синь тщательно залил костер водой, потом собрал пустые баночки из-под консервов и пластиковые мешочки от галет — в крестьянском хозяйстве все сгодится — и, нахлобучив свою неизменную кепчонку, пошел вперед, указывая дорогу. У Ракитина порвался шнурок, и, пока он связывал его, отряд, вытянувшись в цепочку, уже подошел к чаще леса.

Сейчас они все выглядели как бывалые путешественники — в выцветших на солнце гимнастерках с разводами высохшего пота, с тяжелыми, набитыми экспонатами рюкзаками за спиной, сдвинутыми на затылок тропическими шлемами. Ракитину подумалось: давно ли пресловутый пробковый шлем был символом колонизаторов, захватчиков азиатских и африканских земель. А сейчас, пожалуй, трудно встретить вьетнамца без традиционного тропического шлема, обтянутого светло-кофейной водоотталкивающей тканью, с широкими, чуть покатыми полями, обклеенными изнутри цветной байкой, с пупочкой-вентилятором на макушке и четырьмя дырочками по бокам.

Ракитину вспомнился его визит на фабрику, где делают эти «пробковые» шлемы. Правда, вместо пробки на их изготовление использовали корень дерева «за». Тысячи его искривленных коряг плавали в небольшом живописном озере, на берегу которого расположились домики фабрики. Здесь корни вымачиваются, освобождаясь от соли (дерево растет прямо в морской воде вдоль побережья). Затем их долго сушат на солнце, и они, освобождаясь от влаги, постепенно белеют и становятся легкими, как пробка. Тогда за них берется резчик. Он работает сидя, вытянув правую ногу и используя левую в качестве рычага. Уперев корень в выемку доски, лежащей перед ним, мастер прикладывает нож-резак, похожий на пилу, заключенную в раму, и с силой продвигает вперед. Раз — тоненькая, ровно в один миллиметр, стружка завивается в колечко и падает на землю. «Взи-взи-взи» — каждые две секунды рождаются из-под резака ее близнецы-стружки. Неподалеку за низеньким длинным столом сидят рядком несколько женщин в окружении выточенных по форме человеческой головы деревянных болванок, покрытых тканью. Мастерицы ловкими движениями примеряют стружку, укорачивают до нужных размеров и, смазав резиновым клеем, накладывают на болванку слой за слоем: четыре — на поля шлема, две — на головную часть. Десятки бело-коричневых болванок дожидаются своей очереди на полу. За следующим столом поверх слоя стружки наклеивают тонкую сетку, а затем водонепроницаемую ткань.

В другом цехе, где изготавливали обувь, Ракитину показали оригинальную машину, штамповавшую рисунок на подошве «вьетнамок». Ее изготовили еще во времена борьбы с французскими колонизаторами. Двигатель извлекли из трофейного танка, а на изготовление валиков пошли стволы трофейных пушек. Вот уж воистину перековали мечи на орала.

…Зашнуровав кеды, Ракитин бросился догонять отряд, хвост которого уже исчез за деревьями.

Урок ботаники

Всю ночь лил дождь. Тропический дождь. Потоки воды низвергались с небес, обрушиваясь на парусину, прогибавшуюся под их напором. Всю ночь Ракитин ворочался с боку на бок, тревожно прислушиваясь к угрожающему гудению водяных струй, каждую минуту ожидая, что они ворвутся в палатку, затопив все вокруг. Только под утро все стихло так же внезапно, как и началось. Ракитин было задремал, как вдруг раздалось пронзительное громкое «кукареку». Это петух, привезенный Фаном из Ханоя, приветствовал приближающееся утро. Ракитин беззлобно выругался, пожелав неугомонной птице как можно скорее отправиться в суп, закрыл глаза и мигом уснул.

Его разбудил вкрадчивый голос Лока: «Дамти Витя, пора вставать. Скоро придет Синь показать дикие растения, которые можно кушать».

К девяти часам, как обычно, все были в полной готовности и гуськом двинулись за охотником. Стоило только пересечь границу поляны, как джунгли обступили со всех сторон. Бесчисленные лианы коричневыми змеями переползали с дерева на дерево, свивались в кольца, свисали с ветвей, образуя непроходимые занавеси, обвивали тугими спиралями стволы деревьев. Иногда объятия были так тесны, что на светлой их коре оставались глубокие шрамы-борозды. И все вокруг, стволы, ветви были, как ковром, укрыты эпифитами-папоротниками, плаунами, орхидеями всевозможных видов и форм. Их было бесконечное множество этих растений, возникших и развивавшихся в борьбе за свет. Но именно они объединяли тропический лес в единый зеленый массив, в котором как бы стирались грани между различными формами. Впрочем, и формам этим было несть числа. Только в лесах одной Бирмы советскому ботанику Ю. И. Колесниченко удалось насчитать более тридцати тысяч видов растений. В лесах Юго-Восточной Азии только цветковых встречается более двадцати пяти тысяч видов.

Район джунглей, в котором оказался Ракитин, имел все важнейшие отличительные черты так называемого вторичного влажного тропического леса. И главная из них — многоярусность. Первый, самый нижний ярус был представлен густым, местами непроходимым подлеском. Здесь переплетались своими ветвями кустарники, похожие на траву, и травы, напоминавшие по виду кустарники. Толпились, зеленея огромными листьями, дикие бананы. Тянулись ввысь, примкнув плечом к плечу, коленчатые стволы вездесущего бамбука. Древовидные папоротники разметали свои узорчатые листья огромными покрывалами всех оттенков зеленого цвета.

Второй ярус составляли многочисленные пальмы: панданусы с узловатым стволом и пучком длинных кожистых листьев, тонкоствольные стройные арековы, с зеленоватыми, увешанными крупными орехами, перистыми опахалами на верхушке, хамеропсы с жесткими растопыренными листьями-веерами и лохматыми, словно обернутыми в войлок стволами, из которых черными крюками торчали черешки отмерших листьев. Ракитин разглядывал эти пальмы словно старых знакомых. Сколько их он встречал на аллеях сочинских и гагринских парков! Правда, там никто не использовал их листья в качестве материала для крыш, а мучнистую сердцевину ствола — для пропитания.

Повсюду встречались гибкие, достигающие нескольких сот метров стебли ротанга, усеянные кривыми, твердыми, как железо, колючками.

Третий ярус образовывали двадцати-тридцатиметровые деревья с толстыми стволами: гладкими, словно полированными, и шершавыми, бугристыми — представители различных видов миртовых, лавровых, бобовых. Среди них Ракитин узнал красавицу магнолию с большими, лишенными запаха цветами, словно вылепленными из белого воска, и знаменитое железное дерево «эритрофлакум фор-дии» с мощным стволом и непропорционально мелкими изящными листочками, которое славится твердостью своей древесины, не тонущей в воде. Иногда среди чащи возникали могучие, с узловатыми шершавыми стволами артокарпусы, известные под названием хлебного дерева. Его плоды, зеленые, желтые, оранжевые, похожие на шары различных размеров, от теннисного мяча до головы человека, покрытые крупными зернами-пупырышками, словно лепились прямо на стволе и крупных ветвях. Это своеобразие тропической природы, называемое каулифлорией, Ракитин уже видел по дороге в джунгли. Нередко рядом с крестьянскими домиками встречались папаци, похожие на большие зонтики с длинной ручкой и кроной из пальчато-рассеченных листьев на длинных черешках. У самой вершины, облепив ствол, висели желтые и ярко-оранжевые плоды, похожие на дыни.

Был в этом лесу и четвертый ярус. Хотя, может быть, ярусом его и нельзя было назвать. Это были отдельные деревья-гиганты, величественные сейбы с гладкими, лишенными ветвей стволами, которые уходили вверх светло-серыми колоннами на высоту пятьдесят — шестьдесят метров. Они стояли далеко друг от друга, возвышаясь над вечнозеленым растительным океаном, свысока оглядывая своих малорослых собратьев. Природа позаботилась об их устойчивости, наградив надежными подпорками в виде десятка огромных досковидных придаточных корней. Они начинались на высоте полуторадвух метров и, опускаясь книзу, постепенно расширялись, образуя настоящие контрфорсы. На пути часто возникали двух-трехметро-вые арки из причудливо переплетенных ходульных корней, от которых вверх уходил мощный ствол дерева. То и дело тропу перегораживали похожие на шершавые доски, поставленные на ребро, выросты на корнях, расходившихся в разные стороны, словно щупальца спрута.

Синь медленно продвигался вперед, осторожно раздвигая ножом нависавшие со всех сторон растения. Вдруг он отпрянул, едва не сбив с ног шедшего за ним Дана. Метрах в двух впереди, медленно покачиваясь из стороны в сторону, поднимала голову крупная кобра. Темно-коричневая, с голубоватым отливом, она раздула свой капюшон, на котором отчетливо был виден рисунок очков, окаймленных двумя черными линиями. Ее грязно-белого цвета брюхо имело несколько темных поперечных полос. Тонкий раздвоенный язык то появлялся изо рта, то исчезал, словно вылизывая воздух. Хунг сорвал с плеча карабин.

Кобра не проявляла агрессивных намерений. Голова ее, напоминавшая большую ладонь, направленную горизонтально, вдруг стала опускаться, и змея поползла в сторону от тропы, извиваясь толстым, мускулистым телом. Мелькнул в траве кончик ее хвоста, и она исчезла. Встреча с коброй на всех произвела столь яркое впечатление, что эдакая удаль, появившаяся у многих в последние дни, мгновенно испарилась.



Они прошли еще с полсотни метров, когда Синь остановился и, сказав: «Монг-нгыа», присел на корточки возле невысокого с тоненьким стволиком и продолговатыми, заостренными листьями неказистого на вид деревца. Впрочем, расцветка его была несколько необычной. Светло-серая окраска гладкого, лакированного ствола в верхней его половине переходила в ярко-зеленую с черными вертикальными полосами, словно прочерченными тушью. Листья по краям тоже были обведены траурной каймой. Но когда Синь очистил ножом землю у подножия дерева, там оказалось с пяток крупных, вероятно граммов по триста — четыреста, похожих на сахарную свеклу бугристых клубней.

— Да тут целый обед можно изготовить, — воскликнул Дьяконов, рассматривая находку.

— «Монг-нгыа», — сказал Лок, — по-русски значит «копыто лошади».

И правда, эти клубни, казавшиеся сначала бесформенными, напоминали по форме лошадиное копыто.

— Только кушать его сразу нельзя. Сырое «монг-нгыа» очень ядовитое, как маниок. Его сначала надо хорошо очистить от шкура. Налить много вода и ждать пять-шесть часов. Когда весь яд уйдет в вода, ее надо вылить и залить новый вода. Потом два часа кипит, и тогда можно кушать без опасности. Очень похоже на батат. Этот как ваша русская картошка, только немножко сладкий. Я, правда, сам никогда не ел, — честно признался Лок, — но Синь говорит, что очень вкусно.

Шалеев сфотографировал растение, аккуратно, чтобы не повредить шкурку, выкопал два небольших клубня, срезал веточку с листьями и упрятал все свои трофеи в рюкзак.

Еще не успели покончить с этим «даром природы», как Синь нашел следующий, и не менее экзотический. Он раздвинул ветви дерева, свисавшие над тропой, и потянул за ствол лиану с крупными, словно вырезанными из плотной бумаги трехпалыми листьями.

— «Дай-хай», — коротко сказал он.

— Хай будет «дай-хай», — сострил Шалеев. — Вот только не пойму, что здесь съедобно? Чи кора, чи листья? Ух ты, какая дуля, — смущенно сказал он, увидев в руках у Синя большой коричнево-зеленый шар, похожий на яблоко.

— Что ж, его так прямо и есть можно? — поинтересовался Дьяконов.

— Сырым нельзя, — сказал Лок. — Надо обязательно варить или жарить. И косточки, — он показал на пять крупных косточек-бобов, — тоже можно жарить. Они вкусные, как каштаны.

Но самым удивительным оказалось, правда, об этом Ракитин узнал только после возвращения в Ханой, что плод «дай-хай» содержит очень много жира.

Полдень уже наступил, а в лесу было так же сыро и сумрачно. Впрочем, никто и не думал об отдыхе. Все так увлеклись поиском новых растений, что позабыли о голоде. Знания Синя казались неисчерпаемыми. То он, раздвинув кусты, обнаруживал среди них папоротник «pay-зон», имевший длинные, вполне съедобные корни. То он расхваливал замечательные свойства листьев травы «данфьен», покрытых с обеих сторон серым пушком, которыми можно лечить типун и стоматит.

А до чего же было интересно растение «той», или «ланг-рын», которым пользуются при лечении переломов костей! Его мясистые, кинжалообразные, напоминавшие агаву листья образовали своеобразную чашу, из которой выглядывал толстый, с руку ребенка, стебель. На его конце ярко лиловел огромный цветок с причудливо свисавшими вниз многочисленными длинными, тонкими лепестками.

— Привал, — скомандовал Ракитин и первым принялся расшнуровывать отяжелевшие от сырости кеды. Шалеев, Хунг и Кат мигом натаскали целую груду валежника.

— Сейчас посмотреть, как получать огонь в лесу, когда нет спички, — сказал Лок.

Синь расколол кусок сухого бамбука на несколько планок. Выбрав самую длинную и заострив на конце, он обушком мачете на треть загнал ее вертикально в землю. Затем, оглядев близстоящие деревья, сорвал большой пучок пересохшего мха и скатал из него несколько шариков, которые, по-видимому, должны были служить трутом.

Выбрав четыре полукруглые планки сантиметров по сорок — пятьдесят, он сложил их попарно выпуклой стороной наружу, предварительно положив между ними моховые шарики, и сделал посередине поперечные насечки. Когда все приготовления были закончены, Тый прижал обе пары планок к вертикальному стержню, который Синь сверху придерживал рукой, и стал сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее их двигать вверх-вниз.

— Еще быстрее, — подгонял его Синь, и Тый старался как мог. Минуты через четыре в воздухе потянуло паленым, а затем между планками пробилась робкая струйка дыма.

Синь осторожно перенес тлеющие шарики на заранее приготовленную кучку сухих веточек и волокон мха, а затем, согнувшись в три погибели, принялся раздувать алые искорки. Из шарика высунулся крохотный оранжевый язычок. Вспыхнула веточка, за ней — другая, и вскоре на поляне уже потрескивал костерок.

Все расселись кружочком вокруг костра, развесив на рогульках отсыревшие носки, промокшую от пота одежду. На свет извлекли баночки с консервами, галеты, кусочки шоколада — в общем все, что входило в аварийный пищевой рацион, который каждый получил перед выходом.

— Надо бы и Синя попотчевать из нашего рациона, — сказал Ракитин. — Достань-ка, Саша, из сумки запасной.

Но Синь от угощения отказался, как его ни уговаривали. Пока накрывали на «стол», он приволок толстое, сантиметров тридцать в диаметре, колено бамбука, аккуратно обрубил с одного конца и, немного отступив от края, прорезал два отверстия — одно против другого — для палочки-держалки.

Сорвав несколько широких листьев «зям», он свернул один из них кулечком блестящей стороной наружу, осторожно, чтобы не порвать, затолкал его в бамбуковое колено. Затем достал из сумки мешочек с рисом и, отмерив горсть, засыпал его в «кастрюлю», заполнил ее на две трети водой и, заткнув отверстие туго свернутым листом, поставил на огонь, время от времени поворачивая «кастрюлю» то одним боком, то другим, чтобы рис не пригорел. Вскоре в ней послышалось веселое бульканье, из-под пробки выбилась струя пара, а еще минут через двадцать рис был готов. Пересыпав его на «тарелку» из листа банана и посолив, Синь вооружился палочками и стал с аппетитом уписывать свой скромный обед.

Ракитин допил кружку зеленоватого отвара из листьев «черынга» и, подложив под голову тропический шлем, лег на спину.

Джунгли окружили поляну густой зеленой стеной. Со ствола на ствол перекидывались коричневыми канатами толстые лианы. Бесчисленные эпифиты сплошь покрывали гладкие, без ветвей стволы деревьев-гигантов. И все это жило, сверкало, переливалось. Яркие цветы, словно огоньки, просвечивали сквозь густую листву. Струился таинственный, кружащий голову аромат глициний. Кое-где на опушке торчали обломанные стволики дикого банана с растрепанными светло-зелеными листьями. На верхушках этой удивительной травы, словно елочные свечи, торчали алые цветы.

Над поляной кружились и порхали десятки бабочек различных размеров и раскраски. В лучах солнца они сверкали ожившими драгоценными камнями. Медленно кружили несколько огромных красавиц с крыльями из черного панбархата, с причудливым рисунком посередине. Неподалеку на куст, покрытый красноватыми цветками без запаха, спланировали две бабочки с матово-черными крылышками, украшенными загадочным узором, точно повторяющим очертания крыла. Резвились в восходящих потоках воздуха едва видимые, полупрозрачные, желтовато-голубые малютки. Над Ракитиным, словно в танце, порхали три бабочки с темно-коричневыми крылышками, усеянными белыми точками. Особенно много было маленьких, ослепительно желтых, блестевших на солнце словно кусочки золота, и светло-коричневых, похожих на сухие листики.

Ракитин было задремал. Его разбудил голос Дана, как всегда строго следившего за выполнением намеченной программы.

Чтобы сэкономить время, Синь попытался пройти напрямую. Но уже через полкилометра перед ним непреодолимой преградой встали густые заросли бамбука.

Бамбук рос большими пучками, по сорок — пятьдесят метров в диаметре, и пробраться между стволами нельзя было даже с помощью мачете. Коленчатые бледно-зеленые мачты вздымались на высоту десять — пятнадцать метров, раскинув тонкие ветви, украшенные продолговатыми листьями, поражавшими своим изяществом. У подножия гигантов зеленела молодая поросль.

В Ханое Ракитина изредка угощали ростками бамбука, напоминавшими по вкусу капустную кочерыжку. Но там их подавали на тарелке неинтересными бело-зелеными ломтиками. Здесь же они выглядели по-другому. Оказывается, что в пищу можно использовать только молодые ростки длиной не более сорока сантиметров. Один из таких побегов и срезал Синь, а затем быстрым круговым движением надрезал его у основания, и многослойная, словно на початке кукурузы, оболочка отстала, обнажив плотную беловатую массу. Правда, так его есть было нельзя. Он очень горчил. Обычно ростки бамбука тщательно вымачивают в воде в течение суток, чтобы удалить горечь, а затем варят. В общем-то особенной питательной ценности свежие бамбуковые ростки не имеют, слишком много в них воды. И все же это пища, и, главное, пища, запасы которой в джунглях безграничны.

Молодой бамбук растет с быстротой до пятидесяти — шестидесяти сантиметров в сутки И это его поразительное свойство человек умудрился использовать во вред себе подобным. Некогда в древнем Китае существовала жестокая казнь. Приговоренного раздевали донага и, привязав к раме, помещали над ростками бамбука с заостренными верхушками. Побеги устремлялись вверх, постепенно впиваясь в тело, проникали все глубже, пока не пронизывали человека насквозь.

Для жителей тропиков бамбук — величайший дар природы. Это растение-благодетель. Его толстые, прочные и необычайно легкие полые стволы служат сваями при строительстве домов, трубами для деревенского водопровода. Из них делают мосты и удочки, плоты и посуду, музыкальные инструменты и ведра, детские игрушки и разнообразную мебель, бумагу высших сортов.

Чтобы облегчить разделку бамбуковых стволов на планки, их рядами укладывают на дороге, по которой ездят автомобили. Ракитин не раз удивлялся, слыша, как хрустит под шинами автомобиля сухой бамбук.

Сегодня насчитывают около тысячи «профессий» бамбука, шестьсот видов которого населяют тропики всех континентов. Но одну из них Ракитин узнал во время очередного похода. День выдался особенно жарким. В насыщенном влагой воздухе пот не испарялся и стекал ручьями по лицу, заливал глаза. Пот, который всегда служит главным спасителем организма от перегрева, отнимая у него при испарении лишнее тепло, здесь, в условиях тропического леса, оказывался бесполезным. Маленькие махровые полотенца, которые каждый по совету доктора Хунга захватил с собой, давно насквозь промокли. Всех мучила жажда: и вода во флягах исчезала неимоверно быстро. Впрочем, вокруг было немало луж, ручейков, болотец, покрытых ряской. Но никто из путешественников не решился бы воспользоваться этим весьма сомнительным даром. Все достаточно хорошо знали, чем грозит в джунглях питье некипяченой воды. Ведь водоемы тропического леса почти повсеместно заражены возбудителями желудочно-кишечных заболеваний и личинками всевозможных гельминтов. Некоторые из них могли вызвать такие тяжелейшие болезни, как шистоматозы и анкилостомидозы.

Ракитин хотел было устроить привал, но глядя, как бодро вышагивает Синь, никак не решался. Идти становилось все труднее. Ноги по щиколотку увязали в сырой, вязкой почве. Дорогу то и дело преграждали стволы упавших деревьев, досковидные корни. Кустарники, как живые, хватали за одежду своими колючками.

Минут через двадцать маленький отряд оказался в неглубоком овраге с крутыми склонами, густо поросшими бамбуком. Синь сделал несколько шагов вверх по склону, ухватился за толстый бамбуковый ствол и, приблизив ухо, резко встряхнул. Затем он проделал ту же операцию со вторым, с третьим. Только встряхнув четвертый, он достал из ножен свой мачете и несколькими сильными, точными ударами отрубил двухметровый кусок, а затем, проделав в колене отверстие, протянул его. Он чуть наклонил его, и оттуда на землю плеснула вода. Она была прозрачной, прохладной, с небольшим растительным привкусом. Ракитин передал «чашу» нетерпеливо ожидавшему Игорю, и тот припал к ней. Синь срубил еще несколько стволов, содержавших воду, чтобы все могли напиться до отвала.

В каждом колене содержалось примерно два стакана воды.

— Попробуем сами найти «водяной» бамбук, — сказал Ракитин, махнув рукой Хунгу. Первый же ствол, который встряхнул Ракитин, ответил ему звучным плеском. Стволы бамбука, содержавшие воду, имели несколько отличную от остальных блекло-желтую окраску, и, кроме того, почти все росли под углом тридцать — сорок пять градусов к земле.

Тропа шла под уклон. Она то обходила поваленный ствол, то исчезала под ворохом опавшей листвы, то скрывалась в густой траве с острыми, как бритва, краями. Но Синь отыскивал ее снова по каким-то лишь ему одному ведомым приметам.

— Дамти Синь, а это что за дерево? — спросил Хунг.

Там и сям между его мелкими глянцевитыми листочками висели плоды, похожие на болгарский перец, только с пятью гранями. Плоды оказались вполне съедобными. Разрезанные поперек, они образовывали правильной формы пятиконечную звездочку.

Дерево называлось «куа-хе». Пока Ракитин и Шалеев собирали его плоды, Синь уже рассказывал об удивительных свойствах росшего по соседству невысокого, стройного, прямо-таки изящного дерева «кей-нью».

В отличие от многих своих собратьев он имел кору шероховатую и почти белую. Среди темно-зеленой листвы, плотной, глянцевитой, как у олеандра, словно бусины, алели круглые, мелкие, как у рябины, ягоды. Но главная его достопримечательность заключалась в другом. Синь сделал на стволе зарубку, и из нее выступила крупная молочно-белая капля, густая, вязкая, словно латекс гевеи, знаменитой родительницы каучука. Правда, получают ли каучук из сока «кей-нью», Синь не знал.

Было почти шесть часов вечера, когда они усталые, проголодавшиеся буквально повалились на скамейки в столовой. А Фан уже суетился, расставляя тарелки, покрикивая на Са, который был ему выделен в помощники. Фан постарался на славу, после закуски — густо наперченного салата из отваренного и мелко нарезанного цветка дикого банана с луком, заправленного уксусом, — каждый получил по полной тарелке темно-коричневого духовитого супа из древесных крабов и порцию отварного маниока, напоминающего по вкусу картофель. Десерт состоял из зеленых плодов гуаявы величиной с голубиное яйцо. Они имели беловатую мякоть приятного кисловатого вкуса, напоминавшую чем-то боярышник.

Как обычно, по вечерам все собирались на посиделки у костра. Каждый приносил с собой кружку, а Фан наливал крепкий чай — вьетнамский или, по желанию, грузинский. Уже совсем стемнело, когда в лагерь пришли гости. Один из них был старый знакомый дамти Тот с сыном, худеньким мальчуганом лет пятнадцати, второй небольшого роста, коренастый с редкой седой бородкой и серебряным ежиком волос — бывший сержант Народной армии Линь.

Они заняли место у костра, отведали по чашке чая, преподнесенного им как гостям в первую очередь. Линь достал из брезентовой сумки от французского противогаза стопку темно-зеленых шелковистых листьев, напоминающих по форме сердечко, несколько бурых, похожих на сушеную грушу ломтиков и деревянную коробочку с белым порошком. Отделив от пачки один листик, он положил в центр его ломтик, насыпал щепотку порошка и, аккуратно завернув, отправил в рот.



Поляну окружила непроницаемая стена тропического леса
Дамти Синь

Он неторопливо пережевывал приготовленное снадобье, время от времени сплевывая темно-оранжевую слюну прямо в костер.

«Так это же бетель», — подумал Ракитин. И не ошибся. Листики принадлежали лиане «бетельный перец», ломтики оказались ядром орешка арековой пальмы, который сначала долго варили в воде и затем, нарезав дольками, еще дольше сушили на солнце, а белый порошок — гашеной известью.

Никто не знает, когда зародился обычай жевать бетель. Говорят, он пришел с отрогов Гималайских гор из племени нага. А сейчас бетель жуют во многих странах Востока. Одни считают, что он укрепляет силы, придает бодрость, Обостряет мысли и чувства. Другие, наоборот, утверждают, что бетель успокаивает, притупляет душевную боль, приятно одурманивает мозг.

Ракитин не мог не отведать это зелье. Правда, его толкала на это не страсть ученого, рвущегося к познанию, а обыкновенное любопытство. Линь охотно приготовил ему порцию «жвачки». Но не прошло и трех минут, как Ракитин испытал полное разочарование. Во рту стало горько, противно. Рот заполнился вязкой слюной, будто он нажевался сухих листьев. Выбрав момент, когда Линь отвернулся, Ракитин быстро вытащил бетель изо рта и швырнул в костер.

— Дамти Витя, — сказал Лок, — доктор Дан хочет рассказать интересный легенда про жевать бетель.

— Вот и отлично, — обрадовался сидевший рядом Шалеев. — Давай, Лок, переводи.

— Это было очень давно. Во времена императора Хуонга-Выонга Четвертого, — начал рассказ Дан. — У богатого мандарина Као были два сына. Они были очень красивы и стройны, словно молодые побеги бамбука. Братья нежно любили друг друга и никогда не расставались. Они были так похожи, как две капли воды, и никто не мог сказать, кто из них старший, а кто младший. Когда Тану исполнилось восемнадцать, а Лангу семнадцать лет, родители умерли. Хозяйство пришло в упадок, и мальчики решили оставить отчий дом и пойти искать счастья по свету. Они долго бродили по дорогам, переходя из города в город, пока наконец не оказались в Ханое. Здесь их повстречал старый учитель Лыонг. Он приютил братьев, проникшись к ним любовью. Но забота старого учителя не принесла им счастья. И причиной тому была его красавица дочь. Они оба влюбились в Ань, и она отвечала им ответной любовью. Но ведь замуж можно выйти только за одного. Долго она не могла решиться, кому отдать руку, так как сердце ее принадлежало обоим. Наконец она решила: пусть избранником ее станет старший брат. Но кто из них старший? И вот однажды, когда наступил час обеда, она положила на стол лишь одну пару палочек для еды. Только одну. И когда внесли блюдо с рисом, Ланг, как младший, передал их Тану. Сыграли свадьбу. Ланг очень любил брата, но видеть каждый день ту, которая была ему дороже жизни, было так тяжело, что однажды ночью, никому не сказав ни слова, он исчез из дома. Много дней бродил он по джунглям в великом горе, без пищи, и сжалились над ним боги, и превратили его в черную известковую скалу — «дау».

После исчезновения брата Тан потерял покой. И вот он оседлал коня, простился с молодой женой и отправился на поиски. Он пересекал реки и озера, пробирался сквозь дремучую чащу. И однажды тропа привела его к большой черной скале. Он всмотрелся в ее очертания и, задрожав, узнал облик брата. Его горе не знало предела, и он замер рядом, превратившись в стройную высокую арековую пальму «кау».

Долго ждала мужа молодая жена. Сердцем почувствовала она, что случилось непоправимое. Она покинула отчий дом и направилась на поиски пропавших братьев. И вот однажды среди джунглей она увидела черную скалу, а рядом стройную пальму, что-то шептавшую веерами-листьями. Слезы хлынули у нее из глаз и зажурчали ручьем у подножия скалы. Она обвила руками ствол пальмы и обратилась к богам с мольбой. И вняли ей всемогущие боги, и превратили ее в лиану «чау» с листьями, похожими на сердце.

Пролетели столетия. И однажды король этой страны охотился на тигров. И верный конь вынес его на большую поляну среди джунглей. И увидел король среди поляны черную скалу, что очертаниями своими напоминала человека. А возле нее, покачивая большими листьями-веерами, стояла невиданная пальма. Ее тонкий стройный ствол, словно прижавшись в прощальном объятии, обвивала лиана, каждый лист которой был похож на сердце. И удивился повелитель. И позвал мудрецов. И склонился в поклоне старейший из старых и поведал историю, что случилась во времена Хуонга-Выонга Четвертого. Надолго задумался повелитель. А когда поднял свой взор, полный печали, то приказал сорвать орехи с пальмы, нарвать листьев с лианы, а камни от скалы растереть в порошок. И повелел он, чтобы каждый воин сложил воедино плод, лист и порошок и жевал их днем и ночью. Пусть этот новый обычай заставит людей всегда помнить о великой силе дружбы, верности и любви.

— Конец, — сказал Дан по-русски, протирая запотевшие очки, и, достав из кармана сигарету, закурил, пристально глядя на огонь лагерного костра.

Ночная охота

Синь появился под вечер в сопровождении худощавого улыбавшегося юноши, которого звали Дай. Оба были вооружены старинными ружьями, заряжавшимися с дула. Через плечо у Синя висела вместительная сумка, скроенная из желтовато-коричневого меха. Он был одет как обычно, только на этот раз опустил рукава рубашки, а шорты заменил длинными брюками. Но вместо привычной кепочки его голову украшало довольно странное устройство. Оно состояло из плетеной шапочки-сетки, к которой была приклеплена… коптилка — маленькая баночка, заполненная пальмовым маслом, в котором плавал фитилек.

Оказалось, что это устройство необходимо для освещения мушки ружья. Синь неторопливо отмерил порцию пороха и, засыпав в ствол, тщательно забил пыжом. За ним последовал заряд дроби и еще один пыж. На куферку — выступ в казенной части ствола — он осторожно насадил пистон и, любовно обтерев ствол рукавом, уселся на корточки.

Ракитин готовился к ночной охоте весьма тщательно. Надел вместо шорт длинные брюки, тщательно застегнул манжеты и воротник, натянул высокие резиновые сапоги и в довершение всего намазался репудином (репеллент от комаров). Затем он присел на койку, призадумался, после чего положил в карман еще одну запасную обойму, заменил батарейки в своем фонаре и, заткнув за пояс охотничий топорик, направился к ожидавшему охотнику. Синь оглядел его с головы до ног, вроде бы одобрительно покачал головой и что-то сказал Даю. Дай мигом достал из костра горящую веточку и поднес к фитилю коптилки Синя. Вспыхнув, затрепетал желтый язычок пламени, и сетка, сплетенная из луба пальмы «ко», стала прозрачно-желтой, от чего над головой у Синя вдруг возник золотистый нимб.

Они быстро углубились в чащу леса, и только огонек коптилки, словно крохотный маячок, желтовато-красной точкой светил в темноте.

«Ну совсем как у Гоголя в повести «Вечер накануне Ивана Купала», когда красный цветок, словно огненный шарик посреди мрака, вел Опанаса по заколдованному лесу», — подумал Ракитин.

Синь шел быстрыми, упругими, совершенно бесшумными шагами. Лишь время от времени он останавливался, оборачивался и, убедившись, что спутник его не потерялся, двигался дальше.

Ночные джунгли были полны звуков самых неожиданных, странных, загадочных. Ракитин попытался сравнивать их с какими-нибудь знакомыми звуками. Вот рассыпалась дробь кастаньет. К ней присоединились жалобные «фюить-фюить». То заскрипела несмазанная дверь, послышалось потрескивание, словно кто заводил пружину больших часов. Со всех сторон неслись какие-то приглушенные гуканья, стоны, карканье. Ручьи распевали на разные голоса. Одни таинственно, призывно журчали, другие тихо нашептывали, третьи весело звенели, постукивая камешками. Но главными музыкантами ночных джунглей были цикады. Они как бы создавали непрерывный звуковой фон. Оркестр цикад исполнял свою звонкую ночную симфонию, как вдруг, словно повинуясь таинственной команде, они разом смолкли. Наступившая тишина была настолько неожиданной, что Ракитин остановился, ощутив даже какое-то внутреннее беспокойство. Но вот пиликнула цикада, другая, и со всех сторон тысячи этих маленьких оркестрантов затянули свое радостное «вз-вз-вз».

Синь, бесшумно ступая, шел впереди, и огонек на его голове светился, как маячок, в непроницаемой тьме тропического леса. Вдруг он замедлил шаги, остановился, сделал рукой знак, чтобы Ракитин приблизился, и, прижав палец к губам, издал едва слышный звук: «Тсс».

Впереди в темноте едва виднелась неширокая прогалина. Синь нажал кнопку электрического фонаря. Его тусклый оранжевый луч медленно пополз вдоль опушки, высвечивая то обломанный ствол банана, то причудливый куст, то частокол бамбука. Иногда на пути его вспыхивали и снова гасли цветные огоньки, красные, зеленые.

«И как же это Синь оплошал: забыл сменить батарейки у фонарика. Он вот-вот сдохнет, — подумал Ракитин. — И на старуху бывает проруха. Хорошо, что я оказался молодцом, — похвалил он сам себя, — поставил новые четыре «марса» в своем японском фонаре с большим рефлектором». Довольный своей предусмотрительностью, он включил фонарь, и луч света ослепительно белой дорожкой пересек поляну наискось. В кустах послышалась какая-то возня, писки, шорохи, и все затихло. Ракитин еще раз повел лучом по поляне, пытаясь обнаружить притаившееся животное, но бесполезно.

Синь повернулся к нему и сказал:

— Хом-тот. (Плохо.)

— Хом-тот, хом-тот. (Очень плохо.) Ни черта здесь нет. Хоть бы какая-нибудь захудалая зверюшка подвернулась, — сказал Ракитин и вслед за Синем погасил фонарь. Они присели на поваленное дерево. Синь, глотнув воды из фляги, полез в сумку, потом похлопал себя по карманам и, повернувшись к Ракитину, сделал вид, что выдувает дым. Он что-то сказал, и вдруг Ракитин явственно услышал: «Тьфу! Моя трубку потерял». — Наверное, именно так и должен был сказать старый гольд Дерсу.

Синь пригнулся к земле и, медленно подсвечивая фонариком, пошел обратно по своим следам.

Ракитин не сомневался, что искать в ночных джунглях трубку еще сложнее, чем иголку в стоге сена. Но он заблуждался в способностях Синя. Не прошло и пятнадцати минут, как охотник издал радостное восклицание и с торжеством показал Ракитину найденную трубку. Синь, страшно довольный, присел на корягу, любовно обтер трубочку рукавом и, не зажигая, засунул в рот.

Они снова вернулись к прогалине и остановились, прислушиваясь. Но там царило полное спокойствие.

Они бродили еще часа два по ночному, полному таинственных звуков лесу. Синь тщательно высвечивал каждое более-менее подозрительное дерево в надежде обнаружить притаившееся животное. Но удача явно отвернулась от охотников. Правда, на пути им не раз встречались следы косуль, глубокие отпечатки, оставленные кабанами. Но ни одного животного увидеть так и не удалось. Изрядно устав, они наконец вышли на опушку. Впереди открылись освещенные луной рисовые поля. Откуда-то издалека ветер доносил ритмичные тяжелые вздохи колеса-черпалки, которая денно и нощно без перерыва выплескивала воду из речушки в канал, питающий влагой посевы риса. Ракитин смотрел как зачарованный на открывшуюся картину. Все: и огромная яркая луна, обливавшая желтоватым светом геометрически четкие прямоугольники рисовых чеков, блестевшие словно покрытые льдом, и четкие черные контуры деревьев на фоне сине-серебряного неба, и пение цикад, и вздохи черпалки — вызывали ощущение нереальности происходящего. Он с замиранием сердца всматривался в серебряные блики лунного света, на эту дышавшую миром и покоем картину. Но Синю, сегодня оказавшемуся в роли охотника-неудачника, было не до лирики. Он взял Ракитина за руку, показал на полную луну, как бы пытаясь объяснить, что в такую ночь не может быть удачной охоты, и, сказав: «Веня!» (Домой!) — быстро зашагал к лагерю.

Обратный путь в темноте показался Ракитину бесконечным. Он то и дело спотыкался о невидимые во тьме корни, путался ногами в траве, цеплялся за ветки кустарников. Ракитин так устал, что, добравшись до палатки, буквально свалился на койку, правда не забыв задраить противомоскитный полог. Подсунув под голову плоскую подушечку, набитую травой, он провалился в сон. Его разбудил грохот выстрела. Ракитин присел на койке. Прислушался. Но все было спокойно. Ни тревожных окриков, ни суматошной беготни. По-прежнему стрекотали цикады и, будто издалека, доносился негромкий разговор людей, сидевших у костра.

Ракитин хотел было заснуть, как по тенту палатки осторожно постучали и чей-то голос спросил: «Дамти Витя, ты не спишь?»

— Не сплю, не сплю, — сказал он, окончательно стряхивая сонную одурь.

— Синь зверя убил, — повторил тот же голос. Это был Хунг.

Не одеваясь, лишь засунув ноги в резиновые сапоги, Ракитин выполз наружу. Возле ярко горящего костра, попивая чай, расположились двое дежуривших и Дьяков, который тоже участвовал в ночной охоте, правда, в другой компании, но с тем же успехом. Неподалеку в привычной позе, на корточках, сидел Синь, с невозмутимым видом дымя трубочкой. У ног его темнело тело какого-то зверя.



— Кто это? — спросил Ракитин, рассматривая охотничий трофей.

— «Тю-тю», — сказал Синь, выпуская длинную струю дыма.

Так вот чей голос они так часто слышали в окрестностях лагеря.

Так вот кому принадлежало это жалобное, протяжное «тю-тю, тютю».

Ракитин присел на корточки. Убитый зверь был размером с небольшую собаку. Выпуклая широкая голова, заканчивающаяся немного заостренной мордочкой с белым пятном, напоминала собачью. Вытянутое тело покрывал густой, жесткий мех. По его желто-коричневому фону были разбросаны многочисленные округлой и неправильной формы черные пятна. Вдоль спины тянулись три черных полосы, которые, сливаясь, переходили в черноту длинного пушистого хвоста со светлыми кольцами.

«Так это ж циветта, — наконец сообразил Ракитин, — знаменитая азиатская, или настоящая, циветта, за которой охотятся, чтобы добыть пахучее вещество цибет, широко используемое в парфюмерии и медицине. Так вот из чьего меха сделана у Синя охотничья сумка».

— Поздравляю, дамти Синь, — сказал Ракитин, пожимая охотнику руку. Синь слегка улыбнулся, а затем, молча включив фонарь, направил луч света на голову циветты. И вдруг мертвые глаза зверя ожили, вспыхнули красноватыми огоньками. И только сейчас Ракитин понял, почему фонарь Синя светил так тускло. Дело было совсем не в батарейках. Лишь таким вот слабым лучом можно было обнаружить животное по отблеску глаз, не испугав его светом. Эти красные и зеленые искорки в кустах были не чем иным, как сверкающими глазами животных.

«Что же я за болван! — обругал себя в душе Ракитин. — Ну надо же быть таким тупым! Нет животных. Исчезли животные, — передразнил он сам себя. — Всю обедню Синю испортил. Вот уж он меня, наверное, в душе проклинал, когда я свой прожектор включил. От такой иллюминации какое хочешь животное до смерти напугается».

Ракитин хотел, чтобы Лок все это объяснил Синю. Но переводчик, как назло, куда-то испарился. Ракитин опустился на траву рядом с охотником, положил руку ему на плечо и по-дружески виновато улыбнулся.

Синь улыбнулся в ответ и тихо сказал: «Той хуэ». (Все хорошо.)

В гости к Синю

Деревня Бао-Линь, где жил Синь, лежала километрах в десяти от лагеря. Надо было спуститься вдоль по ручью на восток и выйти на проселочную дорогу.

После ночного дождя дорога основательно раскисла, и, чтобы не завязнуть по щиколотку в липкой темно-коричневой грязи, путникам приходилось все время держаться обочины. Солнце уже поднялось над джунглями, и деревья, умытые дождем, зеленели еще ярче, переливаясь в солнечных лучах всеми цветами радуги, словно осыпанные бриллиантами. Напоенная дождем земля просыхала, исходя легким, полупрозрачным паром. Будто осколки огромного зеркала, сверкали оставшиеся после тропического ливня бесчисленные лужи. С приближением к деревне все чаще и чаще стали попадаться признаки человеческого жилья. То буйволы, разлегшиеся по шею в грязи с блаженными мордами, лениво прядая ушами, то нежно-зеленые прямоугольники рисовых чеков, окруженные насыпными дамбами, то остатки водопровода — десятка два подставок-рогулин, вбитых на расстоянии друг от друга. На них лежали длинные, пожелтевшие от времени бамбуковые стволы-трубы с отверстиями у каждой перемычки. У огромных олив «бо» с мощными гладкими стволами без единого сучка были привязаны бамбуковые палки с петлями-ступеньками на конце. С помощью такого нехитрого устройства можно было, хотя и не без труда, добраться до кроны, где среди листвы прятались крупные оливки.

Навстречу путникам из-за поворота вышли четыре женщины. Все они были одеты в короткие кокетливые кофточки и длинные, до щиколоток, широченные брюки весьма модного, как объяснил Лок, коричневого цвета. Все женщины были маленькие, изящные в своих конусообразных шляпах «нон», с лицами, до половины закрытыми белыми, в мелкий цветочек платками, над которыми озорно сверкали черные, чуть раскосые глазки. Их совсем можно было бы сравнить со статуэтками, если бы не трехметровые шесты «куанг-гань» у каждой на плече. На концах шестов плавно покачивались плоские плетеные корзины, доверху наполненные плодами папайи, корнями сасспареля, бататами и еще какими-то неизвестными Ракитину овощами. Уставшие путешественники сразу приободрились, расправили плечи и посторонились, уступая узкую полоску относительно сухой дороги. Но незнакомки остановились, опустили на землю свою ношу и развязали платки. Все четыре оказались молоденькими и очень миловидными. В ушах у каждой поблескивали тоненькие серебряные сережки.

— Слушай, Лок, куда это они с таким грузом идут? — спросил Ракитин. Но Лока уже не надо было уговаривать. Он произнес целую речь, из которой Ракитин понял только «ко хуэ хонг» — «как поживаете» и «льенсо» — «советский». Лок на глазах преобразился. Куда девалась его обычная медлительность, неуклюжесть. Он улыбался, жестикулировал, и, судя по всему, его бойкость произвела на девушек впечатление. Неожиданно Лок нагнулся и вытащил из одной корзины небольшую низку стручков горького перца «ыт», похожих на большие красные запятые. Он покрутил ее на пальце и что-то сказал. Девушки прыснули от смеха.

— Это есть такой вьетнамский пословиц: «Каждый перец горек, каждая девушка ревнива», — перевел Лок.

Скоро Лок был уже в полном курсе дела. Он узнал, что все они не замужем, живут в соседней с Бао-Линь деревне, направляются на рынок в уездный городок, где хотят купить нужные вещи.

— Я так и думал, что они все нет муж, — сказал Дан, оказавшийся большим знатоком истории Вьетнама, народных обычаев и легенд.

Ракитин вопросительно поднял брови.

— Посмотри, дамти Витя, на их волос, — продолжал Дан и, вдруг замявшись, повернулся к Локу: — Лучше ты переводи.

— Посмотри на их прически, — подхватил Лок, — видишь, у них волосы гладкие и завязаны пучком сзади. Значит, они есть девушки. Если пучок сидит на макушке — значит, у женщины есть муж. Когда вдова, она пучок будет поместить на левый сторона головы.

— Интересно, сколько же килограммов в этих корзинах? — спросил Шалеев, пытаясь на глазок определить их вес.

— А ты попробуй подними, — посоветовал Дьяков.

— Могу и попробовать.

Шалеев направился прямо к девушкам и жестами объяснил, что хочет поднять их груз. Александр бойко ухватил «куанг-гань» за середину, приподнял, и вдруг на лице его появилось выражение удивления и полной растерянности. Он с трудом поднял шест с корзинами на плечо и почти тут же поставил его обратно на землю.

— Ну и ну, — сказал он смущенно. — И как они умудряются такую поклажу нести в такую даль? Уму непостижимо!

Девушки засобирались, повязали на лица платочки (оказалось, что они оберегали кожу от загара), каким-то неуловимым движением подняли на свои плечи шесты с корзинами и, помахав ладошками, пошли дальше, быстро-быстро переступая мелкими шажками. Вскоре они скрылись за поворотом. Недалеко от деревни с какой-то боковой тропинки на дорогу вышел молодой парень, одетый в короткую синюю куртку, такого же цвета брюки, закатанные до самого верха, с красной повязкой на голове. На концах толстой бамбуковой палки, лежавшей на левом плече, висели две большие связки рыбы. Были там маленькие, не больше ладони, и короткие толстенькие, похожие на большую синюю каплю. Но главный трофей представляли шесть рыб с крупной розоватой чешуей, достигавших в длину почти метра. Судя по всему, шел он издалека, так как такие крупные рыбы водились только в реке Тяй, протекавшей километрах в пятнадцати от деревни. Парень, которого звали Ким, был ужасно доволен встречей не только потому, что встреча с людьми в джунглях — приятное событие и можно было выкурить сигарету и даже парочку получить с собой в подарок. Главное, они были первые, кому он мог показать свой удачный улов и рассказать, как он охотился всю ночь с факелом и острогой на дальних речных порогах.

