КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402620 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171336
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Варфоломеев: Две гитары (Партитуры)

Четвертая и последняя из имеющихся у меня обработок этого романса.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Остання битва (Научная Фантастика)

Спасибо огромное моему другу Мише из Днепропетровска за то, что нашел по моей просьбе и перефотографировал этот рассказ Бердника.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Елютин: Барыня (Партитуры)

У меня имеется довольно неплохая коллекция нот Елютина, но их надо набирать в MuseScore, как я сделал с этой обработкой. Не знаю когда будет на это время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nnd31 про Горн: Дух трудолюбия (Альтернативная история)

Пока читал бездумно - все было в порядке. Но дернул же меня черт где-то на середине книги начать думать... Попытался представить себе дирижабль с ПРОТИВОСНАРЯДНЫМ бронированием. Да еще способный вести МАНЕВРЕННЫЙ воздушный бой. (Хорошо гуманитариям, они такими вопросами не заморачиваются). Сломал мозг.
Кто-нибудь умеет создавать свитки с заклинанием малого исцеления ? Пришлите два. А то мне еще вот над этим фрагментом думать:
Под ними стояла прялка-колесо, на которою была перекинута незаконченная мастерицей ткань.
Так хочется понять - как они там, в паралельной реальности, мудряются на ПРЯЛКЕ получать не пряжу, а сразу ткань. Но боюсь

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Макгваер: Звёздные Врата СССР (Космическая фантастика)

"Все, о чем писал поэт - это бред!" (с)

Безграмотно - как в смысле грамматики, так и физики, психологии и т.д....

После "безопасный уровень радиации 130 миллирентген в час" читать эту... это... ну, в общем, не смог.

Нафиг, нафиг из читалки...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

ГГ, конечно, крут неимоверно. Жукова учит воевать, Берию посылает, и даже ИС игнорирует временами. много, как уже писали, технических деталей... тем не менее жду продолжения

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Ларичев: Самоучитель игры на шестиструнной гитаре (Руководства)

В самоучителе не хватает последней страницы, перед "Содержанием".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген (fb2)

- С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген (а.с. antiquitas-1) 16.56 Мб, 302с. (скачать fb2) - Елена Владимировна Хаецкая - Андрей Леонидович Мартьянов

Настройки текста:



Gaius Anonimus С точки зрения Карфагена

От издателя

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках первый том книги, посвященной истории древнего финикийского народа и великого государства, почти 2200 лет назад погибшего под безжалостным ударом врага – Карфагена.

Это рассказ об ушедшей в небытие цивилизации, о завоеваниях великих царей Древнего мира, о бескомпромиссной борьбе забытых империй, от которых ныне остались лишь занесенные песками руины. И, конечно, о невероятных по нынешним временам приключениях людей минувших тысячелетий, их радостях, трагедиях и страстях, путешествиях в неизвестные дали, фантастических открытиях и старательном труде.

Авторы этой книги подошли к истории Финикии и Карфагена непредвзято, рассмотрев таковую под разными углами, учитывая воздействие множества факторов, влияющих на возникновение цивилизации: климат, экономика, внешнее окружение, влияние иных культур. Но перечислять сухие факты и безжизненные цифры скучно, для этого существуют статистические сборники и академические диссертации. Следует взглянуть на древнюю историю собственными глазами, сопоставить данные многих античных авторов, современных исследователей и археологов, по крупицам собирая разрозненные сведения в цельную картину. И, прежде всего, изложить собранные сведения понятным и доступным любому читателю языком.

Нам хочется верить, что вместе с нами ты, читатель, пройдешь по пыльным дорогам Древнего мира вместе с армиями Ассирии и Вавилона, окажешься на финикийском корабле, впервые пересекающем невидимую грань между Атлантическим океаном и Средиземным морем и положишь первый камень в основание Карфагенской крепости.

В этой книге мы рассказали историю Карфагена от предпосылок зарождения великого города, до его возвышения и расцвета. Основной акцент делался прежде всего на взаимодействии финикийско-карфагенской цивилизации с ближайшими соседями: Ассирией, Вавилоном, Персией, Грецией. С чужими для финикийцев народами. Это история выживания крошечной нации во враждебном окружении.

Издание книги «С точки зрения Карфагена» состоит из двух томов. Первый посвящен общему течению событий с древнейших времен до эпохи Александра Македонского, второй – катастрофе Карфагена, уничтоженного римлянами.


* * *


Так что же, берем окованный бронзой щит, бронзовый меч, бросаем в пошитый из бараньей кожи кошель десяток серебряных монет и без всякой боязни отправляемся в Древний мир?

Давайте так и сделаем. Это интересно.


Станислав Литвинов,

Директор издательства «Acta Diurna».

Предварение

ТРИ КАТАСТРОФЫ

История человечества значительно короче, чем хотелось бы нам признать. Ради установления истины о происходившем с людьми и природой в древности, а так же о причинах этих событий, история изучает прямые и косвенные свидетельства о прошлом. Исторические хроники, архивные источники, судебные и хозяйственные документы, надписи и изображения, и даже сведения из мифов и преданий позволяют отделить истину от вымысла, а факты от неправд, сочиненных с намерением или без оного.