Дорога вильнула в последний раз, и перед глазами путников открылась красочная панорама деревни Бао-Линь. На пологих склонах невысоких холмов возвышались на сваях десять — двенадцать домов-хижин с двускатными крышами из неизменных листьев «ко». За длинными заборами-плетенками поднимались зонтики папайи с прилепившимися к стволу «дынями», темнели, словно нарисованные тушью на синем холсте неба, тонкоствольные, изящные арековые пальмы. Ярко зеленели шеренги бананов с тяжелыми длинными соцветиями, тесно усаженными желтыми трехгранниками ягод-пло-дов.

По деревенской улице трусили несколько тощих собак, не удостоивших незнакомых людей никакого внимания. Два поросенка с непропорционально длинным телом на коротеньких кривых ножках с хрюканьем перебежали дорогу и пролезли в лаз под плетень. Они были необычного черного цвета с желтыми пятнами. Ни дать ни взять — хрюкающий леопард. У дерева, опустив голову, украшенную огромными серповидными рогами, лениво помахивал хвостом, отгоняя мух, огромный буйвол. Трое ребятишек замерли посреди дороги, выражая всем своим видом восторженное удивление.

Синь ждал гостей у порога своего дома. Дом был двухэтажный, на толстых сваях из дерева «лкм». Нижний этаж служил хлевом для домашних животных. Лишь его дальний угол занимала огромная плетеная корзина для хранения запасов риса. Интерьер первого этажа несколько облагораживали рожки молодых оленей — панты, охотничьи трофеи хозяина, прибитые чуть ли не на каждой свае.

Прежде чем подняться по крутой шаткой лесенке с круглыми ступенями из бамбуковых чурбашек, требовалось в соответствии с обычаями народностей то-тай снять обувь и обмыть ноги.

Второй этаж представлял большую, не меньше ста квадратных метров, комнату с бамбуковым полом и плетеными стенками, перегороженную на три неравные части. Синь усадил гостей на низкую лежанку, тянувшуюся вдоль стены справа от входа, застеленную циновками, и ушел хлопотать по хозяйству, предоставив им возможность подробно оглядеть скромную обстановку дома. На полке, слева от входа, стояли деревянная посуда, плетеные корзиночки, черпаки из замысловатого плода «бау». С краю горкой лежали связки тонких свечей, похожих на елочные. Впрочем, это были не обычные свечи из стеарина или воска. Их изготавливают из древесины дерева «бому», которую долго растирают со спиртом, а затем получившейся пастой облепляют высушенную бамбуковую палочку, которая служит фитилем.

В центре комнаты располагался очаг. Вернее, им служила прямоугольная деревянная коробка, до половины заполненная песком. Над очагом свисала сажеловка, напоминавшая трубу старинного граммофона. Ярко пылал огонь, распространяя приятное тепло.

На плетеной перегородке, разделявшей помещение, висели две большие раскрашенные грамоты. Ими, как оказалось, были награждены два старших сына хозяина за успехи в учебе. Впрочем, отцу тоже было чем похвастаться.

Синь возвратился, держа в руках красную коробочку с наградой — пятиконечной серебряной звездой с гербом Демократической Республики Вьетнам в центре. Лок взял из рук Синя грамоту и, подняв над головой, чтобы все видели, торжественным голосом прочел: «За участие в освободительной войне против французских колонизаторов Хуанг Ван Синь награжден «Медалью сопротивления» второй степени». Ай да Синь!

— А что же там, во второй комнате? — поинтересовался Дьяков.

— Там комната духов, — понизив голос, сказал Синь. В его словах звучало величайшее почтение к отцу и матери, духи которых, как считают то-таи, постоянно находятся в жилище, помогая своим детям в делах, оберегая от бед. В их честь в каждом доме воздвигнут небольшой алтарь. Такой же находился и в соседней комнате, в которую их проводил по просьбе Ракитина дамти Синь.

Это был небольшой ящичек из полированного, красного оттенка дерева, с боков его были наклеены полоски красной бумаги с иероглифами. Перед ним на подставке с рисунком дракона с раскрытой пастью — символом жизни народностей то-тай — стояла чашечка с приношениями. По бокам курились тоненькими синими дымками палочки, наполнявшие комнату странным сладковатым ароматом.

Синь поставил на лежанку деревянную плоскую тарелку с печеными плодами хлебного дерева. На другой тарелке желтело несколько крупных грейпфрутов. Отведав тропических яств и запив их горячим вьетнамским чаем, все выкурили по сигарете и стали собираться. Предстоял еще не близкий путь к реке Тяй.

Они прошли несколько километров по проселку, изборожденному двумя глубокими колеями, пока не выбрались к перекрестку. Здесь, на пересечении трех дорог, перед ними на невысоком холме возникло мрачное сооружение — огромный железобетонный параллелепипед с плоской крышей, уже поросшей невысокой травой. Это был старый французский форт. Слева, на крыше дота, виднелась невысокая куполообразная башня с узкой щелью-амбразурой, из которой торчал изогнутый, насквозь проржавевший ствол пулемета. В стенах мертвыми глазницами чернели бойницы.

Пространство вокруг форта было когда-то расчищено от растительности, все деревья вырублены, чтобы бойцы Народной армии не могли незаметно подобраться и забросать гранатами маленький гарнизон. Но крыша уже поросла травой, а дикие бананы вплотную с трех сторон подступили к стенам. Ракитин прошел внутрь. Три небольших помещения были пусты. Солнце раскаляло бетон, и в этих маленьких склепах было очень жарко. На полу валялись истлевшие обрывки газет, смятая, выцветшая пачка от сигарет «Голуаз». В углу стояла скрюченная, проржавевшая двухэтажная кровать. Да, не сладко, наверное, пришлось французским солдатам, которых загнали в эту железобетонную душегубку. Изнуряющая жара днем и вязкая сырость ночью, комары, москиты и, главное, постоянный, иссушающий душу страх. Страх неизбежной расплаты.

Только к вечеру путникам удалось добраться до реки, катившей свои мутно-желтые волны к югу. Оставалось совсем мало времени до захода солнца. А надо было еще выбрать место для временного лагеря, построить шалаши и поужинать.

Это была первая ночевка вне лагеря. Но Ракитина смущало главным образом только одно — летающие кровососущие. В глубине души его таился страх перед опасностью заболеть тропической малярией или еще чем похуже вроде слоновой болезни — элефантиазиса. Тем более что по сведениям, которые получил доктор Дан, эти болезни встречались в окружающих деревнях.

Для каждого шалаша вырубили по две двухметровых ветви с развилками на конце для подпорок и десятка два бамбуковых стволов для конька и скатов. Веревки для их крепления Синь тоже изготовил из бамбука. Для этого метровый кусок бамбука он расколол на рейки толщиной полсантиметра, затупил ножом их края, острые как бритва, а затем, поставив нож между зеленым и белым слоями древесины, разрезал сверху вниз (вдоль ствола). Когда на стволе встречалась перемычка, ее следовало проходить резким толчком. Веревки получались гибкие, прочные. Когда перекладины были надежно привязаны к скатам, их, начиная с нижней, словно черепицей, прикрыли листьями дикого банана. У входа в каждый шалаш развели по небольшому костру, чтобы прогнать его дымом настырных комаров.

Утром поднялись чуть свет и, перегоняя друг друга, побежали купаться в теплой желтовато-мутной воде.

Наступивший день можно было назвать «плотостроительным». Идеальным материалом для плота мог служить бамбук, а его вокруг было предостаточно. Синь с помощью Хуанга и Тыя срубил десяток шестиметровых стволов диаметром сантиметров пятнадцать. По расчетам Ракитина, плот должен был обладать большой грузоподъемностью, а иначе он не смог бы поднять около трех центнеров груза. По указанию Синя каждый ствол обрезали по концам так, чтобы до перемычки оставался «хвостик». В «хвостиках» прорезали отверстия, и Синь, просунув сквозь них перекладины, изготовленные из твердой древесины, тщательно привязал к ним каждую бамбучину, надежно скрепил плот с обоих концов.

Дьяков и Тый взобрались на плот, чуть просевший под их тяжестью, и, вооружившись шестами, оттолкнулись от берега. Течение подхватило плот, и он медленно, будто огромный зеленый лист, закружился и, развернувшись носом, поплыл по течению.

Домой решили возвращаться по воде. Судя по карте, речной путь казался вдвое длиннее сухопутного, но зато он был не таким утомительным и вполне безопасным. На реке, как объяснил дамти Синь, не было ни водопадов, ни порогов, ни перекатов, так же как и крокодилов.

Для большей устойчивости и грузоподъемности поверх первого ряда положили еще один, а по краям укрепили невысокие бортики. На корме из гальки и песка соорудили «подушку» для костра. Теперь плот выглядел совсем внушительно. Когда на него погрузили имущество и расселись всей компанией, оказалось, что плот может выдержать и не такой груз.

Плыть по реке оказалось значительно дольше, чем предполагал Ракитин, и в лагерь они добрались только к ужину. Здесь усталых путешественников радостно встретили Фан и Са, которые уже начали беспокоиться за них.

Финиш

Ракитин всегда любил предотъездные сборы с их суетой, тревогами, волнениями, ожиданием нового, новых знаний, новых ощущений, впечатлений. Но в дни завершения любой экспедиции он всегда ходил с ощущением какой-то подавленности, ожиданием расставания с людьми, потери чего-то очень дорогого и неповторимого.

Весь день шла подготовка к возвращению в Ханой.

Образцы растений, пакеты с плодами, банки со змеями занимали свои места в ящиках и коробках.

Наступил последний вечер в лагере. Вроде бы, как обычно, ярко пылал костер, и все, рассевшись вокруг огня, прихлебывали горячий чай из маленьких чашек. Словно петарда, взорвался случайно брошенный в костер стволик бамбука, и фонтан искр взметнулся кверху. Подхваченные горячим током воздуха, они уносились все выше, выше и исчезали, словно превращаясь в серебряные звезды, мерцавшие в бездонной глубине неба. Из темноты вынырнул Тый. В руках он держал небольшую коричневую трубочку. Он сел на корточки рядом с Фаном, поднес трубочку к губам, и вдруг тонкие певучие звуки незатейливой мелодии полились в наступившей тишине. В ее нежных чистых звуках Ракитину слышались то шепот тростника, то пение птиц, то шорох крыльев бабочек. Время отступило, и девственный лес, скрывающий неведомые тайны человеческого бытия, молча внимал песне, как и тысячелетия назад.

— А сейчас, дамти Витя, мы исполним песню народного ополчения. Ее сочинил много лет назад Дю-Нюан, в дни, когда страну оккупировали японские захватчики, — сказал, вставая, доктор Мин. Он как дирижер взмахнул тонкой бамбуковой палочкой, и, подчиняясь ее команде, дружный хор голосов подхватил мелодию, чеканя ритм.

Лок нагнулся к Ракитину и тихонько, чтобы не помешать поющим, переводил:

Вперед, вперед. Перед нами враг.
За нами родная деревня.
Держите крепче в руках оружие —
Лук, нож, палку. Цельтесь в сердце врага.
Маленькие и большие —
все вставайте на защиту Родины!
Мы одолели высокие горы,
Мы переплыли широкие реки,
Мы пробирались через густые джунгли,
Чтобы бороться с врагами.
И победа осталась за нами.

Ракитин был поражен природной музыкальностью своих новых друзей. Без всякой подготовки они исполняли песню так слаженно, так удивительно чувствовали ее ритм и пафос, что она с каждым тактом звучала все ярче и проникновеннее. Это была песня-призыв, песня — боевой марш, звавший на борьбу, внушавший уверенность в победе. Мин мастерски дирижировал маленьким самодеятельным хором, и, когда замер последний звук, он в ответ на жаркие аплодисменты Ракитина, Дьякова и Шалеева церемонно раскланялся, о чем-то пошептался с хористами и снова занял свое дирижерское место. Хор затянул новую песню, мотив которой показался хорошо знакомым.

— Ба, — сказал Ракитин, — так ведь это же «Подмосковные вечера», только в несколько непривычной вьетнамской аранжировке. Давай, ребята, подтягивай.

Каждая из групп хора пела песню на своем языке, но в итоге получилось неплохо. С особенным подъемом исполняли последние две строчки куплета с поправкой на местный колорит.

Если б знали вы, как мне дороги
Баолиньские вечера.

Уже было далеко за полночь, но никто не хотел расходиться. Ведь это была их последняя ночь вместе. Последний костер.

Если б знали вы, как мне дороги
Баолиньские вечера.

Все поднялись засветло. Одна за другой палатки превращались в связки брезента.

Когда со стороны дороги послышалось урчание автомобильных моторов, от всего лагеря остался лишь каменный очаг да навес-столовая.

Синь молча стоял в стороне, Ракитин подошел к нему, протянул было руку, но вдруг крепко его обнял. Вытащив из-за пояса свой походный топорик, с которым он не разлучался ни на минуту, он вручил его Синю и, круто повернувшись, вскочил на подножку машины. Маленькая колонна тронулась в путь и вскоре исчезла в лесной чаще. Но еще долго на поляне были слышны звуки песни:

Одно дерево — только дерево,
Но много деревьев — лес.
Единство — могучая сила, крепче чугуна и стали.
Но сталь и чугун можно расплавить,
А единству ничего не страшно.

Небо заволокло тучами. Упали первые-капли дождя. Чаще, чаще. И вот уже на поляну обрушился тропический ливень, словно природа хотела напрочь смыть воспоминания о людях, нарушивших ее покой.

Джозеф Джадж
МАРШРУТ ЧЕРЕЗ «ЗЛОВЕЩЕЕ ПЯТНО»


Очерк

Перевод с английского Н. Машиной

Фото подобраны переводчиком

Художник И. Гансовская 


Разглядывая купленную в мельбурнской гостинице карту Австралии, мы нашли на северном побережье континента, в глубокой выемке залива Карпентария, маленькую точку. Рядом с ней крупным шрифтом было выведено название «Берктаун». В справочнике значилось, что «город Берка» насчитывает менее двух тысяч жителей; в других частях света такой поселок не удостоился бы, наверное, чести фигурировать на обзорной карте страны. Но на пустынном побережье залива населенные пункты отстоят так далеко друг от друга, что каждая подобная точка — находка для картографа.



Маршруты экспедиций через Австралию 

Мы знали, однако, что название Берктаун выписано столь заметными буквами по другой причине. Имя человека, в честь которого наречен город, преисполнено для австралийцев особого смысла. Экспедиция Берка стала для них олицетворением «духа первопроходцев», высоко чтимого в стране, освоение которой еще не закончено. И поныне, сто двадцать пять лет спустя, этот трагический эпизод вызывает споры, а судьбу его героев время превратило в легенду. Повторив с кинооператором Джо Шершелем маршрут Берка и его спутников из конца в конец Австралии — от Мельбурна на южном берегу до тропического залива Карпентария на севере, — мы убедились, что память об этой эпопее жива в самых удаленных уголках материка.


Первые поселенцы появились в Австралии в 1788 году. Ими были каторжники, сосланные на край света британской короной. Те из австралийцев, что ведут фамильное древо от этих корней, гордятся сегодня своей родословной не меньше, чем европейские герцоги и бароны.

Оказавшись на далеком материке, они проявили недюжинную способность к выживанию, сметку и инициативу. Благодаря их стараниям полвека спустя Австралия превратилась в процветающую колонию. На юге, в местах с мягким климатом, скотоводы-«скваттеры» (в буквальном переводе «захватчики». — Прим, перев.) разводили скот на пастбищах размером с английское графство каждое, выросли города — Аделаида, Сидней, Мельбурн.

Береговая линия была полностью нанесена на карту, но центр континента оставался неведомой землей, пугавшей и притягивавшей одновременно. Огромное пространство величиной с пол-Европы, лежавшее между 20 и 32° южной широты и 115 и 140° восточной долготы, получило наименование «Зловещего пятна». Смельчаки, отважившиеся отправиться туда на разведку, вынуждены были отступить. Красная пустыня морила их лошадей, мучила жаждой, обманывала миражами и заводила в ловушки, не оставлявшие надежд на спасение.

«Зловещее пятно» не желало расставаться со своей тайной. Всякое неведомое порождает мифы. В течение первой половины XIX века австралийцев не покидало убеждение в том, что в сердце континента лежит… «Средиземное море». В подкрепление этой идеи приводился следующий довод: все реки, что стекают с Большого Водораздельного хребта, уходят на запад. Должны же они куда-то впадать!

В этих местах представлялось внутреннее море с зелеными берегами и райскими кущами. Ученые-географы напрасно доказывали иллюзорность этой гипотезы — мифы обладают поразительной живучестью. Открытие Уорбертоном крупнейшего на континенте озера Эйр еще больше подлило масла в огонь воображения. Озеро представляет собой солончак, наполняющийся водой лишь в летние месяцы, вокруг него — все та же пустыня… Нет, твердила публика, раз есть большое озеро, почему бы не быть гигантскому водоему?

Проверить легенду решил один из самых ярких исследователей Австралии — Чарлз Стерт. Он считал, что следует попытаться пройти материк в меридиональном направлении; по дороге экспедиция непременно должна наткнуться на «внутреннее море», если оно существует.

«Глядя на карту, — писал Стерт, — я полагал, что внутреннее море может начаться на широте 29-й параллели, и поэтому в отряде следует иметь человека, знакомого с постройкой морских судов». 10 августа 1844 года экспедиция в составе 16 человек выступила в путь. Картографом в группе был молодой офицер-шотландец Джон Стюарт.

«Центральные области Австралии непредсказуемы. В год здесь может выпасть с равным успехом 75 миллиметров и 7,5 миллиметра осадков», — писал один из ранних географов. Стюарт и его спутники не могли знать, что тот год выдастся особенно засушливым. К концу декабря они добрались до вожделенной 29-й параллели и не нашли там моря. Земля на сотни миль вокруг высохла; Стерт оказался прикован к колодцу на шесть месяцев. Его экспедиция пережила мучительные испытания. Особенно тягостной для наблюдателя была невозможность вести дневник: грифели выпадали из растрескавшихся карандашей.

Наконец 12 июля пошел дождь. Стерт отправил почти всех людей назад в Аделаиду, а сам с тремя спутниками двинулся дальше на север, взяв провизии на 15 недель. Они поехали верхом вдоль крика — так называют в Австралии периодически пересыхающие водотоки, которые в сухой сезон распадаются на разобщенные водоемы. Сейчас это была бурная река, которую Стерт назвал Стржелецки-Крик — в честь польского путешественника, открывшего и покорившего высшую точку Австралии — пик Косцюшко (2230 м).

Добравшись до 25-й параллели, Стерт потерял всякую надежду обнаружить море и 8 сентября 1845 года повернул назад. Прошло уже тринадцать месяцев с тех пор, как они покинули Аделаиду. Семь недель спустя изможденный Стерт и его спутники добрались до базового лагеря экспедиции в Форт-Грэе, преодолев за семь недель около 900 миль. Отдохнув четыре дня, Стерт… вновь отправился на север!

Настойчивость, доходящая порой до мании, отличала многих австралийских первопроходцев, и Стерт не был исключением. Раньше он был одержим идеей открытия внутреннего моря; теперь он хотел дойти до моря, омывающего северное побережье Австралии. Они двинулись вдвоем со Стюартом, отклоняясь к востоку от прежнего тупикового маршрута.

Однажды утром путешественники увидели с вершины холма строй эвкалиптов. Зрелище живой жизни наполнило их такой радостью, что они бросились бежать, несмотря на усталость. «Перед нами была дивная заводь, усеянная дичью, — писал Стерт. — Несколько дальше лежал еще один водоем, принадлежавший тому же крику, шире и красивее, чем первый». Нанеся пересыхающую реку на карту, Стерт дал ей имя Куперс-Крик — в честь своего друга, верховного судьи колонии Южная Австралия, стараниями которого удалось снарядить эту экспедицию.

На берегу Стерт обнаружил становище аборигенов.

За полвека, прошедшие с начала европейской колонизации, судьба чернокожих жителей континента фактически была уже решена. Их племена, вытесненные из районов, пригодных для земледелия, скотоводства или оседлого существования, бродили теперь по «Зловещему пятну». Им приходилось пересекать огромные расстояния в поисках пищи и воды. Доскональное знание пустыни позволило им выжить, но голод и болезни безжалостно делали свое дело.

Белые поселенцы в подавляющем большинстве относились к аборигенам неприязненно. Ходили слухи один страшнее другого об их кровожадности и жестокости. Барьер ненависти разъединил две общины, и, чем дальше, тем он становился непреодолимее.

Стерт, однако, не доверял россказням. Положив наземь ружье, он пошел к чернокожим охотникам с дружески протянутой рукой. «Этим людям в такой же мере, как и нам, свойственны все человеческие чувства», — записал он. Мысль по тогдашним временам отнюдь не столь очевидная, как сегодня.

Аборигены указали ему путь к «большой воде». Стерт объяснялся с ними с помощью жестов и рисунков. Сам он был отличным рисовальщиком, но чернокожие художники, обходясь символическими изображениями, демонстрировали все с гораздо большей наглядностью. Путешественник и его молодой спутник прошли 120 миль в указанном направлении… и уткнулись в болота. Встреченные аборигены сообщили, что дальше на восток нет ничего, кроме пустыни. Сами они собирались откочевывать из этих мест: дожди кончились и вскоре болота должны были высохнуть.

Оставив кочевникам свою шинель и два одеяла, Стерт двинулся к базе в Форт-Грэй. Этот отрезок пути был самым тяжким. Поднялся горячий ветер. Ртуть на термометре подскочила в полдень до отметки 76°, и прибор, не выдержав, лопнул.

В январе 1846 года экспедиция возвратилась наконец в Аделаиду. Увидев Стерта на пороге дома, жена упала в обморок, настолько он изменился за время похода.

Продлившаяся без малого полтора года экспедиция Стерта дала обширные плоды. Хотя землепроходцы не обнаружили внутреннего моря, отрицательный результат — тоже результат. Стерт и картограф Стюарт нанесли на карту немало объектов в пределах «Зловещего пятна», доставили больше сотни образцов растений и геологических пород. На основе этой коллекции впоследствии в центре Австралии были открыты рудные месторождения. Перечитывая сейчас его записи, удивляешься точности его характеристик и замечаний.

В качестве главы экспедиции Стерт заслуживает особой похвалы. За все время похода в его группе не возникало разногласий; система базовых лагерей и мелких разведывательных партий полностью оправдала себя. Поскольку сохранить мясо на такой жаре было нельзя, он взял с собой отару овец в виде «живого запаса». Вдоль маршрута Стерт оставлял записки в бутылках, зарытых в местах, отмеченных опознавательным знаком; это тоже явилось новшеством.

Путешественник подробно описал нрав «Зловещего пятна», рельеф местности, особенности типов пустыни, перепады температур по сезонам, расположение колодцев и многое, многое другое, что явилось бесценным подспорьем для его последователей. Вдохновленные его примером, новые и новые смельчаки пытались штурмовать пустыню. Терра инкогнита была отодвинута за 25° северной широты.



Пятидесятые годы прошлого столетия ознаменовались для Австралии двумя событиями. Королева Виктория дала согласие на создание новой колонии, которая должна была носить ее имя. Столицей Виктории стал приморский поселок Мельбурн. Вторым событием стало открытие золотых россыпей.

В любом месте земного шара «золотая лихорадка» приводила к коллективному помешательству. Но в захолустном Мельбурне люди буквально потеряли голову. Лавочники, банковские клерки и почтовые служащие, в одночасье бросив работу, ринулись добывать золото. Заходившие в Порт-Филипп суда мгновенно лишались экипажей — матросы, сойдя на берег, становились старателями. «В иных кварталах не осталось ни единого мужчины, а всеми делами правят женщины», — докладывал губернатор провинции. «Цены взлетели до того, что приезжим доводится платить по два фунта за койку в ночлежке», — писал заезжий путешественник. Процветали спекуляция и преступность, «полиция была на услужении у преступников, — с ужасом отмечал один британский писатель. — Мельбурн — это современный Вавилон, где правит госпожа Нажива».

К началу 60-х годов «золотая лихорадка» схлынула, и жизнь упорядочилась. Добычей драгоценного металла в копях теперь занимались золотопромышленные компании. За десять лет бума Виктория, будучи самой маленькой колонией на материке, по богатству и влиянию далеко обошла все остальные. Она обеспечивала треть мировой добычи золота, пятую часть английского импорта шерсти. Население возросло с 80 тысяч до полумиллиона, а Мельбурн с его 150 тысячами жителей стал играть главную роль в жизни страны. Здесь были открыты театр, университет, библиотека, музей, выходили несколько газет. Мельбурн обрел респектабельность.

Единственное, что не удалось сделать, — это «приручить» землю: там, на Севере, по-прежнему зияло «Зловещее пятно»…

Разведать центр континента диктовала настоятельная необходимость. Сообщения из Лондона доходили до австралийского Юга с опозданием в два месяца. Появление пароходов не намного сократило время плавания. Между тем линию телеграфа уже дотянули из Европы до Индии, и она вот-вот должна была достичь Юго-Восточной Азии. Если бы удалось протянуть через Австралийский континент проволочную линию, связь с Лондоном заняла бы несколько часов. Кроме того, открылась бы возможность наладить через порты северного побережья торговые связи со странами Азии. Наконец, сама земля, нетронутая и неразведанная, манила скваттеров, купцов и предпринимателей, составляющих элиту колонии.

Таковы были причины, заставившие викторианцев думать об организации трансконтинентальной экспедиции.

Философский институт Виктории представлял собой узкий кружок, своего рода привилегированный клуб, куда входили видные члены истэблишмента: губернатор, верховный судья колонии, ректор университета, лорд-мэр Мельбурна, банкиры, негоцианты, владельцы крупных ранчо, адвокаты и т. д. Среди них были и ученые — ботаники, метеорологи, специалисты горного дела. Не обладая формальной властью, институт был весьма влиятельным учреждением. В конце 50-х годов королева пожаловала ему статус Королевского общества, то есть Академии наук. Общество переехало в комфортабельный особняк в центре Мельбурна, где достопочтенные члены заслушивали доклады о геологическом строении материка, движении небесных тел в южном полушарии, племенных верованиях аборигенов и приживаемости завезенных животных.

Королевское общество Виктории учредило специальный комитет по снаряжению экспедиции «в видах пересечения Австралийского континента». Были собраны средства из частных пожертвований и правительственных субсидий в размере 9 тысяч фунтов стерлингов. Газеты известили о том, что кандидатов, желающих принять участие в походе, просят подавать заявления. Таковых набралось довольно много.

Прежде всего предстояло утвердить главу экспедиции. Ученые Королевского общества предложили несколько кандидатур опытных исследователей. Комитет отверг их, поскольку они были жителями соседних колоний, а возглавить исторический поход непременно должен был викторианец. В конечном счете десятью голосами против пяти руководителем экспедиции был утвержден Роберт О’Хара Берк.

Выбор уже тогда многие сочли по меньшей мере странным. Берк не участвовал ни в одном долгом походе, тем более по пустыням, и не имел научной подготовки. По отзывам современников, он сочетал в себе типичные ирландские черты — прямоту и отвагу с мнительностью и мечтательностью. Закончив британское военное училище, Берк служил в австрийской кавалерии и ирландской полиции. Переехав в Австралию, он быстро достиг поста начальника полицейского управления на золотых приисках Виктории. Там Берк твердой рукой ликвидировал преступность, и это, очевидно, произвело большое впечатление на власть имущих колонии. К времени начала экспедиции ему исполнилось 39 лет.

Заместителем Берка был утвержден Джордж Ленделлс. Ему комитет поручил весьма важную миссию: отправиться в Индию и доставить оттуда верблюдов. Поскольку двигаться предполагалось через пустыню, им отводилась роль основного транспортного средства. Ленделлс вернулся с тремя десятками «кораблей пустыни»; с ним из Индии приехал и молодой ирландец Джон Кинг, загоревшийся идеей похода. Вести верблюдов должны были двое сипаев индийской армии — Белуджи и Магомет.

В состав экспедиции вошли ботаник и врач Герман Беклер и художник-натуралист Людвиг Беккер. Оба были немцы по происхождению, трудолюбивые и аккуратные исполнители (сходство фамилий и характеров быстро породило шутку о том, что отличались они только буквой «л»).

Картографом и штурманом похода стал молодой сотрудник Мельбурнской обсерватории Уильям Уиллс. Это был не по годам серьезный человек. Его заметки и нарисованные им карты, которые мы видели в библиотеке, легко читаются и сейчас. Трудно поверить, что они сделаны в полевых условиях.

Из семисот кандидатов были отобраны остальные члены походной группы. Одному из них — Уильяму Браге — было суждено сыграть особую роль в судьбе экспедиции.

20 августа 1860 года весь Мельбурн вышел проводить в дальний поход Берка и его спутников. Экспедиция, расположившаяся в Королевском парке, походила куда больше на бродячий цирк: 23 лошади, 25 верблюдов, несметное количество багажа и снаряжения. В общей сложности груз составил 21 тонну; он был размещен в тюках, ящиках и коробках. Газеты взахлеб описывали все, что комитет закупил для экспедиции. Особого упоминания заслуживают 60 галлонов (273 л) рома… для верблюдов. Ленделлс, считавшийся специалистом по обращению с этими животными, убедил ученых мужей в том, что верблюдам для поднятия духа совершенно необходима ежедневная порция рома.

Прощальные торжества затянулись: три дня не смолкали речи, тонувшие в грохоте оваций, в воздух взлетали шляпы восторженных горожан. Последние часы получились особенно бестолковыми и суетливыми. Процессия никак не выстраивалась в походную колонну, лошади и верблюды разбредались в стороны, багаж сваливался с повозок, его приходилось то и дело перекладывать. Наконец экспедиция тронулась в путь. Лишь Уиллс задержался, чтобы аккуратно упаковать хрупкие приборы.


Королевский парк сегодня является достопримечательностью и украшением города. Впрочем, и весь Мельбурн изменился за минувший век не так уж сильно. Его справедливо сравнивают с консервативным англичанином, не склонным к модным новшествам. Силуэт города во многом остался викторианским, что весьма подходит для финансовой столицы страны.


Из этого парка стартовали и мы с Джо. Наш путь лежал на север, по стопам Берка. Только ехали мы не на коне и не на верблюде, а на микроавтобусе «тойота» японского производства — в соответствии с духом времени.

Построенные наспех поселки времен «золотой лихорадки» превратились сейчас в коммерческие центры, где по крохам собирают «старину». Бендиго, место, где когда-то гибли старатели, сделался памятником викторианской архитектуры; здесь полным ходом идут работы по восстановлению здания бывшей ратуши и первого отеля. Жители, как и в былые дни, намереваются «качать» золото — на сей раз из карманов туристов.



Когда Берк приблизился к Бендиго, его высыпала встречать оживленная толпа любопытных, жаждавших полюбоваться пышным зрелищем. Оглядываясь назад, понимаешь, что в самой этой роскоши таилась нерасчетливость: перегруженная багажом и продовольствием многочисленная группа годилась скорее для парада, нежели для тяжелой исследовательской экспедиции.

Вскоре это понял и сам Берк. 6 сентября, пройдя сотню миль по равнине до поселка Суон-Хилл, он решил избавиться от ненужного груза и устроил аукцион. Суон-Хилл, состоявший из нескольких хибар, пристроившихся в тени эвкалиптовых деревьев на берегу реки Муррей, служил пристанью для колесных пароходов. Сразу за поселком начинались овечьи пастбища. Прибытие Берка и особенно аукцион стали незабываемым событием в местной жизни. Узнав о цели экспедиции, к ней присоединился еще один участник — бывший моряк по имени Чарлз Грей. Его энтузиазм не померк даже после того, как он узнал, что в походе будет царить «сухой закон» и ежедневная порция рома полагалась только верблюдам.

11 сентября колонна переправилась через Муррей. Теперь в этом месте стоит мост, а в полумиле к югу от города, где когда-то был лагерь Берка, построен своеобразный музей — поселение пионеров, в котором собраны исторические реликвии со всей Австралии. Деревенька воссоздана в первозданном виде.

На карте огромная дуга Муррея и идущая под углом река Дарлинг образуют букву «у»; при этом Дарлинг течет на юг, в глубь континента. По берегам этих рек пролегали маршруты многих исследователей Австралии. Во времена Берка колесные пароходы пробивались по Дарлингу до Менинди. Окрестные земли, принадлежавшие раньше племени баркинджи, скваттеры превращали в овечьи пастбища. На границе этой территории часто происходили стычки.

На следующем отрезке пути, до Балраналда, возникли трудности; тяготы похода стали давать о себе знать. Судя по прекрасным акварелям Беккера, экспедиция разделилась на две колонны, верблюдов отделили от лошадей, поскольку животные никак не уживались друг с другом. Среди людей тоже накалялись страсти. Ленделлс и Берк беспрерывно скандалили. Груженые телеги и взятые напрокат повозки тащились далеко позади колонны, увязая в песке. С каждым днем росли непредвиденные расходы. Когда партия добралась до Балраналда, в ней царил полный хаос.

Само место пользовалось дурной славой, одна из сиднейских газет назвала Балраналд «убогой дырой с дикими нравами». Сказано это было после того, как один нервный старатель застрелил владельца местной гостиницы, замешкавшегося с подачей спиртного.

Мы с Джо отыскали переправу на реке Маррамбиджи, где располагался лагерь Берка. Сейчас там проходит улица. В нескольких кварталах дальше в кирпичных развалинах печально знаменитой гостиницы мы встретили группу рабочих. Я поинтересовался, заняты ли они восстановлением здания.

— Да, — буркнул мастер. — Будет где отвести душу. Раньше в городе было семь баров, а теперь всего один. Работы нет. У нас тут пятьсот человек молодежи. Куда им деваться? Придется подаваться в проклятый Мельбурн или Сидней.

У Берка тоже не обошлось без эксцессов. В Балраналде повар экспедиции напился «верблюжьего» рома и начал буянить. Другой член экспедиции, американец Чарлз Фергюсон, отправился домой. Берк решил оставить еще часть багажа — палатки, ружья и, как ни странно, лаймовый сок, предохраняющий людей от цинги. Затем он двинулся дальше, так и не уладив отношений с Ленделлсом (основной причиной раздоров были верблюды). Сцена ухода колонны из городка все еще жива в рассказах жителей.

— Вон там за углом был выгон, — сказал нам один из них. — Так вот, когда эти чертовы верблюды проходили мимо, лошади в ужасе шарахнулись и пустились наутек. Многих так и не нашли.

160 миль от Балраналда до Менинди лошади и верблюды с трудом плелись по вязким болотам и песчаным наносам. Погода испортилась: начались грозовые ливни. Экспедиция приближалась к границе «Зловещего пятна».


Однажды утром сипай Белуджи разбудил лагерь криками: «Верблюды пропали! Все «датчи» сбежали! Плохо дело!» На поиски «датчи» (самок) ушло пять дней.

Психологический климат в группе продолжал ухудшаться. Берк приказал Беккеру и Беклеру отложить науку в долгий ящик и наравне со всеми навьючивать поклажу на верблюдов. Оба незамедлительно оказались с Ленделлсом в лагере недовольных. Бедняга Беккер весь день послушно вел за собой на веревке верблюда, а по ночам при свете костра старательно продолжал вести дневник и делать зарисовки. Ко всему прочему лошадь наступила ему копытом на ногу, и Беккер сильно хромал.

Когда группа дошла до Дарлинга, Ленделлс наотрез отказался переправлять верблюдов вплавь, он требовал построить для этого баржу.

Измученные дорогой и бесконечными спорами путники перебрались (без всякой баржи) и оказались в окрестностях Кинчеги, огромного овечьего пастбища, отделенного условной границей от начинавшейся к северу пустыни. Одичавшие пастухи накинулись на «верблюжий» ром, после чего разразился очередной скандал, и Берк приказал уничтожить все запасы спиртного; Ленделлс воспринял это как личное оскорбление и подал в отставку. К нему присоединился доктор Беклер, но Берк уговорил его остаться до прибытия замены из Мельбурна.

Потерю частично восполнил новый помощник Уилльм Райт, бывший управляющий Кинчеги, который утверждал, что знает дорогу на север к источникам.

В поселке Менинди, что в шести милях к северу, имелся магазинчик, небольшая гостиница и две туземные хижины из коры. Гостиница стоит и по сей день. Ее владелец Ричард Мейден выглядит типичным «бушменом», как зовут в Австралии тех, кто осваивал когда-то глубинку.

— Мой отец оттрубил на этом месте пятьдесят семь лет. До него — мой дядя, а еще раньше, с тысяча восемьсот шестидесятого года, — мой прадед, — с гордостью сказал он.

Я спросил его о Берке.

— Его комната на месте, ничего в ней не изменилось. Номер десять, — ответил Ричард.

Он вытащил увесистую связку ключей, повел нас на веранду, куда выходили двери комнат, и открыл десятый номер. Мы заглянули внутрь. Комната была занята. Будь это музей, лежавшие там вещи вполне можно было принять за пожитки Берка — сапоги, одеяло, саквояж и походный котелок.

Менинди и его окрестности — место удивительное во всех отношениях. В прежние времена, когда Дарлинг выходил из берегов во время паводков, здесь образовывались широкие мелководные озера. Огромные водные пространства в таком уединенном месте оказались райским уголком для бесчисленного количества разной живности — водоплавающих птиц, эму, кенгуру и других животных. Овцеводы тоже не замедлили облюбовать эти места.

В наши дни озера превращены в систему огражденных дамбами водохранилищ, с помощью которых регулируют уровень воды в Дарлинге и Муррее. Вокруг двух крупных озер — Менинди и Каундилла — был разбит национальный парк Кинчеги.

Джон Эвели, старший смотритель парка, показал нам руины старой кинчегской усадьбы в рощице на берегу Дарлинга. От дома остался лишь камин и кусок печной трубы.

— После того как тут побывали Берк и Уиллс, — рассказывал Джон, — Кинчегу откупил Хьюз. У него был прекрасный нюх. Он прибрал к рукам более миллиона акров земли, привез из Англии два парохода и пробурил одну из первых в районе артезианских скважин. Когда в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году здесь решено было организовать национальный парк, земля все еще принадлежала семейству Хьюза.

Нынешний век с его огромным размахом овцеводства, кроличьими нашествиями и безудержной охотой стал во многом губительным для богатейшей фауны этого района. Сумчатые муравьеды и барсуки, вомбаты и валлаби исчезли совсем, зато кенгуру чувствуют себя прекрасно. Многие австралийцы из глубинных районов считают их назойливыми крупными крысами. В Кинчеге насчитывается более 20 тысяч больших рыжих кенгуру.

Создание водохранилищ обернулось благом для птиц; здесь их 180 видов, а общая численность не поддается учету. Среди прочих пернатых в этих краях обитает зимородок-хохотун; вытягивая к небу огромный клюв, он испускает свой знаменитый пронзительный крик, похожий на раскатистый хохот.



Интересно, слушал ли его Берк? Если да, то аккомпанировал он невеселым мыслям. Руководитель экспедиции ждал гонца из Мельбурна, который должен был сообщить о том, как продвигаются дела у конкурентов. Дело в том, что в январе 1860 года из Аделаиды, столицы колонии Южная Австралия, выступила в поход группа под началом Джона Стюарта. Опытный путешественник намеревался достичь северного побережья, двигаясь по маршруту, проложенному его учителем Стертом.

Берк знал, что два параллельных похода вызвали у публики большое волнение. Люди заключали пари, кто первым достигнет цели. Газеты окрестили экспедиции «Великой австралийской гонкой». В речах, звучавших в Мельбурне, часто мелькала фраза: «Честь Виктории отныне в ваших руках!» Это означало, что следовало, не считаясь с графиком, ускорить движение.

Берк решает разделить экспедицию. Он возглавит поисковую партию в составе восьми человек с 16 верблюдами и 15 лошадьми; проводником должен был стать Райт, знавший дорогу к источникам. Остальным предстояло разбить возле Менинди базовый лагерь, дождаться отставших подвод с продовольствием и затем нагонять передовую колонну.


Доктор Беклер выбрал площадку для базового лагеря чуть севернее Менинди, в месте впадения Памамару-Крика в Дарлинг. Мы подъехали туда поздним вечером. Огромные звезды сверкали на темном небосводе, сияние Ориона напоминало луч прожектора. Дул прохладный ветерок, и все вокруг дышало миром и спокойствием.

Многие впоследствии критиковали Берка за решение разделить экспедицию на две группы. Но при той скорости, с какой двигалась колонна, им не удалось бы добраться вовремя до Куперс-Крика. Австралийские путешественники, штурмовавшие «Зловещее пятно» до Берка, в том числе Чарлз Стерт, отдавали предпочтение мелким мобильным партиям, совершавшим броски из промежуточных лагерей.

Королевское общество составило для Берка инструктивное письмо на основе имевшейся к тому времени информации. По оценкам «экспертов», заседавших в уютном мельбурнском особняке, хорошо подготовленной экспедиции должно было хватить от 12 до 18 месяцев на то, чтобы достичь северного побережья материка и возвратиться обратно. Берку предлагался маршрут и график движения, однако в конечном итоге ему разрешалось «действовать сообразно с обстоятельствами».

В письме ничего не говорилось о конкурентах. Но Берк понимал, что все усилия окажутся напрасными, если он уступит пальму первенства Стюарту. Впереди, он знал, лежал Куперс-Крик, откуда до финиша уже было недалеко.

Между Менинди и волшебным Купером лежат четыреста миль солончаковой степи, таящей немало сюрпризов.

Бескрайнюю поверхность прорезает мягкий контур скалистой гряды Бингуано, прославленной «галереи» наскального искусства племени вильякали. Спутник Берка Уиллс первым описал «романтическое ущелье». В дальнейшем ни один из путешественников не обошел молчанием этот уникальный музей под открытым небом. Узкая, усыпанная щебнем лощина, окаймленная казуариновыми деревьями и зарослями колючих акаций — мульгой, ведет в темную пещеру, размытую эрозией в чаше скалы. Вход сторожат разрисованный дракон и гигантская ящерица-геккон.

Природный амфитеатр уступами уходит вверх, безмолвно открывая величественную картину. Перед глазами вырастает оранжевая стена с нависающим над ней козырьком из песчаника. Вся стена покрыта выполненными охрой рисунками аборигенов; время их появления здесь никто не знает. Центральное место занимает длинная извивающаяся змея, обведенная по контуру белой краской. Вокруг нее множество других фигур. Но больше всего поражают отпечатки ладоней обыкновенных человеческих рук. Кто оставил их? Авторы рисунков — в виде своеобразного автографа? Или люди, некогда жившие здесь?

Росс Джонсон, смотритель этой исторической достопримечательности, сказал нам, что один из старейших художников-аборигенов считает изображения рук символами.

— По его словам, это своего рода мемориальные доски, к которым приходили родные, чтобы помянуть усопших. Что-то вроде маленьких могильных плит. След, оставшийся от человека, ушедшего в царство мертвых.

Оставив позади оранжевую гряду, отряд Берка продвинулся к болотам Торовато. Оттуда Берк отправил Райта обратно в Менинди с наказом «привести как можно скорее оставшихся верблюдов». С Райтом он передал мельбурнскому комитету письмо, в котором принимал отставку доктора Беклера и просил утвердить Райта в должности третьего руководителя экспедиции. Вторым был назначен Уиллс. Берк набросал также короткую записку жившему в Ирландии дяде, где откровенно излагал свое отношение к поступку Ленделлса и Беклера, «подавших в отставку из чистой трусости, когда они поняли, что я преисполнен решимости дойти до цели, несмотря ни на что».

Затем Берк собрал свою изнуренную рать и спросил, нет ли среди них желающих вернуться с Райтом. Все до единого отказались.


Тибубурра, районный центр в глубине континента, состоит из одной-единственной улицы. Он удивительно напоминает американские ковбойские поселки 80-х годов прошлого века — низкие деревянные домики с жестяными крышами и верандами, редкими деревцами вдоль дороги и местной знаменитостью — ослом по имени Билли, норовящим лягнуть брехливую собаку. Мы остановились в пансионе, что напротив гостиницы «Тибубурра». По вечерам жители и гости городка переходят из одного заведения в другое. Больше ходить здесь некуда, да и незачем.

В баре мы встретили трех стригалей овец и пожилого скотовода с красным морщинистым лицом, напоминавшим поверхность окружающей пустыни. Я спросил его, правда ли, что овцы выбили пастбища. Он закивал головой в знак полного согласия:

— Еще как правда. Овец — тьма, но девать их некуда. Кому охота продавать скот по бросовой цене? Представляете, в прошлом году в Виктории овцы шли по пятьдесят центов за штуку. Владельцы просто пристреливали скот, и все тут, клянусь честью.

Он отхлебнул глоток пива.

— В здешнем краю овце одной не выжить, обязательно нужен партнер. Одна приподнимает носом камень, а другая вылизывает под ним мох. Пойди вырасти их на этих каменных солончаках, особенно летом, когда вода высыхает напрочь.

Трое парней у стойки слушали старика с усмешкой. Один из них заговорил с сильным местным акцентом:

— Сегодня мы постригли сто пятьдесят овец. Знаешь сколько управляющий огребет за шерсть? А нам заплатил… вот разве что на пиво. Так что нечего тебе убиваться из-за этих проклятых капиталистов.

Он пристально посмотрел на меня.

— А вы кто будете? Небось проклятые англичане?

В этих краях, впрочем как и во всей Австралии, население единодушно недолюбливает англичан.

— Нет, мы американцы.

— А-а, — вступил его приятель, невысокий бородач в очках. — Втянули нас в кровавую бойню во Вьетнаме. Мы там дохли, как овцы.

— Он вернулся оттуда без глаза, — добавил третий.

Решив сменить тему разговора, я сказал, что иду по маршруту ирландца по фамилии Берк.

— Ирландец? Они там бедны, как церковные крысы. Лучше бы ему научиться стричь овец…

Около полуночи трое парней отправились на ранчо, расположенное в 60 милях к северу от бара. Утром мы последовали за ними.

Путь лежал вдоль условной границы, разделяющей штаты Квинсленд и Новый Южный Уэльс. В этом месте она отмечена проволочной оградой, поставленной, чтобы уберечь овечьи пастбища от собак динго.

Берк со своими людьми пересек границу в начале ноября 1860 года и двинулся к озерной местности Буллу. Экспедиции повезло: в сухой сезон озера превращаются в сковородки, покрытые серым соляным налетом, но в ту осень солнце еще не успело выпарить из них воду.

Тут следует сказать, что мечты поселенцев о внутреннем море были не беспочвенны. Море здесь есть. Только лежит оно под землей. Полвека спустя после похода Стерта геологи установят, что в центре Австралии находится Большой артезианский бассейн — гигантский прогиб земной коры, и там на глубине до 1200 метров залегают мощные водоносные горизонты. В области озера Эйр эти воды выходят на поверхность минеральными источниками. В остальных местах пресную или чуть солоноватую воду дают артезианские скважины.

Под вечер мы остановились возле комфортабельного дома в центре маленького скотоводческого селения Эпсилон. Навстречу нам вышел Гарольд Беттс, спокойный, уверенный в себе человек с обветренным лицом. Беттсы приехали сюда двадцать лет назад.

— От засухи не было спасения, — вспоминает Гарольд. — Мы опускали бур на пятьсот метров и вытаскивали наверх сухим. Было по-настоящему туго. Но ничего, выжили. В таком деле всегда есть риск. Засуха, пожары, наводнения, наконец, рынок — не всегда есть спрос на скотину.

Если зимой выпадает сто миллиметров влаги, дела идут хорошо, — продолжал Гарольд. — С тысяча девятьсот шестидесятого по тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год дождей было совсем мало, зато в семьдесят четвертом выпало тысяча миллиметров, и вода затопила буквально все. Только спустя три месяца удалось вытащить грузовик, а скот выпустили пастись только через полгода.

— В этом году пожары были в ноябре и феврале, — вступила его жена Джоан. — От удара молнии заполыхало все от Тьюн-Гейта до Купера.

Чтобы сладить с такой неистовой стихией, нужно немалое упорство. Эпсилонские пастбища занимают более 650 квадратных миль песчаной и каменистой земли. На ранчо 80 лошадей и шесть буровых установок. Из скважин с глубины 300 метров поступает теплая артезианская вода, помогающая справиться с засухой.

В помощницах у Гарольда девушка-ковбой Кейт Коутс.

— Когда надо осматривать скот, — говорит она, — приходится проделывать верхом по сорок — пятьдесят миль от зари до зари. Теперь на многих ранчо завели мотоциклы с колясками, а на крупных — даже самолеты.

— Жизнь здесь не сахар, — говорит Гарольд, — нашим детям она не по душе.

— В Тибубурре по субботам крутят кино, — сообщает Кейт.

Да, но до «города» 120 миль, так что десять раз подумаешь, стоит ли туда тащиться из-за какой-нибудь ерунды.

— И все же, — добавляет Г арольд, словно опасаясь, что у меня сложится неверное представление, — мы себя здесь чувствуем неплохо. Весь мир может взлететь в воздух, а нас это не коснется. Это уже счастье. И потом здесь ощущаешь настоящую свободу. Может, это и не так на самом деле, но ощущение тоже чего-то стоит.

За спинами таяли в дымке рыжие дюны, а впереди глазам открывалась гнетущая пустота — огромная обугленная впадина с торчащими кое-где скальными выступами. Лишь далеко впереди маячили деревца, вселявшие робкую надежду, что где-то за ними должна быть вода. Там лежал Куперс-Крик, фантастический природный феномен, живые легкие и пульсирующее сердце австралийской пустыни. Чудо Купера можно сравнить, пожалуй, только с чудом человеческой жизни, извечным чередованием смерти и возрождения.

Куперс-Крик стекает с Большого Водораздельного хребта в восточной части Квинсленда. Подобно Нилу, он рождается при сплетении двух могучих «рук» — Барку и Томсона. Собственно, эти две речки и имеют постоянное течение в верховьях. Сам Купер появляется только после летних дождей. Во время сильных паводков водная артерия растягивается почти на полторы тысячи километров и достигает озера Эйр. Тогда, будучи в расцвете сил, река разливается на тысячи канальцев, проток, заводей и лагун. Местами водная гладь образует озера тридцатикилометровой ширины. В сухой сезон Куперс-Крик уходит под землю, оставляя на поверхности лишь прерывистый след, окаймленный величавыми эвкалиптами.


11 ноября передовой отряд Берка добрался до одного из протоков Куперс-Крика. Их приветствовали радостными воплями сотни корелл. Деревья протягивали ветви над стеклянной поверхностью воды. Место для отдыха казалось замечательным, но в первую же ночь экспедиция подверглась чудовищному нашествию крыс. Пришлось переместиться в другое место чуть ниже по течению; здесь, возле источника, и разбили снискавший печальную славу лагерь 65.

Все попытки Берка пробиться отсюда дальше на север терпели неудачу. Во время последней попытки сбежали три верблюда, и Уиллсу с Макдоно пришлось двое суток идти назад к лагерю пешком. Видя, как уходит впустую драгоценное время, Берк принимает решение вновь разделить группу. В поход через оставшуюся половину континента он двинется с Уиллсом, Кингом и Греем.

Руководителем оставшейся группы был назначен Уилльям Браге. Ему предстояло обосноваться на крохотной базе, соорудить вокруг нее укрепление и ждать возвращения Берка.

Ждать, но сколько?

Позднее Браге не раз вспоминал свой последний разговор с Берком. Начальник экспедиции велел ему ждать три месяца или пока не иссякнут запасы продовольствия, а затем идти обратно к Дарлингу. Впрочем, Берк был уверен, что через несколько дней оставшаяся группа во главе с Райтом подтянется к Куперс-Крику со всем обеспечением и лагерь 65 превратится в крепкую тыловую базу.

На рассвете 16 декабря Берк с тремя спутниками ушел из лагеря на север. Легко представить себе, как это было. Берк и Уиллс шагают впереди, определяя по компасу направление, за ними в некотором отдалении следуют Грей с лошадью Берка и Кинг с шестью верблюдами. Браге провожал четверку весь день. Паттон, Макдоно и сипай Дост Магомет начали строить бревенчатый забор вокруг лагеря.

Вскоре путники встретили большую группу аборигенов, которые «настоятельно хотели зазвать нас в стойбище, но вид ружей заставил их отойти подобру-поздорову». Пройдя вдоль берега Купере-Крика, отряд свернул на северо-запад, к области, известной тогда под названием Каменистая пустыня Стерта (ныне — пустыня Симпсон).

1860 год выдался удачным. Блаженный дождь выпал над районом, через который проходил маршрут экспедиции; рождество Берк со своими людьми отпраздновал возле «красивейшего источника». Через четыре дня вызывавший прежде ужас район был позади, и группа вышла к реке Дайамантине.

Сегодняшняя дорога пролегает через дюны, чьи четкие очертания кажутся нарисованными на рождественской открытке. За ними открывается поразительная даже по австралийским масштабам равнина. На горизонте подрагивают миражи, похожие на языки голубоватого пламени. Посреди равнины стоит одно из самых глухих ранчо — Кордильо-Даунс. Управляющий Джон Перри и его миловидная жена Ли охотно разрешили нам расположиться в палатках возле источника.

Тысячи похожих на елочные украшения корелл гирляндами свисали с деревьев и дружно голосили до ночи. На востоке выползала огромная белая луна; за две минуты она залила горизонт таким ярким светом, что нам показалось, будто мы видим далекие горные хребты. В эти бело-голубые часы из каких-то таинственных глубин пустыни возникла стройная флотилия пеликанов.

Такое же зрелище могло открыться глазам Берка, когда, покинув Каменистую пустыню, он вышел к «фантастической реке» Дайамантине. Двигаясь к северу вдоль ее берега, группа остановилась на привал в месте, где теперь стоит Бердсвилл «с населением в сто душ, если считать с собаками, и семьдесят без них», как охарактеризовал его владелец местной гостиницы Николс.

— Не думайте, что здесь захолустье, — продолжал он. — У нас не соскучишься. По субботам, например, собираются любители метать кольца. И потом постоянно бывают туристы.

Туристы? В Бердсвилле?

Я не успел еще задать вопрос, как откуда ни возьмись с безоблачного неба свалился самолет, и четверо здоровенных мужчин в широкополых шляпах решительным шагом направились к бару.

— У вас все в порядке, приятель? — осведомился первый.

Я спросил, что привело их в такую даль.

— Ну как же! Теперь я смогу сказать, что побывал тут!


Позднее Николс признался, что не понимает, чем привлекает горожан это место. На его веснушчатом лице играла усмешка:

— Они говорят: «Если ты не был в Бердсвилле, то не был нигде». Это стало поговоркой. Бердсвилл слывет гиблым местом.

Бруки, владелец расположенного к западу от селения ранчо, добавил, что действительно в прежние времена здесь было не до смеха.

— В двадцатые годы, когда я только поселился здесь, каждый день бушевали песчаные бури. Такое делалось, что целыми днями вокруг ни черта не видно, ходили на ощупь.

В 20-е годы в центре Австралии дождей почти не было. Писательница Эрнестина Хилл описывает ужасающую сцену, увиденную по дороге на Бердсвилл: «Около трехсот коров сгрудились вокруг скважины, застыв в каких-то чудовищных позах; они казались живыми, если не считать пустых глазниц. Животные пролежали здесь три года… Кожа и рога мумифицировались в этой немыслимой жаре».

Жена Бруки, Элеонора, вспоминает, что их дочь увидела свой первый в жизни дождь в 8 лет; когда после кошмарной засухи упали первые капли, испуганные дети ворвались в дом с криком: «На нас падает колодец!»

Может ли такое повториться?

— Каждый год жду засухи, — пожимает плечами Бруки. — Больно уж много хороших лет подряд. Такое везение не может продолжаться вечно…

К северу от Бердсвилла тянутся бескрайние равнины. Когда мы ехали, глазу было не на чем остановиться — абсолютно чистый горизонт. Зрелище действовало удручающе, рождая гнетущее чувство опустошенности. Берк, Уиллс, Кинг и Грей, встретив новый 1861 год в лагере 80 юго-восточнее крупной выемки, которая теперь называется озеро Мэчатти, 7 января достигли тропика Козерога.

В эти январские дни Уиллс еще отмечает в дневнике признаки жизни: они видели голубей, уток и одинокую дрофу, невесть как забредшую в эти края. Но тяготы долгого пути уже дают себя знать. 5 января Берк делает одну из немногих записей в своей маленькой записной книжке: «…я горжусь, что на нашу долю выпали столь суровые испытания».

Вычерченный Уиллсом маршрут показывал, что они продвинулись на север вдоль 140-го меридиана с 25 до 22° широты, упорно следуя по невидимой трассе. Шли по 12 и более часов в день, ни разу не выбившись из этого мучительного ритма. Сейчас кажется, что такого просто не может быть!

Прошел январь. Остались позади бескрайние равнины. Путники добрели до холмистой возвышенности, которую Берк назвал в честь своего друга — гряда Стэндиша. Поднявшись наверх, они увидели лежащую к северу другую, более высокую горную цепь — хребет Селуин. Берк решает идти через него напрямик, хотя верблюды «хрипели и задыхались» уже на малой высоте.

Хребет вконец измотал и людей, и животных. Доказательство тому — дневники Уиллса. Записи становятся отрывочными: в первую неделю — каждый день, на следующей неделе — всего две записи, затем одна, потом, через промежуток, еще две… Только номера лагерей продолжают отщелкивать с неумолимой четкостью: 101, 102, 103, 104, 105.

Наконец передышка. Всего один вечер в огромном океане застывшей земли. Неожиданно пронесется белая стайка корелл, облачной пеленой прикрыв на мгновение луну. В тревожной позе вдруг застынет рыжий кенгуру, чтобы тут же исчезнуть, слившись со своей тенью. Безмолвие… Безмолвие скал великой пустыни, привыкших ко всему за сто миллионов лет. Таковы были декорации финального акта разыгравшейся трагедии.

В лагере 65 у Куперс-Крика четверо людей терпеливо ждут, изо дня в день с растущим отчаянием вглядываясь в горизонт. Никто не появлялся ни с севера, ни с юга. Можно лишь догадываться, как повел бы себя Берк, узнай он, что Райт вместе с продовольствием и верблюдами только теперь покидает далекое Менинди. Группа Райта, оставшаяся на другом краю пустыни, не двигалась с места почти три месяца.

Причины бездействия могут показаться нам безосновательными, но для участников событий они были весьма существенными. Райт ждал официального уведомления из Мельбурна о том, что он утвержден третьим руководителем экспедиции, а следовательно, зачислен на жалованье. Гонец, доставивший наконец это известие, имел также секретный пакет, адресованный Берку[1]. Не желая откладывать свою миссию, он забрал из лагеря лошадей и поскакал догонять ушедшую партию. В результате Райту пришлось дожидаться его возвращения. (Гонец не нашел Берка и вернулся назад, лишь вымотав лошадей.)

Людей снедало нетерпение. Вся группа пребывала в растерянности, и, пусть здесь не было ничьей злой воли, факт остается фактом — они стояли на месте. Им светила по ночам та же луна, вокруг царило то же безмолвие и расстилался тот же пустынный океан земли с его чередованием жизни и смерти.

А в это время Берк со своими спутниками пробивался через красные кряжи Селуина. Наконец они вышли к довольно крупной реке Клонкарри, нареченной Берком в честь именитого ирландского родича. Их путь пролегал неподалеку от мест, где спустя много лет найдут залежи минерала, ошеломляюще изменившего мир.

Рудник Мэри-Катлин — крупнейшее в Австралии месторождение урана; его начали разрабатывать после 11 лет горячих дебатов, которые не утихают по сей день.

Денис Макмагон, управляющий рудника, признался нам, что «по уши втянут в политические интриги». Левые профсоюзы Австралии, объединившись с группами, озабоченными охраной окружающей среды, выступают против добычи и экспорта урана. Правительство считает, что мир нуждается в энергии, а страна крайне заинтересована в продаже урана; официальная позиция подвергается резкой критике со стороны оппонентов, утверждающих, что уран используют для производства ядерных бомб, которые грозят уничтожить человечество.

Внешне товар выглядит безобидно. Черный порошок укладывают в стальные контейнеры с надписью «Радиоактивный материал» и продают по 20 тысяч долларов за штуку.

Мы приехали в Клонкарри ясным воскресным утром и неожиданно очутились… в Техасе. Полным ходом шли отборочные соревнования к крупнейшему в Австралии родео, которое должно было состояться через неделю в Маунт-Айзе.

За забором, огораживавшим широкую площадку, участники соревновались в том, кто проворнее ухватит быка за рога, дольше продержится на дикой лошади или более ловко набросит лассо на теленка.

Вечером все жители Клонкарри от мала до велика веселились на грандиозном балу. Поначалу дети и взрослые кружились парами или в одиночку, пока оркестр не заиграл старинную мелодию; все участники празднества тут же образовали огромный круг, положив руки на плечи друг другу. Живой круг медленно раскачивался, сужался и расширялся. Из всех давно забытых традиций первых поселенцев сохранился только этот танец. На короткое время люди вновь ощущали свое единение, тесно сплачиваясь в общем кругу. Они казались такими трогательными и беззащитными. Танец называется «Ирландская гордость», и одному богу известно, где только его не танцевали на этой планете.

К северу от Клонкарри четверка Берка оказалась в тропиках, в краю проливных дождей и влажной удушающей жары. Мы проезжали мимо роя саранчи, над которым столбом кружились ястребы; вдоль дороги валялись белые скелеты быков; повсюду ползали муравьи, строившие свои конические города-термитники. Весь этот кусок земли походил на гигантское причудливое кладбище.

Нам ничего не известно о том, что пережили участники похода за ту неделю, что они шли по этим местам; остался лишь короткий заголовок на обложке пустого дневника Уиллса:

Полевой дневник № 8

Маршрут от Куперс-Крика до залива Карпентария

Лагерь 112 — лагерь 119 1

9 ¼ ю. ш. — 17°53′ южной широты

Нижняя часть Клонкарри.

В последнем, 119-м лагере, вода была соленой, явственно ощущался прилив. Берк и Уиллс вдвоем пытались пробиться вперед, прихватив с собой лошадь Билли, но она быстро увязла в болотистой почве. Им пришлось рыть лопатой землю, чтобы вызволить лошадь. Путники двинулись в обход по трясине, встретили группу аборигенов, которые испуганно бросились наутек, потом столкнулись с еще одной группой темнокожих, жестами показавших направление к морю. Наконец 11 февраля 1861 года Берк и Уиллс добрались до залива Карпентария. Но столь желанного зрелища сверкающей под солнцем воды они так и не увидели. В дневнике Берка осталась сухая запись: «Нам не удалось выйти к открытому океану, хотя мы употребили для этого все силы».

Путь преграждали болота, затопляемые приливной волной, и стена мангровых зарослей.

Не важно. Они смогли совершить то, что не удавалось никому до них. Они первыми пересекли Австралийский континент. Шесть месяцев и 1650 миль отделяли их от Мельбурна. Теперь предстоял путь назад, а продовольствия оставалось всего на четыре недели.

Проявляя чудеса упорства, Уиллс продолжает вести дневник и на обратном пути. В феврале и марте путникам пришлось прирезать верблюдов на мясо, оставив всего двоих; день за днем люди брели к югу, тяжело ступая изможденными ногами. Отчаянное стремление добраться до Куперс-Крика было единственным стимулом, заставлявшим сделать следующий шаг. Начал жаловаться на здоровье Грей, он твердил, что болен и не может больше идти.

17 апреля 1861 года солнце окрасило в малиновый цвет дюны Каменистой пустыни, отполировало добела дно колодцев и теперь прожигало пламенем прозрачный воздух. В тот день трое несчастных рыли могилу в болотистом месте у озера Кунджи. На озере умер Грей. Он не зря жаловался последние дни. Люди обессилели до такой степени, что на рытье могилы ушел целый день. За неделю до трагического события им пришлось убить Билли и съесть лошадиное мясо. Но до Куперс-Крика остается всего 70 миль…

А в это время Уильям Браге, забравшись на холм над Куперс-Криком, приложив ладонь козырьком, до рези в глазах вглядывается в горизонт; в северном или западном направлении вот-вот должны появиться четыре крохотные фигурки, а с юга — целая группа людей с лошадьми и верблюдами. Каждый день, ровно 126 рассветов, он сверлит горизонт, и каждый день награждает его лишь нещадной жарой. Пусто. Паттон свалился две недели назад и теперь медленно умирает от цинги; у него распухли десны так, что он не может есть. Его стоны и жалобы постоянно звучат в ушах Браге. Начальник экспедиции велел ждать три месяца в этом лагере. Люди прождали уже четыре, находятся в ужасном состоянии. Надо уходить. Браге приказывает Макдоно и Магомету складывать вещи…

Колонна Райта застряла в 100 милях к юго-востоку, возле Буллу, прикованная к месту болезнями и песчаной бурей. Они добирались из Менинди до Буллу невероятно долго — целых 68 дней (Берк прошел 110 миль за 23 дня): лошади были изнурены до предела, а ослабевшие люди с трудом передвигали ноги. 12 дней спустя умрут Стоун, Перселл и Беккер.

Берег Куперс-Крика, где когда-то располагался лагерь Браге, — одно из самых красивых и безмятежных мест, которые мне доводилось видеть. Переехав вброд обмелевшую реку, мы остановились в тени знаменитого эвкалипта, широко раскинувшего в стороны похожие на руки ветви. Закат золотил крону, в которой без умолку трещали розовые какаду; на зеркальной воде грациозно застыли цапли.

Все выглядело иначе для тех, кто мучительно долго ждал здесь, и тех, кто брел сюда из последних сил от залива. Утром 21 апреля 1861 года умирающего Паттона привязали к верблюду, упаковали продовольствие и пожитки. Надежда на возвращение Берка почти угасла. Тем не менее Браге решил зарыть запас сушеного мяса, муки, сахара, овсяной крупы и риса на случай, если все же чудо произойдет. В яму положили бутылку с запиской, а на эвкалипте вырезали надпись, навечно оставшуюся в анналах исследования Австралии:

DiG

3FT

NW

(Рыть в 3 футах к северо-западу)

После этого Браге со своими спутниками покинул лагерь 65 и медленно двинулся вдоль русла Крика. Они прошли всего 14 миль и вечером того же дня встали на привал.

Спустя девять с половиной часов после ухода группы Браге Берк, Уиллс и Кинг полуживые добрались до лагеря. Позади у них лежали 2400 миль. Трое путников надеялись на триумфальную встречу, призванную увенчать их подвиг мужества и выносливости. Но лагерь был пуст! Разрыв в девять с половиной часов оказался роковым.

Это трагическое стечение обстоятельств кажется столь жестоким, что к дню 21 апреля 1861 года вновь и вновь обращаются художники и писатели, словно пытаясь как-то исправить ход событий и восстановить справедливость.

Но заклинания не способны изменить прошлое. Так все и останется: 9,5 часа и 14 миль.

Браге продолжал двигаться на юго-восток вдоль Куперс-Крика через суровую пустыню по направлению к Буллу. Однажды на рассвете он увидел колонну Райта. Обе партии немало удивились встрече. Состоялся обмен информацией. Оставив людей на дневке, Браге и Райт, взяв трех самых крепких лошадей, помчались обратно к Куперс-Крику. Их не оставляла надежда застать там Берка. Но они нашли лагерь вымершим…

Усталость и волнение помешали двум всадникам заметить явные признаки пребывания людей на оставленной базе; прогоревший неубранный костер, разбитую бутылку, надетую на кол забора, кусок, вырезанный из шкуры, служивший пологом на входе в хижину. Мельком взглянув на место, где была зарыта провизия, они не обратили внимания на рыхлую землю. Если бы они раскопали яму, они бы убедились, что провиант исчез, а вместо него лежит бутылка с запиской Берка.

Всадники повернули назад. Похоронив умершего Паттона, экспедиция ускоренным маршем двинулась к дому.

Рассказанная Браге история взбудоражила весь Мельбурн. В различных частях Австралии были организованы поисковые партии, ринувшиеся в буш с севера, юга и востока.

Что же произошло в лагере?



Возвращение Берка, Уиллса и Кинга в лагерь на Куперс-Крике.
Акварель 1983 г.




Портрет Берка, вырезанный на дереве в месте последнего лагеря на берегу Куперс-Крика

Берк увидел надпись на эвкалипте, открыл «тайник» и прочел записку Браге, написанную утром того же дня. Можно представить себе всю горечь их разочарования. Подкрепившись оставленными припасами, Берк, Уиллс и Кинг собрались с духом и решили двигаться в направлении Маунт-Хоплес, на юго-запад от Куперс-Крика. Они надеялись попасть в район, который осваивали переселенцы.

Многие впоследствии не могли понять мотивов этого решения. Куда логичнее, казалось бы, двигаться вслед за ушедшими. Но дело в том, что Браге, известив руководителя экспедиции о том, что сворачивает лагерь, написал: «Все члены группы и животные здоровы». Напиши он о том, в каком состоянии находятся люди, Берк бы понял, что у его тройки есть шанс нагнать спутников. Но Берк этого не знал. Не знал он и о том, что Райт так и не добрался до Куперс-Крика, а его колонна все еще движется на север. Берк считал, что ему не догнать пешком конную группу.

Целый месяц они выбирались из окружающих Куперс-Крик болот. Один верблюд увяз в трясине, и его пришлось пристрелить; второй вскоре обессилел настолько, что его постигла та же участь. Уложив в рюкзаки остатки провизии, Берк, Уиллс и Кинг решают совершить форсированный бросок, но, пройдя 45 миль, отступили назад к Куперс-Крику.

Дни становились короче, и трое людей, оказавшиеся пленниками пустыни, чувствовали, как постепенно иссякают их силы. Встреченные аборигены учили их печь лепешки из перетертого тростника и время от времени подкармливали рыбой. Но однажды Берк отогнал их от бивака выстрелом из ружья — ему показалось, что аборигены растаскивают и без того скудные запасы провизии.

Первым стал сдавать Уиллс. Поняв, что не может двигаться дальше, он попросил Берка и Кинга оставить его в заброшенной туземной хижине. Там он написал последнее письмо отцу:

«Мы на пороге голодной смерти… Нам удалось проделать весь путь от залива Карпентария и обратно в добром здравии, у нас были все основания считать, что худшее позади… По возвращении оказалось, что группа уже ушла из лагеря…»

29 июня Берк и Кинг покинули умирающего Уиллса и отправились вверх по берегу Крика в поисках аборигенов; они понимали, что это единственный путь к спасению. Два дня спустя кончились силы у Берка. Он тоже нацарапал прощальную записку: «Надеюсь, что нам воздастся по заслугам. Мы исполнили свой долг, но нас (поки…) не дождались…»

Сознавая, что у Кинга не хватит сил вырыть могилу, Берк попросил оставить его на земле с пистолетом в руке. Утром 1 июля он умер.

Кинг продолжил путь. Он нашел аборигенов, которые накормили его и дали целебного отвара. 15 сентября один из спасательных отрядов натолкнулся на стойбище и обнаружил среди туземцев оборванного, обросшего белого.

— Кто вы? — спросил человек, первым увидевший его.

— Я Кинг, сэр, — ответил тот.

— Кинг?!

— Да. Последний из экспедиции…

Позднее останки Берка и Уиллса перевезли в Мельбурн, где они покоятся под гранитным монументом. В отделе рукописей библиотеки Виктории мне дали прочесть дневники Уиллса и последнюю написанную нетвердой рукой записку Берка. Трудно передать волнение, которое я ощутил, беря в руки эти реликвии. Только повидав собственными глазами «Зловещее пятно», по-настоящему понимаешь, что довелось испытать его первопроходцам.

В один из дней в Мельбурне я шел под дождем — таким желанным после стольких дней в пустыне — на встречу с Алеком Браге, внуком того самого человека, который покинул Куперс-Крик за девять с половиной часов до возвращения Берка, Уиллса и Кинга. Дверь открыл подтянутый 75-летний джентльмен.

Алек Браге оказался приятнейшим собеседником; от него я узнал множество подробностей о дальнейшей судьбе оставшихся в живых членов экспедиции. Что касается его деда, то историки, по мнению внука, обошлись с ним несправедливо. В прижизненных и последующих публикациях Уильяма Браге не раз винили в гибели Берка и Уиллса. Но разве Браге не ждал лишний месяц, подвергаясь опасности? Целый месяц сверх установленного Берком срока он просидел в лагере на Купере-Крике. Браге знал, что Берк взял с собой трехмесячный запас провианта. Разве не логично было предположить четыре месяца спустя, что четверо ушедших к заливу погибли? Между тем Браге как старший группы отвечал за жизнь своих людей: Паттон был уже плох и остальные тоже болели.

Алек считает, что с самого начала экспедиция была скверно подготовлена. Берк не имел походного опыта, не знал особенностей австралийского климата. Его с полным основанием можно назвать дилетантом. Люди подбирались произвольным образом, и это привело к бесконечным конфликтам и раздорам. Экспедиция в строгом смысле слова кончилась в тот момент, когда Берк распылил силы, оставшись без врача и не обеспечив связи с тылом. Кроме того, атмосфера ажиотажа вокруг «Великой австралийской гонки» заставила Берка принимать поспешные решения, исходя не из сложившейся ситуации, а под давлением обязательств, наложенных на негр Мельбурном. (Экспедиция Стюарта достигла северного побережья 24 июля 1862 года.)

— Большинство австралийцев видят в Берке и Уиллсе символы мужества и упорства, — сказал Браге. — Но мало кто знает, что им пришлось искупать мужеством и страданиями чужие просчеты.

Я спросил, как относились к этой истории в семье Браге.

— Тема экспедиции была запретной у нас в доме, — ответил Алек. — Никто никогда не упоминал о ней.


Владимир Бардин
ПОЛЮС ХОЛОДА: — 89,2°


Очерк

Художник В. Родин 

Фото А. Будрецкого


В 1984 году я возвращался из Антарктиды на теплоходе «Байкал». В районе Берега Правды к нам на борт должна была сесть большая группа полярников. Ледовая обстановка складывалась неблагоприятно. Набирала силу зима. Тяжелые льды преградили подступы к материку. В Мирном температура упала до -20°, мела пурга. Пассажирскому судну нечего было и думать соваться в эту заварушку. «Байкал» лег в дрейф у кромки ледового пояса.

Вся надежда была на дизель-электроход «Капитан Готский». Это грузовое судно ледового класса должно было снять людей с берега. Моряки делали все возможное и невозможное. Причала у Мирного не было. Не было и вертолета, эвакуация осуществлялась на шлюпках. Небольшая прибрежная полынья замерзала на глазах, борта шлюпок обледеневали. А когда завершилась эта трудная погрузка, дизель-электроход блокировали льды. Судно потеряло ход. Положение сделалось критическим. Моряки и полярники скалывали, выпиливали льдины вдоль бортов, пытаясь освободить корпус. Дорога была каждая минута: вблизи судна находились айсберги высотой в двадцатиэтажный дом.

Вот ведь как получалось: зимовка позади, настроение чемоданное, а тут — на тебе! — под занавес еще одно испытание. Недаром говорят: «Трудно отпускает Антарктида».

Все мы на «Байкале» переживали за наших товарищей, и особенно за тех, кто возвращался с полюса холода, с внутриконтинентальной станции Восток. К полярникам Востока в экспедиции отношение особенно уважительное. И есть на то причины…

Дышит холодом, играет ледяными кристаллами, слепит белизной бескрайняя равнина. И по всему горизонту снег да снег. И незаходящее солнце над головой, порой ореол вокруг светила — как нимб. Таков летний пейзаж. А зимой круглые сутки темень, безмолвная ночь. Жемчуга звезд, сполохи сияний. И мороз… Такой же страшный и губительный, как огонь, — под -90°. Но пожалуй, самое тягостное — чувство удаленности, изолированности. Ведь на многие сотни километров ни одной живой души. А до родного дома тысячи и тысячи километров.

Не найти другого такого места на земном шаре, столь же далекого и труднодоступного, необычного и сурового, столь же неподходящего для жизни человека! И именно здесь, в центральной части южнополярного материка, в районе геомагнитного полюса, на макушке планеты вот уже почти 30 лет действует наша станция Восток.

По данным полярных медиков, здоровье зимовщиков Востока подвергается суровым испытаниям. Особенно опасна работа на открытом воздухе при температурах ниже 80°. Стоит выйти из домика, как ощущается сильная сухость во рту, слабость, одышка, слезотечение, иногда боль в глазах, чувство саднения в груди. Предельный груз, который может нести здесь человек, — 20–25 кг. Особенно тяжело приходится полярникам сразу же после прилета на станцию. Надо привыкать не только к низким температурам, но и к пониженному атмосферному давлению — высота 3488 м. В период акклиматизации обычны сердечные и головные боли, носовые кровотечения, тошнота, рвота, тягостные расстройства сна…

Казалось бы, не просто заполнить штатные вакансии этой станции. Но все совсем наоборот. И среди моих товарищей по работе в Антарктиде есть горячие приверженцы, прямо-таки энтузиасты Востока, которые не променяют эту самую суровую полярную станцию ни на какую другую. Хотя знаю: за время зимовки на их долю выпали тяжелые испытания… Впрочем, справедливости ради должен сказать, что есть и такие, кого на Восток больше и калачом не заманишь. Что ж, зимовка — дело не простое, по-разному складывается жизнь в полярных коллективах.

С волнением следили мы, как с заснеженной палубы «Капитана Готского» переходили на борт «Байкала» вырвавшиеся-таки из объятий Антарктиды счастливые полярники. Потом, когда Антарктида, как белый сон, растаяла за кормой, а мы держали курс к теплу, на родной Север, много было задушевных разговоров с теми, кто отзимовал на полюсе холода. Радостное это было время — возвращение домой. А у восточников особенно тепло на душе было: научные программы выполнены полностью, все здоровы. Словом, нормально прошла зимовка.

А вот в предшествующей экспедиции на Востоке сгорела электростанция, погиб бросившийся тушить пожар полярник. Потом зимовщики боролись за выживание. Об этом писала не одна газета. Как героев встречали участников этой экспедиции. А нынче все нормально, и в газетах не пишут, и встреча будет самая что ни на есть будничная. Кое-кто даже шутит по этому поводу: «Хорошо перезимовали? Ну тогда героев из вас не получится». Нелепо звучит. Конечно, работать в Антарктиду не ради геройства едут, а все равно обидно ребятам за такую шутку. Где-то несправедливость тут кроется. Главное ведь не в преодолении последствий ЧП, а в том, чтобы порученное дело хорошо выполнить и никаких срывов не допустить. А ведь это очень непросто.

Но так уж повелось, что об успешных зимовках редко пишут. Вот и мне не сразу в голову пришло написать об этой зимовке. Тем более что ребята с Востока не были красноречивы, вели себя на редкость скромно, считали свою работу делом обычным. И внешне совсем не выглядели суперменами. Отличало их от других, пожалуй, то, что держались они удивительно дружно и с особым уважением относились к своему руководителю. А это важный был штрих. Ибо начальник полярного коллектива — все равно что первая скрипка в оркестре: малейшая фальшь, неточность всем заметны сразу.

Об Арнольде Богдановиче Будрецком, начальнике Востока в 28-й САЭ, я давно наслышан был. Он один из тех, кого хорошо знают и в Арктике, и в Антарктиде.

Родился Будрецкий в 1928 году в Ленинграде. Закончил в 1949 году Ленинградское арктическое училище и сразу же на Север, аэрологом на маленькую метеостанцию в архипелаге Новосибирских островов. С 1952 года начал руководить полярными коллективами. Зимовка шла за зимовкой. В общем итоге 15 лет отдано Арктике. Все основные события той поры с ней связаны. Там и женился на девушке-метеорологе, там и дети рождались. А потом потянуло к Южному полюсу. Нет, это не была измена Арктике, просто на Юге было еще труднее и требовался опыт бывалых полярников Севера. В Антарктиде начал с 1965 года с 10-й САЭ и станции Молодежной. Не успел оглянуться — семь зимовок. А задания приходилось выполнять самые ответственные. Организовывал и был первым начальником станций Беллинсгаузен и Ленинградская, зимовал на Востоке. И вот снова на полюс холода в 28-ю экспедицию пошел, хотя знал: особенно тяжелой зимовка будет, всем достанется. Ведь не просто в тех условиях ликвидировать последствия пожара, смонтировать новую электростанцию, возобновить научные наблюдения.

Сам людей подбирал в экспедицию. Так, чтобы можно было положиться. И никаких поблажек для себя не просил. Взялся развернуть прерванные исследования в полном объеме, хотя начальство предлагало ограничить научный состав. Взялся и выполнил задуманное…

До знакомства в моем воображении рисовался образ пышущего здоровьем богатыря, этакого Ильи Муромца, которому нипочем любые полярные испытания. А оказалось совсем не так. Высокий, худощавый, сутулящийся, уже полысевший, Арнольд Богданович выглядел на редкость буднично. И только глаза — внимательные, лучистые — невольно привлекали внимание.

Мне, считаю, повезло. Во время плавания я не только познакомился со многими зимовщиками Востока, но и попал к Будрецкому в непосредственное подчинение. Он был назначен руководителем нашего рейса. Конечно, комфортабельное пассажирское судно ничем не напоминало станцию Восток. И все же, наблюдая за тем, как Будрецкий исполняет свои обязанности, мне было легче представить его в полярной обстановке.

Даже в голосе Арнольда Богдановича не было ничего начальственного. Он разговаривал со всеми на равных, внимательно выслушивал доводы других, обстоятельно, со знанием дела взвешивал все «за» и «против» и принимал мотивированные решения. Позже я понял: ему не надо было повышать голос, отдавая приказ, потому что он мог убедить.



Я знал многих полярных начальников, и среди них немало людей ярких, одаренных, прирожденных лидеров. И редко у кого из них не бывало срывов, не случалось ЧП на зимовках. А у Будрецкого одна за другой шли нормальные зимовки.

«Везет Богданычу!» — говорили некоторые из его коллег.

Что ж, везение полярников нередко действительно выручает, только ведь оно, известно, до поры. Значит, иной секрет в том, что все ладно складывается на зимовках Будрецкого. Об одном из условий его успеха мне сразу подумалось: в экспедиции загодя готовится, личный состав придирчиво подбирает, чтобы специалисты были толковые, характеры уживчивые, чтобы случайных людей на зимовке не оказалось. Но ведь, наверное, и другие начальники о том же пекутся…

По крупицам из рассказов Будрецкого и его товарищей, дневниковых записей полярников, архивных материалов вырисовывалась картина жизни гой зимовки.

Всех, кто прилетает из Мирного на Восток, поражает бескрайность снежной равнины, какой-то молочно-бело-голубой. Встретили новую смену зимовщики 27-й со слезами на глазах. Их чувства были понятны. Тяжелая зимовка выпала на их долю. Но сейчас они возвращались домой!

…Первое впечатление от станции было неутешительным. Обгорелый каркас ДЭС напоминал о трагедии. В жилых домах холодно, неуютно. Тепло и свет давал старый движок, его нужно было ремонтировать. Энергии не хватало ни для отопления, ни для питания приборов. Хорошо еще, на дворе стояло лето…

Лето на Востоке, прямо скажем, не слишком жаркое. Но и оно коротко. Зато зима!

Будрецкий понимал: чем быстрее будет ликвидирован дефицит в электроэнергии, тем быстрее начнется нормальная жизнь станции. Возобновятся научные исследования, уменьшится риск возникновения простудных заболеваний.

Решено было, не дожидаясь прибытия транспортного похода, который должен был доставить передвижную электростанцию, самим возводить временную ДЭС, агрегаты которой были доставлены самолетом. Легко сказать — возводить. В условиях Востока это не просто. Малейшее перенапряжение вызывает одышку. Кислорода не хватает. А тут еще подшлемник мешает, закрывает лицо. А снять нельзя — легкие простудишь…

Одно из первых официальных распоряжений начальника станции Восток — приказ о соблюдении важного правила безопасности на полюсе холода, запрещающий выходить из помещений без специальной теплой одежды и дышать без подшлемника, если температура ниже — 60. Выговор был объявлен одному из нарушителей, решившему пощеголять своей выносливостью. Такое «геройство» чревато тяжелой простудой, которая в условиях Востока, при кислородной недостаточности, может обернуться бедой. Были уже в прошлом такие печальные случаи. Вот и еще проявляется одно качество Будрецкого-руководителя: предусмотрительная, требовательная забота о товарищах.

Жизнь и быт станции постепенно налаживались. В домиках стало чисто, уютно. Баню построили — это для всех было событие. Как дети, радовались полярники. В середине февраля временная электростанция дала первые киловатты. Потеплело сразу и в помещениях, и на душе. А к концу месяца санно-гусеничный поезд пришел из Мирного, столько всего нужного для зимовки доставил, ведь самолетом завезли самые крохи. Руководил поездом Анатолий Лебедев — известный в Антарктиде мастер внутриконтинентальных переходов. Торопился к восточникам, рекорд поставил: 1450 км за 24 дня. Раньше на это уходило не меньше месяца. Стали разгружать, а тут, как назло, морозы ударили до -70°. Техника не выдержала. А люди работали. Сейчас, вспоминая ту разгрузку, полярники сами удивляются, как выдержали…

Началась зима. Время, когда Восток становится самым недоступным местом на планете. Когда в холодных снегах Антарктиды не пройти вездеходам, когда не летают к центру континента самолеты. Только радио связывает станцию с остальным миром.

Основные работы по приведению в порядок хозяйства станции были закончены к 1 апреля. В этот же день аэрологи выпустили первый радиозонд: научные наблюдения возобновились по полной программе.

Станция Восток, расположенная в центре величайшего ледникового покрова Земли, в районе Южного геомагнитного полюса, — уникальный полигон для ученых. Здесь работают геофизики, метеорологи, гляциологи, медики… На Востоке осуществляется единственный в своем роде проект бурения четырехкилометровой толщи льда.

Извлеченный из буровых скважин керн содержит уникальную информацию о внутреннем строении и режиме антарктического ледника, а также о прошлом нашей планеты. Ведь мощная ледниковая толща формировалась из атмосферных осадков в течение многих десятков тысячелетий. В древних слоях льда содержится космическая пыль, вулканический пепел, споры древних растений, занесенные сюда атмосферными потоками, — все это представляет огромный интерес для исследователя. Антарктический ледниковый покров — уникальный природный накопитель информации. Нужно только добыть керн и суметь извлечь из него все потенциально заключенные в нем сведения.

Важность стабильных научных исследований на Востоке хорошо понимали Будрецкий и его товарищи. И это четкое осознание целей и задач экспедиции помогало всем, включая механиков и повара, самоотверженно работать на Науку.

Жизнь на зимовке шла своим чередом по четкому распорядку: подъем — 7.30, завтрак — 8–8.30, обед — 13–13.45, ужин — 19–19.30, отбой — 23.00. Каждый полярник выполнял свои профессиональные обязанности, а кроме того, добросовестно участвовал в разного рода дежурствах по станции. И если была необходимость, в авральных работах.

21 июля 1983 года метеоролог Владимир Карпюк зафиксировал необычайно низкую температуру воздуха -89,2°. Температура поверхности снега была еще ниже -90,4°. Прежний минимум Востока —88,3°, фигурирующий в школьных учебниках и известный как абсолютно низкая температура на Земле, был перекрыт. Лишнее свидетельство того, что все в мире относительно.

И не только столь низкие температуры сопутствовали этой зимовке. Необычно сильные для этого района ветры задували порой на станции.

А снег на Востоке тонок, как мука. При ветре в 8 м/с уже поднимается метель, а ветры бывали до 18 м/с. А если еще мороз лютует, то можно себе представить, какая это распрекрасная погодка. Зато летом, вспоминали полярники, выдался однажды денек. Солнышко, штиль. Температура всего -23°. Так всем казалось, что они в Сочи. Загорали в одних плавках…

Да, были и теплые денечки. Но, по словам ветерана Востока, а механик Федор Львов зимовал здесь семь раз, такой суровой зимы он не помнит. И вот что удивительно: врачи станции не зафиксировали ни одного случая обморожения. Нет, конечно, они не сидели без дела. Вместе со всеми работали по жизнеобеспечению станции. И профессиональных забот у них хватало. Даже полостные операции пришлось выполнять, в том числе пресловутый аппендикс удалять.

Согласитесь, станция Восток для этого не слишком подходящее место. Сложностей и неожиданностей было предостаточно. Например, во время операции полярник, ассистирующий хирургу Вячеславу Могиреву, упал в обморок, а крючок, которым держал отворот раны, не выпустил из рук, потянул за собой. Но… все завершилось опять-таки нормально.

Медицину Восток особенно интересует: как экстремальные условия влияют на здоровье? Медики уже давно эту тему разрабатывают. Много собрано объективных данных. Всем ведь нелегко на Востоке. Но на некоторых зимовках тяготы как-то легче переносятся, меньше о них думается. Вот и на этой зимовке никто на здоровье особенно не жаловался. В чем тут дело?

Вот как вспоминали свою зимовку сами полярники.

«…Жили мы дружно. Старались быть обходительными, предупредительными друг к другу. Серьезных разногласий, ссор на зимовке у нас не было, хотя никто нас не подбирал по психологической совместимости…

…Каждый день, невзирая на погоду, даже когда рекорд холода был установлен, бывали на свежем воздухе, заготавливали снег для получения воды, метеоролог проверял приборы на метеоплощадке, аэрологи выпускали радиозонд…

…По вечерам у нас кино, шахматы, домино. Библиотека есть небольшая. По праздникам — самодеятельные концерты. Очень весело проходили. Особенно танцы после них. Но и грустно, конечно, было. Одни мужики топчутся. Разлука особенно чувствовалась. И самая большая радость — радиограмма из дома. Если она хорошая…

Ну и, конечно, будут ли наши женщины зимовать в Антарктике — эта тема нередко обсуждалась долгими вечерами.

…Чем женщина-специалист хуже нас с тобой? И работать будет нормально, и нас, мужиков, подтягивать, чтобы не распускались. Вот американцы не боятся за своих, пускают в Антарктиду…

…Дикарь, он и в Антарктиде дикарь. Его воспитывать надо. С женщинами нельзя без деликатности. Но ты-то сумеешь вести себя пристойно.

…Мне бы только, чтобы сидела где-нибудь в уголке, чтобы посмотреть на нее одним глазом…»

Один из праздников у полярников в июне — середина зимы. После этого время на зимовке как бы с горки катится, навстречу лету и возвращению домой. Радист Валерий Бушелев получил в день такого праздника из дома с далекой Камчатки телеграмму: «Родилась дочь!»

«Бушелев — молодец!» Такой плакат красовался в этот вечер в кают-компании. Праздник получился на славу. И еще один знаменательный день отмечают полярники Востока — в августе, когда появляется на горизонте первый луч солнца.

А вот любопытный документ из архива станции. Объяснительная записка на имя начальника станции от инженера-механика (имени, фамилии его не будем тут называть). Написана она сразу после празднования дня солнца 22 августа.

«15 августа у повара осталось ведро скисшего компота на сухофруктах и изюме (остатки от нескольких дней). Он хотел выбросить. Я взялся вынести ведро и унес его на ДЭС. У меня как раз была чистая фляга — я ее приготовил под антифриз. Так вот этот компот я слил в эту флягу и поставил в теплое место у двигателей. О последствиях как-то и в голову не приходило. Не такой уж серьезный напиток вышел, чуть-чуть покрепче пива. Немножечко веселит.

Вот и вся история. Очень сожалею, что так получилось, и обещаю Вам, Арнольд Богданович, что больше такого эксперимента не повторится. Просто я не считал этот вопрос серьезным, не смотрел на него с той стороны, с которой посмотрели на него Вы. Просто, недопонимал важность, да, возможно, и сейчас недопонимаю, но твердо обещаю, что вопрос этот более не возникнет у нас с Вами.

С уважением (подпись).

Р. S. А насчет пьянства и тем более алкоголизма не может быть и речи, Арнольд Богданович, уж Вам-то это лучше знать. Выпьешь у Вас, как же!»

Этот необычный документ показывает, с какой серьезностью относился начальник станции Восток даже к таким, по тем временам «безобидным» нарушениям. Не в этом ли кроется еще одна из причин успеха зимовок Будрецкого?..

Я рассматриваю фотографии, которые бережно, как память об экспедиции, хранит Арнольд Богданович.

…Камбуз. Снятие пробы. В раздаточном окне лицо повара Бориса Корнеева. Он — «при исполнении». Ряды кастрюль, стопки тарелок. Будрецкий с половником, как всегда ссутулившийся, сосредоточенный.

И если кто-то подумает, что это просто формальность, — ошибется. От качества еды на зимовках зависит не только здоровье, но и настроение, работа. Поэтому умение от повара тут особое требуется, ведь ассортимент продуктов обычно ограничен, а свежие овощи и фрукты вовсе отсутствуют. Старался повар Востока, ребята не жаловались. И вновь можно подумать: «Повезло Будрецкому с поваром».

…Заготовка воды. Ребята выпиливают из снега здоровенные кубы, тащат в снеготаялку. И Арнольд Богданович со снежным комом рядом с товарищами.



Заготовка воды на станции Восток

…Поход пришел! «Харьковчанка» с гордо реющим флагом на длинной мачте — «снежный крейсер», как ее называют, вздымая за собой белое облако, идет к станции. Головная машина санно-гусеничного поезда.

…Редкая для Востока фотография. Поморник — обитатель прибрежных скал на внутриконтинентальной станции. Можно сказать, «великий путешественник». По каким-то неведомым мотивам, очевидно увязавшись за походом, прилетел на Восток.

Истощенную, обессилевшую птицу отхаживала вся станция.

Через неделю отправили в Мирный на самолете. Климат Востока поморнику был явно противопоказан.

…А вот лица зимовщиков. Снимки, видно, сделаны на лютом морозе. Иней на подшлемниках и отворотах капюшонов. Наружу только глаза. Взгляд прямой, открытый.

И вот тут-то они мне все на богатырей показались похожими.



Три богатыря со станции Восток

…И еще одна фотография. Панорама станции в конце зимовки, перед самым прибытием смены. Уже не отыскать на ней следов грозного пожара. Ряды домов, новая ДЭС, мачты новой буровой с флажком на макушке, сети антенн, маленький старый тягач на постаменте — как памятник первооткрывателям.

— Покидали Восток и с радостью, и с грустью, родным он стал за время зимовки, — говорит Арнольд Богданович. — Нет, мне трудно кого-либо из ребят выделить. Все, а было двадцать один человек, трудились на совесть. Истинными мужчинами себя показали, настоящими полярниками. Но не в нас дело. Спасибо тем, кто помогал, кто поддерживал морально на Большой земле. На Востоке нельзя без поддержки…

Вот и вся история этой зимовки. Не пришлось никому из полярников бросаться в огонь, совершать рискованные поступки. Просто все трудились на совесть. А приди какая беда, не сомневаюсь — ребята не подкачали бы. Но не было ЧП, нормально прошла зимовка. Что тут поделаешь — везет Будрецкому!

…Прошло немногим более года. По возвращении из экспедиции Будрецкий надолго попал в больницу, перенес операцию. Пошли разговоры: «Отзимовал свое Богданыч».

Но вот в списках новой антарктической экспедиции я с радостью прочел: «А. Б. Будрецкий — начальник станции Беллинсгаузен». И невольно улыбнулся. Опять ведь кто-нибудь подумает: «Везет Будрецкому!»


Никита Хотинский
КОВЫЛЬ-ТРАВА НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ


Очерк

Художник И. Гансовская 


Да будет вечная память всем вам,

братья и друзья…

Простите меня и благословите в этом веке

и в будущем, ибо вы увенчаны

нетленными венцами.

Дмитрий Донской

Седые волны ковыль-травы мерно колыхались по склону балки Нижний Дубик, рассекающей знаменитое Куликово поле. Здесь, в верховьях Дона, «на усть Непрядве» объединенная русская рать 8 сентября 1380 года сокрушила несметную монголо-татарскую силу. Трудно было как-то осознать реальность этой величественной картины, так как в сознании укоренилось представление о том, что естественная растительность Поля давно нарушена многовековой деятельностью человека. И это действительно так, но здесь, на Дубике, куда нас привела сотрудница музея «Куликовская битва» Валентина Александровна Лобзина, каким-то чудом уцелело целое море метровых ковылей, тех самых, упоминаемых в летописях и сказаниях, ковылей, которые были свидетелями Великой битвы.

Будущее этого уникального участка степи — реликта эпохи сражения — находится под явной угрозой. Пашня влотную подступила к седому склону, и сопутствующие ей сорняки (особенно пырей ползучий) уже вторглись в степные сообщества, нарушив их первозданную структуру. Не меньшую опасность представляет выпас скота, который в короткий срок может полностью уничтожить все это степное великолепие. Об этом свидетельствует судьба еще одного ковыльного участка Поля, в балке на Курцах. Он быстро «угасает» в результате интенсивного вытаптывания скотом. Отдельные ковыли можно встретить и в других местах.

Несмотря на грандиозные антропогенные изменения, Куликово поле сохраняет в своих ландшафтах следы далекого прошлого. Их охрана и восстановление — одна из главных задач природоведческих исследований района.

«…И была сеча великая и сражение великое, какое не бывало от начала русским князьям», — свидетельствует русский летописец — современник Куликовской битвы. Ему вторит немецкий историк конца XV века А. Кранц, назвавший это событие «величайшим сражением в памяти людей».

Более 150 лет после разгрома на реке Калке (1223 г.) и последовавшего затем страшного опустошительного нашествия хана Батыя (1237–1240 гг.) Русь ждала и копила силы, чтобы выйти на Куликово поле и вступить в решающую схватку с Ордой.

Историко-патриотическая тема Куликовской битвы, 600-летний юбилей которой недавно широко отмечался в нашей стране, вызывает неослабевающий, поистине всенародный интерес. Научная и художественная литература, посвященная этому важнейшему этапу нашей истории, исчисляется сотнями статей и книг. Писатели и поэты, художники и скульпторы стремятся донести до нас образы великого прошлого. Но основной вклад в изучение эпохи Куликовской битвы, безусловно, сделан историками, которые провели большую работу по исследованию летописей и других письменных документов прошлого.

Новая информация

Несмотря на успехи, достигнутые в изучении эпохи Куликовской битвы, многие связанные с ней кардинальные вопросы остаются невыясненными. Вызывает дискуссию определение места сражения, не найдены погребения павших воинов, так как в письменных источниках нет, как считают многие, прямых и ясных соответствующих указаний. Не вполне ясна ландшафтная обстановка на Куликовом поле во время сражения. Тема битвы до последнего времени являлась сферой исследований в основном историков, давших подробный анализ письменных источников со своих профессиональных позиций.

До сих пор не был проведен анализ этих материалов под географическим углом зрения. А ведь в них содержатся хотя и краткие, но довольно частые и исключительно ценные сведения о рельефе, растительности, климате, гидрологии Поля, имеющие существенное значение для решения неясных вопросов. Такое «географическое» исследование тем более необходимо, поскольку творческое воображение современных писателей, пытающихся развить природную тему битвы, часто уводит их далеко в сторону от действительной ландшафтной ситуации прошлого.

Другим, еще более важным источником новой информации могут послужить результаты комплексных исследований, проведенных в последние годы на Куликовом поле объединенной группой палеогеографов, геоморфологов, почвоведов, археологов и других специалистов. Эти совместные работы знаменуют начало нового междисциплинарного изучения эпохи Куликовской битвы. Они направлены на выявление картины древней истории природы, заселения и хозяйственного освоения Поля в течение последних тысячелетий. В этом отношении Куликово поле оставалось до последнего времени по существу неизученным.

Главным результатом совместных работ явилось открытие в районе Куликова поля целого комплекса древнерусских городищ и селищ XIII–XIV веков. Их население, как установили палеогеографы, задолго до знаменитой битвы занималось земледелием и скотоводством. Археологические раскопки, находки пыльцы культурных злаков со всей очевидностью показали, что район «усть Непрядвы» в это время не был «диким», как традиционно считали историки, а интенсивно заселялся и обрабатывался русскими земледельцами.

Первостепенное значение, естественно, придавалось поискам в геологических слоях района археолого-палеогеографического среза, соответствующего времени Куликовской битвы. И этот срез был обнаружен в пойменных отложениях реки Непрядвы вблизи ее впадения в Дон. Открытие не было случайным: пойма Непрядвы и Дона сразу привлекла к себе особое внимание географов. Дело в том, что поймы рек постоянно нарастают за счет ежегодного отложения приносимых паводковыми водами осадков. Эти ежегодные осадки образуют своеобразную пойменную летопись, где зафиксирована важная палеогеографическая, а иногда и археологическая информация.

Даже первое обследование берега Непрядвы принесло интересные археологические находки: в отвалах и осыпях пятиметровой отвесной стенки поймы были найдены неолитическая керамика и, что самое важное, фрагменты древнерусских сосудов, близких к эпохе Куликовской битвы: Более обстоятельное изучение поймы Непрядвы, позволило в дальнейшем выявить здесь культурные слои эпох неолита, ранней бронзы и древнерусских селищ XIII–XIV веков. Здесь также были обнаружены пыльца и споры древней растительности, что дало возможность выявить характер изменения ландшафтов района устья Непрядвы за последние 6000 лет. Изучение пойменных осадков позволило также получить важные сведения об изменении водного режима Непрядвы и верховьев Дона в прошлом. Работа на пойме дополнялась исследованием рельефа и почв всего правобережья Дона в районе устья Непрядвы. Все эти данные имеют существенное значение для уточнения места Куликовской битвы.



Все древние письменные источники единогласно указывают место сражения: «…за Доном на усть Непрядве», не определяя прямо, на каком берегу Непрядвы оно произошло. Важные уточнения были сделаны в начале XIX века С. Д. Нечаевым — человеком прогрессивных взглядов, связанным с декабристами. Он был большим энтузиастом изучения Куликова поля, на землях которого располагалось его имение. В статье, опубликованной в «Вестнике Европы» за 1821 год, он писал: «Куликово поле… по преданиям историческим, заключалось между Непрядвой, Доном и Мечею. Северная его часть, прилегающая к слиянию двух первых, и поныне сохраняет между жителями древнее наименование». Именно здесь, на правом берегу Непрядвы, свидетельствует С. Д. Нечаев, «выпахивают наиболее древних оружий, бердышей, мечей, копий, стрел, также медных и серебряных крестов и окладней» — ясных свидетельств битвы в этом районе.

Эта схема локализации битвы на правом берегу Непрядвы была принята большинством исследователей и продолжала господствовать до настоящего времени. Однако недавно некоторые ученые, указывая на отдельные противоречивые места в летописях и сказаниях, высказали предположение, что битва происходила на левом берегу Непрядвы (статьи К. П. Флоренского и В. А. Кучкина в журнале «Природа», 1984, № 8). Не вдаваясь в дискуссию, отметим, что полученные нами результаты междисциплинарного изучения Куликова поля свидетельствуют в пользу «правобережной». концепции С. Д. Нечаева. Она в дальнейшем будет подтверждена по мере изложения фактического материала. Но вопрос о происхождении названия Куликово поле потребует дополнительного разъяснения.

Вместе с тем в указанных публикациях совершенно верно обращено внимание на необходимость изучения почв, растительности, гидрологии не только правобережного, но и левобережного района Непрядвы.

Летопись Непрядвы

Летописи свидетельствуют, что битва происходила в лесостепном районе, где степь преобладала. «Сказание о Мамаевом побоище» сообщает: «Было то поле чистое и велико очень». Постоянно говорится о «зеленой ковыль-траве на поле Куликовом». На степном фоне существовала и лесная растительность. Засадный полк, решивший исход сражения, скрывался в Зеленой дубраве. Князь Дмитрий Иванович был найден после битвы раненым в дубраве под березой. По данным писцовых книг XVI–XVII веков, дубравы тянулись по берегам Непрядвы на многие километры.

И в настоящее время Куликово поле расположено в лесостепи, всего в 30–40 км от южной окраины лесной зоны. Район относится к северной окраине Среднерусской возвышенности, в основе которой залегают известняки девона и карбона, перекрытые маломощным плащом современных рыхлых отложений. Поле, по данным геоморфологов М. П. Гласко и Л. Н. Былинской, — это холмистоувалистая равнина со сглаженными и мягкими очертаниями. Ее поверхность изрезана сетью балок глубиной до 30 м. Для правого берега Непрядвы характерны более сглаженные очертания рельефа: здесь преобладают широкие балки с пологими склонами и с маломощным плащом современных осадков на их днище. На левобережье рельеф более сильно расчленен крутосклонными балками, которые глубоко врезаны до коренных пород и заполнены значительной толщей рыхлых осадков. Возможно, что эти различия связаны с неодинаковой интенсивностью освоения этих территорий в прошлом.

Изучение балок в районе устья Непрядвы показало, что за последние 600 лет форма их не изменилась и здесь не было активно действующих водотоков. Рельеф местности в эпоху битвы был примерно таким же, как и теперь. Представление некоторых современных писателей о том, что Поле во время сражения было «пересечено глубокими реками и изрезано болотами», не подтвердилось. Не обнаружены и следы сильной заболоченности района, в частности топяного болота в балке Смолки, где якобы мог утонуть всадник с лошадью.

Почвенный покров района также неоднороден. На правобережье Непрядвы распространены в основном черноземы, формировавшиеся под степной растительностью. Вместе с тем по склонам балок здесь повсеместно встречаются серые лесные почвы, которые образовывались под дубравами. Значительный участок серых лесных почв обнаружен А. Л. Александровским в районе урочища Зеленая дубрава, что подтверждает письменные свидетельства о существовании здесь в прошлом лесного массива. Иная картина наблюдается на левом берегу Непрядвы, где основной фон образуют лесные почвы, свидетельствующие о большой залесенности этой территории в прошлом. Степные участки выявляются здесь небольшими пятнами. Но и они расчленены многочисленными глубокими балками. Здесь по существу не было значительных открытых пространств, где могло бы произойти столь значительное по масштабам сражение, каким была Куликовская битва.



Позиции русских войск показаны по традиционной схеме: впереди находился Сторожевой полк, за которым следовал Передовой полк, а далее — основной фронт войска, состоявший из центрального Большого полка и полков Правой и Левой руки. Кроме того, за Большим полком располагался, вероятно, общий резерв, а несколько позади левого фланга — Засадный полк в Зеленой дубраве. Для левобережья Дона реконструкций не проводилось. Карта составлена А. Л. Александровским с дополнениями Н. А. Хотинского и М. И. Гоняного.
1 — Балочные широколиственные леса и перелески на серых лесных почвах, 2 — водораздельные широколиственные леса на темно-серых почвах, 3 — водораздельные широколиственные леса на черноземах оподзоленных. 4 — Пойменная растительность на луговых почвах. 5 — Степи на водораздельных черноземах. Расположение войск: 6 — русских, 7 — ордынских. 8 — Древнерусские сел ищи и городищи. 9 — Прорыв ордынских войск на левом фланге русского фронта и контрудар Засадного полка из Зеленой дубравы.

В настоящее время Куликово поле почти полностью распахано, небольшие фрагменты былых степей сохранились кое-где лишь по склонам балок и долин. Большинство древних дубрав района было вырублено еще в XVIII–XIX веках, современные же леса являются вторичными или посадками последнего столетия. Особенно крупные лесные массивы порослевого происхождения сохранились на левобережье Непрядвы.

Важное значение для восстановления былых ландшафтов района имеют обнаруженные в пойме Непрядвы находки древней пыльцы растений. Они позволяют нарисовать следующую картину изменения растительного покрова Куликова поля за последние 6000 лет.

В эпоху неолита, около 4500–6000 лет назад, здесь господствовали в основном сухие степи с преобладанием полыней. В это время на Поле уже существовала летописная ковыль-трава. Леса были представлены небольшими березовыми перелесками, которые тяготели к балкам и другим увлажненным понижениям рельефа. Дубрав в то время на Куликовом поле еще не было. Пойма Непрядвы в неолите заросла лесами из ольхи клейкой.

В эпоху бронзы, около 3–4 тысяч лет назад, здесь впервые появляются широколиственные леса: в основном липовые рощи с дубом. Но степи еще продолжали господствовать на Поле, хотя облик их несколько изменился. Под влиянием увеличения влажности климата они превратились в луговые степи менее засушливого облика, чем ранее. Количество полыней сократилось, а роль ковылей и разнотравья увеличилась. Появляются сорные растения, указывающие на развитие скотоводства. Увеличивается количество щавеля, васильков и других растений, не поедаемых скотом и поэтому широко распространяемых в условиях развития животноводства.

Долговременных поселений эпох бронзы и раннего железного века в районе Куликова поля не обнаружено. Но находки топоров, керамики этих эпох, несомненно, говорят о том, что оно не было безлюдным. Население этого времени покидает пойму и переходит на повышенные водораздельные территории, занимаясь здесь кочевым скотоводством. Уровень паводковых вод в Непрядве резко понизился, что, вероятно, вызвало кризис рыболовческого неолитического хозяйства и дало толчок к поискам новых форм хозяйствования.

Особенно сильно пересохли реки в районе Куликова поля 1000–2500 лет назад, когда накопления пойменных осадков Непрядвы по существу прекратилось. В этом интервале как бы зияет хронологический перерыв, который пока нельзя заполнить ни археологическими, ни палеоботаническими данными. Пыльцевая летопись прерывается и восстанавливается только около 1000 лет назад.

Древнерусское население появляется на усть Непрядве примерно в XII веке. До их прихода здесь обитали угро-финские племена, которые не знали земледелия и занимались охотой, рыболовством и собирательством. В последние годы археологом М. И. Гоняным в районе Куликова поля обнаружено 40 древнерусских памятников: крепостей-городищ, селищ, могильников; некоторые из них относятся еще к домонгольскому нашествию. Все поселения располагались в долинах Непрядвы и Дона, которые с этого времени до Куликовской битвы активно осваивались русским населением.

Остатки одного из таких поселений были обнаружены на левом берегу Непрядвы напротив древнего села Монастырщина. Здесь в пойменных отложениях на глубине полутора метров Б. А. Фоломеевым был выявлен культурный слой древнерусского селища XIII–XIV веков. При раскопке были найдены остатки наземного жилища с глинобитным очагом, хозяйственными ямами, скоплениями белоглиняной керамики. Исключительный интерес вызвали находки железных наконечников стрел-срезней. До монгольского нашествия стрелы такого типа не были известны на Руси. Символично, что рядом с боевыми стрелами кочевников лежало мирное орудие русского землепашца — коса-горбуша, применявшаяся на Руси для сенокоса и сбора зерновых. Возможно, что это селище существовало вплоть до Куликовской битвы.

Растительный покров Куликова поля был примерно таким же, как и в эпоху бронзы. Однако все более ясным становятся следы его антропогенного изменения. Резко возрастает количество растений, связанных с выпасом скота. Но наибольшее значение имеют находки пыльцы культурных злаков, которые начинают встречаться несколько ниже культурного слоя древнерусского селища XIII–XIV веков, т. е. раньше времени Куликовской битвы.

Здесь была найдена пыльца ржи, пшеницы и ячменя, а также сорной растительности, сопутствующей пашенному земледелию. Наиболее часто встречалась пыльца василька синего — типичного сорняка озимой ржи. Вся эта «пашенная» пыльца появляется как бы внезапно и в довольно большом количестве. Это указывает, что земледелие здесь развивалось не на местной основе, а было принесено русским населением, уже хорошо владевшим навыками сельскохозяйственной обработки земли. Пашня этого времени располагалась, вероятно, на пойме Непрядвы, где находились плодородные и легкие в обработке почвы.

Таким образом, археологические и палеоботанические исследования согласованно свидетельствуют о том, что район Непрядвы, заселенный русскими земледельцами в XIII–XIV веках, никак нельзя относить к «дикому полю», как это предполагалось до сих пор. Это открытие позволит в дальнейшем по-новому оценить некоторые события эпохи Куликовской битвы.

Но и теперь можно думать, что название Куликова поля произошло от слова «кулига», которое, по мнению выдающегося знатока русского слова Владимира Даля, означает вид кулика (птицы) и одновременно ровное, безлесное место, богатое травой, ягодами, урожаем хлеба. Ясно, что у В. Даля речь идет о пойменной кулиге: «Река дала кулигу, колен, образовав по одну сторону сухую кулигу, мыс, по другую — морскую заводь, пойменный лужок». При этом под «коленом» надо понимать речную меандру, а под «морской заводью» — старичный водоем. Оба этих элемента ландшафта были типичными для древней истории Непрядвы.

Таким образом, название Поля имеет не «птичью», а сельскохозяйственную основу, связанную с деятельностью древнерусских земледельцев. Первоначально оно относилось к пашне и косимым лугам на пойме Непрядвы, а в дальнейшем было перенесено на безлесные пространства правобережья этой реки, где и произошли основные драматические события битвы. Поля в прошлом, как и теперь, часто не имели собственного названия. Ведь даже Бородинская битва произошла на безымянном поле. Его можно назвать Бородинским, Семеновским или иначе, по названиям близрасположенных деревень.

К Дону Великому

Уже в начале лета 1380 года до Руси стали доходить слухи о предстоящем нашествии Мамая, который к этому времени захватил власть в Золотой Орде и кочевал где-то в низовьях Волги. Русский летописец сообщает, что он вознесся «гордостью свыше Батыя» и намеревался полностью поработить Русь: «Какие города нам лучше понравятся — тут и осядем, и Русью завладеем». Особую ярость Мамая вызывала первая победа русских войск в 1378 году на реке Воже, где был убит его приближенный Бегич.

Перейдя великую реку Волгу, огромные орды Мамая вторглись в восточноевропейские степи и стали кочевать в районе устья реки Воронежа — притока Дона. Он решил не торопиться и ждать здесь своих союзников — литовского князя Ягайло и князя Олега Рязанского. Но главная причина задержки была иной: Мамай ждал, когда русские земледельцы соберут урожай. Его приказ гласил: «Пусть не пашут ни один из вас хлеба, будьте готовы на русские хлеба». Это интересное свидетельство ясно говорит о том, что, несмотря на преобладание у монголо-татар скотоводства, они занимались выращиванием зерновых. Совсем недавно при раскопках золотоордынских городищ Актобе и Сарайчик в слое XIV века палеоботаники обнаружили пыльцу пшеницы, овса, ячменя и проса, что подтверждает представление о выращивании хлеба в местах постоянных поселений кочевников.

Самоуверенность Мамая дала Москве передышку и время для мобилизации общерусского войска. В июне были разосланы гонцы по всем княжествам Северо-Восточной Руси — «собирать всех людей в войско». И заклубились пылью дороги вокруг Москвы под мерной поступью полков, стекавшихся сюда со всех концов земли Русской. 27 августа великий князь Дмитрий Иванович двинул свои войска из Москвы в Коломну по трем дорогам, «ибо нельзя было вместиться на одной». На следующий день в Коломне состоялся общевойсковой смотр и каждому полку был назначен воевода.

Переправившись через главный южный оборонительный рубеж — реку Оку, русские вышли к верховьям Дона в районе устья Непрядвы. Здесь Дмитрий Иванович должен был принять важное стратегическое решение: переходить ли Дон навстречу Мамаю или оставаться на его левом берегу, заняв выжидательную позицию. Драматизм возникшей ситуации состоял в следующем. Перейдя Дон и оставив его за своей спиной, русские войска отрезали себе путь к отступлению и в случае поражения обрекали себя на гибель. С другой стороны, они прикрывали свой тыл, загораживаясь Доном от Олега Рязанского, удар которого в спину нельзя было полностью исключить.

Решив перейти Дон, Дмитрий Иванович опирался в первую очередь на охватившую все войско непреклонную решимость сокрушить врага или умереть: «Или землю Русскую от пленения и разорения избавлю, или голову мою за всех положу, честная бо смерть есть лучше злого живота». Этот энтузиазм подкреплялся уверенностью в военной мощи собранных общерусских сил. Немаловажную роль сыграла постоянная русская разведка, благодаря которой русские хорошо знали местность и намерения противника. Часть сведений они могли получать от своих земляков, живших в ту пору в долинах Непрядвы и Дона. Пренебрегая разведкой, Мамай допустил серьезный просчет. Он был застигнут врасплох, так как благодаря быстрым действиям противника не получил времени для оценки «географии» места сражения.

Приказав переправляться через Дон, Дмитрий Иванович велел «мостить мосты и искать броды». Это распоряжение было вызвано необходимостью переправы огромного воинского обоза, а не самих воинов. Наши исследования показали, что уровень вод в Непрядве и Доне был в эпоху битвы низкий, меженный, как обычно бывает осенью на русских реках. Представление о том, что эти реки в ту пору были судоходными, не соответствует действительности. В 1389 году, через 9 лет после Куликовской битвы, состоялось путешествие митрополита Пимена в Царьград. Маршрут проходил по Оке и ее притокам к верховьям Дона. На Дону, в районе устья Непрядвы, путешественники оказались в мае. Но в этот период обычно высокого стояния вод в реке Дон был настолько мелким, что даже плоскодонные струги шли по нему незагруженными, а груз следовал сухим путем.

Переправа через Дон происходила 6 и 7 сентября. В это время Дмитрий Иванович с князьями и воеводами обозревал все русские полки с «высокого места» — скорее всего с высокого правого берега Дона. И увидели они, как «стяги их золоченые шумят, расстилаясь, как облаки, тихо трепеща, словно хотят промолвить, богатыри же русские и их хоругви точно живые колышутся, доспехи же русских сынов будто вода, что при ветре струится, шлемы золочены на головах их, словно заря утренняя в ясную погоду, светятся, яловцы (флашки. — Н. X.) же шлемов их, как пламя огненное, колышутся».

Сколько же воинов собралось под русскими знаменами? Древние письменные источники донесли до нас на этот счет противоречивые сведения: от явно фантастической цифры в 400 тысяч до 150 тысяч бойцов. Более реальное количество войска указал, вероятно, А. Н. Татищев, оценив его примерно в 60 тысяч человек. Ордынские силы определяются современными историками в 80–90 тысяч воинов.

Сцена гадания

Темный покров ночи опустился на Куликово поле. Наступила тревожная и для многих воинов последняя ночь их жизни. Летописец свидетельствует: «Осень была тогда долгая, и дни солнечные и светом сияющие, и теплота великая, была же в ту ночь теплота и тихость великая». Более точного и яркого описания типичного для Русской равнины «бабьего лета» трудно придумать. Именно осенью здесь наступают погожие, тихие и солнечные дни, связанные с проникновением сюда восточной периферии Азорского антициклона.

Глубокой ночью на Поле перед битвой происходило загадочное событие, известное под названием Сцены гадания, выявляющее некоторые важные для нас географические ориентиры. В этой сцене два главных участника грядущего сражения: великий князь Дмитрий Иванович и Дмитрий Михайлович Боброк — «воевода нарочит и полководец изящен и уздал зело». Выдержка и мудрость этого воеводы сыграют решающую роль на завершающем, самом трагическом этапе битвы.

Дмитрий Боброк предложил великому князю выехать в Поле, где по известным ему военным приметам он попытается предсказать исход сражения. Выехав в центр места будущей битвы, они огляделись вокруг. Одна из древних — Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище» — сообщает, что оба Дмитрия обратились в первую очередь в сторону ордынского стана. В той стороне услышали они «крики и стук великий, как будто на торг съезжаются, будто город строят», а еще дальше, в той же стороне, «зловеще выли волки».

Справа от них «был переполох великий среди птиц: кричали и хлопали крыльями и каркали вороны, и орлы клекотали на реке Непрядве». Потом обернулись они назад «на полк русский», и была там «тихость» великая, и от множества огней как бы занималась заря. Это было истолковано Дмитрием Боброком как одно из добрых предзнаменований. Из данного текста ясно, что Непрядва располагалась справа от участников Сцены гадания, когда они смотрели в сторону Орды. А это могло быть лишь в том случае, если они находились на правобережье этой реки. Если бы поле будущей битвы находилось на левобережье Непрядвы, река обязательно должна была оказаться по левую сторону от наблюдателей.

Казалось бы, все ясно: поле битвы располагалось на правобережье Непрядвы. Но сторонники «левобережной» концепции ссылаются на другие списки «Сказания о Мамаевом побоище», которые, по их мнению, приводят к противоположному выводу.

В основной редакции «Сказания» ориентировка в Сцене гадания дана следующим образом. Впереди наблюдателей располагался татарский полк, за которым выли волки; по правую сторону — карканье ворон и «трепет птичий великий»; по левую — «гроза велика зело», и далее «по реке же Непрядве гуси и лебеди крылми плещуще, необычную грозу подающие». Из этого контекста делается вывод, что Непрядва находилась слева от наблюдателей. В этом случае битва должна была происходить на ее левом берегу. Однако сочетание «по реке же» указывает не на левую, а на четвертую, не учтенную ранее сторону ориентировки. Такой стороной может быть только местность, находящаяся позади участников Сцены гадания. В этом случае они опять оказывались на правобережье Непрядвы.

Решающее значение при решении этого спора имеет еще одно место в тексте Киприановской редакции «Сказания», на которое почему-то не обращалось внимания: «Бе же то поле велико и чисто и отлог велик (выделено мной. — Н. X.) имеа на усть реки Непрядвы». Такой великий отлог действительно имеется на правобережье, крутым спуском обрывающемся к Непрядве. У левобережья такого великого отлога к устью этой реки нет. Таким образом, даже письменные источники довольно определенно указывают, что битва происходила на водораздельных пространствах правого берега Непрядвы.

Такой вывод полностью подтверждается почвенно-растительной картой А. Л. Александровского, которая демонстрирует очень высокую залесенность левобережья Непрядвы в эпоху Куликовской битвы. В этом лесном районе, пересеченном к тому же густой сетью глубоких, крутостенных балок, никак не могла произойти грандиозная Куликовская битва.

Злая сеча

Едва забрезжив, рассвет возвестил о начале нового дня — 8 сентября 1380 года. Чутко дремавшие воины, скорее, почувствовали, чем увидели, что небо начало светлеть. Плотная мгла тумана окутывала Поле. Воины с трудом различали друг друга. Летописные источники дают редкую возможность проследить за волнующими событиями приближавшегося сражения с точностью до часа. Счет времени дня на Древней Руси начинался с момента восхода солнца, который в тот день произошел около 5 часов 30 минут.

К началу второго послерассветного часа (в 6 часов 30 минут) зазвучали сигнальные трубы. Сквозь разрывы метавшихся по Полю клочьев тумана воины наконец увидели свои полковые знамена. Загудела земля от топота тысяч бежавших к знаменам бойцов. Склонилась ковыль-трава, осыпаясь утренней росой.

Дмитрий Иванович с воеводами в последний раз объехал войска, крепя их дух и веру в победу. Вернувшись под черный великокняжеский стяг с изображением «Спаса нерукотворного», он передал свою одежду Михаилу Андреевичу Бренку, который с тех пор становится как бы его двойником. Сам же великий князь решает сражаться как простой воин в передовых частях. Примерно в это время он отправляет своего двоюродного брата князя Владимира Андреевича и Дмитрия Боброка вверх по Дону, в засаду, которая затаилась в Зеленой дубраве.

Построение русского войска на Поле, согласно письменным источникам и традициям того времени, можно представить следующим образом. В передней линии находились Сторожевой и следовавший за ним Передовой полки. Во второй, главной линии, располагались Большой полк и полки Правой и Левой руки. За Большим полком находился общий резерв, а за левым флангом — Засадный полк.

Классическая схема подразделения основной массы войска на тело и два крыла в условиях сложного рельефа и сильной залесенности Поля претерпела, вероятно, некоторые изменения, которые нам еще не вполне ясны. Во всяком случае русские войска, находившиеся севернее балок Нижний Дубик и Смолка, должны были полностью перекрыть участок открытого поля шириной около 6 км. Составленная А. Л. Александровским почвенно-растительная карта показывает, что ширина наиболее удобного для битвы места не превышала 4 км.

К третьему часу после восхода солнца (7 часов 30 минут) туман начал редеть. Раздались команды, и русское войско «неспешно» двинулось вперед, навстречу врагу…

Результаты палеогеографических исследований позволяют восстановить ландшафтную панораму района поля битвы. Это был типичный ландшафт лесостепной зоны Русской равнины. Сглаженный холмисто-увалистый рельеф правобережья Непрядвы, расчлененный довольно густой сетью балок, был примерно таким же, как и в настоящее время. Ранняя осень: еще по-летнему зелены перелески дубрав, опоясывающих, пересекающих и как бы сжимающих Поле. Здесь растут вековые дубы, вязы и липы. Кое-где видна уже желтеющая береза. Только начинают краснеть листья рябины с гроздьями спеющих ягод. По окраинам, опушкам дубрав — липовая поросль, орешник и кустарники. Побуревшая, выгоревшая за лето степь оживлялась только волнующимися по ветру ковылями. Пашня на пойме Непрядвы безлюдна: урожай хлеба уже собран и обмолочен. На стерне — стаи перелетных птиц…

Сквозь редеющую пелену тумана выглянуло солнце, осветившее ряды русских полков. Свидетельство летописца: «И было то воинство светлым»; ярко блестели доспехи богатырей, белели светлые одежды, которые по традиции на Руси надевали люди в торжественные, а иногда и в трагические моменты своей жизни. Навстречу им, с южной стороны Поля, медленно вползала темная туча ордынского войска.

Что это — символическое сопоставление в цвете добра и зла, плод воображения поздних интерпретаторов картины сражения? Современные специалисты по древнему вооружению считают, что этот образ мог иметь вполне реальные основания. Татары, испытывая недостаток в металле, часто использовали пропитанные в смоле темные кожаные доспехи. Только самые богатые ордынцы имели кольчуги, остальные отправлялись на войну без особой защиты тела, свидетельствует Гильон Биплан, лично видевший вооруженные орды. Обычное вооружение ордынца: сабля, кинжал, лук с колчаном и 20 стрелами, которыми они стреляли «без промаха» на 80 —100 м.

Главная сила Орды заключалась в страшной мощи их первого ошеломляющего удара, наносимого массированной атакой конницы. В этот момент они буквально осыпали противника тучами стрел, нанося ему большой урон. Для наступательных действий Орды были типичны мощные фланговые охваты, прорывы в тыл противника. Но все эти испытанные приемы оказались малоэффективными на Куликовом поле. Здесь негде было развернуться коннице, так как фланги русских были надежно прикрыты долинами и залесенными балками. Русские полки образовали глубоко эшелонированную позицию и навязали Орде прямой бой, в котором получили преимущество.

Менее ясна картина расположения ордынских полков к началу битвы. Летописец замечает: «Погани же бредут обапол», что обычно переводится: «Поганые же идут с двух сторон поля». Однако В. Даль придает слову «обапол» несколько иные оттенки: близко, рядом, кругом, а также — попусту, напрасно, без пользы. Именно в этих значениях и надо понимать данное слово, так как ландшафтная обстановка заставляла ордынцев двигаться не по краям Поля, а скорее, через его неширокий безлесный центр. Это, вероятно, вызвало в их рядах замешательство и необходимость перегруппировки сил, что несколько задержало начало битвы.

В шестом часу от восхода солнца (11 часов 30 минут) «внезапно татарское войско быстро спустилось с возвышенности, но дальше не пошло, ибо не было места, где бы расступиться». Навстречу им с другой вершины сходил великий князь со своим войском. Склоны, по которым спускались оба войска, скорее всего, относятся к отрогам балок Нижний Дубик и Смолка.

В центре ордынского войска, ощетинившись копьями, шла закованная в латы генуэзская пехота, нанятая Мамаем, который чувствовал свою уязвимость в пешем бою. Осыпав русские полки тысячами стрел, ордынцы нанесли первый, страшный по силе удар. Он был отчасти смягчен стойкостью Сторожевого и Передового полков, которые все же были смяты и уничтожены. Под великим князем' убили одного коня, затем другого. Изнемогая под ударами, он отступил к Большому полку. Напряжение битвы нарастало. Мамай пытался прорвать центр русского войска.

Открытое пространство Поля не могло вместить всех сошедшихся сюда воинов. Задние ряды напирали на передние. «И не только от оружия гибли люди, но и от великой тесноты задыхались и топтались конями. И не могли кони ступать, ибо везде были мертвые». Уже многие князья и воеводы погибли, и «удалые люди, как деревья дубравные, клонятся к земле под копыта конские». Отдельные ударные группы ордынцев прорвались сквозь Большой полк, дважды подсекли великокняжеский черный стяг и убили стоящего под ним Михаила Бренка.

Нет ли противоречия в письменных источниках, где, с одной стороны, говорится, что поле битвы было «чистое и велико очень», а с другой — о великой тесноте во время сражения? Думается, что ошибки здесь нет. Открытые участки Поля шириной несколько километров, безусловно, можно оценить как «великие». Вместе с тем на отдельных участках Поля, в местах главных ударов, были сосредоточены огромные массы людей, что вызывало тесноту и давку.

В восьмом часу (13 часов 30 минут), изнемогая под натиском Орды, все еще держится на своих позициях Большой полк. Завязнув в центре, Мамай переносит главный удар на левое крыло русского фронта, где стояли храбрые белозерские дружины. С самого севера земли Русской пришли они на Куликово поле и все полегли здесь, не отступив ни шагу. Ордынцам все же удалось прорвать здесь фронт, и в образовавшуюся брешь Мамай бросил свои последние резервы.

К девятому часу (14 часов 30 минут) единого фронта на левом фланге русских уже не существовало. «И было видно, как в одном месте русский за татарином гонится, а в другом — татарин русского настигает. Смешалось все и перепуталось…» — свидетельствует автор «Сказания о Мамаевом побоище». Чаша весов все больше склонялась в пользу Орды. Мамай уже торжествовал победу и ждал о ней скорого известия. Но весть пришла иная: о неизвестно откуда появившихся свежих силах русских, решивших исход сражения в их пользу.

Звездный час Руси

Солнце понемногу клонилось к закату. Шел уже четвертый час непрерывной битвы. За трагическими событиями на левом фланге русских с волнением следили тысячи глаз бойцов Засадного полка, затаившегося в Зеленой дубраве. Здесь в течение всей битвы скрывался отборный полк численностью около 7 тысяч всадников. Контуры этой дубравы, остатки которой были вырублены в XIX веке, восстановлены теперь почвоведами. В северной части балки Смолки они обнаружили «пятно» серых лесных почв (площадью около 30 га), которое, вероятно, соответствует этой дубраве.

Сдерживая нетерпеливого князя Владимира Андреевича, Дмитрий Боброк ждал наиболее благоприятного момента для решающего удара. И этот миг наступил, когда увлеченные преследованием ордынцы обнажили свои тылы. Сигнал к атаке был дан природой, сообщает «Сказание о Мамаевом побоище», где вообще она часто одухотворена и постоянно сочувствует русским войскам. «Ветер южный потянул из-за спины нам… и солнце стало сзади», — свидетельствует очевидец, участник засады. До этого времени отмечалось, что русским трудно было сражаться потому, что солнце и ветер им в лицо. Солнце действительно в разгар сражения должно было быть «в лицо» русским воинам, обращенным к югу. Затем Засадный полк по мере прорыва татар на север поворачивался в том же направлении. При этом солнце, естественно, оказалось позади наблюдателей. Примерно так же обстояло дело и с ветром, который в течение всего сражения дул в северном направлении. Изменилось лишь направление взгляда воинов в засаде, смотревших вначале на юг (встречный ветер), а затем на север (попутный ветер).

Еще одна интересная деталь. Письменные источники указывают, что князь Владимир Андреевич и Дмитрий Боброк ударили по ордынцам «с правой руки». Это оценивается некоторыми историками как указание на расположение Засадного полка не на левом, а на правом фланге русского войска. А при такой ситуации битва должна была происходить на левом берегу Непрядвы. Слабость такой позиции становится очевидной, если мы отнесем удар «с правой руки» не по отношению ко всему русскому фронту, а только к Засадному полку. Этот полк имел собственный фронт, ориентированный на запад, а его удар был нанесен направо, в северном направлении.

Вырвавшись из Зеленой дубравы, русские воины «словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок… на ту великую татарскую силу… и были они как лютые волки на овечье стадо нападать и стали поганых татар сечь немилосердно». Неожиданный удар свежих сил ошеломил уже торжествовавших ордынцев. Паника охватила сначала их правый фланг, а затем перекинулась на все войско. И побежали татары дорогами «неуготованными», и многие были побиты, так как не было у них сил сопротивляться, ибо «кони их на побоище истомились».

Восемь дней «на костях»

Солнце все ниже опускалось к горизонту. Клубившаяся над Полем пыль медленно оседала, покрывая своим саваном мертвых и живых. Со всех сторон неслись стоны и крики. Князь Владимир Андреевич, вновь укрепив великокняжеский стяг, стал созывать оставшихся в живых воинов. Начались поиски Дмитрия Ивановича, которого вскоре нашли в дубраве под свежесрубленной березой «едва дышащим», «аки мертв». Доспехи великого князя были все иссечены, но сам он был цел и невредим. У него еще нашлись силы в вечерних сумерках объехать с князьями и воеводами Поле. И увидели они горы трупов, «как копны лежащие», и было то зрелище «страшное и ужасное очень». Наступившая ночь прервала печальный подсчет итогов битвы.

Наутро Дмитрий Иванович, «отдохнув от труда своего и от поту своего», восславил победу и возвеличил подвиг русского воинства. По современным подсчетам, во время Куликовской битвы погибло около 20 тысяч русских бойцов. Раненые в тот же день — 9 сентября — были отправлены домой. Началось погребение павших воинов, могилы которых до сих пор не найдены.

Эта тайна Куликова поля еще не разгадана. Правда, планомерные поиски захоронений воинов начаты лишь в последние годы. Эти поиски могут осложниться следующими обстоятельствами. Надо учитывать, что значительная часть оставшихся в живых русских воинов была ранена и пришлось в первую очередь заботиться об их спасении. В такой драматической обстановке трудно было осуществить захоронение в одной грандиозной могиле (которую и пытались найти на Поле) многих тысяч павших бойцов. Ведь для их перевозки со значительной территории Поля потребовались бы колоссальные физические усилия и несчетное количество обозных телег, большинство которых должно было сразу после битвы отправиться домой с ранеными.

Кроме того, письменные источники ясно сообщают, что процесс захоронения не был централизован: схоронили «сколько смогли и успели — о прочих же бог весть». Учитывая сложившуюся ситуацию, Дмитрий Иванович призывал лишь каждого схоронить своих погибших ближних. И дальше прямо говорится, что многие павшие воины остались непогребенными и этим был взят «грех на душу», который искупается лишь победой над Ордой.

И наконец, надо считаться с возможностью того, что и во многих небольших, рассеянных по Полю могилах останков воинов могло не сохраниться, если могилы не были достаточно глубокими. Грунт во многих местах Куликова поля довольно плотный, и у ослабевших воинов просто не было сил копать его на необходимую глубину. Вероятно, что во многих случаях груды тел погибших символически предавались земле, покрываясь небольшим ее слоем. В этих случаях останки должны были истлеть и не сохраниться до наших дней. Дальнейшие поиски позволят подтвердить или опровергнуть эти догадки.

Восемь дней стоял Дмитрий Иванович «на костях» на поле Куликовом. Пришло время возвращаться домой, в родные города и села, защищенные от нашествия Мамая. В Москву войска вернулись 28 сентября, где их ожидала восторженная встреча. Слава о том, что «Русь Великая одолела рать татарску на поле Куликовом», разнеслась до Дуная, Рима, Царьграда и других мест.

Но кроме радости был и плач великий по погибшим: «Оскудела с тех пор вся земля Русская воеводами и слугами и всем воинством, и поэтому страх был по всей земле Русской». Эти настроения имели серьезные основания: уже через два года на ослабевшую Русь напали орды хана Тахтамыша. Они обманом взяли Москву, опустошили окрестные земли и снова наложили на Русь тяжелое бремя — дань.

Несмотря на это, ордынцы теперь стали остерегаться открытого столкновения с русским войском и действовали больше хитростью и обманом. Русь после Куликовской битвы укрепилась верой в свои силы, что сыграло важную роль в ее окончательной победе над Ордой. Образ победы на Куликовом поле постоянно сопутствовал всей последующей истории нашего государства. К нему постоянно обращались русские люди в наиболее тяжелые моменты своей истории.

Судьба Куликова поля

После битвы район Куликова поля был временно покинут русскими земледельцами. Пашня на пойме Непрядвы была заброшена, что отмечается по исчезновению пыльцы культурных злаков в отложениях соответствующего времени. «В то пору на Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи не кличут, лишь вороны часто каркают над трупами человеческими», — свидетельствует «Задонщина».

Но местность не была долго безлюдной: при первой возможности русские земледельцы вновь и вновь возвращаются и обживают эти края. Можно только удивляться их стойкости и упорству, так как мирная жизнь здесь постоянно нарушалась набегами кочевников еще многие десятилетия. Об этих постоянных вторжениях даже в XVI–XVII веках свидетельствуют писцовые книги Епифанского уезда, в который входили земли Куликова поля. Так, в 1609 году уезд был «стерт с лица земли» и опустошен крымской ордой.

Только в конце XVII века началось окончательное и интенсивное заселение этого края. В 1674–1675 годах большие участки земель Куликова поля передаются во владение митрополиту и другим духовным лицам. Позднее здесь появляются крупные дворянские поместья. В районе Куликова поля распахиваются целинные степи и вырубаются многие лесные массивы. Это вызвало быстрое весеннее таяние снегов и резкое повышение уровня паводковых вод в Непрядве и Доне. В результате поймы этих рек стали нарастать небывало быстрыми темпами.

Обнаруженная здесь пыльца растений выявляет многочисленные признаки антропогенного изменения ландшафтов Поля. Отмечаются следы рубок дубрав и многочисленных пожаров. Увеличивается число не поедаемых скотом растений. В большом количестве появляются различные виды подорожника — свидетеля увеличения пешеходных троп и дорог. Существование пашни выявляется по находке пыльцы культурных злаков. При этом количество сорняков уменьшается в связи с совершенствованием агрикультуры.

Антропогенные изменения, таким образом, давно исказили естественное лицо ландшафтов Поля. Тем большую ценность представляют сохранившиеся здесь «островки» девственной растительности — природных реликтов эпохи битвы.

Речь идет в первую очередь о степном участке на южном склоне балки Нижний Дубяк, с описания которого был начат очерк. Проблема сохранения современных остатков былой растительности Куликова поля должна рассматриваться в широком, перспективном плане. Ведь эти реликты могут послужить ботаническим фондом для восстановления древних ландшафтов района, соответствующих эпохе битвы. Ясно, как важно использовать для этого именно местные экземпляры флоры, связанные своими корнями с прошлым, с той самой содрогавшейся от битвы землей, где «трава кровью залита была, а деревья от печали к земле склонились».

Ботаническую реставрацию надо начать на отдельных, наиболее представительных, ярких в природно-историческом отношении участках Куликова поля, в первую очередь на балках Нижний Дубяк и Смолка. Предлагавшиеся ранее проекты природной заповедности всего Куликова поля мало реальны, так как в этом случае пришлось бы изъять из сельскохозяйственного оборота более 1000 га освоенных земель. В этом нет необходимости и потому, что в эпоху битвы, как уже отмечалось, здесь существовало древнерусское население, занимавшееся земледелием и скотоводством.

Поэтому сейчас выдвигается новое предложение — проект «Куликово поле». Проект направлен на создание первого в нашей стране ландшафтно-исторического заповедника, сочетающего интересы дальнейшего развития хозяйства и туризма с охраной и восстановлением его древней природы. Пора обратить внимание на восстановление не только памятников древней культуры, но и памятников древних ландшафтов, особенно в таких исторически священных местах, как район Куликова поля.

Это вполне реальное дело потребует, конечно, еще большей консолидации исследований специалистов самого различного профиля. Но уже и теперь полученные палеогеографические материалы могут служить хорошей основой будущих реставрационных работ. Палеоботаниками уже установлен характер и состав лесов и степей эпохи битвы. Почвоведы выявили контуры исчезнувших дубрав, которые можно восстановить. Эти сведения позволят упорядочить лесопосадки на Куликовом поле, которые в последние годы велись без учета прошлого.

И когда седые перья ковыля, как символ умиротворенной, некогда «дикой степи», снова взметнутся и затрепещут во многих местах над полем Куликовым, мы выполним важную часть долга перед нашей памятью и перед памятью будущих поколений о великом событии истории нашей страны.

Всеволод Евреинов Николай Пронин
И НЕТ ЗАТИШЬЯ ПОСЛЕ БУРЬ…


Повесть

Художник В. Руденко 


Возможно ли вообразить безмятежнее картину: по глади морской темно-синего кобальта, подхваченные крыльями белоснежных парусов, наполняемые не сильным, но упругим пассатом от оста бегут, бегут корветы, легко рассекая зыбь и оставляя за кормой пенную струю. Так бы и скользить судам по Атлантике до самых бразильских берегов…

Но что это? Корабли убавили паруса, сблизились и вдруг окутались густым пороховым дымом. Залп. Второй. Третий.

— Флаг и гюйс поднять, матросам по вантам стоять! — звучит команда. Полощутся по ветру сине-белые андреевские флаги, вьются ленты вымпелов на гротах.

— Ур-р-ра! — катится над волнами, празднично иллюминованными ослепительными солнечными бликами.

Команда «Надежды» выстроилась на шканцах. Сюда с бака движется удивительная процессия. Впереди торжественно и важно выступает сам бог морской — Нептун. Дивятся матросы, во все глаза глядят. Не узнать в нем квартирмейстера Павла Курганова, даром что борода мочальная, а сколотый у плеча хитон из старой парусины скроен. Да зато трезубец на славу сработал кузнец корабельный Михайла Звягин. Таким трезубцем-острогой только рыбу бить! А корона медная жаром горит на полуденном солнце — куда тут и золоту твоему! А паче всего — больно уж вид грозен у божества морского, не подступиться! За ним поспешают «черти», сверх всякой меры перепачканные камбузной сажей. А уж что за рожи строит «нечистая сила» для устрашения православных — со смеху лопнешь. Этих-то, видать, можно веселия ради и за хвост веревочный подергать. Шум, крики, хохот.

Нептун все так же важно и невозмутимо приближается к офицерам, стоящим поодаль. Трижды стукнув трезубцем о палубный настил, вопрошает громово:

— Кто есть капитан судна сего? Какие люди и куда путь держат? Как осмелились потревожить меня в царстве моем?

Тихо стало на корабле. Только мачты скрипят да плещутся волны о борт. Вперед выступил высокий, худощавый, сероглазый офицер. Почтительно, но с достоинством поклонился квартирмейстеру, величаво опершемуся на трезубец и впрямь похожему на божество.

— Командую сим судном я, флота капитан-лейтенант и кавалер Иван Федоров сын Крузенштерна. — Голос глуховат, но сразу набрал силу, разнесся по палубе. — Все мы россияне, а путь наш долог и многотруден, потому и просим тебя, владыка грозный морских пучин, даровать нам попутный ветер и счастливое плавание.

— Быть посему! — Чуть помедлив, стукнул опять трезубцем Нептун. — А теперь велю крестить всех, кто впервые в царство мое попал, по обычаю давнему.

Только этого и ждали «черти». Со свистом и улюлюканьем подскочили они к матросам и одного за другим потащили к бочкам с забортной водой. На офицеров плескали из парусиновых ведер. И вскоре ни на ком, кроме капитан-лейтенанта, ходившего уже не раз в южное полушарие, сухой нитки не осталось.

«Нептуново действо» на славу удалось, готовились к нему заранее. Могло ли по-иному быть? Впервые суда под андреевским флагом пересекают «линию» — экватор. Впервые… А ведь уже не одно столетие испанцы, португальцы, голландцы, англичане, французы, моряки других наций моря и океаны под всеми широтами бороздят. Вокруг света уж ходили* сколько раз. И сколько раз марсовый кричал торжествующе: «Земля!» Вот она, новая твердь на градусной сетке, охватывающей земную сферу. Карты, лоции… И все так же безгранично плещется голубая стихия, тают в морской дымке паруса. Вернутся ли со славой или… исчезнут навсегда?

Ну а российские первооткрыватели?.. «Просвещенная» Европа не признает за Россией исследования огромных пространств Сибири — просто-напросто неграмотные казаки гонялись за пушным зверем, вот и вышли ненароком на берега Тихого океана… Европа пристально смотрит на российских мореплавателей. Откуда, мол, вы, господа? Из города Санкт-Петербурга? Головой кивают почтительно, но в глазах усмешка. Да, молод город сей, столица государства Российского. Едва сто лет минуло. Молод и флот. Известно, в каких суровых обстоятельствах утверждалась прозорливая мысль Петра Первого, что великой державе «не можно быть без моря и флота». И рождался, и утверждал он свое право на жизнь в дыму и грохоте сражений. Победоносных сражений! Гангут и Гренгам, Чесма и Готланд, Роченсальм и Ревель, Выборг и Корфу гулким эхом прокатились по столицам европейских государств, заставили далеко различать гордый андреевский флаг в морских просторах.

Пришел черед и вояжу «около света». Но это только начало, что-то ждет их впереди?

Мысли возникали привычно, бежали неторопливо. Заложив руки за спину, капитан-лейтенант Крузенштерн, расхаживал по верхней палубе. С бака доносились то протяжные, то разудалые русские песни. Самые бойкие матросы пускались в пляс, отбивая крепкими пятками босых ног частую дробь. При спокойном море и ровном попутном пассате вахты были нетрудными. Служители-матросы, поглядывая окрест, вели неспешные беседы об удивительном, о далеких уж теперь родных берегах. А сегодня ради знаменательного дня Крузенштерн распорядился приготовить для них праздничный обед.



Кругосветное путешествие И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского

Крузенштерн подошел поближе послушать матросские разговоры. В одном месте рассуждали о том, что вот-де господа офицеры сказывали: достигли они самых жарких мест. Раньше-то многие опасались, каково будет в этаком сатанинском пекле? А вот, гляди-ка, уже и за «линию» спустились, а российскому матросу и здесь способно. Стало быть, обнадежиться можно: даст бог, все напасти на пути преодолеть удастся.

А эти двое беседуют о свечении моря. И так и сяк прикинь, трудно в толк взять. Будто и вода, а горит, и горит, а не жжет… Чудеса, да и только!

Крузенштерн усмехнулся про себя: еще бы не чудеса. С древнейших времен поражаются этому люди. А разгадать тайны природной не могут. Одни мужи ученые утверждают, что светится газ фосфорический, выделяющийся вследствие гниения разных органических остатков, другие авторитеты считают, что это останки рыб светятся, кои в морской воде не скоро истлевают. Иные полагали здесь действие электрических сил.

Но все сие лишь догадки. А вот Георг Генрих Лангсдорф, которого здесь, на корабле, все называют Григорием Ивановичем, зачерпнул с борта «Надежды» светящейся воды, процедил ее через слой опилок, прикрытых лоскутом материи. И что же? Вода перестала светиться! А на тряпице остались какие-то темные точки. Скорее их под микроскоп! Ба! Живые организмы…

А нынче вон ученые собрались в кружок, обсуждают, как предпочтительнее измерять температуру моря на разных глубинах: с помощью цилиндра медного — Гельсовой машины, изготовленной умельцем Шишориным, или термометром Сикса, хоть и изобретенным два десятилетия назад, но еще для целей сих не употреблявшимся. Последнее обстоятельство трудно объяснимо. Ведь ежели не измерять температуру разных глубин, то, следовательно, мало что известно будет и о течениях морских. Простительно ли сие серьезным навигаторам?

Не сидят бездельно ученые мужи на «Надежде», и, чаять можно, многое откроется им за время плавания…

К обеду в кают-компании подали шампанское. Капитан-лейтенант поднялся с пенящимся бокалом в руке.

— Экспедиция наша, — начал он, — возбудила внимание Европы. И удача в ней необходима, ибо в противном случае соотечественники наши, может быть, еще на долгое время поостерегутся затевать подобные плавания. Завистники же России, вероятнее всего, порадуются такому неуспеху. Сегодня, в двадцать шестой день ноября сего тысяча восемьсот третьего года, сделали мы первый шаг к достижению цели. Пожелаем же предприятию нашему благополучного завершения. Государь император соблаговолил доверить мне руководство экспедицией, и я отдам этому все ниспосланные мне богом силы.

Крузенштерн осушил бокал и обвел взглядом сидящих за столом. Макар Ратманов, Петр Головачев, Фаддей Беллинсгаузен, другие офицеры. Лица сосредоточенны, задумчивы. Одних он знал по службе, потому и пригласил на корабль, — отменные офицеры. Других отобрал по рекомендациям — достойнейших из достойных. Преданно следят за каждым его движением совсем еще юные гардемарины — Отто и Мориц Коцебу. Сколько они увидят в вояже кругосветном! Он-то первый, да заботу надлежит теперь же простирать и о последующих…

Но вот капитан уловил холодный взгляд темных глаз статского советника Резанова. Наделен Николай Петрович большими полномочиями и окружил себя целой свитой. Правда, при распределении мест на корабле, коих было прямо-таки в обрез, пришлось ее поубавить. Оттого и вышел с Резановым круто посоленный разговор. Между ними пробежал холодок, вот и сегодня не пожелал он взглянуть на «Нептуново действо».

Но когда отобедали, подошел с решительным видом, пригласил в свою каюту. На корабле уже все успели заметить необыкновенное пристрастие Резанова к изящным безделушкам, в каюте их обилие просто поражало, там и сям разложены или расставлены усыпанные драгоценностями ларцы и табакерки. Едва вошли, Резанов, не приглашая садиться, обратился к капитану:

— Давеча за обедом вы изволили изъяснить, что получили высочайшее соизволение руководить судами и всей экспедицией. Так ли я вас понял?

Сдержанный по природе, Крузенштерн на сей раз так и вспыхнул:

— Совершенно так. На кораблях всех наций и флагов капитан есть лицо, коему подчиняется без изъятия весь экипаж. Тем же, кто не несет на судне никакой службы, надлежит почитать себя пассажирами. Ничего иного допустить не может никто.



Резанов выдержал паузу. Потом взял какую-то шкатулку, вынул хрустящий пергамент и, вскинув голову, протянул Крузенштерну со словами:

— Полагаю, сего будет довольно, чтобы кончить наше объяснение.

Крузенштерн взял пергамент. Большая императорская печать. Божьей милостью император и самодержец всероссийский Александр I изъявлял свою волю. Выходило, что оба судна — «Надежда» и «Нева» — с офицерами и служителями поручаются целиком начальству Резанова. Но это же бессмыслица! Не может человек руководить тем, о чем не имеет ни малейшего понятия. Крузенштерн и заметить не успел, когда это рядом с Резановым появились лица из его свиты — поручик Толстой и надворный советник Фос. И сейчас все трое смотрели на Крузенштерна. Резанов с любопытством, Толстой откровенно ухмылялся, кукольное белорозовое лицо Фоса не выражало ровным счетом ничего. Крузенштерн сложил пергамент, подал его Резанову и молча вышел. В голове стучала одна только мысль: «Нет, не жалует новый монарх своего флота. Знать бы наперед, не поднялся бы на борт «Надежды».

Минуты трудные, может, решающие во всем плавании. Вот он, риф подводный! В такие минуты надо быть вместе с другом давним и соратником надежным.

Крузенштерн позвал денщика.

— Передать на «Неву» — лечь в дрейф, шлюпку на воду!

И пока мускулистые матросы мощными взмахами весел гонят шлюпку, которой правит Крузенштерн, к «Неве», самое время, Читатель, бросить ретроспективный взгляд на события, предшествовавшие экспедиции, ибо история всякого дела — это не мертвый груз бесполезных воспоминаний, а неотъемлемая часть его настоящего и будущего.


Весной 1788 года кадетов и гардемаринов Морского корпуса взбудоражила весть: война! Нет, не та, что идет с турецкими янычарами за тридевять земель. Вот-вот здесь, в Кронштадте, покажутся шведские суда и начнут яростную бомбардировку, а то и высадят десант. Балтийский флот отправился на Южный театр военных действий. Воспользовавшись этим, шведский король Густав III решил напасть на Россию и хвастливо заявил, что выгонит русских с берегов Балтики, а на памятнике царю Петру, изваянном французом Фальконе, велит высечь свое имя.

Силы на море оказались неравными. Спешно достраивались суда на верфях Адмиралтейства. В команды зачисляли и мастеровых, и писарей. В Кронштадт полетел высочайший указ: гардемаринов, включая и тех, коим остался год до выпуска, распределить на боевые корабли.

Пятнадцатилетний Юрий Лисянский попал на линейный корабль «Подражислав», семнадцатилетний Иван Крузенштерн — на «Мстислав». И после первых же сражений оба — мичманы с Георгиями 4-й степени. Молодые офицеры показали себя изрядно. Шведские корабли пылают, шведские капитаны отстегивают шпаги, сдаваясь. Виден уж и конец войне… Капитан «Мстислава» Муловский делится с мичманом Крузенштерном своими мыслями и планами. Перед началом войны все было готово для кругосветного плавания, поведал он своему внимательному слушателю. Назначены четыре корабля. Разработана и утверждена всеми инстанциями обширная программа. Для Муловского открытые океанские просторы, неизведанные пути куда милее, чем кровопролитные битвы.

Но шведы еще сражаются. Надо помешать соединиться двум вражеским эскадрам у острова Эланд. Дело жаркое. На «Мстиславе» сбита грот-мачта. Муловский подбегает посмотреть и в этот момент падает, сраженный ядром.

— Ребята, не отдавайте корабль! — только и успел сказать подхватившим его матросам.

Куда там отдавать! Шведов разбили и на этот раз. Немного не дожил капитан-бригадир до заключения мира. А Лисянский, Крузенштерн, многие другие выпускники Морского кадетского корпуса стали лейтенантами.

Колыбелью флота российского по праву называют это неповторимое учебное заведение. Восходит оно к знаменитой Математико-навигационной школе, что была расположена в московской Сухаревой башне, и менее известной, но сыгравшей еще большую роль Морской академии в Петербурге. От их слияния и родился Морской корпус. В екатерининские времена учиться здесь было далеко не мед: в разбитые окна врывался ветер и кадеты затыкали окна подушками. Дрова частенько «забывали» завозить. Посиневшие от холода воспитанники тайно проникали в дровяные сараи флотского экипажа и по цепочке передавали полешки. А рацион… В животах урчало так, что иной раз и слов преподавателя не расслышать. Но вот учение… Базировалось оно на составленной самим Петром программе, весьма основательной, как и все, что делал сей просвещенный самодержец. В своем «Рогламенте» он изъяснял, что обучения надлежит поставить «на полном собрании математики, без которой яко без кореня». Кадеты (в старших классах — гардемарины) штудировали, кроме того, корабельную архитектуру, механику, фортификацию, грамматику, риторику, натуральную философию, право, историю, географию, такелажное дело, английский, французский, датский, шведский и итальянский языки, а сверх того занимались фехтованием и танцами. Все это надлежало «учить совершенно». Из стен учебного заведения вышли знаменитые мореплаватели Чириков, Гвоздев, Малыгин, Челюскин, Креницын, Хметевский, ученые Ногаев, Курганов…

Таких блестящих офицеров, как выпускники Морского кадетского корпуса, не было ни в одном флоте мира. Екатерина II решила подобрать из них особый гвардейский штат. В списки попали и Лисянский с Крузенштерном. Указ императрицы предписывал им отправиться в Англию в качестве волонтеров британского флота, дабы расширить и укрепить свое знание морского дела.

В заморской стороне с лейтенантов драли втридорога за все, а паче за то, «зачем не изъясняются «по-аглицки»». И служба давалась не просто. В такие переплеты попадали, что богу душу недолго было отдать. Но наука пошла на пользу. На белый свет посмотрели, увиденное на ус наматывали. Кроме Австралии, во всех частях света побывать довелось. Всякое видели, а больше плохого, тяжелого, такого, что и вообразить трудно. Разбой неприкрытый называли хищники двуногие приобщением «дикарей» к цивилизации.

Но были встречи и с учеными людьми, которые много расспрашивали о России. Накопились у моряков сведения о мировой торговле. Почему бы России не проложить свои морские торговые пути в Индию, Китай, Японию? Об этом думал и Муловский. Если вникнуть в суть дела, сам собой напрашивается вывод: такие торговые операции должны принести огромные выгоды. Надо будет, конечно, многократно увеличить численность торговых судов. Где взять знающих моряков? И это Крузенштерн продумал досконально. Надо брать в обучение не только дворян, но и молодых людей других сословий. А начало всему должно положить кругосветное путешествие. Так постепенно сложился стройный проект.

Свое «Начертание» Крузенштерн намеревался подать на высочайшее имя. Разумные, смелые предложения. Но как преодолеть косность чинов из Адмиралтейства и Коммерц-коллегии? По мнению высокопоставленных лиц, предложения эти «по одной новости своей подвержены великому противуречию». Ново — значит, неприемлемо! Но ветер событий уже дул в паруса задуманного предприятия. Чашу весов в его пользу склонила Российско-Американская компания, ее миллионные торговые обороты — дело не шуточное!

Фактический ее основатель — рыльский именитый купец Григорий Шелехов. Он убедил другого купца, Голикова, отправить экспедицию на «Аляскинскую землю, называемую Американскою… для производства пушного промысла, всяких поисков и заведения добровольного торга с туземцами». Особо привлекал своими пушными богатствами остров Кадьяк. Экспедиция блестяще удалась. Торговля пушниной приносила огромные барыши. Конечно, купцы нещадно эксплуатировали и русских добытчиков, и аборигенов острова Кадьяк. Но все же нельзя не отметить, что русские поселения благотворно влияли на местных жителей, постепенно приобщавшихся к культуре. На острове Кадьяк и в других местах по распоряжению Шелехова открыли русские школы, привились со временем различные ремесла, неизвестные здесь ранее.

После смерти Шелехова в 1795 году всю огромную власть в этих местах унаследовал его управляющий Баранов. А через несколько лет возникла Российско-Американская компания, которая получила привилегию вести торговлю, основывать промыслы и селения на Северо-Американском континенте.

Компания торговала пушниной, моржовой костью, китовым усом, древесиной. Но промысловики нуждались в продовольствии, промышленных изделиях. Приходилось доставлять из европейской части страны все вплоть до соли. Более четырех тысяч лошадей, надрываясь, тащили по сибирскому бездорожью тяжелую кладь. Пуд ржаной муки, за которую в Центральной России было плачено полтинник, после многотысячеверстного пути обходился уже в 16 раз дороже — в 8 рублей! Цена неслыханная в то время! А как доставлять корабельные канаты, якоря, такелаж для судов, строившихся в Охотске, на Камчатке, Кадьяке и в Ситке? Приходилось разрубать все это на куски, а потом на месте скреплять. А ведь о том, как решить подобные проблемы, как раз и говорилось в «Начертании» Крузенштерна. Вот почему столь энергично поддержал идею «околосветного» плавания один из учредителей Российско-Американской компании, влиятельнейший вельможа Николай Петрович Резанов, изъявивший желание сам принять в ней участие.

В начале XIX века на российском государственном небосклоне восходит звезда графа Николая Петровича Румянцева, сына известного екатерининского полководца. Образованнейший человек своего времени, собиратель исторических ценностей, владелец огромнейшей библиотеки, он сразу оценил проект Крузенштерна. В качестве министра коммерции дал проекту ход. Без всяких проволочек, деловито и энергично начались приготовления к экспедиции. Стало ясно: быть большому плаванию, осуществиться мечте смелых, мужественных, любознательных. С кем же отправиться в путь, как не с Юрйем Федоровичем Лисянским, храбрейшим из храбрых. Конечно же тот сразу дал согласие. Для начала Лисянский отправился за границу подобрать подходящие суда. С трудом удалось в той же Англии приобрести два корвета водоизмещением в 450 и 370 тонн. Имена им дали со значением: тому, что побольше, — «Надежда», поменьше — «Нева». И в самом деле, надежды на отправляющуюся с берегов Невы экспедицию были велики!

Закупил еще Лисянский пель-компасы, гигрометры, термометры, барометры фирмы Траутона, хронометры работы Арнольда и Поттингтона. Все самое новейшее и лучшее, что только можно было найти.

Крузенштерну хватало хлопот в Петербурге. Петербургская Академия наук пришла в движение. Академики наперебой составляли инструкции и рекомендации. Крузенштерна избрали членом-корреспондентом. А Российско-Американская компания старалась внушить, что в первую очередь важны ее планы и задачи. Правительство же решило возложить на экспедицию еще и дипломатические функции. Представитель компании Резанов был возведен в ранг посланника для установления торговых отношений с Японией.

7 августа 1803 года брандвахта в четырех милях от Кронштадта салютовала «Надежде» и «Неве», напутствуя и желая счастливого плавания. Настроение у всех было приподнятое, и даже, когда в Северном море суда накрыл жестокий шторм, это было воспринято лишь как первое и не очень серьезное испытание.


Ну а что же наша шлюпка с «Надежды»? Э, да она давно уже покачивается на волнах у штормтрапа «Невы». Крузенштерн прохаживается на шканцах с кудрявым улыбчивым круглолицым человеком в офицерской форме с Георгием на груди. Это и есть капитан-лейтенант Юрий Федорович Лисянский. Он оживленно жестикулирует, отвечая на вопрос начальника экспедиции, достаточные ли меры приняты против цинги. Услышав в ответ, что все «служители» получают по утрам разбавленный лимонный сок, а в обед лучшее тенерифское виноградное вино, Крузенштерн удовлетворенно кивает головой и советует разводить огонь в жилых помещениях, чтобы не чувствовалось сырости от частых тропических ливней. Матросы должны каждый день просушивать и проветривать постели, регулярно стирать белье и мыться сами.

— Здоровье служителей наших нахожу я в полной исправности, — отозвался Лисянский, — уповаю на то, что таковым оно пребудет до прихода нашего ежели уже не в самый Кронштадт, то по крайности в Камчатскую землю. Иное заботит, Иван Федорович, — помолчав, продолжал он, — семнадцать тысяч фунтов отвалили мы с корабельным мастером Разумовым за суда сии. Да за ремонт еще семь тысяч, хоть они и несколько лет не проплавали. И это лучшее, что предлагали. А поди ж ты…

Капитаны подошли к грот-мачте. Среди пятен плесени виднелись темно-коричневые участки: дерево начало гнить. Кое-где змеились угрожающие трещины. Не в лучшем состоянии оказался и фок. Крузенштерн долго смотрел, горестно вздохнул:

— Эх, эх… При сем случае счастье еще, что погода тихая, в шторм и потерять мачты недолго. В Бразилии, я чаю, найдем подходящие стволы.

Помолчали. Не хотелось Крузенштерну приступать к тягостной для него теме. Первым заговорил Лисянский.

— Вот что сказать хотел еще, Иван Федорович. Мыслю, что движение для команды столь же необходимо, как и покой. Того ради господам вахтенным приказываю всякий раз стараться занять людей подвахтенных таким образом, чтоб никому не оставалось времени для сна в часы дневные, ночью же не тревожить без самонужнейших обстоятельств. А сверх того, полагаю, надобно стоять служителям на три вахты, а не на две, сие утомительно чрезмерно в дальних походах…

Крузенштерн кивал головой согласно. Все так, все ладно, но мысли упрямо возвращались к недавнему разговору с посланником. Он взял Лисянского за локоть, отошел с ним к фальшборту и, глядя на волны, рассказал о предъявленной Резановым императорской рескрипции. Кто спорит, камергер Резанов — человек незаурядный, сам Шелехов выбрал его в зятья, а уж рыльскому купцу умения разбираться в людях было не занимать. Генерал-губернатор Петербурга граф Пален души не чаял в камергере. Действуя от имени наследников Шелехова, тот представил Павлу I проект организации Российско-Американской компании, который и был утвержден вкупе с уставом. На западный манер компания выпустила акции, ввиду ожидавшихся баснословных прибылей по тысяче рублей каждая. Ценные бумаги приобрели многие влиятельные при дворе лица и даже члены царской фамилии. И это все не могло не придать Резанову большой общественный вес. Сейчас он в ранге посланника должен осуществить важную дипломатическую миссию — наладить с Японией торговые отношения. Все так. Но поставить судьбу двух судов и всей экспедиции, план которой так долго вынашивал он, Крузенштерн, почитай что со дня гибели незабвенного Муловского, во власть этого человека… Не превысил ли Резанов в тщеславном рвении своем границ, придерживаться коих приличествует даже и важной персоне?

— Вот брат, Юрий Федорович, — закончил с горечью Крузенштерн, — оставили нам с тобой токмо что парусами управлять.

— Как?! — вскричал экспансивный Лисянский. — Таково распоряжение свыше?

— Да, за большой императорской печатью рескрипт сей только что трижды перечел.

— Возможно ли представить командующего столь важной экспедицией, который перед тем не видел почти моря? Ничего, кроме несчастного конца всех наших трудов, ожидать невозможно.



— О том и думаю. Давай-ка помыслим, Юрий Федорович, что долг наш предписывает.

— Нет опасности, которой бы перенесть я не согласился, лишь бы доставить чести русскому флагу новыми открытиями, — с горячностью проговорил Лисянский.

— Вот и я так мыслю. Не возвращаться же нам. Но терпения придется набраться преизрядного.

Корабли продолжали свой путь. Вахты сменяли одна другую, ученые все так же хлопотали, занятые своими наблюдениями. Чаще других появлялся на палубе «Надежды» рыжеволосый Лангсдорф. Повертев во все стороны острым носом, как бы принюхиваясь к ветру, торопливой прыгающей походкой спешил на шкафут, где висели в тени термометр и гигрометр, тщательно записывал показания приборов. Потом отправлялся в каюту препарировать морских животных, изготовлять чучела птиц. Ничто не ускользает от внимания ученого. Вылетели из кочана капусты в камбузе удивительные бабочки, поймали матросы громадного дельфина — Лангсдорф тут как тут. Счастливая улыбка озаряет его лицо, если удастся отыскать что-то новое. Он запрыгал, как ребенок, когда наловили маленьких ярко-красных рачков, придававших воде кровавый оттенок.

Наблюдая за Лангсдорфом, Крузенштерн все больше и больше убеждался: страсть его к наукам неистощима, ради них он забывал о хлебе насущном. Узнав об экспедиции, он бросил все свои дела, примчался из Гёттингена в Копенгаген и упросил взять его в качестве натуралиста. Соблазнительно нанять уже известного в научных кругах Европы человека, но ведь обязанности сии исполнял адъюнкт Петербургской Академии наук Вильгельм Тилезиус. Выход нашелся такой: содержание Лангсдорфа взяли на себя в равных долях капитан «Надежды» Крузенштерн и посланник Резанов. Но замечали на корабле: не ладят меж собой оба натуралиста. А на подходе к бразильским берегам Крузенштерн стал свидетелем их очередного объяснения. Ученые говорили спокойно, но вот донесся высокий голос Лангсдорфа:

— Вам не должно быть никакого дела до меня, господин Тилезиус, вы приняты в экспедицию в качестве естествоиспытателя и должны выполнять свой контракт. Вы получаете жалованье, я — нет, для меня научные занятия — моя добрая воля, прошу вас не считать меня своим подчиненным. и не давать распоряжений.

Лангсдорф круто повернулся на каблуках и пошел было к себе, но, увидев Крузенштерна, направился к нему.

— Не сочтите за жалобу, — сказал он, — просто хочу знать ваше мнение. Можно ли считать меня обязанным выполнять распоряжения Тилезиуса на том только основании, что я волонтер экспедиции, а он лицо официальное? На его бесцеремонные приказания я ответил, что не считаю себя обязанным помогать ему.

— Я нахожу ответ ваш вполне разумным, — подумав, сказал Крузенштерн, — но позвольте все же заметить: природа столь обширна и многообразна, что, будь у нас в экспедиции и десять натуралистов, всем нашлось бы дел по горло. Почему бы вам с Тилезиусом не договориться: вы берете на себя изучение одних видов живых существ, он — других, а при случае, может быть, придется и объединить усилия.

После этого разговора Крузенштерн по-иному взглянул на свой конфликт с Резановым. В России с трепетом ждут вестей об экспедиции, и сомневаться не приходится, что письма моряков ходят из дома в дом и зачитываются до дыр. Как же можно не служить своему делу честно и до конца?

А в один из ближайших вечеров, только упали стремительные тропические сумерки, из освещенной кают-компании полились чарующие звуки. На музыку, как на костер во тьме, потянулись люди со всего судна. Крузенштерн остановился в дверях. Лейтенант Ромберг самозабвенно вел партию первой скрипки, Резанов играл на второй, Тилезиус — на басе, Лангсдорф — на альте, астроном Горнер — на флейте. Концерт удался на славу. Музыке теперь стали часто посвящать вечера. Инструменты в руках музыкантов-любителей звучали все слаженнее.

Ну а для Крузенштерна его инструментом в общем ансамбле экспедиционной жизни служил секстан, которым он владел превосходно. Известно было на флоте: координаты, взятые им, смело можно уподобить измерениям Гринвичской обсерватории. При подходе к бразильскому острову Санта-Катарина Крузенштерн уточнил местонахождение многих географических пунктов на карте.

Изрядная часть пути позади. Перелистав записки английского путешественника — адмирала Ансона, Крузенштерн прочел, что тот потерял из-за болезней немало членов экипажа во время перехода через Атлантику. А вот на российских кораблях больных не оказалось вовсе.

Вспомнился и Лаперуз. Суда этого французского капитана тоже бросали якоря у острова Санта-Катарина, где стояли теперь «Нева» и «Надежда». Лаперуз был славный мореход, но дай бог избежать его участи… Губернатор острова португальский полковник дон Куррадо встретил моряков учтиво и обещал помочь сменить мачты на «Неве». Крузенштерн распорядился вести работы таким образом, чтобы сберечь силы обоих экипажей перед трудным переходом вокруг мыса Горн.

В тропическом лесу отыскали двадцатисаженные стволы красного дерева. С огромным трудом дотащили их до побережья. А надо было еще установить и оснастить мачты без каких бы то ни было механизмов. Работа шла весело, но затягивалась…

Ученым же это было лишь на руку. На острове Атомирис астроном Горнер оборудовал обсерваторию для наблюдений за небесными телами. Но главное — надо было проверить хронометры. Без оных не определишься, не проложишь курса в открытом море. На обоих судах экспедиции было по нескольку надежных хронометров. Но погрешности их хода постепенно нарастали, особенно в тропических морях.

Оба натуралиста и вовсе сбились с ног. Казалось, природа явила здесь свое изобилие. В лесу то и дело попадались еноты, броненосцы, агути. Трудно было привыкнуть к реву цепкохвостых обезьян-ревунов, пронзительным крикам пестрых попугаев. В мире пернатых удивительными для глаза моряков были не только они. Чего тут только не было — от крохотных колибри до громадных голошеих грифов. Реки кишели аллигаторами, зеленые джунгли — змеями, жабообразными земноводными. И всюду тучи бабочек самых разнообразных, часто причудливых форм и расцветок. А чуть стемнеет — в воздухе и на земле мириады светящихся точек.

Лангсдорф первое время жил на корабле, но вскоре с другими членами экспедиции переселился в поселок Дестерру на острове, а там и на континент перебрался в дом местного натуралиста Каллейры.

Вернувшись на остров, вместе с офицерами «Надежды» и астрономом Горнером предпринял шлюпочный поход вдоль побережья Санта-Катарины. Стремительно разрастались гербарии, коллекции членистоногих, насекомых, рыб. Где еще встретишь столь благословенную землю, чтобы можно было собрать такие редкости? Порой затрудняешься, к какому классу отнести тот или другой организм. Часто Лангсдорф советовался с Тилезиусом, пользовался его справочниками.

В самой чащобе ютились хижины индейцев, оттесненных сюда португальскими колонизаторами. Знакомясь с их обычаями, нравами, составляя словарь местного языка, Лангсдорф ужасался бедственному положению индейцев. А на побережье — картины, от которых просто щемило сердце. То и дело подходили корабли с живым товаром из Анголы и Мозамбика. С рабами обращались хуже, чем со скотом..

Моряки с «Надежды» и «Невы» усердно махали топорами, заканчивая плотницкие работы. И почти каждый день на дороге, ведущей в резиденцию губернатора — крепость Санта-Крус, появлялись поручик Толстой и надворный советник Фос. В крепостных стенах, вероятно, легче дышалось в полуденный зной. Возвращались они обычно с вечерней прохладой.

Но вот неразлучная пара появилась на берегу, когда матросы отдыхали в тени после обеда. Оба капитана обсуждали план предстоящих работ. Вдруг в стороне послышался шум, раздались громкие возгласы. Взглянув в ту сторону, Крузенштерн и Лисянский увидели, что поручик избивает тростью матроса Филиппа Харитонова, а тот тщетно пытается защищаться от ударов, закрыв голову руками. Фос со своим всегдашним бесстрастным выражением наблюдает за этой сценой, стоя поодаль.

Капитаны скорым шагом подошли к месту действия.

— За что вы бьете матроса? — спросил Крузенштерн гневно, одновременно перехватывая в воздухе трость, готовую опуститься на голову Харитонова.

Поручик, почувствовав, что трость в крепких руках, взялся было за шпагу. Но ее резким движением вдвинул в ножны Лисянский.

Поручик попятился назад:

— Зачем матрос не тотчас принялся исполнять приказание, данное ему, — отнести подарок губернатора на корабль? Впрочем, какие тут могут быть объяснения? Извольте не мешать наказанию!

Только теперь Крузенштерн увидел, что у ног поручика валяется клетка с отчаянно верещащей обезьяной.

— У нас, господин поручик, на корабле нет телесных наказаний, — отчетливо проговорил Крузенштерн, все еще держа трость Толстого.

— То-то я вижу, — фыркнул поручик, — как идет работа. — Он указал на отдыхавших в тени матросов.

— Бездельники! — послышался голос Фоса. — Так мы никогда не двинемся с этого острова.

Крузенштерн не удостоил его ответом. Почувствовав на себе холодный взгляд серых глаз, Фос повернулся и зашагал прочь. Подхватив клетку с обезьяной, за ним пошел и Толстой.

Крузенштерн отшвырнул трость.

— Иди отдыхай, братец, — обратился он к Харитонову. — Сегодня много потрудиться придется. Ну, что скажешь? — повернулся он к Лисянскому.

Тот смотрел вслед удалявшимся фигурам. Глаза его уже смеялись.

— Эх, Иван Федорович, с огнем играешь. Фос-то надворный советник. Это по нашей морской службе капитан второго ранга. Мы же с тобой чином ниже…

— Вон и обезьяну ту можно в мундир обрядить, — не принял шутливого тона Крузенштерн, — что же с ней делать прикажешь?

Как ни торопились с ремонтом, а огибать мыс Горн пришлось в самое неблагоприятное время. И потому, когда покидали Санта-Катарину, капитаны договорились, что в случае, если буря разлучит суда, свидеться у острова Пасхи или у Маркизских островов.

Так и получилось. На широте мыса Горн их настиг шторм от зюйд-веста, который по свирепости превосходил бурю, трепавшую корабли в Северном море. А на гороподобные волны было страшно смотреть. На другой день вместо того, чтобы умягчиться, как уповали моряки, шторм не ослабил, а еще и усилил свирепство свое. При внезапных шквалах холод пронизывал до костей, угнетая всех чрезвычайно.

Корабли давно уже потеряли из виду друг друга, но хуже всего была открывшаяся в носовой части «Надежды» течь. Отныне она будет давать о себе знать в продолжение всего плавания. Проникавшая в трюм вода могла повредить грузы Российско-Американской компании. Зная, что у острова Пасхи даже осмотреть корабль не удастся, там нет для этого удобных бухт, отмелей, Крузенштерн приказал держать курс прямо на Маркизы.

Начиналась самая ответственная часть плавания. Что готовит им Тихий океан, чьи беспредельные просторы во многом еще загадка?

Каждую минуту может открыться неизвестная земля. Днем впередсмотрящий дежурит безотлучно на салинге, ночью — на бушприте. И как водится, тому, кто первым увидит землю, обещана завидная награда.

В апреле 1804 года корабль вступил в полосу юго-восточного пассата и ходко побежал по волнам. Крузенштерн попросил ученых взять на себя ежечасные наблюдения за атмосферным давлением, температурой и влажностью воздуха. Надобно было выяснить, зависят ли погодные условия от положения Луны по отношению к нашей планете, как утверждали некоторые ученые авторитеты.

Наблюдения вели поначалу Лангсдорф с Горнером. Но последний не выдержал столь большого напряжения: появились нервические боли. Лангсдорф же не сдавался. Три месяца кряду ежечасно прерывал ночной сон, чтобы сделать очередное наблюдение. Иной раз и вовсе не ложился, сидел со своими сетями на корме, ловил в кильватерной струе морских животных.

Куда ни обрати взор, везде масса интересного, неразгаданного. Ведомо всем: вода в море солона, горька. Да, но всюду ли соленость одинакова? Вряд ли… Но как в этом убедиться? Проводить каждый раз химический анализ воды возможно ли на корабле? Но ведь от количества растворенной в воде соли зависит удельная тяжесть жидкости. Вот удобный способ к определению солености.

Эти измерения на «Надежде» вели упорно. Пока пересекали Атлантику, соленость была одна, в Тихом океане она заметно снизилась.

А начальник экспедиции отложил пока в сторону научные книги. Сейчас иное заботит его. Мы видим Крузенштерна в его кормовой каюте погруженным в глубокие размышления. Предстоит встреча с полинезийцами — жителями островов центральной части Тихого океана. Какое описание плавания в Полинезию ни возьми, везде говорится, что островитяне нрава веселого, открытого, понятия о собственности у них совсем иные, нежели у европейцев. Оттого и случалось часто, что островитян считали воришками и оружие в ход пускали.

Крузенштерн решительно придвигает чернильницу. Отсвет приказа, который он сейчас пишет, распространится на многие годы вперед. Этим установленным раз навсегда правилам общения с аборигенами будут следовать в дальних вояжах своих экипажи судов флота российского.

«Главная цель пристанища нашего, — ложились на бумагу ровные строки, — есть налиться воды и снабжение свежими припасами… Я уверен, что мы покинем берег тихого народа сего, не оставив по себе дурного имени, человеколюбивыми поступками нашими постараемся возбудить живейшую к нам признательность, приготовить для последовательных соотечественников наших народ, дружбой к россиянам пылающий».

Далее Крузенштерн определяет четкий порядок меновой торговли, назначает ответственных за это лиц. И в заключение: «Наистрожайше подтверждается каждому… На берегу и корабле без особого приказания отнюдь не употреблять огнестрельного оружия».

Первым из Маркизских островов открылась Нукухива. Где здесь удобнее выгрузиться? Карты вопрошать о сем бесполезно: они молчат. Надо определиться самим.

Множество жизнерадостных маркизян будто только и ждали появления корабля. Вмиг завязалась торговля. Впрочем, какая это торговля? Маркизяне, как дети, радовались любому железному предмету. А взамен бери любые дары земли и моря. И ученые, и моряки с любопытством разглядывали островитян, знакомились с их жилищами, укладом жизни. Поразительные лодки: двойные, соединенные общей платформой пироги с балансиром, небольшие, не более пяти саженей в длину, а столь устойчивы на воде. И постройки: четыре столба, вкопанные в землю, перекладины. А стены из бамбуковых жердей, крыша из пальмовых листьев — вот и все строение, но в столь райском климате другого, пожалуй, и не надо… Одежды, почитай, никакой и нет на островитянах. Повязки на бедрах — и все. Разве что в дождь на плечи набрасывают нечто вроде длинных рогож. Но зато все тело изрядно татуировано до самых пяток.

А какова пища? Плоды хлебного дерева, кокосовые орехи, бананы: батат, корни таро. Рыба печеная, а чаще сырая. Обмакивают куски ее в морскую воду: соли на острове нет. Много диковинного. Сиди себе под пальмой, попивай прохладный сок ее плодов да заноси на память все увиденное.

А вот и паруса показались. «Нева» припожаловала. Лисянский заходил на остров Пасху и, хотя стоянка была по необходимости кратковременной, узнал столько интересного, что, пожалуй, не грех там остаться бы и на год… Крузенштерн только повздыхал, слушая обстоятельный рассказ капитана «Невы». На Маркизах невцев встретили столь же радушно.

Наступил день отплытия. Участникам экспедиции и верить не хотелось, что навсегда они покидают этот подлинный рай Южных морей. Записи же, которые они увозили, скоро станут просто бесценными, потому что уже спущен на воду корабль, который приведет сюда американский капитан Мак-Кормик, чтобы водрузить на Маркизах звездно-полосатый флаг и обильно пролить кровь островитян. Ну а потом наступит черед французских «цивилизаторов», которые превратят Нукухиву в центр своей миссионерской деятельности в Тихом океане. Отцы-проповедники начнут с фанатическим упорством искоренять местные обычаи и нравы, объявив их дикарскими. Впрочем, к тому времени большая часть маркизян погибнет от пуль колонизаторов или от завезенных европейцами болезней.

После недолгой остановки на Сандвичевых (Гавайских) островах, где не оправдались надежды пополнить запасы продовольствия, корабли экспедиции продолжали идти на север. Но пути их разошлись. Лисянскому надобно было вести «Неву» к острову Кадьяк, где была главная база Российско-Американской компании. Крузенштерн же еще в Петербурге получил предписание идти прямо к Японским островам для выполнения дипломатической миссии. Но течь, течь, все та же носовая течь! Вода в трюмах прибывает, а там грузы, которых так ждут на Камчатке: железо, якоря, парусина, канаты, пушки, порох, свинец, ружья, сабли, пистолеты, медная и оловянная посуда, вина, табак, чай, сахар, мука, крупы и еще многое другое. Сколько они простоят в Японии, неизвестно, и, значит, риск потерять все это слишком велик.

Крузенштерн решает идти прямо на Камчатку, дабы выгрузить там все эти припасы, а потом уж следовать в Нагасаки. Но с этим решением не согласился камергер Резанов и в знак протеста заперся в каюте, почти не показываясь на палубе.

Когда миновали северную границу восточных пассатов, настали туманные дни. Шквалы рвали паруса. Здесь, к востоку от Японских островов, на картах изображались загадочные земли, якобы некогда открытые голландцами и испанцами. Последние нарекли эти земли Рика-дель-Плате и Рика-дель-Ори — «острова, богатые серебром и золотом». Названия сулили сказочные богатства. Вряд ли, конечно, их там можно было ожидать, но всякие земли, расположенные в этой части Тихого океана, очень занимали Российско-Американскую компанию, и потому министр коммерции Румянцев специальным письмом просил Крузенштерна попытаться отыскать острова. Поиски не увенчались успехом. Правда, им сильно мешали густые туманы и шквалистые западные ветры.

Июля тринадцатого дня открылся Шипунский берег Камчатки. А через два дня «Надежда» отдала якоря в Петропавловской гавани после месячного перехода от Сандвичевых островов.

Заснеженные сопки, березовые леса, черные скалы с рассевшимися на них крикливыми чайками отражала спокойная, как зеркало, гладь бухты. Три десятка домишек, обнесенных частоколом, — вот и вся крепостца. В бухте ни единого судна, лишь чернеют вытащенные на берег байдары. Но это своя, родная земля — Отечество. Никогда не видали «Камчатскую землицу» моряки с «Надежды», зато наслышаны о ней были гораздо. Век назад казачий пятидесятник Владимир Атласов со товарищи прошел ее впервые всю, до самого мыса Лопатки на южной оконечности. А немного спустя штурманы Иван Евреинов и Федор Лужин положили ее на карту с градусной сеткой. Крузенштерн вспомнил о долгих беседах в Ревеле со своим однокашником Яковом Берингом, внуком знаменитого командора, основавшего Петропавловск. Да и как было не вести эти беседы, если Яков Беринг в чине мичмана входил в состав несостоявшейся экспедиции Муловского. Жаль Берингова внука, не довелось ему увидеть Камчатку, погиб в турецкую кампанию…

Крузенштерн рассматривает берег в подзорную трубу и видит в крепостце необычайное движение: солдаты наводят на корабль пушки, подкатывают ядра. Что такое? Ах, да! «Надежда» — первый корабль из Европейской России в здешних водах. Неудивительно, что его принимают за иностранный корвет и готовятся к обороне.

Тотчас же на судне взвивается андреевский флаг. Солдаты в крепостце восторженно вскидывают вверх надетые на штыки треуголки и отчаянно размахивают ими. Дождались-таки корабля с далеких берегов Балтики. Гремит пушечный салют — одиннадцать залпов. Не успевают затихнуть их раскаты, Крузенштерн приказывает ответить столькими же залпами корабельной артиллерии.

— Шлюпки на воду!

Всем не терпится сойти на родную землю, обнять соотечественников. Комендант крепости майор Крупский вытирает слезы. И тут неожиданно выступил на сцену Резанов. Облаченный в шитый золотом камергерский мундир, в блеске орденов Св. Анны и Мальтийского креста, он производил весьма внушительное впечатление. Вручая свои официальные бумаги майору, он заявил, что отстраняет от командования судном капитан-лейтенанта Крузенштерна и требует заключить его под стражу. Нет, не простил ему камергер, что поступил по-своему, повел судно в Петропавловск, минуя Японские острова.

Крупский долго читал пергамент, потом просто рассматривал его со всех сторон, видно, впервые держал в руках столь важный документ. Возвратив пергамент Резанову, он долго еще молчал, потом наконец произнес:

— Я немедля снесусь с губернатором Камчатки генерал-майором Кошелевым, полагаю, он примет правильное решение в таких необычных обстоятельствах. Пока же, не имея на то полномочий, не волен я заключать под стражу капитан-лейтенанта флота и кавалера. Да и, правду молвить, — Крупский неожиданно улыбнулся, — содержать под стражей кого бы то ни было здесь нет никакой надобности. — Майор обвел широким жестом окрестные сопки, бухту с замершей на ее зеркальной глади «Надеждой», грузы с которой матросы уже принялись перевозить на берег по распоряжению Ратманова. — Видите, господа? Бежать здесь некуда, да и не на чем.

Тягостное молчание, сменившее радостное оживление встречи путешественников, нарушил взволнованный голос Крузенштерна:

— В обстоятельствах сих не имею более ничего делать, как только отправить канцлеру Румянцеву и морскому министру Мордвинову мое прошение об отставке. С фельдъегерской почтой!

Он демонстративно удалился в дом майора Крупского. Но странное дело, несмотря на столь неприятное происшествие, вскоре опять послышались шутки, смех. А вечером в самом поместительном комендантском доме состоялось шумное застолье, начались танцы. Приход «Надежды» на Камчатку и моряки, и гарнизон крепости справедливо расценили как событие во всех отношениях знаменательное.

Праздничное настроение застал и спешно приехавший в Петропавловск из Нижнекамчатска генерал-майор Кошелев. Встревоженный сообщением Крупского, он очень спешил. Но здесь, в Петропавловске, вздохнул с облегчением. Умудренный житейским опытом, Кошелев сразу понял суть конфликта. Допущена ошибка! Двум лицам доверено решать судьбу столь важной экспедиции, и каждый понимает свои права по-своему. И Кошелев постарался направить силы и энергию обоих руководителей на то, чтобы как можно лучше подготовиться к плаванию в Японию. Этому же посвятил и собственные помыслы. Туго, очень туго с продовольствием на Камчатке, но экспедиции нужна отменная провизия, особенно мясо. И Кошелев распорядился доставить в Петропавловск откормленных бычков. Он же рекомендовал черемшу и хвою как отличные противоцинготные средства.

Здесь, на Камчатке, произошел крутой поворот в жизни Лангсдорфа. Перед отправлением «Надежды» в Японию его пригласил камергер Резанов. Он приступил к делу со свойственной ему прямотой.

— Не смею ценить ваших ученых талантов. Но основательность ваша в заключениях вкупе с предприимчивостью особливо мне по душе приходится. Кроме природного немецкого владеете вы французским, аглицким, латинским языками. Сверх всех этих талантов вы и медик практический…

Лангсдорф поморщился, он не любил разговоров о своей особе и хотел было об этом сказать, но Резанов остановил его жестом.

— Все это я, господин Лангсдорф, говорю для того только, чтоб понятны стали мотивы моего предложения стать одним из членов дипломатической нашей миссии, на благополучный исход которой я уповаю. Ведь ежели торг с Японией открыть удастся, надобно будет там надежного и знающего человека оставить.

Лангсдорф колебался. Дипломатическая миссия! А как же быть с целыми ящиками собранных им коллекций? Кто сможет разобрать, распределить и классифицировать все это? Никто! Но какой-то тайный голос твердил, что именно поприще дипломатическое поможет ему в его будущих дальних странствиях, без которых истинному натуралисту не обойтись. Подумав, Лангсдорф согласился на предложение посланника.

Так волонтер экспедиции получил — пока еще неофициально — чин надворного советника и постоянное жалованье — три тысячи в год, словом, перешел на русскую службу.


…Разбиваясь с пушечным грохотом о борт, волны наносили страшные разрушения. Они сорвали левую кормовую галерею, и вода хлынула в капитанскую каюту, залив ее на три фута. Поплыли карты, книги, записи. Корабль с оголенными мачтами носило вблизи скалистых берегов. И вдруг настал полный штиль, даже небо прояснилось. «Вот он, глаз тайфуна», — подумал Крузенштерн. Он стоял у штурвала с четырьмя рулевыми. Все были крепко обвязаны страховочными линями, чтобы не смыло в море.

Воспользовавшись кратковременным затишьем, Крузенштерн приказал поставить зарифленную штормовую бизань, дабы хоть немного держаться к ветру. Но возобновившийся шторм тут же сорвал ее. Мачты угрожающе раскачивались, и команда с топорами в руках была готова обрубить ванты, если мачты рухнут. Потерявшую всякое управление «Надежду» несло прямо на скалы японского острова.

— Эх, поставить бы хоть стаксель, — проговорил Крузенштерн. Отдавать приказания было уже бессмысленно. Его с трудом слышали сквозь ужасающий рев ветра даже стоящие рядом рулевые.

Но вот двое из них, Филипп Харитонов и Ефим Степанов, цепляясь за что только можно, поползли к мачте. Как удалось им взобраться на рею и закрепить парус, одному богу известно. Тысячу раз их должно было унести в поднебесье и швырнуть в кипящие волны. Но вот парус закреплен. «Надежда» рванулась в сторону, словно норовистый конь, почувствовавший шпоры. Никто не успел заметить, как лопнул и исчез парус. Это произошло мгновенно. Но дело уже было сделано — корабль отвернул от скал и несся теперь в открытое море.

С рассветом жуткий вой стихии стал понемногу ослабевать, ветер переменился, тайфун унесся дальше к северу. Крузенштерн спустился в свою каюту и, не в силах даже собрать промокшие карты, тут же заснул крепчайшим сном.

Когда он снова появился на палубе, здесь уже вовсю кипела работа. Под руководством Ратманова повеселевшие матросы чинили, убирали, чистили. Перед прибытием в японский порт Нагасаки судну после опустошительного тайфуна надлежало придать должный вид.

У фальшборта стоял Резанов, зябко кутаясь в подбитый мехом плащ. Глаза на измученном лице лихорадочно блестели.

Крузенштерн подумал о том, что если им, морякам, привыкшим к штормам и шквалам, нелегко, то каково сугубо сухопутным людям. Но что значат эти испытания! Они позади, и вот теперь, чудом избежав гибели, корабль у берегов загадочной страны, о которой ходят самые невероятные рассказы. Ради таких вот мгновений можно претерпеть любые лишения, преодолеть даже неверие в собственные силы.

На палубе показался надворный советник Фос, имевший еще более измученный вид, чем Резанов. Ну этого-то жалеть нечего!

Крузенштерн подошел к нему и, указывая на работающих на палубе матросов, проговорил холодно:

— Господин Фос, вот эти самые служители, коих вы бездельниками почитаете, нынче спасли и вашу, и мою жизнь.

Обычно надутое высокомерием лицо надворного советника сейчас выглядело сморщенным, посеревшим. Он ничего не ответил, лишь оглянулся на Резанова. Тот подошел к Крузенштерну.

— Господин капитан, — быстро проговорил камергер, — прошу собрать на шканцах экипаж судна.

Через полчаса он появился на палубе вновь, уже затянутый в мундир. Перед строем моряков стояли офицеры. Корабль успели привести в порядок, палубу надраили до блеска.

Резанов остановился в нескольких шагах от моряков. Море все еще сердито швыряло вверх клочья пены, близкий берег напоминал о себе лентами плававшей на поверхности морской капусты, протяжными и тоскливыми криками чаек.

— Россияне! — начал Резанов. — Обошедши вселенную, видим мы себя наконец в водах японских. Любовь к Отечеству, искусство, мужество, презрение к опасности смертельной — суть черты, изображающей российских мореходцев. Вам, опытные путеводцы, — повернулся он к Крузенштерну и другим офицерам, — принадлежит теперь благодарность соотечественников.

Нет, никакой напыщенности в этих словах не было. Посланник говорил искренне. Совместно перенесенные испытания сближают людей, в этом Крузенштерн убеждался не раз.

— Вам принадлежит благодарность соотечественников, сказал я, — продолжал посланник. — Этого мало. Вы стяжали уже ту славу, которой и самый завистливый свет лишить вас не в силах…

Надворный советник подал посланнику один из его изящных ларцов. В нем оказались медали на шелковых лентах. Резанов вручил их морякам.

И вот якоря «Надежды» покоятся на дне Нагасакской бухты. Россияне с любопытством рассматривают каждую деталь незнакомого пейзажа. Что их ждет в этой стране? Но увы! Японцы разрешают съехать на берег только посланнику со свитой. Их размещают в доме, огороженном со всех сторон, с единственным выходом прямо к морю. Стража неусыпна и неумолима.

Порох, ядра, личное оружие офицеров отобрано. Никому из экипажа не разрешается ходить на шлюпке по бухте, даже возле корабля. А голландские купцы чувствуют себя вольготно. Медленно текут дни, еще медленнее движется скрипучий воз переговоров: японские низшие чиновники докладывают обо всем высшим, не пропуская ни одной иерархической ступеньки.

Но можно наблюдать и с борта корабля, что делается на берегу и в гавани. А состояние атмосферы и воды всегда доступно измерительным инструментам. Впервые проводятся в Японии столь обширные и точные метеорологические наблюдения. Офицеры и ученые составляют словарь японского языка. Записана первая сотня слов, вторая, третья…

Лангсдорф живет на берегу, как и все члены посольства. Но о своих ученых трудах не забывает ни на минуту. Японец, доставляющий провизию, согласился приносить рыб, выловленных в здешних водах. Оказалось потом, что за долгие зимние месяцы ученый описал четыре сотни рыб, принадлежащих к полуторастам видам.

Восхитившись прочностью и плотностью японского шелка, Лангсдорф сразу же стал искать ему практическое применение. Недели упорного труда — и готов монгольфьер! Разложен костер из рисовой соломы. Наполняемый горячим воздухом пополам с дымом, шар стал расправляться, надуваться. И все увидели, что на боку его красуется российский герб — двуглавый орел. К неописуемому восторгу жителей Нагасаки монгольфьер взмыл в воздух. В другой раз шар отнесло ветром в море, его выловили и доставили хозяину японские рыбаки. Но третий запуск взбудоражил весь город. Шар упал на крышу дома, и оттуда повалили клубы дыма. Больших трудов стоило успокоить жителей, объяснить им, что это не пожар, просто вырвалось наружу содержимое шара. Много тревожных минут доставил этот случай Резанову, который всячески стремился избегать каких-либо конфликтов с местными жителями.



Но вот пришел день, когда японские чиновники-баниосы объявили, что все необходимые уведомления и приготовления сделаны. Официальное послание и привезенные посольством подарки могут быть отправлены в Иэддо — резиденцию императора. Вазы, сервизы, около сотни больших зеркал, ковры, атлас, парчу, сукно, фонари Кулибина и многие другие изделия русских заводов и фабрик свезли с корабля на берег.

Ответ императора оказался обескураживающим: он отказался принять подарки и запретил русским судам появляться в Японии.

Осень, зиму и часть весны простояла «Надежда» в порту Нагасаки. Приходилось возвращаться ни с чем. Только 16 апреля 1805 года освободились от жестокой неволи, как выразился в путевых записках Крузенштерн. Он решил возвращаться в Петропавловск другим путем, через Японское и Охотское моря. Теперь уже можно было целиком заняться гидрографическими исследованиями. Открытия… Открытия… Открытия… Исчезают «белые пятна» на карте этой части Тихого океана, наименее известной в то время. Пополняются этнографические записи экспедиции. Загадочный народ — айны, обитающие на Сахалине; жаль, нельзя здесь пожить подольше.

В Петропавловске Крузенштерна ожидала фельдъегерская почта. Министр коммерции граф Румянцев извещал капитана, что его прошение об отставке удовлетворено быть не может. Официальная бумага сопровождалась и частным письмом министра, в котором он не поскупился на лестные эпитеты.

Резанов со свитой перешел на один из кораблей компании, намереваясь направиться на остров Кадьяк. Оттуда приходили тревожные известия. Правитель всех поселений в Русской Америке Александр Баранов доносил, что индейцы напали на крепость Архангельскую, построенную в заливе Ситка, и полностью разгромили ее. Судьба поселенцев неизвестна…

Но почему индейцы напали на крепость? Это казалось странным. Следуя еще давнишним наставлениям Шелехова, Баранов обращался с местным населением гуманно, вел взаимовыгодную торговлю…

Как-то там Лисянский? Не отвлекли бы его эти трагические события от исследовательских задач. Сам же Крузенштерн поторопился выйти из Петропавловска для изысканий в море. Все отошло на задний план, когда он занялся наконец своим основным делом. С удовлетворением видел, как осуществляется обширный план, намеченный учеными. Составлена опись западного и северного побережий Японских островов, исправлены многие ошибки Лаперуза, на значительном расстоянии прослежено побережье Сахалина, открыты и нанесены на карту многочисленные мысы и бухты, в Курильской гряде обретены четыре островка, за свое коварство названные «каменными ловушками».

Конец лета 1805 года застал «Надежду» опять в Петропавловской бухте. И снова надо менять характер своей работы, снова превращаться в купцов… Крузенштерн дал знать Лисянскому, что место встречи кораблей на сей раз — китайский торговый порт Кантон. И после очередного ремонта корабли с грузом мехов вышли из бухты.

…Больше года не виделись капитаны. И когда наконец обнялись, за чаем и ромом было каждому о чем рассказать, событий разных проистекло немало… Но главное, что интересовало Крузенштерна, — это положение дел в Русской Америке. Лисянский очень ярко описал свою встречу в заливе Ситка с армадой Баранова. Он плыл на бриге «Ермак» во главе целой флотилии байдар и лодок. Местное население пришло на помощь русским поселенцам. Сражение было коротким. На месте разрушенной возникла новая крепость — Новоархангельская, ставшая главной в Русской Америке. Как потом оказалось, зачинщиками всех беспорядков были американский пират Барбер и капитан английского судна. Они всячески разжигали алчные инстинкты одного из индейских вождей, пообещав отдать ему все купленные русскими шкуры бобров и много-много огнестрельного оружия. «И тогда ты будешь главным вождем, — говорили они, — во всем бассейне реки Медной, и у залива Якутат, и близ Чугацкой бухты…» А среди тех, кто ворвался в крепость и устроил там побоище, было немало моряков с английского корабля. Чтобы не быть узнанными, они нарядились индейцами, покрыли лица графитом и утыкали волосы орлиными перьями, как делали индейцы тлинкиты, вступая на тропу войны. Все это были старые трюки, еще времен англо-французской войны в Канаде.

Много рассказывал Лисянский о поразившей его величественной красоте суровой северной природы Аляски. Он, как всегда, занимался астрономическими, географическими наблюдениями, изучал и описывал жизнь кадьякских, ситкинских племен. О плавании же с грузом мехов в Кантон Лисянский поведал скупо, в нескольких словах, а между тем во время этого перехода «Нева» не раз оказывалась на краю гибели, попадая в жестокие штормы.

В октябре, когда спустились к 20° северной широты, корабль налетел на коралловую банку. Надо было действовать быстро и решительно. За борт полетели запасные стеньги, пушки, к которым привязали поплавки, чтобы они не пошли ко дну. С большим трудом снялись с мели. Но налетевший шквал снова бросил «Неву» на острые кораллы. Моряки и тут не потеряли присутствия духа. Неутомимо продолжали облегчать корабль, пока тот не обрел плавучесть.

А потом «Нева», как и «Надежда», испытала ярость тайфуна. Ураганный ветер так клонил корабль, что подветренный борт временами уходил в воду по самые основания мачт. Когда спешно убирали паруса, грот-стаксель-штоком выбросило за борт трех матросов, которые тут же исчезли в кипящей пене, но, к счастью, очередная волна выбросила моряков на шкафут, им успели бросить конец, и волна схлынула с палубы, лишившись добычи.

Рассказал Лисянский об открытии большого низменного острова, но умолчал, что по настоянию всего экипажа этой частице суши в океанском просторе присвоено его имя.

Крузенштерн в свою очередь поведал о неудаче посольства, о своих изысканиях в Тихом океане.

Из Кантона «Надежда» и «Нева» отправились домой вместе. Теперь путь лежал по «накатанной», оживленной дороге. То и дело встречались суда под самыми различными флагами. Совместное плавание двух капитанов продолжалось только до южной оконечности Африки. В густом тумане суда потеряли друг друга из виду. Миновав грозные широты, Лисянский направил бег корабля прямо на север. Погода стояла отличная, ветер бодро посвистывал в снастях, провизии запасли предостаточно, больных на борту не было… Сто сорок суток бежала «Нева» без остановки до самого Портсмута. А оттуда до Кронштадта — уже и рукой подать.

5 августа 1806 года кронштадтская брандвахта салютовала «Неве», а через две недели и «Надежде», и звуки пушечных выстрелов отдавались в сердцах моряков слаще самой нежной музыки. Среди толпы встречающих лица знакомые и незнакомые. Весь Петербург был взволнован. Шутка ли, обойти вокруг света! Вмиг офицеры обоих кораблей сделались кумирами салонов, желанными гостями в любом доме. Но… вести светские пустые разговоры? Нет-нет, поскорее в родительские гнезда, обнять наконец родных и близких. Лисянский уехал в Малороссию, в Нежин, Крузенштерн — на мызу Асе близ Ревеля.


Однако отдыхать долго не пришлось. Той же осенью отправлялась новая «кругосветка». Адмиралтейству потребовались справки, советы, рекомендации. Крузенштерн теперь подолгу жил в Петербурге, а потом и вовсе перебрался в столицу. Здесь он и заканчивал первую часть книги о путешествии. Приступил к второй. Так уж получилось, что в первый свой визит к графу Румянцеву пересказал ему содержание начальных глав книги, во второй и третий — последующих. И вот — очередное приглашение.

Как всегда, не без внутреннего волнения подошел к дворцу на Английской набережной, вступил под сень четырехколонного дорического портика, охраняемого грозными львами. Мажордом встретил у зеркальных дверей, приняв треуголку и шпагу, проводил по мраморной лестнице на второй этаж и затем через анфиладу торжественно-холодноватых парадных покоев в кабинет хозяина.

Румянцев встретил в узорчатом халате с кистями. Кружевные манжеты и воротник тонкого полотна. Холеные пальцы усыпаны перстнями. Увидев гостя, Румянцев встал из-за стола, за которым писал, снял очки, усадил капитана в вольтеровское кресло, сел рядом.

— Ну-с, милейший Иван Федорович, побеседуем. А там у меня и сюрпризец уж припасен. О каких краях поведать изволишь?

Два дня разбирал Крузенштерн свои записи о Камчатке. Несколько месяцев провел он в Петропавловске. Пожалуй, и не одну главу займет Камчатка в книге.

— Даже и самое имя Камчатка произносится ныне со страхом и ужасом, — начал Крузенштерн. — Две причины тому усмотреть можно. Первая — чрезмерное отдаление земли той от главных благоустроенных мест России, а вторая — скудность и суровость природы. Всякий представляет себе, что это царство голода и холода, одним словом, совершеннейшая бедность во всех видах. Но может ли быть великое отдаление причиной бедственного положения Камчатки? До порта Джаксон и Новой Голландии англичанам нужно добираться не менее пяти месяцев, но за двадцать лет они сделали это место цветущим… А климат? Что ж, зима в Европейской России столь же продолжительна. В этом отдаленном крае вызревают хлеб и многоразличные овощи. В Петропавловске все офицеры заготавливают их сколько потребно со своих огородов, а в Нижнекамчатске и по берегам реки Камчатки почва столь хороша, что приносит ржи в восемь, а ячменя в двенадцать раз больше посева. Мы получали оттуда не только картофель и репу, но и огурцы, латук-салат, прекрасную капусту…

Румянцев слушал со вниманием. Да-да, все доводы капитана разумны, он приводит цифры, говорит о том, что и откуда можно завозить на Камчатку, и не из-за тридевяти земель, а тут же, по соседству. Выходит, на Камчатке надлежит разводить все виды скота, строения нужны крепкие и прочные, и оные дешевле возводить из кирпича, нежели из привозного лесу. И о рыбных богатствах края вел речь Крузенштерн, и о пушных, и о минеральных источниках, весьма здоровье укрепляющих. Но осуществимы ли прожекты сии? Чиновники бесчестны и корыстолюбивы, купцы невежественны и алчны. Некому блюсти интересы государственные. Румянцев прошелся по комнате, мягко ступая по ковру, опять сел в кресло напротив капитана, заговорил о Русской Америке.

— Россия, вышедши на тихоокеанские просторы, обеспокоила успехами своими могущественные государства, имеющие там свои собственные интересы. Обеспокоила, — повторил саркастически Румянцев. — А что державы сии? Воюют, все воюют в своих колониях, то англичане с французами, то янки с англичанами из-за канадских провинций, а все вкупе — с индейцами. А карты посмотреть — одни пятна белые. Земли обширнейшие, не токмо не заселенные, но и не проведанные вовсе. Знаешь ли, милейший Иван Федорович, когда Квебек основан? Двести лет назад. Маккензиева книга вышла сейчас в Петербурге. Прошел Маккензий со своей партией от озера Атабаски по реке Пис-Ривер и другим путям водным до Ледовитого моря и Тихого океана в 1792 году только. А наш-то Григорий Шелехов, Колумб российский, достиг американского берега куда как ранее и без кровопролития, шума и реляций основал там остроги и поселения. Так что ж? Узнал некий Ледиард, американец, о богатствах пушных на островах, Прибыловым открытых, устремился все выведать доподлинно. Хитростию проник в Петербург, добрался до Иркутска, потом до Якутска, еле восвояси выдворили…

Камердинер принес кофе. Румянцев стал задумчиво его прихлебывать. Крузенштерн последовал примеру графа, наслаждаясь ароматом напитка.

— Ну раз о Российско-Американской компании заговорили, так вот тебе еще новости, Иван Федорович, — хозяин кабинета сделал несколько глотков, отставил чашку и приложил к губам салфетку.

— Доброхот твой, камергер Резанов, отбыв с Камчатки в Русскую Америку, провел с Лангсдорфом зимовку тяжелейшую в Новоархангельске. Умирали там с голоду люди. Восемнадцать человек земле предали, остальные еле ноги волочили. Правильно рассудил ты, Иван Федорович, и на Камчатке, и в Русской Америке заводить надобно и пашню, и огороды… Да пока суд да дело… Решил Резанов отправиться в южные земли американские. И это ход верный: испанцы-то богатейшие колонии там имеют. Отбыла в конце зимы «Юнона» из Новоархангельска в Калифорнию.

— Чем же дело кончилось и кончилось ли?

— Резанов-то не зря наследником Шелехова считается. Унаследовал не только богатство рыльского купца, сильно, впрочем, молвой преувеличенное, но и планы его обширные, государственного размаха планы. В Сан-Франциско тамошним властям сообщили мы, что посланник российский туда направлен. Встретили Резанова хорошо. С губернатором де Аррилагой договорился он о поставке большой партии продовольствия. А паче всего об основании поселения российского на землях калифорнийских.

Спасши Новоархангельск от голода, поспешил камергер в Петербург. Да, видно, не соразмерил сил своих с принятым на себя грузом. Не довелось ему добраться до столицы. Расхворался в дороге, а в Красноярске совсем слег. Там и похоронили камергера. Но, как говорится, слаб человек, да велики дела его.

Крузенштерн склонил голову, услышав столь печальную весть. Давно уже отошли для него на задний план личные взаимоотношения с этим человеком. Сейчас он искренне сожалел о безвременной кончине камергера. Большая потеря для компании, да и для всего великого дела освоения заокеанских земель.

— Ну а что же наш бравый Лангсдорф? — с тревогой спросил Крузенштерн. — Знаю, пустился он в большое путешествие по Камчатке. Вестей давненько от него никто не получал. Меня уж и из Германии о судьбе его запрашивали.

— Как же, как же, известно: едет в Петербург и везет в собой в двух кибитках шестнадцать больших и малых ящиков коллекций разных. А что в ящиках тех, наберемся терпения — узнаем. А теперь ждет тебя, Иван Федорович, тот самый сюрприз, о котором я говорил давеча.

Румянцев поднялся с кресла, Крузенштерн последовал за ним.

Они поднялись на пол-этажа, в библиотеку. Какая-то особая мягкая тишина и покой обволакивают в этом помещении. В высоких шкафах за стеклами поблескивали золотом увесистые фолианты на многих языках, на почетном месте покоились рукописные и старопечатные книги. В последнее время на столах в библиотеке появились карты и даже лоции. Большой искусно гравированный французский глобус отсвечивал медным боком.

Крузенштерн оглядел обширное помещение. Навстречу поднялся моряк в мундире лейтенанта с прямыми темными волосами, вьющимися бакенбардами и густыми бровями над проницательными серыми глазами.

— Василий Михайлович! — воскликнул приятно пораженный Крузенштерн.

— Лейтенант Головнин делит свои симпатии между двумя морями — соленым и книжным. Право, затрудняюсь сказать, какому отдает предпочтение, — проговорил Румянцев, явно любуясь эффектом своего «сюрприза». — Во всяком случае из моей библиотеки его можно извлечь разве что силой.

А Головнин, отложив томик Дидро, раскрытый на середине, шагнул к капитану второго ранга и, несмотря на разницу в чине и возрасте, порывисто обнял Крузенштерна.

— Что говорить обо мне, когда здесь первый кругосветный плаватель…

— Ага, догадываюсь теперь, кто назначен командиром «Дианы»!

— Шлюп получился превосходнейший! — с удовольствием сказал Головнин. — Всю зиму переделывали из обыкновенного транспорта-лесовоза. Всего триста тонн, девяносто футов длины, строен на Свири, а сейчас уже на Кронштадтском рейде вооружаем его. Ставим четырнадцать шестифунтовых пушек, четыре карронады по восемь фунтов и столько же фальконетов.

— Европа вся вооружена до зубов, — серьезно сказал Крузенштерн, — сия артиллерия, я чаю, нелишней окажется, хоть экспедиция твоя токмо что научная.

Он долго смотрел на Головнина. Встречались они редко, но зато наслышан был Крузенштерн о доблестном флотском офицере предостаточно. Моложе его на семь лет, Головнин был в Морском корпусе первым по успехам в своем выпуске, а потом еще год совершенствовался в гуманитарных дисциплинах и иностранных языках. Отменную свою храбрость показать успел в сражениях, кои вела в Северном море эскадра адмирала Ханыкова, и в качестве волонтера в английском флоте. В общем повторялся путь, пройденный им, Крузенштерном. А теперь вот и плавание «около света».

Граф Румянцев, сославшись на дела, деликатно оставил офицеров обсуждать все детали предстоящего «Диане» дальнего пути.

— Польза всякого путешествия прежде всего в том, чтобы примечать все, что случится видеть нового и поучительного, — слова Крузенштерна звучали не менторски, а скорее раздумчиво. Головнин внимательно смотрел на капитана второго ранга. Он приехал в Петербург из Англии уже после возвращения «Надежды» и «Невы». Последнюю стали сразу же готовить к новому плаванию на Камчатку и Кадьяк, «Надежду» же пришлось поставить на прикол. В пару к «Неве» назначили было «Диану», да слишком много переделывать пришлось на транспорте. Лейтенант Леонтий Васильевич Гагемейстер ушел на «Неве» один.

А в голове Крузенштерна сразу всплыло все то, о чем только что беседовал с Румянцевым. Чтобы успешно освоить дальние владения России, им, морякам, надлежит составить гидрографию северной части Тихого океана, этим займется он сам, то же посоветует и Головнину.

— В плавании моем успел я убедиться, сколь ненадежны карты Тихого океана.

— О да, — подхватил Головнин, — не раз, не два доводилось мне видеть за кордоном карты, снабженные надписями «вернейшая», «полнейшая», «новейшая». И что же? На поверку-то выходило, что имеют они величайшие, непростительные погрешности. А сие губительно для мореходов. Все достоинство карт таких разве что в завитушках замысловатых. Много дивился я, как это разрешают картами такими торговать?

— Вот и у меня были такие же атласы. Потому и полагал я своей обязанностью, — продолжал Крузенштерн, — составить подробные описания земель и островов, не отмеченных на карте, определять их точные координаты. И напротив того, все земли, не найденные мной, несмотря на тщательные поиски, отправлял я в страну мифов, где им надлежит пребывать. Для науки нет ничего дороже истины. Собирал сведения, касающиеся не только морского дела, но и другого самонужнейшего и любопытного, а паче всего жизни и обычаев народов, на мало известных землях обитающих.

Заговорили о том, что, заботясь об оснащении экспедиции, нельзя забывать: судьба ее решается людьми. Заметив твердый черный переплет «Записок» адмирала Ансона, Крузенштерн снял книгу с полки.

— Сей английский лорд полагает, что цинга проистекает от самого воздуха морского. На кораблях адмирала, даже крейсирующих у берегов, служители умирали как мухи.

— Известно мне это совершенно, — отозвался Головнин, — жестокое обращение и дурная пища — вот истинные болезни флота британского. Известно мне также, что на «Неве» и «Надежде» мало кто и страдал недугами, и это за три года-то! Примеров сему не отыскал я за всю историю кругосветного мореплавания!

Вошел хозяин дома и, пояснив, что «званых обедов не дает», пригласил «запросто откушать чем бог послал». Обед затянулся, и не столько из-за обилия блюд, сколько по причине бесед содержательных. Мысли обедающих, как стрелки компаса, все время возвращались к тем отдаленнейшим берегам Отечества, о которые разбивались валы Восточного океана. Крузенштерн говорил о том, как нужно картографам заняться Шантарскими островами, Амурским лиманом, побережьем Охотского моря. Потом перешел к северным берегам Русской Америки.

— Так и сяк прикидывали мы с Лисянским. И вот что выходит. Никто не может здесь помочь лучше… алеутов…

Головнин даже поперхнулся, а Румянцев со стуком отложил вилку:

— Каким же способом полагаешь, милейший Иван Федорович, обучить сих туземцев?

— А их и. обучать не нужно, искуснее мореплавателей, чем алеуты со своими байдарами, в краю этом не найти. Мыслится мне большая байдарная экспедиция под началом вот такого расторопного и бывалого морского офицера, как лейтенант сей, — Крузенштерн указал глазами на сидевшего рядом Головнина. — Результаты должны быть отличнейшими при самых малых затратах. Вот дело по силам Российско-Американской компании.

Граф Румянцев только недоверчиво качал головой, глаза лейтенанта зажглись любопытством. А Крузенштерн говорил уже о другом.

— Много думаю я о неудаче посольства в Японию, надо возобновить наши усилия. Невероятно, чтобы японское правительство не понимало, как важно жить в хороших отношениях с Россией.

И опять, как и всегда, расчеты, выкладки. «Надежда» вышла из Нагасаки с грузом риса и соли. Эти и другие продукты можно оттуда поставлять на Камчатку и в Русскую Америку. Япония же — необъятный рынок для пушнины.

…Здесь, на Английской набережной, не слышалось ни стука карет, ни криков разносчиков. Только шумела листва под порывами ветра с реки. Вместо того чтобы идти к перевозу, моряки, повинуясь безотчетному желанию, зашагали вдоль набережной, любуясь невской перспективой и красками погожего летнего дня, уже угасающего.

— Сколько мы беседовали нынче о нашем с Лисянским плавании, — проговорил Крузенштерн, отвечая собственным мыслям, — а вроде бы и разговора не начинали. Поведать многое еще предстоит.

Густые брови лейтенанта сдвинулись и разошлись. Он улыбнулся, погладил себя по бакенбардам и проницательно взглянул на собеседника.

— Пока живешь, исчерпать себя не можно, так полагает французский философ Дидро, коего я сегодня изрядно почитал. Ну а касательно плавания… Я чаю, даже и потомки наши будут обращаться к нему вновь и вновь. Слишком большие пласты жизни русской оно затрагивает.

Головнин следил за парусом, удалявшимся вниз по течению. Мыслями он уже был там, в Кронштадте, на борту «Дианы».

Константин Бродский
В ЦЕНТРАЛЬНЫХ КАРАКУМАХ


Очерк

Художник Е. Кузнецова

Фото подобраны автором


В моем домашнем архиве хранится интересный документ — пожелтевший лист бумаги, исписанный арабской вязью. Сверху листа — штамп ЦИК Туркменской Советской Социалистической Республики, внизу подпись председателя ЦИК тов. Карпова. Это так называемый «Открытый лист», по-восточному «фирман», — указ местным властям оказывать всемерное содействие биологу Каракумской экспедиции К. А. Бродскому, то есть мне, тогда еще студенту 3-го курса и полноправному участнику правительственной экспедиции в пустыню Каракумы.

Насколько я помню, за время, прошедшее с 1927 года, ни одно издание для широкого читателя не осветило работу этой экспедиции, и мне думается, что в век научно-технической революции интересно поделиться воспоминаниями о том, как проходили научные исследования в Каракумах шестьдесят лет назад.

Экспедиция организовывалась в трудных условиях. Прошло всего десять лет со дня Великой Октябрьской социалистической революции. Советская власть утвердилась на всей огромной территории России, но в Средней Азии она сталкивалась с особыми трудностями: изоляция от Центральной России, религиозная и племенная рознь, хозяйственная разруха, а главное, непрекращающиеся сражения с бандами басмачей, получавших помощь из-за границы. И несмотря на это, заботясь о развитии экономики края, ЦИК Туркменской ССР решил отправить в Каракумы комплексную экспедицию биологов и почвоведов. Главной задачей экспедиции было изучение типов водоемов в пустыне. Основываясь на результатах исследования водной фауны колодцев и временных водоемов, требовалось решить вопросы о происхождении вод, длительности жизни этих водоемов и дать их характеристику. Параллельно с этим ставились задачи и для ботаников, почвоведов, специалистов по наземной фауне.

В экспедиции участвовали известные ученые — профессора первого в Средней Азии и Казахстане университета (САГУ): Даниил Николаевич Кашкаров — знаток фауны млекопитающих, мой отец Абрам Львович Бродский — специалист по фауне одноклеточных-простейших и водной фауне; преподаватели: зоолог Курбатов, почвоведы Скворцов и Францкевич. Общие идеи о необходимости изучения водного режима всего тогдашнего Туркестана разрабатывались почвоведом Николаем Александровичем Димо, но он в экспедиции не участвовал.

Ученые, которых я назвал, оказались в Ташкенте в 1920 году, покинув Москву для организации университета, созданного по декрету В. И. Ленина. Переезд из Москвы был совершен в трудных условиях — на поездах, впоследствии получивших название «поездов науки» или «Ленинских поездов». С первых же дней пребывания в Ташкенте профессора и преподаватели будущего университета активно включились в работу. Так, уже в год приезда в Ташкенте состоялась экспедиция на Аральское море; в последующие годы ученые каждое лето проводили в экспедициях, причем единственным видом транспорта являлась лошадь, поскольку никаких дорог в тех местах тогда не существовало, а были лишь древние караванные тропы.

К времени Каракумской экспедиции весь ее научный состав имел опыт почти семи лет путешествий. А, например, мой отец, типичный «кабинетный ученый», уже в 1922 году писал, что он хорошо освоил верховую езду, а главное, сложную процедуру вьючения животных, что он может это делать не хуже природных кочевников — казахов. Да и сам я начал экспедиционную деятельность с 1920 года, когда мне было всего 13 лет.

Уже в апреле на базе экспедиции в Ашхабаде началась подготовка к предстоящему сложному путешествию. Сложен был даже первый этап подготовки — выбор маршрута. Надо было рассчитать все расстояние в километрах, согласовать их со временем караванного хода (примерно 3 км в час), и все это увязать с временем, потребным для перехода от колодца к колодцу. Последнее было труднее всего: приходилось больше гадать, где расположены эти колодцы, ибо хороших карт не было, а если на имевшихся источники воды и были обозначены, это вовсе не означало, что мы их действительно там найдем. Они могли быть засыпаны или, что еще хуже, испорчены басмачами (в Туркмении их называли колтоманами). Но все же удалось наметить план будущего пути.

Активность колтоманов нам пришлось учитывать серьезно. Они могли напасть на караван, поскольку с территории Афганистана и Ирана часто переходили нашу государственную границу и совершали набеги на местных жителей и советские учреждения. У колтоманов было хорошее оружие английского происхождения и хорошие кони. Их вождь Джунаид-хан еще не был обезврежен и действовал весьма активно. Словом, экспедиции пришлось основательно вооружиться. Кроме дробовых ружей для отстрела птиц и зверей все ее участники, и ученые и проводники-туркмены, получили винтовки-трехлинейки и револьверы системы «наган». А также достаточное количество патронов.

Важным делом был и подбор караван-баши — главного лица экспедиции, погонщиков верблюдов (тюякеш) и рабочих. Начали с караван-баши, и наш замечательный Анна-Ураз очень хорошо справился с подбором тюякеш и рабочих из туркмен, хотя племенные традиции, такие, как пережитки кровной мести, серьезно затрудняли его задачу. Но Анна-Ураз хорошо знал свое дело. Выходец из бедной семьи, он показал себя умелым помощником. Он был чабаном (пастухом) у богатого бая и, кочуя со стадами, изучил все тропы и колодцы в пустыне, а после революции не раз оказывал большую помощь отрядам Красной Армии в их борьбе с колтоманами. А нам Анна-Ураз помог подобрать восемь тюякеш и четырех рабочих, а также лошадей, ослов и верблюдов. Последних нам пришлось купить не менее тридцати — целый караван. Верблюды должны были везти бочонки с водой — шестьдесят штук по три-четыре ведра каждый.

Когда все было собрано и сложено под навесом караван-сарая, наша экспедиция ничем не отличалась от больших торговых караванов, ходивших в древности по Великому шелковому пути.

Научная база в Ашхабаде разместилась в краеведческом музее с чудесным садом-парком перед ним, в котором росли кипарисы и масса цветов. Особенно нас поразили огромные агавы-юкки с жесткими остроконечными листьями. Забегая вперед, скажу, что, когда мы вернулись, эти древовидные вечнозеленые растения выбросили большие, выше человеческого роста, цветочные стрелки, усаженные крупными белоснежными цветами.

Директор музея Билькевич, много сделавший для познания фауны Туркмении, был уже в преклонном возрасте, но все еще полон энергии и, судя по массе черепков, разложенных на огромном столе в подвальном помещении музея, увлекался археологией. Это было вполне понятно: рядом с Ашхабадом расположена Ниса — резиденция древних парфянских царей.

В самом городе я осмотрел любопытные каменные бани очень старой постройки, любовался павлинами в саду мечети бабитов. Само появление этой мечети в старом Ашхабаде интересно. Религиозная секта бабидов, возникшая в XIX веке в Иране, подняла антифеодальное восстание; оно было подавлено, и приверженцы этой секты, изгнанные из Ирана, обосновались в Ашхабаде.

Но всего интереснее был настоящий восточный базар, где в лавчонках, да и прямо под открытым небом выставлялась масса туркменских изделий, начиная с обуви и туркменских халатов и ковров до самых причудливых украшений с полудрагоценными камнями и обилием бирюзы. Много было и различных конских украшений: сбруя с накладным серебром, уздечки с бирюзой и раковинками каури. Особенно меня привлекли чарыки — местная обувь, веками приспособленная для ходьбы по сыпучему песку. Сделаны они из целого куска мягкой кожи, со вздержкой из ремешка по верхнему краю и очень похожи на мокасины североамериканских индейцев. Чарыки не вязнут в песке и, затянутые сверху, не пропускают песок внутрь. Я решил купить их, и потом они мне очень пригодились, особенно когда пришлось много идти пешком по сыпучему песку барханов. Приобрел я и толстые шерстяные носки-джурабы, что предохранило мне ноги от потертостей их стременами, и, конечно, плетку (камчу) и пчак (нож) с арабской вязью на клинке, в ножнах, разукрашенных цветными ремешками. Кожу туркмены дубили специальным дубильным растением — тараном, и она приобретала от этого красный цвет, почему все изделия из кожи, включая и чарыки, были красные.



Наконец 21 апреля наш караван вышел из Ашхабада. Апрель — весенний месяц даже в Каракумах, и не было той жары, какая стоит с мая по сентябрь, когда совсем нет дождей и температура в тени поднимается: до 50°, а почвы — до 80°. Караван построили в походном порядке — впереди верблюд Анна-Ураза, за ним, ступая в затылок друг другу, растянулись остальные. По бокам каравана едут всадники, одни на лошадях, другие на ослах. Весьма колоритную фигуру представляет наш завхоз Никифоров: он едет на осле, длинные ноги завхоза чуть не волочатся по песку, над головой он держит огромный зонт. Последний арык с водой, последняя свежая зелень люцерны, последний взгляд на тающий в дымке белоснежный хребет Копет-Даг. Берем направление на север, и вот уже начинаются пески, так называемые незакрепленные барханные. Они безжизненны, и только во впадинах между барханами встречаются редкие злаки и осока. Они вовсю зеленые, но жизненный цикл у них короткий. Они эфемеры. Их рост и развитие скоро закончатся, образуются семена, а стебли и листья засохнут. До следующей весны, когда обилие влаги снова вернет их к жизни.

Кое-где попадается серая пустынная полынь и темно-зеленые кустики гармалы — травы дервишей. В то время я не раз видел, как на восточных базарах дервиши расхаживали перед лавками торговцев, размахивая половиной кокосовой скорлупы, подвешенной на медной цепочке. В скорлупе на углях дымились стебли гармалы, издававшие резкий характерный запах. Дым этот должен был способствовать щедрости торговцев. Зная это, они давали дервишу кто кусок лепешки, а кто бросал ему медную монету.

Скоро мы стали замечать и активную жизнь исконных обитателей песка. Тут и там во множестве бродили жуки-чернотелки, оставлявшие на поверхности бархана цепочки ажурных следов; к вечеру появилась масса навозников. Очевидно, их обилие было связано с весенним временем года. Медленно шествовали по песку крупные черные жуки — медляки Фауста. При приближении человека они принимали угрожающую позу, высоко задирая заднюю часть тела. Часто встречалась чернотелка стернодеса с белыми продольными полосами на черном фоне надкрыльев и чернотелка пистеротарса. Если я брал ее в руки, она издавала резкий звук, за что у туркмен получила название «зик-зик». Интересно, что этот звук получается от трения голеней о надкрылья. Чернотелки живут везде, где есть песок, независимо от присутствия там человека или скота, а вот навозники концентрируются только в местах, где есть навоз, который служит пищей им и их личинкам. Поэтому было неудивительно, что они собирались во множестве около нашего каравана, и я сразу обратил внимание на обилие крупного навозника — священного скарабея, того самого, которого так почитали древние египтяне. Уже с раннего утра эти жуки кругами летали над барханами в поисках помета, и если находили его, то моментально делали из него шары и спешно укатывали в разных направлениях. В укромном месте жук закопает шар и отложит в него яйцо. И развивающаяся личинка будет надолго обеспечена пищей. Часто на владельца шара нападали другие скарабеи, возникала драка, но, так или иначе, шар вскоре исчезал с поверхности песка. Иногда скарабеи во время своих поисковых полетов задевали за лицо, и ощущение было такое, как будто в вас бросили какую-нибудь железку.

Кроме скарабеев встречалось много других навозников, и все они страшно досаждали нам, слетаясь вечером массами на костер и попадая в чай и суп.

Из позвоночных часто попадались ящерицы, в основном ушастые круглоголовки, непрерывно расправлявшие свои кожаные перепонки на голове и закручивавшие в кольцо хвост.

В первый день нашего путешествия было пасмурно, и жгучее солнце, закрытое облаками, совсем не казалось страшным. Копет-Даг давно уже скрылся за горизонтом, и мы шли по твердой, как асфальт, древней караванной тропе, исхоженной верблюдами на протяжении сотен, а может быть, и тысяч лет. Впоследствии она потерялась в песках, но пока ее хорошо было видно. Пройдя пояс барханов, мы оказались среди пухлых солончаков. Соль выступала белым налетом на почве, местами он был такой толщины, что походил на снег. В этих солончаках лошади проваливались почти до щеток на ногах, верблюды же со своими «подушками» шли спокойно.

Вечером мы организовали свою первую ночевку в пустыне. Прямо на бархане был поставлен брезентовый тент, под ним сложили патроны, порох, инструменты и прочие ценные вещи. Расставили деревянные складные кровати, рядом разместили вьючные ящики и бочонки с водой. Привязали лошадей и дали им ячменя, а верблюды разбрелись в поисках кустиков гармалы и верблюжьей колючки.

Перед закатом солнца, пользуясь свободным временем, ученые принялись ловить пустынную живность для коллекций, а когда стемнело, зажгли фонари «летучая мышь» и стали заносить дневные наблюдения в записные книжки и дневники.

Первое утро в пустыне. Погода все еще милостива к нам. 7 часов, температура воздуха 20°, песка — 22°.

Навьючены верблюды, оседланы лошади. В путь! Вчера мы прошли пояс барханов и пухлые солончаки, а сегодня попали в бугристые пески. Бугры сложены почти все из незакрепленного песка, только у основания встречаются редкие кусты селина и верблюжьей колючки, а во впадинах — эфедры и гармалы.

Тихо, не жарко. Медленно идет караван, и мы не подозреваем о том, какие сюрпризы готовит нам погода. Это выяснилось лишь к двум часам дня, когда вдруг поднялся сильный ветер, очень скоро превратившийся в настоящий ураган. Верхушки барханов начали «дымиться», песок тучами летел по ветру. Было видно, как мгновенно создавались и быстро исчезали целые гряды песка. Яркое солнце, ненадолго выглянувшее из-за облаков, померкло и превратилось в мутный, еле заметный светлый кружок; стало темно. Защитные очки-консервы мало помогали — песок летел в глаза, рот, уши.

Ветер не прекращался весь день и всю ночь. Попытка поставить палатки ни к чему не привела — их моментально сорвало ветром. Только выждав, когда ветер временно немного стих, мы укрепили наветренные края палатки мешками с ячменем. Верблюды лежали, вытянув шеи, плотно закрыв ноздри и глаза. Только к полудню следующего дня ветер успокоился, переместившийся во время урагана песок совершенно изменил окружавший нас рельеф — где были барханы, теперь появились впадины, а в бывших впадинах возникли новые барханы.

Пришлось заняться ликвидацией последствий урагана — удалять песок, проникший всюду — в одежду, в фотоаппараты, в ящики с приборами, в записные книжки. Долго чистили оружие — у винтовок из-за песка не вынимался затвор, у наганов не проворачивался барабан.

После утомительного дневного перехода в ауле Артык-Ходжа мы впервые увидели типичный колодец Каракумов. Тщательный осмотр его воочию убедил нас, как многовековая народная мудрость позволила в условиях безводной пустыни накопить и сохранить воду, используя не грунтовые засоленные воды, а весеннюю пресную. Мы с интересом рассматривали устройство колодца. Чтобы не осыпались глина и песок, он был обложен изнутри толстыми стволами саксаула. По краям «сруба» вбито два кола, на их перекладине укреплено деревянное колесо с желобом для шерстяного аркана, к концу которого привязан кожаный мешок — бурдюк вместимостью не менее 3–4 ведер. Воды в нашем колодце было мало, ее слой не достигал и полуметра, но она была пригодна для питья, хотя и солоновата. Мы сфотографировали и обмерили колодец, с помощью шелкового сита профильтровали колодезную воду и собрали все ее живое население. Последующий анализ планктона покажет, как долго сохранялась вода в колодце, какого она происхождения и качества и какую роль играют грунтовые и паводковые весенние воды в балансе колодца. Немало расскажет планктон и о прошлом пустыни. Пополнив водой наши уже опустевшие бочонки, мы двинулись дальше.

Местность мало менялась: все те же слабо закрепленные песчаные бугры, к растениям добавились солянки и ковыль. Кругом летали или копошились с навозными шарами скарабеи, а однажды я заметил быстро исчезнувших за кустами седина двух саксаульных соек. Эта интересная птица — типичный представитель фауны пустыни и относится к семейству вороновых. Сойка очень ловко бегает по песку, помогая себе короткими взмахами крыльев. Питается она насекомыми, но иногда склевывает и скорпионов, предварительно отрывая у них последний хвостовой членик с ядовитой железой. Черный хвост и черные пятна на крыльях выдают ее на фоне песка, но зато она ловко прячется в кустах и быстро бегает.

Между барханами все чаще и чаще стали попадаться глинистые площадки-такыры с одинокими кустиками верблюжьей колючки. Почва на их поверхности растрескалась, и образовались многоугольники. Обычно она очень твердая, но тогда еще не совсем просохла от весенних дождей, и наши лошади оставляли на ней следы. Поверхность такыра казалась безжизненной, но я нередко видел на ней гнезда крупных рыжих муравьев-фаэтонов. Их гнезда торчали как большие кучи земли, вынесенной из-под глинистой корки такыра.

На одном из такыров мы обнаружили временный водоем — «кхак», обнесенный полуразрушенной глиняной стеной — дувалом. В этот водоем туркмены собирали весеннюю дождевую воду.



Бугристые пески со скудной растительностью



Лагерь готовится к походу

Позже мы встретили и другие типы временных водоемов, в частности «куйму». Это мелкий водоем, скорее лужа, где вода сохраняется почти до конца мая. Пресной водой из «куйм» и «кхаков» наполняются колодцы. Если в нем уже есть соленая вода, то пресная, как более легкая, плавает поверх соленой. Такие колодцы засыпают песком и отрывают тогда, когда истощится вода в «куймах» и «кхаках».

Сейчас в Каракумах пробурено много артезианских скважин, дающих хорошую пресную воду, но древние способы собирания и хранения воды кое-где сохранились и местами используются до сих пор.

К концу мая, а зачастую и гораздо раньше вся вода в «куймах» и «кхаках» высыхает, и дно их превращается в твердую, раскаленную под лучами горячего солнца глиняную корку. Казалось, что в таких условиях никакая жизнь невозможна. Однако, фильтруя воду через планктонную сеть, мы нашли там большое видовое разнообразие коловраток, ракообразных — циклопов, дафиний и жаброногов-хироцефал. Встретились и личинки комаров. За короткий весенний период личинки превращаются в куколки, и вскоре из них вылетают взрослые насекомые, переживающие сухой и жаркий период года и последующую зиму в почве, в растениях, в щелях камней. Планктонные организмы переживают это время внутри оболочки, очень похожей на яйцо. Насколько совершенно это приспособление, показывает следующий пример: мой коллега по институту в Ленинграде получил по почте в конверте щепотку сухой пыли со дна высохшего водоема из пустыни Сахары. Он залил эту пыль водой, и через некоторое время в ней ожили ветвистоусые ракообразные, родственные нашим дафниям. Таким же способом я «оживлял» и прокаленную солнцем, твердую, как камень, глину со дна временных водоемов Каракумов.

Обилие жизни в водоемах и колодцах важно и интересно для ученых, но весьма неприятно для потребителей воды. Иной раз, наклонившись над бочонком, чтобы набрать воды во фляжку, я отшатывался при виде сплошной массы кишащих там жаброногов величиной с половину спички.

В одном из встреченных нами аулов, в Кара-Мурате, мы застали картину тогдашнего быта туркмен в пустыне. Даже первые впечатления говорили о том, что в ауле сохранился еще феодальный строй и сословные различия: кто побогаче, жил в хороших юртах, победнее — в примитивных шалашах. У первых было много скота, особенно курдючных овец. Мы поинтересовались, надолго ли хватает аулу весенней воды в «кхаке». Оказалось, что запас этот не так мал — воды для 1000 овец хватало на 20–30 дней. Потом аул снимается с места и откочевывает к своему родовому колодцу, до поры до времени засыпанному песком.

Так от колодца к колодцу, от «кхака» до «куймы», мы продолжали свой путь. Пасмурные дни кончились, начало палить солнце, и уже утром почва нагревалась более чем на 40°.

Появились в большом количестве насекомые. Вечером на свет костра их летело так много, что они буквально засыпали людей, сидящих у костра, падали в чай. На такырах начали попадаться термитники двух видов: закаспийского термита и туркестанского. Гнезда первых возвышались над поверхностью такыра в виде довольно крупных холмов и были хорошо заметны издали. Разрез показал, что они пронизаны ходами и камерами. При температуре поверхности почвы в 33° в термитниках уже на глубине в 10 см было 25°, а на сорокасантиметровой глубине всего 21°. Гнезда туркестанского термита мало выдавались над поверхностью такыра и не были так заметны, как закаспийского.

Не менее интересны на такырах гнезда муравьев, похожие на маленькие вулканчики высотой до 20 см. Вокруг кратера в гнезде шла кольцевая воздушная камера, защищавшая верхнюю часть гнезда от перегрева. На разрезе кроме обычных ходов виднелись зерновые камеры, где хранились запасы семян растений. Больше всего этих камер с запасами было на глубине 30–50 см, глубже 60 см они исчезали.

Солнце продолжало раскалять песок, доставалось и нам. Температура воздуха в тени достигала уже 37°. Целый день, сидя в седле, мы находились под горячим солнцем, и от него некуда было деться. В седельной сумке — куржуме всегда была фляжка с водой, но она предназначалась только на вечер. В начале нашего путешествия мы после долгого перехода по неопытности садились отдыхать прямо на песок, но тут же вскакивали: он был раскален. Скоро мы догадались снимать верхний слой сантиметров на 15–20, под ним оказывался прохладный и даже сырой песок.

Наше монотонное движение с «верблюжьей скоростью» по барханам, такырам и бугристым пескам иногда прерывалось сильным и внезапным ветром, поднимавшим тучи песка. Сразу темнело, и трудно было сказать: что было хуже: жгучее солнце или ветер с песком вперемежку. Кроме того, наше оружие приходило в негодность и его надо было каждый раз тщательно чистить.

Иногда на верхушке бархана неожиданно появлялась фигура пешего туркмена. Как уверяли наши проводники, это были соглядатаи Джунаид-хана, оценивавшие наши силы и вооружение. Если бы мы поймали такого разведчика, мы не смогли бы доказать, что это колтоман, а не бедный пастух, ищущий овец, отставших от отары…

Девятый день в песках. Запасы воды в бочонках почти кончились, а остатки испортились, и в ней развилась всякая живность. Хуже всего было с лошадьми, без воды они могли погибнуть, в то время как верблюды могли еще терпеть. Но шли верблюды все тяжелее. Уже не раз некоторые ложились в пути, а поднимать их стоило больших трудов. Решили, так и не дойдя до колодцев, сделать остановку. После короткого отдыха, дав не более четверти ведра воды лошадям, мы снова пустились в путь, пытаясь скорее дойти до колодцев Мамет-Яр. Местность не изменилась: все те же бугристые пески и такыры, но чаще стали встречаться изящные, высотой от полутора до трех метров деревца песчаной акации. Их серебристая крона, как ажурное кружево, совсем не давала тени. Появился в большом количестве белый саксаул, много кустиков солянки и два вида каллигонума; один был в цвету, другой еще собирался цвести.

На пути к колодцам Мамет-Яр встретили дождевую яму, где сохранилось немного воды, но она была буро-желтого цвета, непрозрачная и с сильным аммиачным запахом. Пить ее нельзя было, нельзя было и поить лошадей. Так ни с чем мы двинулись дальше. Постепенно такыры стали встречаться реже, а пески стали менее закрепленными. Непрерывно дул сильный ветер, хотя даже слабому достаточно пяти минут, чтобы совершенно сгладить следы каравана на поверхности барханов. Очевидно, опытный караван-баши ориентировался в пути не столько по местным знакам или следам, сколько по положению солнца, а ночью — звезд.

С трудом, но мы все же дошли до колодцев Мамет-Яр. Напоили животных и наполнили свои бочонки.

Всего мы насчитали в Мамет-Яре 19 колодцев, но только в восьми из них вода была пригодна для питья. Она стояла на большой глубине — не менее 20–25 м ничтожным слоем в 10–15 см и имела резкий запах сероводорода. По словам местных жителей, запаса воды было достаточно только для того, чтобы напоить один раз 100 верблюдов и 1200 овец. Остальные колодцы были либо без воды, либо прикрыты колючей травой — знак того, что колодец не действует.

Мы оказались свидетелями того, как местные жители достают здесь воду из колодцев. Туркмен на длинном аркане опускал в колодец мешок из шкуры барана емкостью 3–4 ведра, растянутый на крестовине, а назад его вытаскивал верблюд, которого мальчик вел прочь от колодца; в другой раз мы видели, как ту же операцию проделывали четыре туркмена. Вокруг колодца толпились верблюды, их поили из небольших деревянных колод. Как нам сказали, верблюдов и овец поят не чаще чем один раз в 2–3 дня.

На самом такыре стояли юрты и два глинобитных дома с потолочными балками из стволов песчаной акации. Возраст этих домов, очевидно, был солидным, так как их стороны, обращенные к преобладающим западным и северо-западным ветрам, были сильно разрушены. Когда-то эти постройки были обитаемы, но мы застали их пустыми.

Мы снова в пути. Погода становилась все хуже: солнце накаляло песок, все металлические вещи были так горячи, что их нельзя было взять в руки, но больше всего мешал нашей работе непрерывный сильный ветер. Когда мы для изучения почвенной фауны делали так называемый почвенный разрез, ветер бросал песок прямо в лицо, а во время работы у водоемов насыпал песок в банки, на планктонную сеть. Только к ночи ветер немного стихал, однако ночи были очень душными.

Колодцы Кумли, хотя и были обозначены на карте, оказались засыпанными песком. Повезло только нашим зоологам — они наняли у колодцев интересную и довольно редкую птичку — пустынного воробья. Гнездится он только на небольшом участке Каракумов и характерен для барханных песков с редкой растительностью из песчаной акации и саксаула. Из трех подвидов этого воробья в Каракумах встречается подвид Зарудного. А мне удалось поймать тератосцинка, или сцинкового геккона, ночную ящерицу с огромными глазами и коротким хвостом. Днем я ее ни разу не видел: она боится солнца и в жаркий день может быстро погибнуть.

Через девять часов непрерывного хода по пескам мы добрались наконец до колодцев Иербент. Люди, лошади и верблюды так устали, что еле доплелись до места ночлега. В нескольких из 11 колодцев Иербент мы нашли годную для питья воду и наполнили наши совершенно опустевшие бочонки.

Здесь мы увидели и конкретные следы проникновения Советской власти в Центральные Каракумы — у колодцев Иербент располагался настоящий магазин — кооператив. Перед входом в юрту в виде прилавка были сложены ящики с мануфактурой, чаем, сахаром, пиалами, чайниками, керосином и даже папиросами. Были книги, среди них сборник стихов на туркменском языке туркменского поэта XVIII века Махтумкули. Товары доставлялись сюда очень редко караванами верблюдов, но это уже было начало изменения в быте жителей пустыни.

Снова мы занялись исследованиями почвенной фауны, сбором насекомых и изучением фауны в колодцах. Вечером я собрал большое количество скорпионов. К их постоянному присутствию в лагере мы давно уже привыкли, так же как и к фалангам. Вечером, когда в палатке зажигали фонарь, они бегали по брезенту палатки и по сидящим за работой людям, как по неодушевленным предметам.

Я пополнил свою коллекцию крупной зеленовато-золотистой златкой юлодис и серым долгоносиком. Я почти всегда находил их на ветвях саксаула, где температура воздуха была несколько ниже, чем на песке. Под кустом, где сидели златка и долгоносик, встретился и молодой варан, при моем приближении он страшно раздулся и начал яростно бить хвостом.

Особенно нам запомнились колодцы аула Тендерли. Запомнились тем, что ни в одном из 22 колодцев не оказалось ни капли воды. А ведь за год до этого известный геолог академик Дмитрий Иванович Щербаков писал: «В Тендерли 20 колодцев, около них 12 кибиток». Увы, кибитки исчезли, такыр стал необитаем…

Седьмого и восьмого мая испытали особенности континентального климата. После жаркого дня ночь была такой холодной, что рано утром я с удивлением обнаружил в бочонках настоящие льдинки; на вьючных ящиках и на брезенте лежал иней. Температура ночью упала ниже нуля, а в 6 часов утра на почве она была всего 4 °. Как мы убедились, пустынные животные не испытали такого резкого перепада: температура, измеренная в норке навозника на глубине всего в 15 см, была равна 20 °.

Идем все дальше на север. Состояние растений меняется: осока-илак уже плодоносит, и ее плодики, как оранжевые пузырьки, покрывают стебли. Мелкими темно-вишневыми цветками начинает цвести песчаная акация. Мелкими бледно-розовыми цветками цветет кандым (каллигонум).

С вершины бархана на расстоянии 25–30 км на севере мы впервые увидели останцы твердых горных пород — Топ-Джульба, почти не разрушенные дождями и ветром, они возвышались как монументы.

Не добравшись до останцов, остановились на ночевку в ложбине, где оказалась целая колония пустынных грызунов — полуденной песчанки. В результате столь неосмотрительного выбора места для ночевки мы подверглись нападению неисчислимого множества клещей. Пришлось перенести лагерь в другое место. Мы и раньше имели дело с клещами: стоило кому-либо, идя по бархану, остановиться, как через несколько секунд он мог заметить на ровной поверхности песка спешащих к нему со всех сторон насекомых.

Как я уже упомянул, в колодцах Тендерли мы не смогли пополнить свои запасы воды, в бочонках ее оставалось совсем немного, а главное, на жаре вода начала сильно портиться. У останцов Топ-Джульба, куда мы добрались на следующий день, тоже никакой воды не было. Положение создавалось угрожающее.

Двинулись к поворотному пункту нашей экспедиции — аулу Шиих, считающемуся столицей Каракумов, где, как нам говорили туркмены, живет большой ишан. Перед аулом мы впервые попали на плоскую, усыпанную щебнем террасу, где росли редкие деревья черного саксаула, кусты кандыма и чахлая полынь. Так странно было после бесконечного сыпучего песка ступить на твердое плато.

Понимая, что на нас лежат определенные дипломатические обязанности, сделали визит вежливости к ишану — как-никак важное духовное лицо, весьма почитаемое тогда туркменами, наставник, имеющий своих учеников-мюридов. Ишан держал себя вежливо, но настороженно и даже враждебно, так что никакого полезного разговора у нас с ним не получилось. В других юртах туркмены были гораздо приветливее, угощали нас сквашенным верблюжьим молоком — чалом и охотно беседовали с нами. Поблагодарив за угощение и подарив разные мелочи детям, мы обследовали водоемы на такыре. От «кхака» размерами примерно 60 на 70 м и глубиной около метра к колодцу шла канавка с симметрично расположенными по ее краям кучками глины. Посередине «кхака» оставалась прямоугольная площадка из глины, показывающая, что «кхак» специально вырыт на такыре туркменами. От скота он был обнесен низкой глиняной стеной — дувалом, вход в него запирался четырьмя перекладинами из стволов саксаула. В «кхаке» еще сохранилась вода весенних дождей, она была красно-бурого цвета и кишела дафниями, циклопами и жаброногами. Обследовали колодец: вода в нем оказалась совершенно пресной, без какого-либо запаха, температура воды всего 13°, а на почве термометр в это же время показал более 50°. Глубина колодца была небольшая, не более 7 м, а слой воды — с полметра. Все это показывало, что колодец был в хорошем состоянии.

С ближайшего песчаного холма нам открылся горизонт: к востоку и северо-востоку тянулись все те же бугристые пески, а на север и северо-запад расстилались шоры (солончаки) и ряды останцов, протянувшихся сплошной линией на горизонте. Похоже было, что мы приблизились к уступу Каракумской пустыни, или чинку, ограничивающему Каракумы с севера. Дальше наш путь лежал к знаменитому серному останцу Чиммерли.

По пути мы обследовали останцы Кош-Аджи. Это была целая система куполообразных и конических, соединенных перемычками бугров, покрытых сыпучими и закрепленными песками, а местами и щебнем. Встречались выходы песчаника и часто попадался кремень. Некоторые камни и их обломки, покрытые пустынным загаром, были так искусно обработаны ветром и песком, что напоминали кружево. Весенние дожди сильно размыли останцы и образовали у их подножия террасы, в разрезе которых видно было чередование слоев серого песчаника и зеленой пластичной глины. В толщах песчаника одного из останцов были многочисленные пещерки и ниши. В одной из таких ниш я обнаружил колонии маленькой пчелы Родошковского. Ее норки располагались так скученно, что этот участок стены из известняка был похож на соты. В норках и около них суетилось множество крупных муравьев — фаэтонов. Многие из них были испачканы цветнем; часто я видел их держащими в челюстях кусочки цветня — очевидно, фаэтоны грабили бедных пчел. Когда пчела улетала, фаэтоны забирались в норку, так что вернувшаяся пчела не могла попасть в свое жилище и улетала прочь. Целые колонии были покинуты пчелами, а у подножия холма я обнаружил много гнезд фаэтонов.

Среди барханов встречались глубокие котловины, местами покрытые мхами и лишайниками. В этих котловинах лежали старые полусгнившие стволы саксаула. Это были термитники туркестанского термита.

Как известно, большинство видов термитов — обитатели тропических стран, у нас в стране они встречаются только в Средней Азии, и в частности в Фергане, но больше всего их в Туркмении. Термиты часто повреждают деревянные строения, причем, избегая дневного света, выедают деревянные предметы внутри, оставляя нетронутой внешнюю оболочку. После сильного землетрясения 1948 года в Ашхабаде оказалось, что потолочные балки многих домов были сильно повреждены термитами. Здесь же, в пустыне, термиты не только не приносят вреда, но участвуют в почвообразовании, вынося на поверхность почву с глубины.

Выбравшись из лабиринта останцов, мы оказались у подножия серного бугра Чиммерли, или Чимберли. Дожди сильно размыли его, й местами обнажились слои желтого, серого, зеленоватого и даже темно-красного песчаника. С восточной и южной сторон эрозионные борозды шли сплошь от вершины бугра до его основания и продолжались на окружавшем его такыре. На самом бугре росли редкие кустики солянки. На корнях одного из них мы нашли интересное растение — паразит цистанхе с толстыми чешуйками вместо листьев на сочном стебле. Оно цвело, и его цветки издавали тонкий и приятный запах. На склонах бугра кусты кандыма-каллигонума уже плодоносили, а ведь только недавно мы видели цветущий кандым — так коротка в пустыне активная жизнь растений. Вершина бугра была покрыта налетом серы, попадались и куски песчаника с серым песком и даже целые куски кристаллической серы. Ощущался сильный запах сернистого газа. В двух местах на склонах мы обнаружили ямы, где Д. И. Щербаков пробовал делать выплавку серы.

По гипотезе геологов Ферсмана и Щербакова, сера накопилась в результате химических процессов в осадочных породах, богатых сульфатами, что было возможно только в особых климатических условиях пустыни. Запасы серы в серных буграх Каракумов не могли остаться без промышленного использования, и всего через полтора года после нашей экспедиции в районе серных бугров недалеко от Дарваза начал работать серный завод, затем были построены еще два завода. Более 30 лет они давали высококачественную натуральную серу, но с открытием недалеко от железной дороги Гаурдак-ского месторождения выплавка серы в Центральных Каракумах прекратилась, а в Гаурдаке был построен целый серный комбинат.

В мае 1959 года недалеко от того места, где мы были, ударил газовый фонтан, позднее дали газ еще несколько скважин, а потом забили и нефтяные фонтаны. Но тогда, в 1927 году, мы и не подозревали, по каким богатым подземным кладовым путешествуем.

Кончилось наше продвижение на север, пора было и в обратный путь. Было уже 15 мая, и жара становилась все сильнее и сильнее, в час дня температура почвы поднималась до 60°. Люди и животные очень устали.

Жара все усиливается. 16 мая на поверхности почвы температура была днем 64°. Проводя температурные измерения на поверхности почвы и в подпочвенном слое, мы и раньше установили, а теперь пришли к убеждению, что подавляющее большинство обитателей Каракумов, в частности жуки и все, кто роет норки в песке, живут как бы в термостате, то есть при постоянной невысокой температуре. Если на поверхности песка 60 и более градусов, то на глубине всего 10 см — не более 24°.

Снова трудности с водой. Проходим колодцы, где ожидаем найти воду, но ее нет. А почва нагревается уже до 68–70°, воздух (в тени) — до 38–400. Жара не спадает и к вечеру, ночи стали душными и жаркими, нет ни малейшего ветерка.

Мы уже месяц в песках, и положение нашей экспедиции становится серьезным. Болен Анна-Ураз, болен и сменивший его Анна-Кули. Очевидно, это результат плохой воды.

Хорошую воду мы надеялись найти в колодцах Чур-Чурли. До них оставалось всего часа два караванного хода, но люди и животные так устали, что пришлось сделать короткую остановку. Не дойдя до колодцев, мы наткнулись, на наше счастье, на такыр Гельдыбай, где нашли воду.

Вероятно, в связи с усилившейся жарой на горизонте все чаще стали появляться миражи. Они всегда были одинаковыми: огромное озеро, в котором отражались деревья, похожие на пирамидальные тополя. Казалось, природа старается сыграть с нами злую шутку: миражи появлялись тогда, когда было особенно жарко и хотелось пить.

До населенных мест оставалось еще не менее 120–130 км, а судя по карте, после такыра (Чур-Чурли, откуда мы только что вышли) нам мог встретиться лишь один колодец Багыт (или Бахт); была ли там вода, этого мы не знали. На верблюдах было больше больных, чем бочонков с водой; пришлось ввести строгий рацион и людям, и животным.

Сидеть на лошади, медленно идущей за верблюдами, делалось все труднее: седло раскалено, снизу жаром пышет песок, сверху обжигает безжалостное солнце. Но скоро случилось худшее: пали две лошади, остальные еле брели, ослы не в состоянии были нести всадников. Пришлось идти пешком и нести винтовку, сумку, бинокль и прочие вещи. Вот когда я оценил достоинства туркменских чарыков, только в них можно было идти по сыпучему песку. Верблюды стали часто ложиться, и поднимать их приходилось с большим трудом: сказалась большая тяжесть груза, который они несли непрерывно более месяца без серьезного отдыха. Обстановка в экспедиции требовала быстрого возвращения в Ашхабад.

Пришлось применить переменный способ движения. Участвовали в нем все, кроме двух туркмен-тюякеш при верблюдах. Часть всадников на оставшихся еще более крепких лошадях выезжала на несколько километров вперед, затем останавливалась, и половина всадников продолжала путь пешком, а часть, оставшаяся на лошадях, поджидала пешеходов, идущих сзади.

А вокруг нас были все те же бугристые, а местами и грядовые пески. Во впадинах между буграми еще виднелся жалкий покров из пожелтевших и закончивших созревание осок и злаков. Лишь зеленели отдельные деревца саксаула и сверкали на солнце серебристые кроны песчаной акации. Из животных активны были одни ушастые круглоголовки, а из жуков — стернодесы, но и они, когда солнце поднималось над горизонтом, исчезали, зарывшись в песок. Наши коллекции хотя и медленно, но пополнялись. Зоологи ухитрились положить в банку со спиртом песчаного удавчика в том положении, когда он обвил своими кольцами ящерицу-круглоголовку. Жуков — перепончатокрылых, двукрылых, у нас уже были тысячи, ими были заполнены все специальные ящики, а пробирок и банок с планктоном набралось больше сотни. Немало было и банок с ящерицами и тушек птиц. О гербарии я не говорю, его вез специальный верблюд.

24 мая мы добрались до Ашхабада, проделав более чем за месяц путь в 600 км. Древний способ передвижения с караваном верблюдов позволил нам не только хорошо исследовать фауну, флору, водоемы и почвы Центральных Каракумов, но и почувствовать на себе, что такое пустыня.

Как приятно снова было встретиться с гостеприимным директором музея Билькевичем и оказаться в саду музея, где пышно зацветали огромные юкки! А потом начались хлопоты по упаковке собранных в пустыне коллекций, продаже верблюдов, лошадей, ослов, и самое грустное — расставание с нашими верными и стойкими спутниками и помощниками туркменами. Особенно мы сдружились с караван-баши Анна-Уразом и Анна-Кули.

В результате нашего путешествия в Каракумы впервые была подробно исследована фауна почв и водоемов, изучены многие виды млекопитающих, птиц, рептилий, насекомых и растительности Центральных Каракумов.

Большое значение имело обнаружение моим отцом в грунтовых водах Каракумов живых морских многокамерных корненожек — свидетелей некогда бывшего на территории Каракумов обширного морского водоема, соединявшегося с древним Средиземным морем.

Даниил Николаевич Кашкаров, используя свои материалы, создал схему связи млекопитающих, птиц и рептилий с условиями жизни в пустыне и вместе с известным ботаником, крупным специалистом по растительности Средней Азии Е. П. Коровиным, тоже профессором Среднеазиатского университета, опубликовал схему жизни в пустыне. Работа Кашкарова «Экологический очерк позвоночных Центральных Каракумов» вместе с работой Коровина «Жизнь пустыни» вошла в научные сводки и учебники по экологии. Почвоведы и ботаники дали тоже много нового для понимания условий жизни в пустыне Каракумы.

Многое сейчас изменилось там, ведь со времен нашей экспедиции прошло шестьдесят лет. Пробурены артезианские скважины, проведен Каракумский канал, построены поселки, совхозы и даже города, развилась газовая и нефтяная промышленность. Вместо караванных троп пролегли асфальтированные автомобильные дороги. В Репетекском заповеднике и в других местах Каракумов проводятся стационарные наблюдения за жизнью пустыни и опыты по закреплению песков, а в Ашхабаде создан специальный Институт пустынь. И я счастлив тем, что наша экспедиция внесла свой вклад в дело освоения и развития этого района нашей страны.

Олег Ларин
ПОЙДЕМ — УВИДИШЬ…


Повесть

Художник И. Гансовская 


Правильно говорят о Пинеге: к ней привязываешься сразу, расстаешься с грустью и запоминаешь навсегда. Вспоминаются слова одного бывалого северянина. Лет двадцать назад, задолго до того, как приехать в эти места, я расспрашивал его о здешнем житье-бытье. Почему-то многие люди, никогда не бывавшие на Севере, представляют этот Север бесконечно огромной, стылой и безжизненной пустыней, где само время, кажется, отброшено далеко назад. Что-то подобное представлялось тогда и мне… Северянин выслушал мои вопросы с глубоко запрятанной улыбкой. «Не губите себя! — воскликнул он, выбрасывая передо мной руку-шлагбаум. — Не ездите вы на Пинегу! Иначе всю оставшуюся жизнь не будете знать покоя. Ни во сне, ни наяву!»

Тогда я не очень-то понял значение его слов, сорвался с места и поехал. Потом еще и еще… И вот теперь каждый раз, услышав слово «Пинега», я останавливаюсь как бы с разбега, и в памяти начинают оживать ошеломительные восходы и закаты на фоне синих лесов, люди в замасленных робах, белая ночь над белой летящей рекой, всегда звучащая музыка Севера.

Карабкаясь по лесистым склонам, пинежские деревни утверждают себя монументальными срубами изб с крутыми бревенчатыми взвозами, с бойкими коньками да крышах, с теремковыми ставенками и узкими «косящатыми» оконцами. Будто в хороводе, к реке сбегают ломаные линии прясел и изгородей, чем-то напоминающие древнерусский алфавит. Тесными рядами стоят за околицей амбары «на курьих ножках», наполовину вросшие в землю черные баньки, скрипят колодцы-«журавли». По реке бесшумно скользят осиновки — лодки, похожие на струги древних новгородцев, с высоко вздернутыми носами. В некоторых домах можно встретить узорчатые прялки, вальки, веретена, медные братины, а иногда и старинную книгу в переплете из телячьей кожи — видно, не добрались до нее еще археографы Пушкинского дома… Здесь не увидишь асфальта, совсем недавно сюда пришло телевидение и железная дорога, к счастью, очень редки здания из стекла и бетона. И первое впечатление таково, что жизнь здесь течет степенно и размеренно, как часовой механизм, заведенный исстари.

Но это обманчивое впечатление. Пинежье подновилось в последние годы, увеличилось население, вырос экономический потенциал края. Словом, жизнь здесь идет таким же ходом, как и всюду на русском Севере. В тайге работают трелевочные трактора, и лесовозы вывозят серую пупырчатую елку и медноствольную сосну. Пинежье — один из крупнейших лесозаготовительных районов Архангельской области. На полях, укрытых от арктических ветров, зреют урожаи кормовых трав, ячменя, овса, картошки… Тишина древних сел озвучена треском моторных лодок на реке, звонкой декламацией есенинских строк из раскрытых окон школы: «Тихо дремлет река, темный бор не шумит…» А рядом, в конторе совхоза или лесопункта, обсуждают планы лесозаготовок, решают судьбу богатой пинежской поймы…

Давно я не был на Пинеге. Давно не слышал крутую и протяжную северную речь, которую без всякого преувеличения можно бы положить на ноты. Давно не видел своих пинежских друзей и знакомых: как они там, что нового в их жизни? Правда, некоторые приезжали ко мне в Москву, со многими я переписывался. Но письма — это не в счет: что можно узнать в куцых строчках поздравительной открытки?.. И вот когда я увидел разложенные веером полторы сотни слайдов, выполненных одним столичным фотографом, недавно побывавшим на Пинеге, и не узнал многих своих знакомых… я понял, как давно не был там. И принял решение: в дорогу, срочно собирайся в дорогу!..

Синий лес, белая вода

Что такое весенняя ночь на Пинеге? В сущности это и есть утро. Медленное, праздничное, нескончаемое утро, которое встречают, не дожидаясь восхода. Море белого, жемчужного света накатывается волнами вездесущей, рвущейся ввысь музыки. Куда ни посмотришь, нет ни единой тени — все скрадывает слепящий и ровный свет. Кажется, что солнце не ушло за горизонт, а вселилось в хмурый безлюдный лес, спящую реку, в плывущие по реке бревна. Еле слышен щебет просыпающихся птах. Разбежавшись с высокого берега, падает в реку ручей, и там, где он упал, клубится розовый пар…

Наш путейский катер стоял у впадения Пинеги в Северную Двину, и я видел белую летящую реку, синие леса за рекой и льдины, похожие на груды грязного хлопка. Еще несколько дней назад они бились в причальные стенки, стонали и лязгали, как товарный состав со ржавыми тормозами, вставали на дыбы, с отчаянием заламывали к небу ноздреватые истаявшие бока, а потом обессиленно падали, разбивались и плыли дальше.



Ночью в каюте я просыпался от этих звуков и выходил на палубу слушать реку. В сиянии белой ночи она выглядела непрерывно движущимся конвейером, и только темные смерчи куликов и уток да прошлогодние бревна-, уткнувшиеся в берега, нарушали привычные цвета половодья.

Вздрогнув всем телом, как застоявшийся конь, наш катер развернулся против течения и вошел в устье Пинеги. Он шел прямо по льдинам, утюжил их своим днищем, и те, сшибаясь лбами, с затяжным стоном погружались в воду и с шумом выныривали из-под кормы, как мертвецы у Гоголя. Инженер-гидрограф Епифанов, «король здешних вод», заставлял маневрировать судно вдоль берега, выбирая подходящий зазор между крупными льдинами, чтобы не повредить корпус. Время и река торопили нас.

Дело в том, что большинство населения Пинежья живет вдоль берегов, и только река позволяет снабжать села, деревни и поселки необходимыми товарами, техникой, горючим, строительными материалами, удобрениями. Все это доставляют пинежанам караваны судов из Архангельска и Котласа. Раз в году, едва схлынет ледоход, более ста грузотеплоходов, танкеров и буксиров с баржами заходят в Пинегу и по большой воде следуют до самых верховьев. Каждый лесопункт, каждый совхоз знает, какой груз и на каком судне нужно встречать. На всю эту операцию река предоставляет не более двадцати дней: пропустит теплоходы, даст им возможность разгрузиться — и навигация закрывается до будущей весны. Следом за возвращающимися судами движется молевая древесина и буквально наступает на пятки последним караванам.

Этим караванам мы прокладываем путь — обставляем фарватер створными знаками, ставим на мелях вехи. Однако у реки, свой график, часто не совпадающий с графиком речного пароходства, и поведение ее непредсказуемо. Пинега течет согласно своей природе, как текла, быть может, сотни веков назад, еще в доледниковый период, и нет ей никакого дела до людских забот и грузопотоков. Уж кто-кто, а Епифанов знал ее неуправляемый характер.

— Разве это река?! — охотно откровенничал со мной Григорий Яковлевич. Капли пота на его лице смешивались с каплями первого дождя. — Вот где она у меня сидит! — И ребром ладони он хлопал себя по шее. — Двадцать навигаций здесь провел, и всякий раз — как впервые. Попробуй доверься этой воде, ослабь внимание! Не река — а тысяча и одна ночь…

Через час рация принесла добрую весть: в прибрежной тайге началось таяние снегов и уровень воды в верховьях поднялся на метр. Так что Ваймуши, Юбру, Дарданеллы, Чуши, Крест, Пьяный (название пинежских перекатов. — О. Л.) мы пройдем почти безболезненно. Команда путейского катера при этом известии заметно повеселела. Однако с лица Епифанова не сходило угрюмое выражение. Он стоял за штурвалом, шарил биноклем по серо-стальному полотну реки, по ее лесистым берегам, будто искал разгадку одному ему известной тайны, и предпочитал помалкивать. Вода совсем очистилась ото льда, течение стало свальным, стремительным, и наш 75-сильный мотор реагировал на него натужным, всхлипывающим кашлем.

Солнце вставало на работу, свежее и умытое. Проснулись кулики на болотах и с дикими криками, макая в воду кончики крыльев, принимались гонять в салочки. Вот Пинега выгнула свое тело у плеса, и катер вошел в узкое, как ущелье, речное ложе с отвесными гипсовыми скалами. Гидрограф сказал, что пинежские гипсы составляют полосу длиной несколько десятков километров, но они редко выходят на поверхность и потому невыгодны пока для промышленных разработок.

Он передал штурвал капитану, раскрыл передо мной внушительный альбом под названием «Лоцманская карта реки Пинега» и на одном из листов показал местонахождение судна.

— Скоро будет Занаволочье, — предупредил Епифанов. — Лично для меня — самое опасное место на реке. Белая веха потянет катер влево под самый берег. И сразу, почти под прямым углом, начнется поворот с узким проходом. Не дай бог встретиться здесь с самоходкой — беды не оберешься! Грунты — песчаные, раскидистые, течение — сумасшедшее, почти десять километров в час. — Он указал пальцем на вытянутую светло-голубую полоску вдоль фарватера, означающую мели и перекаты. — Когда дно жидкое, хуже не придумаешь. А если оно твердое, каменистое, то получше. Здесь и течение не такое свальное, и риску поменьше.

Лоция была составлена с великим тщанием и дотошностью. Более подробной карты видеть мне еще не приходилось. На ней можно было найти любой ориентир, не боясь ошибиться на двадцать — тридцать метров. Масштаб позволял разглядеть даже такие места, где я когда-то ночевал, разводил костер, удил рыбу и где выкупался в холодной воде, неосторожно садясь в резиновую лодку.

И все же, несмотря на свою дотошность, лоция о многом умалчивала, вернее, просто не знала. Например, как преодолеть Ваймушинские перекаты, где вязкое, засасывающее дно и резкие перепады уровней и под каким углом пройти Занаволочье. Все эти карты, инструкции, правила, служебные предписания в сущности ничего не значат, если капитан обделен личной интуицией, смелостью, инициативой. Кто знает, может быть, прав один писатель, когда сравнивал речного капитана с… поэтом. И тот и другой творят по божественному наитию и способны расслышать в хаосе чувств одно точное слово. Если сердце в нужный момент не шепнет речнику этого точного слова-действия, он может искать себе другую работу…

— О навигации семьдесят седьмого года слышали? — спросил у меня Епифанов, по-прежнему не отрываясь от горизонта. — Вот была работенка! Из-за резкого спада воды судов двадцать «обсохло», и весь груз мы на малых катерах тащили. Баржи приходилось буквально сплавными бревнами подпихивать. И нигде ни одной промашки не дали. Уже потом, когда итоги подводили, капитаны говорили: если бы понадобилось повторить операцию «Пинега-77», все бы сделали то же самое…

Что и говорить, тяжела 20-дневная судовая обстановка на Пине-ге, напряжен и подчас мучителен труд пинежского речника. А ведь когда-то был еще тяжелее. Когда-то река была отрезана от цивилизации, и «появление первого парохода весной, после ледохода, приветствовалось как вестник из другого мира», писал американский публицист Альберт Рис Вильямс. В начале 20-х годов он плыл на тихоходном колеснике «Курьер». Допотопное судно, дубасящее воду лиственничными плицами, люди встречали криками «ура», в воздух летели шапки, а в некоторых церквах даже били в колокола.

Много воды утекло с тех пор, изменилась психология людей. И все же, несмотря на цивилизованный быт и телевидение, люди остаются людьми. Гудок нашего «Путейского» ободряюще действовал на стариков, срывал с уроков младших школьников, и те мчались наперегонки к реке. Еще бы: первый теплоход за долгие-долгие месяцы зимы!..

— Когда встречать караван? (Обычно это спрашивали управляющие отделениями совхозов.)

— На какой барже аммиачная селитра? (Это, конечно, агроном.)

— Снегоходы «Буран» будут? (Сельский механизатор, он же в свободное время охотник-любитель.)

— А детские «гэдээровские» коляски? (Молодая мать.)

— А кофточки из натурального льна пятьдесят шестого размера? (Кладовщица, эдакая богиня плодородия.)

У пристани в селе Сура нас нагнала вереница судов во главе с буксирным теплоходом «Генерал Ватутин». Как пчелиная матка, он был облеплен баржами всех систем и калибров, и на одной из них высились штабеля красного кирпича. Ревниво оберегая глазами ценный груз, какой-то хозяйственник допытывался у Епифанова:

— Интересно, куда это «генерал» пойдет?

— В соседний район, в Горку, — отвечал гидрограф.

— Восемьсот тонн кирпича — ого-го! — хозяйственная душа не могла спокойно взирать на эту гору стройматериалов. — Это ведь три домика можно собрать двухквартирных и еще на детсад останется… Жалко, очень жалко!

— Что «жалко»? — не понял Епифанов.

— Капитана жалко, — с хитроватым подвохом заметил хозяйственник. — Все равно ведь на мель сядет. Там, дальше, такие мели пойдут — ого-го! А я бы, к примеру, кирпич принял и оприходовал бы по накладной. А?..

Григорий Яковлевич впервые за время плавания рассмеялся:

— Не дождешься!.. Василий Егорович Шпикин там капитаном, тридцать лет плавает.

— А-а-а… все ясно, — с сожалением вздохнул человек и пошел к другому судну: может быть, там что-нибудь перепадет.

Уже выйдя из Суры, мы увидели «Ватутина» в действии. Заметив самоуверенный ход волжского танкера, Шпикин предупредил его по-хорошему: не зарывайся, мол, парень, а то наплачешься — Пинега суеты не любит!.. Но капитан с замашками лихача-гастролера, привыкший всюду брать нахрапом, посмеялся над ним по рации: всякий «утюг» учить меня будет! Однако Шпикин и виду не подал, что обиделся: «Послушай-ка, «Кострома», я ведь здесь двадцать восемь навигаций провел. Если с грузом сядешь — под суд угодишь, и я первым пойду в свидетели»… Послушался-таки лихой волгарь, совершил маневр левым бортом и благополучно подстроился в кильватерную колонну.

Вот уже сутки наш «Путейский» шел без остановок. Прошлой ночью мы оторвались от первого каравана, возглавляемого «Генералом Ватутиным», чтобы подготовить для него речную обстановку, и на полных парах устремились к Горке. Ближайший водомерный пост сообщил угрожающие уровни паводка: 17 мая — 417 сантиметров, 18-го — 431, 20-го — 445 сантиметров.

При последней цифре Епифанов даже подскочил: «Ну и дела, ну и приключения!» В его жизни это была одна из самых рекордных отметок. Больше всего гидрограф опасался за пойму: «Вот где будет работенка! При такой воде все знаки, должно быть, унесло!»

Я несколько раз бывал в верховьях Пинеги, но о пойме слышать не приходилось. Речка как речка, течет в высоких цветочных берегах, трава по пояс, жаворонки в небе, кой-где осина, ива, березняк; на горизонте бродят идиллические стада, а в тихих омутах удят рыбу деревенские ребятишки — окуня, сорогу, ельца.

Пойма открылась неожиданно. Я даже не сразу сообразил, что это и есть то самое место, о котором говорил гидрограф. Помню, летом здесь были крутые откосы, увенчанные густыми шапками зарослей, и смотреть на них приходилось задрав голову.

Мы плыли среди этих зарослей, и казалось, что наша дорога сейчас упрется в них, остановится и мы окажемся в тупике. «Путейский» лавировал среди ольхи и ивы. А кругом острова, острова! По колено в воде стояли скрюченные деревья-подростки с клочьями грязной пены, трещали нижние ветки — била, заливала их наша волна. На первый взгляд все оставалось на своих местах — и вода, и кусты, и деревья. Но где Пинега, где фарватер?

На одном из островков, где посуше, мы вбили столб, укрепили на нем два белых щита. Один обращен назад — к створу, который уже пройден, другой нацелен вперед, на избушку, — там предстоит новая работа.

Если раньше я чувствовал себя узником леса, то теперь не на чем было остановить взгляд. Он тонул в сумасшедшем разгуле полой воды. Она не пощадила ни створы, ни совхозные поля с нежными заплатами озимых. Там, где раньше бродили стада, плавали ящики, бревна, сорвавшиеся с причалов лодки и даже сани. Залитый по кабину, стоял старенький «Беларусь» — памятник нерадивому трактористу. И кругом змеилось множество течений с резкими перепадами высот. В одном месте они сливались в единый плотный жгут, а в другом расходились в стороны, образуя пенные воронки. Иногда казалось, что катер плыл в гору.

Серое небо опрокинулось, смешалось с водой, нахлестывал мелкий ситничек. По разливу, как пьяный разбойник, гулял ветер и делал с судном что хотел: рвал снасти, тащил на мели, захлестывал борта. Волны шли скачками, сминая друг друга, они были похожи на взлохмаченные гривы лошадей. С надрывом ревел мотор, и дважды на большой скорости мы врезались в берег. С оглушительным звоном лопнуло стекло в рубке.

Речники во главе с Епифановым ловко орудовали топорами и баграми, и после нас по пенному извилистому следу оставался стройный коридор белых и красных вешек. По этому коридору — фарватеру — караваны судов придут в Горку.

Мужиково: третий сюжет

— Ну что… пофантазируем? — по-свойски подмигнул мне Анатолий Мысов. Он переминался с ноги на ногу, выказывая всем своим видом полную готовность ехать, двигаться, лететь куда глаза глядят. Зимний охотничий сезон у него давно окончился, а весенний еще не начался — нечем заняться вольному человеку! Поэтому мое появление в верхнепинежском поселке Палова Анатолий расценил как возможность встряхнуться, развеяться, повеселить, распотешить душу. Куда только подевалась его былая степенность и спокойная рассудительность!

— Предлагаю три сюжета, — бодро сказал Мысов, на ходу влезая в телогрейку. — Изюгу-избушку помните? Мы там с вами как-то ночевали, отсюда не больше десяти километров. Встали и пошли! Печку потопим, пофантазируем, а? Вы как? У меня таких избушек по Пинеге штук пять разбросано. И самая дальняя — Васюки. Может, слышали? Это ж работа такая — охота, у-у-у! На две тыщи пушнины в год должен сдать рыбкоопу. — это норма. А когда и в какие сроки — это уж моя забота. Я сам себе начальник и подчиненный: бог-отец, бог-сын, бог — дух святой.

— Ну а второй сюжет? — поинтересовался я.

— Мишу подымать будем, — шепотом сообщил Анатолий и оглянулся на дверь. — Спит больно сладко и все чихает и кашляет. Мне одному не управиться.

— Кто это — Миша? — не понял я, тоже почему-то переходя на шепот. — Сосед ваш или родственник?

— Медведь, — без тени улыбки уточнил охотник. — Залез, понимаешь, в завалящую берлогу и хоть бы хны. Совсем не боится человека! И где место выбрал для спячки — в километре от дороги! Прямо на делянке устроился. — Он выбежал в жилую горницу и снял со стены ружье. — Я вас вторым номером поставлю и шестнадцатый калибр с двумя жаканами выдам, а сам с собаками подымать пойду. Будем лечить его от насморка. Вы как?

— Нет, — не согласился я. — Пускай себе спит.

— Нет так нет, — охотно согласился Анатолий и повесил ружье на место. — Тогда Мужиково! Решено и подписано — едем в Мужиково к Старцеву. Посидим, пофантазируем, а? Он вам столько всего порасскажет, у-у-у!

— Так ведь умер Василий Васильевич, — сказал я. — Вы сами мне об этом писали.

Мысов развел руками:

— Василий Васильевич — это отец, а Иван Васильевич — его сын. Вот к сыну-то и поедем. Он там целый поселок выстроил, Белореченск называется. Белореченск тире Мужиково — это кому как нравится… Ну, встали и пошли!..


Тринадцать лет назад, когда я впервые побывал в Паловой, Анатолий плавал мотористом рыбинспекции, обслуживал самый дальний участок реки. Я хорошо запомнил его узкую, похожую на пирогу лодку, «впряженную» в двадцать лошадиных сил мотора «Москва». Сколько таких суденышек сделал Мысов за свою жизнь, он и сам не помнил. А ведь не простая эта лодка — осиновка! Ее еще называли долбленка, душегубка, стружок. Выдолбленная из цельного осинового дерева, она была на редкость маневренной и легкой, несмотря на семиметровую длину. Стружок уверенно обходил мели и травянистые заросли, и, когда надо, моторист одной рукой, без всякого напряжения затаскивал его на берег.

Район Мужиково, куда мы тогда плыли, представлял собой богатую и почти нетронутую лесозаготовительную зону. Лесоразработка велась в основном вблизи реки, что же касается дальних боров и чащ, то они оставались пока вечной собственностью природы. Добраться туда можно было потаенными тропами и только в зимнее время… С берегов Северной Двины и пинежского верховья придет бетонная магистраль. От нее в разные стороны разбегутся лесовозные времянки, они-то и приведут к нетронутым борам. А центром нового лесопромышленного района станет местечко Мужиково, где вырастет большой поселок.

Мы миновали одну излучину, другую, и передо мной открылся крохотный угор посреди тайги, дружная стайка избушек и амбаров, ломаная линия изгородей. Все здешнее население Мужиково спешило нам навстречу: Василий Васильевич Старцев, его жена, сестра жены и две лохматые собаки.

По дороге в избу я спросил у старика, как он живет здесь, чем занимается круглый год. Ведь какие нервы нужны, чтобы не впасть в отчаяние посреди пурги и зверья, когда только дым из трубы, да лай собак, да подслеповатое оконце с тусклым мерцанием керосиновой лампы напоминает о присутствии человека. Мужиково — последний населенный пункт на реке, дальше уже никто не живет.

— Дальше все лес да бес, — весело балагурил Старцев. — От них и кормимся. (Под «бесом» он подразумевал птицу и зверя.) И что один недодаст, у другого добудем. — Он показывал свои запасы солений, варений и маринадов, запечатанные в трехлитровые банки, и это доставляло ему удовольствие.

— А зимой не скучно? — допытывался я.

— Некогда скучать-то. Эвон какая обширность разработана! Сиди и гляди — все сыт будешь. Рыба — та сама в руки просится. Пушнины сей год на тысячу рублей сдал, и все боле белка и куница… А зимой я книжки почитываю, — сказал он с гордостью, — с экспедициями разными облетываю. У нас ведь тут дорога будет. А мост через речку, сказывают, совсем рядом поставят. В-о-н у тех амбаров…

Мы пили чай в старцевской избе, а внизу густо, застывающей лавой катилась река, лениво ворочаясь на перекатах. Переменчиво и неуловимо мерцали дальние леса за рекой, влажная луговина с желтыми купальницами — розами северных широт, и было так тихо, звеняще и тревожно тихо, что не верилось: неужели еще есть на свете такая тишина?..

…Уже в автобусе, который курсирует между Белореченском и Паловой, отвозя и забирая школьников, я почувствовал, что новая встреча с Мужиково будет в высшей степени неожиданной. Когда машина остановилась посреди леса, Анатолий сказал: «Все, встали и пошли!» Я смотрел и не верил глазам своим: какое красивое и ухоженное место! Еловые куртины — и тут же рядом коттеджи; березовые рощицы — и стройные ряды брусчатых домиков, все уютные, ладные, затейливые, а между ними — дощатые тротуары. И никаких сараюшек, опилок, изломанной, измочаленной древесины по обочинам. Каждое жилище было поставлено с таким учетом, чтобы защититься при случае от стылых ветров и снежных заносов. Бетонное полотно дороги осталось в стороне, там же, за лесом, разместились пилорама, нижний склад, котельная и другие службы нового лесопункта. Архитектура поселка вырастала из местности, а не навязывалась ей извне. Чувствовалось, что проектировщик не ошибся, поставив дома именно там, где они просились. Все постройки вошли в живой организм природы и срослись с ней воедино.

Поселок был удобен и современен, но мне не хватало в нем угодных сердцу избушек и амбаров, прилепившихся к берегу реки. Ведь память человеческая всегда хватается за знакомые ориентиры.

По утоптанной тропинке, мимо жилых домов и контор мы вышли к тому самому угору, где я фотографировал когда-то хозяина Мужиково с собаками, и очень обрадовался, что все оказалось на своем месте — и замоховевшие амбары на «курьих ножках», и две избушки с подслеповатыми оконцами, и ряды полуобвалившейся изгороди. Чуть в глубине выделялся свежим тесом недавно поставленный дом, где жил Старцев-сын с семьей, а справа размахнулись опоры железобетонного моста через реку. По нему катились тяжелые лесовозы со штабелями разделанной древесины.

Во внешности Ивана Васильевича не было ничего примечательного, да и ростом не вышел, а голос такой трубный, раскатистый.

— Жонка, принимай гостей! Ставь самовар… щи ставь. Историческое дело!

Был он весь нараспашку, весь от души, весь из острых граней и крутых, необъезженных страстей — быстрый, горячий, импульсивный. Подумалось о том, как больно, должно быть, достается от него людям с вялым, разлинованным мышлением и какое воодушевление испытывают молодые плотники, работающие с ним вместе на строительстве. Потому что именно молодым нужен такой наставник. А ведь образования-то всего четыре класса.

Еще в Пановой Анатолий рассказал мне такой случай. Весной 1949 года на Пинеге образовался гигантский залом древесины. Хозяином при молевом сплаве всегда является река, и тут она решила испытать терпение людей. Вовремя пустить лес в реку — это искусство сплавщика. Если начать окатку бревен раньше срока, то бревна по стремнине примчатся к — запани и будут давить на нее огромным своим весом, помноженным на скорость течения. А если немного промедлить, то лес разнесет по заводям, посадит на песчаные мели — прощай высокосортные балансы, брус, штакетник. Чутье сплавщика — это чутье крестьянина-сеятеля, знающего положенное время.

Но тут случилось так, что в узкой горловине застряло сразу двадцать тысяч кубометров. Река желтого леса, выплескивая воду на берег, растянулась на добрых два километра. И затор все ширился, разбухал: хаотичными рядами бревна залегли до самого дна, громоздились наверх. Опытные сплавщики сбивались с ног, пытаясь выцарапать из завала опорные деревья, чтобы сдвинуть бревенную массу с мертвой точки. Инженеры леспромхоза мобилизовали всю имеющуюся технику, опутали залом металлическими тросами, с натугой ревели трактора — все напрасно… И тут вышел самонадеянный парнишка-сплавщик и сказал: надо взрывать! «А потери? — спросил его начальник Антипин. — Мне под суд идти неохота». «Потери… они, конечно, будут, — согласился парень. — Но я все рассчитал, глядите». — И он показал, в каких местах нужно заложить аммонал и сколько. Взрыв огромной силы потряс реку, и бревенная «конница» понеслась к генеральной запани Печки. Потери, как потом выяснилось, составили около десяти процентов. В боевых условиях за такую операцию полагался бы орден: как-никак стратегическую смекалку проявил человек. Но Ваньке Старцеву вручили кирзовые сапоги, и он был счастлив.

Анатолий все пытался подзудить его, чтобы он сам рассказал эту историю, но Ивану Васильевичу припоминались какие-то смешные казусы, которые с ним тогда приключались, — и как он «напужался», «оплошался», и как растерялся, и какой нагоняй получил от начальства. Долго не утихал его громоподобный рык, заглушаемый раскатами смеха. И при каждом удобном случае он не забывал вставить: «Историческое дело!»

После обеда Иван Васильевич повел меня в новый поселок. И повел в обход, окольной, одному ему известной тропинкой, по которой в детстве он гонял коней на водопой.

— Здесь часовня когда-то стояла староверская, — говорил на ходу Старцев. — Старухи мужиковские в ней когда-то моленья устраивали. Деньги здесь хранили, свечи, хоругви, иконы… А там мы бруснику брали. Ведрами брали, двуручными корзинами. Брали, брали — и не могли набраться. Историческое дело! — Голос его на свежем воздухе потерял свою ударную силу, и все же стайка синиц предусмотрительно перелетела на другую березу.

— А вон там коттеджик стоит зеленый — видите? Моя, между прочим, работа. Первый дом нового Мужиково. — Так же как и я, он еще не освоил нового названия — Белореченск, хотя и считался его первожителем и первостроителем.

— Ас чего все началось? — спросил я у Старцева.

— В семьдесят четвертом году я работал техником-лесоводом и жил в Паловой. А как батька умер, меня сюда призвали. До этого здесь не одна экспедиция проработала — и из Гипролестранса, и из Архлесстроя, и бетонка с Северной Двины была почти построена.

В мае баржи пришли по большой воде, выгрузили мы трактора, горючее, стройматериалы. И Мовсесян Рафаил Багдасарович собственной персоной пожаловал, управляющий Архлесстроя. «Давай, — говорит, — Старцев, забивай колышки, размечай поселок. Оформим тебя мастером Пинежского стройучастка». Историческое дело! Я — что, я — не против! «Только, — говорю, — сначала дорогу на Палову прорубить надобно, четырнадцать километров с половиной, ежели по прямой. Без этой дороги нам никак нельзя. Хватит жить раками-отшельниками, как доселе здесь жили. Где кончается дорога, там и жизнь кончается…» А Мовсесян сердитый, голос у него громкий — весь в меня: «Дороговато выйдет, товарищ Старцев, не потянем, пожалуй». А я ему: «Надо потянуть, Рафаил Багдасарович. Дорого стоит дорога, а бездорожье обойдется вам в тысячу раз дороже. Сельсовет где? — спрашиваю. — В Паловой! Школа-восьмилетка где? Тоже в Паловой! Так что эти четырнадцать километров вам сама жизнь планирует». Убедил начальника!

Вскоре получили мы бульдозер, и я дал направление дороге. А потом и дома стали строить, пилораму. Первые девять домов — под моим началом! И хоть проекты были утвержденные: что, как и на каком месте, я все по-своему учинил. Изыскатели тут с грунтами маленько напортачили, и проектировщики на них положились. А я гляжу — почвы-то для фундаментов не больно крепкие, сыпуны какие-то хлипкие: не устоит тут дом, поплывет. И вот нашел другое место, где печина была — крепкая такая порода, — и там дома решил ставить. И себе дом тоже поставил. Рядом с батькиной избой, где на свет появился, и живу теперь там в подчинении матриархата, — заключил он с привычной ухмылкой. — Историческое дело!

Мы подошли к пилораме, и на нас обрушился разнобойный гул механизмов. Ивана Васильевича обступили молодые парни, уважительно хлопали его по плечу. («Когда на работу, Васильич?» — «Ну вы даете, ребята! Я ведь только неделю как в отпуске».) Несколько человек прошлись взглядом по моему лицу и одежде и взглядом же спросили у Старцева: кто, мол, такой, откуда? И мой сопровождающий каждый раз по-разному — в зависимости от обстоятельств и игривого настроения — представлял меня то фельетонистом, то фининспектором, то следователем по особо важным делам. Такой уж человек Иван Васильевич: не мог жить без куража. И всюду его наметанный глаз находил досадные перекосы, помарки, недоделки. «Расплодили, понимаешь, узких специалистов, не продыхнешь! — бурчал он себе под нос и тут же кидался исправлять допущенную небрежность. — Сплошь да рядом механики, электрики, операторы, а поставить телегу на колеса некому. Пилу развести — ищи ветра в поле!»

За свои пятьдесят с небольшим лет Старцев освоил пять специальностей, начинающихся со слова «лес»: лесоруб, лесовод, лесник, лесоустроитель, лесосплавщик. О том, что он является первоклассным плотником, можно не говорить — поселок тому свидетель. При необходимости Иван Васильевич может заменить шофера, тракториста, столяра, электромонтера, конюха, печника, дояра. Кроме всего прочего природа одарила его такими патриархальными навыками, как умение пахать конным плугом, вить веревки, гнуть лошадиные дуги, чинить сбрую, шить валенки, перегонять смолу, вязать рыбацкие сети и делать лодки-осиновки. Много ли еще осталось таких искусников?

Иван Васильевич проголосовал проходившему мимо самосвалу, и мы залезли в кабину.

— Сейчас, пожалуй, в контору наведаемся. Потом, если с транспортом повезет, на делянку смотаемся — посмотрите, как лес добывают, — размышлял он вслух. — Новую ТЭЦ видели, что на берегу? Обязательно сходим! И на стройплощадку заглянем — это само собой… Поселок у нас здоровущий, только на один фонарь меньше, чем в Москве… А вечерком у омута посидим, может, на уху что попадется. Вы как — не возражаете?..

Где топор гулял

Глубоко зарываясь носом, дрожа корпусом, катер двигался вдоль правого берега, распахивая одну излучину за другой. Река была звонкой и бесконечно разнообразной: она то лавировала среди глухих синих лесов, то выводила на редкие пожни с тихими озерцами и копешками сена, выстреливала древними, похожими на лохматых леших лиственницами, обнажалась кирпично-красными береговыми отвесами. Из дымчатого полумрака зарослей тянуло терпким запахом прелого листа, влажным мхом, горько-сладкой черемухой.

Но вдруг берега расступались, и сквозь зубчатую стену деревьев открывались холмы и пригорки с зеленеющим ячменем. И на каждом пригорке — деревенька. Окруженная кольцом изгородей и пряслами, она приглашала к себе черными баньками и амбарами на «курьих ножках», заманивала узкими тропками и вертикальными дымами, бившими из печных труб.

Такое впечатление, что поставили деревеньки специально для того, чтобы приветливо встречать всех «плавающих и путешествующих». Они словно втянуты в движение реки и составляют вместе с ней одно неразрывное целое. Убери с дороги эту стайку амбаров, эту дивную деревянную хоромину с коньком-охлупнем — речной пейзаж омертвеет, заглохнет, и мы лишимся чего-то вечно дорогого, непреходящего. Легко себе представить обессиленного, облепленного прожорливым комарьем путешественника, который долго плывет на лодке, окруженный дремучими лесами, покорно следуя всем речным извивам и поворотам. Но душа его упрямо стремится вперед, к человеческому жилью. И когда сквозь расступившиеся заросли вдруг покажется на взгорье двускатная крыша, за ней колодец-«журавль» и пылящее за околицей стадо, только тогда он почувствует, сколь велика его радость и какова сила притяжения у этой неказистой на вид деревеньки. Пейзаж без человеческого присутствия не может надолго владеть душой путешественника. Увидел дымок над крышей, услышал скрип колодца — и словно выпрямился, взбодрился. Остро волнуют звуки и запахи жилья!

Не забуду, как я однажды побывал в брошенной пинежской деревушке. Самое интересное, что люди покинули эти дома совсем недавно и даже не успели вывезти с собой остатки мебели и домашнего скарба. Так, в одной избе я нашел связку вполне приличных одеял, мотки овечьей шерсти, самовар, подвешенный к потолку мешочек сахарного песка, а во дворе — длинный штабель наколотых дров. В застекленном шкафчике хранились даже сервизные чашки и пузатый заварной чайник с оранжевыми розами по бокам.

Должно быть, не один век смиренно и тихо жила себе эта лесная деревенька-невеличка, распахивала поля, ставила стога, копила детей. А теперь вот разметало ее вихрем на все четыре стороны!.. Особенно, что поразило меня, — прирожденное умение старых мастеров-древоделов использовать рельеф местности, умение привязать ее «пейзажные возможности» к общему архитектурному замыслу. Причем замысел этот осуществлялся не на бумаге, а прямо на земле, без черновиков и уточнений. Неграмотный, но ушлый на выдумку архангельский мужик углядел, кажется, все складки местности и особенности климата — розу ветров, направление поверхностного стока, как поднимаются пары от реки, на какой глубине залегают грунтовые воды. Бессистемная на первый взгляд застройка была глубоко продуманной в практическом отношении. Кузница, например, стояла на отшибе, загороженная от жилья стеной осинника, чтобы глохли в нем удары металла о металл и запахи угольной пыли. Видно, борьбу с шумом и грязным воздухом пинежские крестьяне начали задолго до нынешней кампании. Точно так же они поступили с баньками, расположив их уступами, одна над другой, на крутом берегу Пинеги, подальше от домов, но поближе к воде…

— Ну что, друг сердечный? — раздался вдруг чужой голос. — Приворачивай, беседовать будем.

Я резко обернулся. На высоком крыльце ближней избы, на самодельном жернове сидел небритый человек в телогрейке и чинил рыбацкую сеть. Из-под его мохнатых бровей располагающе синели глаза.

— Аким Паромов, — запросто представился мужчина и встал. Здоровался он церемонно и основательно, несколько раз с силой встряхнул мою ладонь, словно изучая по рукопожатию, что я за человек. — Случайно, не искусствовед будете?

— А почему вы так решили? — заинтересовался я. — Может быть, просто турист…

— Нет, не турист, — с ходу определил Паромов. — Видом, простите, не вышли… Я почему вас сразу-то не окликнул? — спросил он, заглядывая мне в глаза. — Проверить вас хотел, думал, грешным делом, вы жилье наше ломать станете или еще что учудите. Туристы — они ведь, сатаноиды, костры в домах запаливают, банки-бутылки кругом разбрасывают, сараи на дрова разбирают. Пойдем, я вас чаем напою…

Он привел меня в чистую, натопленную горницу, налил из термоса кипятка.

— Здесь и ночевать будете, — решил за меня Аким Паромов. — Раздевайтесь, разоболочайтесь, сейчас картошки начистим, консервы откроем. Отогреем, развеселим душу.

Пораженный неслыханным гостеприимством, я сидел на пуховой перине, обложившись подушками, и старался выведать у собеседника, что это за деревня такая странная…

— А ничего странного и нет, — охотно объяснил Паромов. — Сезонное поселение — и все тут. Как сенокос начнется, так люди и повалят. Народу, как в Китае, соберется! Каждый год так. Травы здесь больно богатые, пахучие… А так большую часть года дома пустуют…

— И зимой тоже? — допытывался я.

— Зимой тоже иногда захаживаем, — улыбался Аким. Медное лицо его с капельками пота на лбу выражало усталое довольство и благодушие. — Зимой-то мы все охотники. Чаи гоняем, радио слушаем, с собаками разговариваем. А надоест в одиночку, встал на лыжи — и домой. Просекой тут всего двенадцать километров до дому-то, а рекой так больше будет, все двадцать набежит…

— И здесь всегда так жили — сезонно?

— Нет! — сказал Аким. — Оседлая была деревнюшка, с колхозом, натуральное хозяйство вели. Много здесь скота держали. А потом поразъехались все: кто в леспромхозе робит, кто в отделении совхозов, а кто и в город подался. Но деревнюшку в обиду не даем. Я вот давече крышу в избе перекрыл. Пойдем-ка покажу…

Чего только не было в этой хоромине! Под одной крышей располагались изба-зимовка, изба-летница, проходной заулок — чулан, светелка, поветь, подполы, клети, кладовки — в два этажа дом! Переходя из одного помещения в другое, я невольно думал: а не придется ли нам в будущем разгадывать секреты русских плотников? Передо мной была постройка, вобравшая в себя многовековой строительный опыт. Ведь суровый климат вынуждал крестьянина строить так, чтобы в холодное время можно было работать, не выходя из дома. Все было под боком, под одной крышей — и слесарная мастерская, и загоны для скота, и огромная, как клубный зал, поветь с запасом сена на всю зиму. Когда-то здесь, на повети, сушились веники, хранились жернова для помола муки, ткацкий станок, плуг с бороной, старенький сепаратор, прялки. Здесь же хозяева делали грабли, направляли косы, сбивали масло, плели корзины, рыбацкие сети, мыли, красили и сушили шерсть. А внизу, под двойным полом, находились хлевы и стойки для скота, и через специальное отверстие сено сбрасывали овцам, коровам или лошади кому сколько требовалось. Не дом, а маленькое предприятие по производству мяса, шерсти и молока!

Работая, «как мера и красота скажут», народные зодчие создали дом-уникум, дом-личность. Все в нем было по-богатырски прочно и по-хозяйски разумно, целесообразно.

— Я вот, к примеру, какой-никакой, а маленько плотник, — нарушил молчание хозяин. Его взгляд скользил по седым, выбеленным ветрами бревнам, по их рубленым, без малейшей зазубрины, торцам. — Многим помогал дома ставить, с разными мастерами якшался, выучку у них проходил. И прямо я вам скажу, без утайки: мне такую домину ни за что не сладить. И товарищам моим тоже, хотя иной может с три короба набрехать. Не обучены мы хоромному строению. Рубим вместо домов кишки какие-то — и ладно. Ни виду, ни тепла!.. Не-е-т! — решительно заявил он. — Выпало у нас ремесло из рук. Видать, уж никогда и не подымем.

— Ну, это вы зря! — возразил я, вспомнив, как в селе Сура любовался строительством новой избы, как золотились на солнце десять срубленных венцов из толстенных, остро пахнущих смолой бревен, которые держались на высоком бетонном фундаменте. Тут же, на участке, были разбиты грядки с луком и редиской, стояли полиэтиленовые теплицы с помидорами. Отдельно на земле лежали готовые наличники — целая гора наличников с резными узорами. На фоне темных, испытанных жарой и стужей сельских построек новый сруб смотрелся как нарядный щеголь. И работало на нем четверо мастеров.

Паромов выслушал меня с иронической улыбкой.

— Так то избу рубили, а не дом! Понимать надо! — воскликнул он. — Настоящий дом — этот, к примеру, — он из двух самостоятельных изб состоит, и каждую отдельно ладили. А соединяет их передызье — сени, по-вашему. Обе избы на подклети подняты, и под ними подполы и погреба оборудованы. А не хочешь подполы и кладовки иметь — можно на их месте жилые комнаты соорудить и окошки прорезать. У меня ведь тоже нижняя комната есть, да нынче я ее старыми вещами занял. Для жилья места и так хватает. — Он снова воодушевился, вошел в прежнюю роль. — А парадные окошки на одиннадцатом венце рубили, и на третьем этаже светелку делали с выходом на балкон. А балкон-то весь прорезной был, над ним еще, под самой кровлей, райский сад рисовали. Живопись, может, и не ахти какая, а весело. Цветы там всякие, виноградные гроздья, утки. А по бокам львы чудные стоят, вроде как сад сторожат. — Аким рассмеялся. — Для кого, может, и львы, а по мне дак больше на котов смахивают. Есть, знаете ли, такие коты, которые мышей не ловят, а все норовят на старой печи отлеживаться…

Раньше-то как работали? — продолжал он. — Все брусья, все доски и лемехи — да что там лемехи! — все узорочье одним топором наводили. Как будто пилочкой пропиливали или лобзиком каким. На Пинеге у нас сказывали: «Не можешь сделать топорища — не можешь и жениться». Топор всему делу голова!..

У русской избы полторы тысячи лет истории. Этот тип жилья прошел много стадий развития, совершенствовался десятками крестьянских поколений и к началу нашего века достиг совершенства. Что здесь лукавить: несмотря на обилие серийных проектов, в северной деревне ничего лучше избы пока не придумано. Высятся по берегам Пинеги эти деревянные мавзолеи с гордыми коньками и еще долго будут вызывать чувства преудивления и гордости. Такими мне запомнились дома Ф. М. Ширяева в Городецке, М. Я. Дунаевой и М. Е. Южаковой в Явзоре, И. А. Белоусова в Верколе и многие другие пинежские постройки, которые могут служить своего рода учебным пособием для начинающих архитекторов. От этих хором веет несокрушимой мощью, дивной теремковой красотой. Задираешь голову, чтобы охватить дом в целом, в совокупности всех его деталей, но взгляд выхватывает то кружево резьбы под крышей, то задиристый крюк-«курицу», что держит деревянный водосток, то замоховевшее кровельное покрытие, а то растительный орнамент из сказочных полудеревьев-полуцветов, в который «вмазана» птица счастья Сирин. Но самое удивительное конечно же — конек-охлупень, венец, так сказать, плотницкого творения, что застыл на стыке стропил и скатов. Иногда у него очень правдиво вырезаны голова, шея, уши, но чаще всего изображение довольно приблизительное и схематичное: стоишь, закинув голову, и недоумеваешь — то ли гусь это, то ли тетерев, то ли какая-то анатомическая диковинка…

Какое удовольствие было бродить по широченной паромовской повети! Сквозь прохудившуюся крышу бил тонкий и длинный лучик солнца — совсем как бельевая веревка! — а вокруг было разбросано столько всяких непонятных вещей, что голова шла кругом. Вещи, они ведь, как губки, обладают свойством впитывать в себя время, и, если человек проявит к ним интерес, могут приоткрыть свою тайну: для чего они, кому и как долго служили…

Вот узкий, похожий на заостренный с двух сторон карандаш, челнок, важная деталь ткацкого станка. Аким сказал, что этими станками пинежане уже не пользуются, а челноки кое-кто приспособил себе под пепельницы… Вот разнокалиберные туеса, от стакана, до двухведерной кадушки, — посуда прочная, стерильная, непромокаемая, ничего в ней не гниет, не киснет и не преет. Не случайно крестьянин, уходя в поле, брал с собой эти емкости из бересты: в любую погоду питье в них всегда оставалось холодным… Вот блеснула ржавчиной медная братина с загнутой ручкой: в старинные народные праздники из нее поочередно распивали домашнее ячменное пиво, усаживаясь по кругу. Напиток ядреный, терпкий, приятный, но совсем безалкогольный…

«Не потеряет ли многовековая избяная Русь с индустриализацией строительства своих национальных черт, своего неповторимого сложившегося облика? — этот вопрос все чаще задают себе и социологи, и архитекторы, и искусствоведы. — Может быть, эти дома стали анахронизмом и компрометируют наш космический век?..» Конечно же нет. Не умерла еще изба! И по всей видимости, не скоро еще умрет, хотя споры о том, каким быть сельскому дому, не утихают по сей день.

В свое время долго спорили, какие жилища нужно создавать в Нечерноземье — брусчатые, щитовые, железобетонные или же из панельных конструкций на основе древесины. Проекты предусматривали и водопровод, и канализацию, и теплофикацию, различались по количеству комнат в квартире и количеству квартир в доме. По правде говоря, эти споры не дошли до жителей Пинеги. Стратегию сельского зодчества они решали собственными руками и собственными средствами — правда, без канализации и теплофикации. И получилось в общем недурно: дерево — отличный строительный материал. Чтобы по-настоящему оценить такое жилье, нужно побывать в нем в 40-градусный мороз или же в сезон осенних дождей: сруб прочно держит тепло, лишен духоты, сырости и сквозняков. И, несмотря на малые размеры, кажется широким и светлым. Об этом умении расставлять домашние вещи так, чтобы не скрадывать пространства, а, наоборот, высвобождать его, писал когда-то знаменитый американский архитектор Райт. Но архангельский мужик понял это задолго до Райта. Ведь ему нужно было работать в доме, много двигаться, входить и выходить на улицу, и все вещи и инструменты должны были быть под рукой.

Все-таки не прав оказался Аким Паромов, когда говорил, что «у пинежан выпало ремесло из рук». Нет, не разучились они чувствовать дерево, обращаться с ним, не утратили приемы обработки. Целые улицы новехоньких, с иголочки двухквартирных домов из бруса, которые я видел в Суре, Пиринеме, Карпогорах и других пинежских селах, совсем не портят деревенский антураж. Да и его собственное жилище в поселке лесопункта смотрится как картинка. Конечно, паромовский дом нельзя сравнить с теми теремами, чьи фото украшают монографии о деревянном зодчестве, но в целом это довольно внушительное и прочное деревенское жилье, которое не только опирается на прошлый опыт, но и учитывает потребности 50-летнего мужчины и его многочисленных детей, которые знают, что такое городские удобства.

К избе на приличествующем отдалении был прирублен теплый туалет, имелась застекленная веранда площадью метров двадцать, прекрасно оборудованный гараж для мотоцикла (и для будущих «Жигулей» тоже!), просторная баня с предбанником, куда он провел радио, даже проход к дому был выложен бетонной плиткой… Да, чуть не забыл — в сенях у Паромова стояли ярко выкрашенные наличники с тонким узорочьем и готовый к отправке наверх конек, вытесанный из цельной еловой плахи, — предмет особой гордости хозяина.

У того, кто строит свой дом, прочные корни в земле. И не случайно районное отделение Госбанка выделило Акиму Паромову крупный кредит с погашением в течение десяти лет, лесничество выписало хороший лес, обеспечило специальной машиной для разделки древесины под вагонку и половую доску. А с постройкой дома ему крепко помогли отец, родственники и соседи: теперь через два участка строится его товарищ — и Аким подрядился к нему в помощники…

Нет, не умерла изба!

Похвала диалекту

Во время поездки я чутко прислушивался к тому, как говорят люди. Мне кажется, есть какая-то связь между характером северного человека, укладом его жизни и окружающей природой. И язык пинежан — не исключение. Музыка их речи созвучна шороху вековых сосен, она вплывает в глаголицу прясел и изгородей, в царство дерева и топора и чувствует себя там на месте. Люди на Пинеге начинают говорить резко, высоко, как бы «скорострельно», а заканчивают неожиданным распевом, с удвоением гласной в конце предложения, после которого хочется поставить вопросительный знак. Удивительный говор на Пинеге! И такой симпатичный, простодушный и открытый, что даже ругательства в устах северянина звучат почти как добрые напутствия.

Впрочем, не всегда. Вспоминается в связи с этим одна любопытная сценка на перевозе у старинного села Кушкопала, в тридцати километрах от того места, где родился, вырос и недавно был похоронен выдающийся наш писатель Федор Александрович Абрамов.

Спорили два человека — командированный из Архангельска и здешний лодочник-перевозчик, верткий, увилистый мужичонка, ёрник и балаболка. Одному нужно было срочно переправиться на тот берег, другой от этого упрямо отлынивал, выдвигая сотни «объективных» причин. Кто из них оказался прав, кто виноват, я так и не понял, потому что слух мой был настроен на волну нечаянно обострившегося спора, извергавшего такие перлы народного красноречия, что я тут же схватился за карандаш. И вот что мне удалось записать: «адом брать», «драть ад» или «открыть ад» («Чё ад-то дерёшь, чё ад-то открыл на меня?») — значит, криком отстаивать свои интересы, чрезмерно громко говорить, возмущаться действиями собеседника. «Адамов череп» — лысая голова; «черствая пята» — неуклюжий, неповоротливый человек; «артюшка» — простак, глупец; «багры» — руки; «базанить» — хулиганить, ругаться…

Надо думать, читатель уже догадался, что все эти слова и обороты я выудил у верткого на язык мужичка-перевозчика, неплохого в сущности человека, должность которого в силу многих нервных причин как бы располагала к обильному и образному словотворчеству. Но и командированный — надо отдать ему должное — тоже оказался докой по этой части. Как я заметил по его говору, он был коренной, пинежский, но за долгие годы жизни в городе успел набраться расхожего лексикона и поначалу очень уж старался, чтобы из него не выскочило какое-нибудь простецкое словцо. Однако, как он ни пытался подменить свой словарь безликими, «дистиллированными» оборотами, он, сам того не замечая, отвечал лодочнику языком своей родной деревни. И отвечал с достоинством и бесстрашным задором, как бы давая понять, кто он такой и откуда род свой ведет. Просто к нему вернулось то прошлое, которое, живя в Архангельске, он пытался безуспешно забыть. И словечки этот командированный выковыривал иной раз похлестче, чем поднаторевший в словесных баталиях перевозчик… «Арапа заправить» — значит, обмануть, ввести в заблуждение; «сто верст до небес и все лесом» — то же самое, что пообещать и не сделать. «Басалай», «балахрыст» — бездельник, пустозвон, проныра; «графский лёжень» — лентяй; «дать балдыша» и «с тычка на тычок положить» — побить, поколотить, устроить взбучку и т. д…

Вспоминается еще тихая светлая ночь, когда я плыл на плоту по Пинеге. Река потускнела, словно отыгралась за день. Рыба только играла у берегов, оставляя бесчисленные круги, да переговаривались, шептались сплавные бревна, когда сталкивались у бонов. И только сильный женский голос нарушал этот дремотный покой:

— Ми-ша-а-а… пар-ни-ч-о-о-к!

У самой воды стояла пожилая крестьянка и звала «парничка» Мишу: бросай, мол, рыбалку, иди домой, ужин на столе, да и спать пора; иди скорее, пока не попало…

Этот голос забирал все речные звуки, шорох плывущих деревьев, дробился на множество гласных, которые, растекаясь, замирали в береговых чащах. Слово было незнакомое, и я решил записать его в блокнот, чтобы спросить потом у сведущих людей. И вдруг застыл в изумлении: так ведь это же мальчик! Конечно, мальчик. «Парни-чок» — значит, маленький парень.

Когда, какой человек придумал это слово и выпустил его в мир? Почему оно жило прежде и почему теперь, услышав его, я ощутил сладкую, щемящую радость?.. Потом-то я понял: это было постижение Родины, какой-то крошечной ее сути — древнего, но уже обмелевшего родника русской речи. И еще я подумал о том, что, хотя у родника не те возможности, да и силы не те, он прародитель, основа всего живого. Представьте, что станет с рекой, если пересохнет хотя бы один источник, который питает ее? Мы потеряем что-то очень важное, исконное, как потеряли, забыв первородное слово «парни-чок»…



Вот такие случайные в сущности житейские сценки и положили начало моей многолетней коллекции северной народной лексики, которую я из года в год пополнял, приезжая на Пинегу, Мезень, Печору. Иной раз попадались слова-уникумы, слова-памятники. Не важно, что некоторые из них были зафиксированы далевским и другими словарями; важно было убедиться в том, что они по-прежнему живы и с неодолимым напором несутся по течению времени.

Слова рождались и умирали, как люди. Иногда мелькали на поверхности и тут же исчезали, прочно оседали на дно, превращались в окаменелость, а иногда возрождались после многовековой спячки, неузнаваемо преображались, заново переосмысливались. Загадочна жизнь слова — и в особенности здесь, на Архангельском Севере, говоры которого сильно сохранили древнюю систему речи. Сформированные изолированно, среди лесов и болот, говоры эти позволяют заглянуть в глубокую историю нашего языка, который запечатлен в новгородских письменных памятниках XIII–XVI веков.

Однажды на берегу Пинеги мне удалось услышать такую фразу: «Стираю, стираю, да все не могу отстирать-то, все эко синё». Наверное, хозяйка, подумал я, обронила белье в синюю краску и теперь мучается. Однако мои догадки рассыпались в прах, когда в Москве я заглянул в сборник статей «Слово в народных говорах русского Севера»: оказалось, «синё» никак не связано с современным пониманием синего цвета. Этого слова нет ни в одном словаре, и только древние летописи проливают свет на его происхождение: синий — значит, черный, грязный, неопрятный, неряшливый. Так иногда говорили о грязнулях: «Синя эко сажа». По каким-то причинам это слово выпало из литературного языка, но сохранилось и живет на Пинеге, среди потомков древних новгородцев.

Или слово «лешак». В представлении суеверных старух, это страшный «нечистый» дух — обитатель глухих суземий. Когда-то «нечистого» старались не поминать, чтобы не накликать беды («Уж лучше матюкнуцца, нежели лешакнуцца»). Однако сейчас при изменении всего уклада жизни роль «лешака» как пугала почти утрачена. Одна из пожилых пинежанок в верховьях реки называла лешаками тех, кто уже успел побывать на ее излюбленных грибных и ягодных местах. Другой местный житель, в прошлом охотник-промысловик, ругал этим словом медведя, с которым чуть ли не нос к носу столкнулся в зарослях малинника. А в доме пугливой староверки-начетчицы, жившей на окраине деревни Кучкас, лешаком оказался я сам: в этом, по-видимому, была повинна моя густая, всклокоченная борода.

Из множества слов, услышанных мной на Пинеге — впрочем, не только на Пинеге, но и вообще на русском Севере, — хотелось бы выделить несколько любопытных диалектизмов, смысл которых раскрылся для меня с самой неожиданной стороны.

«Негодяй» — человек, не годный для службы в армии.

«Забава» — возлюбленный, возлюбленная.

«Дворянин» — мужчина, который после свадьбы поселился в доме жены (слово почти утрачено).

«Ухажер» — работник на скотном дворе.

«Заседатель» — засидевшаяся в девках молодка.

«Американка» — неодобрительное выражение по отношению к женщине, которая не держит слова.

«Тыква» — человек, который всюду сует (тычет) свой нос.

«Наложница» — сборщица налогов.

«Побирушка» — специальная лопатка для собирания ягод.

«Баобаб» — белый гриб.

«Баба-Яга» — старая одинокая женщина.

«Беседа» — праздничное дневное гулянье.

«Стебель» — часть руки, предплечье.

Вообще, прежде чем принять новое слово и расцветить его новыми значениями и смысловыми оттенками, северные говоры как бы испытывают его на разрыв и на сжатие, подгоняют под себя, приручают, как норовистую лошадь, адаптируют по своим непредсказуемым законам и, если это слово по душе, отправляют его в жизнь. Слушай, впитывай, запоминай!

Чрезвычайный медведь

Рейсовый катер шел вдоль берега на малой скорости. Подрезая лесистый берег, Пинега в этом месте выворачивала крутую излучину, течение неумолимо подтачивало песчаный откос, и деревья, обнажив корни, все ниже и ниже клонились к воде, почти окунали в нее свои верхушки. Мелкая зыбь далеко вытягивала их отражения. Притихшая, наигравшаяся за день река одевалась в млечный туман.

Берег был совсем рядом, и он ударил без предупреждения — один раз, другой, третий. Ударил как из засады! Прокатился раскатистой трелью, заглушив перестук мотора, помолчал немного и снова рассыпал нежно-малиновую дробь: пуль-пуль-пуль…

Я посмотрел на пассажиров, они разом умолкли, навострив уши. А тот, на берегу, сделал короткую передышку, собрался с духом и выдал самое что ни на есть нотное коленце с переходом в пронзительный раскат и свист.

— Слышите? Соловей! — громко сказал я, но голос у меня слегка дрогнул. Еще бы: услышать эту птаху где-нибудь под Москвой — и то сколько радости! А тут была Пинега, 65-я параллель, и до Полярного круга каких-нибудь полторы сотни километров. «Соловьев на Севере нет, и птичьего весеннего щебета совсем не слышно», — писал М. М. Пришвин, путешествовавший здесь в середине 30-х годов. Что касается «щебета», тут писатель, конечно, преувеличил — ведь и у Гоголя «редкая птица долетит до середины Днепра». Ну а соловья на Пинеге он просто не слышал. Да и я его прежде никогда не слышал, хотя приезжаю сюда в десятый раз.

— Какой-такой соловей?! — резко возразил мой сосед, по всей видимости, коренной пинежанин, стоявший у бортовых поручней. — Не было у нас соловьев и неоткуда им взяться. Приполярье!

— Должно быть, леший с нами заигрывает, — пошутил кто-то.

— Нетипичное явление! — непререкаемо изрек третий.

— А вот и нет, — раздался голос справа, и я увидел длинного парня в очках и модном джинсовом костюме. По внешности типичный отпускник или турист, подумал я, и наверняка с высшим образованием, такой у него ученый и независимый вид. — Настоящий российский соловей! Товарищ правильно сказал… Появились на Пинеге соловьи, мало, но появились. А все весна виновата — глядите, как шпарит! Вот они теплом и обманулись.

Он прислушался к отдаленным раскатам дроби и профессорским жестом поправил очки на переносице — очень ловко это у него получилось.

— А что касается «нетипичное™»… — повернулся он к своему соседу. — Вот вы скажите мне: когда медведь в клуб приходит — это типично или нетипично?

Тут все разом зашумели, загалдели, заперебивали друг друга — вихрь любопытства пронесся по палубе: какой там соловей, все забыли о нем! Медвежьи истории — это ритуал, любимейшая услада для пинежского уха, и, кто слаще зальет, нафантазирует, наплетет с три короба, того и больше слушают. Была такая профессия на поморском Севере — враль, сочинитель небылиц. Рыбаки охотно брали его с собой на промысел. И получал враль сразу два пая: один — за работу, другой — за сказки.

— Ну вот, слушайте! — сказал парень, окидывая глазами собравшуюся вокруг него толпу пассажиров. — Решил медведь прийти в клуб. Народ-то туда не ходит, у всех телевизоры дома — от стула не оторвешь, а Михаил Иванович взял да пожаловал. Мало того, афишу еще на стенке прочитал, какой фильм сегодня. А шел тогда, помнится, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Хорошая картина! Миша подумал: «Какой я посторонний?» — и открыл дверь. А там ребятишки местные в биллиард играли. Заметили медведя — и давай ему кием в морду тыкать. И что самое удивительное — не испугались ведь! Никогда не видели зверя в натуре, оттого и страха не было. Вот и все. А Миша повернулся и ушел. Обиделся, должно быть…

Многих разочаровал такой быстрый финал, но народ все прибывал и прибывал, и слушатели требовали продолжения. Слово взял коренной пинежанин, скорый на слово мужичок с черными обильными волосами, козырьком спадавшими на лоб.

— Это еще что! — веско заявил он. — Вот у нас случай был — это да. На митинг медведь пришел…

— Ну-ну, ты это, полегче, — раздались голоса. — Ты ври давай, да не завирайся, — предупредили его.

— Да нешто я вру? — обиделся рассказчик. — Как все было, так и скажу, лет двадцать назад. Мы на дальней пожне робили, у Федоркиной избушки — она и посейчас стоит. Кто хочет — пусть проверит… Ну и вот. Приехал к нам управляющий отделением совхоза Музыко и давай попрекать: то не так, это не эдак. План не выполняете, и все такое прочее. А я бригадиром был и говорю: «По пище и коса свищет». Он, конечно, в ругань: такой-сякой-разэтакий, дармоед и бездельник! «Собирай, — говорит мне, — народ на митинг, буду речь говорить». А чего нас собирать-то, мы все в аккурат туто-ка: тридцать два косца и еще две бабы-поварихи… А Музыко — он весь такой тараканистый, руки длинные, гребучие, а лицо будто жирком смазанное. Упитанный мужик! Но говорить мастак был: не хочешь, а заслушаешься. Особливо о будущем…

— Ты нам музыку-то не заливай, — перебил кто-то из слушателей. — Ты про медведя давай!

— Будет, будет про медведя, — пообещал черноволосый. — Дай с Музыкой управиться. Вот народ-от пошел — слова не дадут вымолвить! Ну да ладно… А зрение у этого Музыки — как у горного орла. Вблизи-то ничего не видит, чем люди живут, что есть у них, а чего нету, а насчет будущего — о-о-о! Хлебом не корми… светлые горизонты… снежные вершины… как по книге читает!.. Ну и вот, говорит он нам, значит, говорит, руками себе подмахивает, а мы, стало быть, стоим, как пеньки, и слушаем. Только сердце иной раз ёкнет да в животе захолодеет…

Тут Ванька Шонбин в бок меня тырк: «Чё это, — говорит, — Музыко варежку разинул?» Гляжу я, и верно: рот у него раскрыт и челюсть дергается. И слов никаких не слыхать, не выходят из него слова-ти. Должно быть, немочь какая. И глаза у него остановились, сейчас в обморок грянется… Обернулся я, значит, а у избушки — едри-т твою навыворот! — медведь стоит. У-у-у, громила! Облокотился эдак о дверн