Однако, письменные свидетельства далеко не всегда позволяют заглянуть на глубину — во времена, чьи знаки и символы поглотила Лета. И тогда историки полагаются на археологов, которые изучают мир вещей прошлого, на климатологов, которые могут определить периоды неблагоприятных (а то и убийственных) погодных условий, на лингвистов, отслеживающих происхождение и трансформации языков.

В последние десятилетия историки стали широко использовать достижения биологов, расшифровавших человеческую ДНК и выявивших происхождение народов, исчезнувших или растворившихся в людском море. Все эти прямые и косвенные свидетельства, если верно их интерпретировать, помогают восстановить события прошлого, расположить их в хронологическом порядке и выявить их причинно-следственную связь. Или, по крайней мере, создать относительно не противоречивые гипотезы и теории, — которые, возможно, в будущем будут опровергнуты на основе новых знаний.

Примерно 40-45 тысяч лет назад произошло некое событие, с которого историки ведут отсчет эпохи верхнего палеолита. Наука в точности не выяснила причин этого события, зато более или менее известно, что оно произошло на сравнительно ограниченной территории, на востоке Средиземноморья от Малой Азии и Палестины до запада Ирана и Закавказья. Эту область условно назвали «Эдемом».

Событие же заключалось в том, что в этом регионе появился современный человек — неоантроп, или Ноmо sapiens sapiens. Такой же, как и мы с вами. Эдем был оживленным перекрестком, по которому шли многочисленные миграции неандертальцев (Homo sapiens neanderthalensis). Эти семьи-племена были неоднородны по развитию, а межгрупповая конкуренция ужесточала отбор и в этой цивилизационной гонке выигрывала наиболее социально развитая группа.

Как это происходило? Контакты между небольшими племенами древних людей оставались крайне редкими и, скорее всего враждебными. Но они учащались — мы же помним, что описываемые события происходят на оживленном перекрестке! Неандертальцам приходилось делить кормовые территории, к большим группам присоединялись остатки малых, изоляция нарушалась и приводила к межгрупповым половым связям, тем самым обогащая генофонд.

И вот где-то здесь, в Эдеме, малую — очень малую, 70-200 особей! — группу неких неоантропов неизвестного генеза настигла чрезвычайно мощная мутация, вызвавшая генетический всплеск и появление Homo sapiens sapiens.

Интересно, что почти все древнейшие люди, на пространствах от Англии до Калимантана, проживали в интервале 45–40 тысяч лет назад. Следовательно, они мигрировали с огромной быстротой. Это понятно: на незанятых (или почти незанятых, учитывая последних неандертальцев и других не столь развитых сапиенсов) территориях с нетронутыми ресурсами хватало еды и можно было без помех плодиться и размножаться. С другой стороны, новые земли — это новые задачи и вызовы: тропическим собирателям и охотникам было непросто освоиться в сухих ландшафтах Аравии или в ледниковой Европе. С третьей стороны, как мы уже говорили, перволюдей было очень, очень мало, и вероятность найти их останки близка к нулю. А это значит, что на вопрос о происхождении и появлении современного человека ясного и однозначного ответа у нас пока нет.

Вы прочли краткое изложение моноцентричной теории возникновения человечества. Есть и другой вариант локализации колыбели человечества, по которому мутация малой группы неизвестных сапиенсов произошла, скорее всего, в районе Восточной Сахары, которая тогда была благодатной лесостепью. Оттуда люди несколькими волнами мигрировали в Европу — то ли через сухопутный «мост», появившийся с обмелением Средиземного моря, то ли через переднюю Азию, то ли обоими путями. Там люди разумные смешались с неандертальским населением. Но эта теория нуждается в уточнении.

Существуют и другие гипотезы: например, полицентристская, которая выделяет три очага образования современного человека: западный — европеоидно-негроидный и два восточных, монголоидный и веддо-австрало-айно-идный (восточный). Есть и дицентричная теория, по которой человечество независимо формировалось в двух «проектах», западном (европеоидно-негроидном) и восточном (монголоидном или австрало-монголоидном). Но эти утверждения справедливы для позднейшей эпохи, когда началось формирование человеческих рас. К тому же ученые считают, что с точки зрения системного подхода моноцентричная теория более предпочтительна.

Вернемся в Эдем, где происходят захватывающие события, вызванные генетическим взрывом, причины которого мы не знаем и вряд ли когда-нибудь выясним. «Ниже плеч» организм наших предков практически не изменился. Зато череп претерпел существенные изменения. Объем головного мозга вырос незначительно, тогда как очертания черепной коробки стали близки к шаровидным. Это самый экономный способ «упаковки» мозговой ткани.

Внутри черепной коробки начало увеличиваться в объемах серое вещество головного мозга, которое служит основным хранилищем информации и «техническим» средством мышления. Растущая поверхность съеживалась, укладывалась складками, извилинами. Возникающий новый вид человека разумного получал с биологической точки зрения «гипертрофированный, ненормальный мозг»[1]. Особенно поражают темпы развития лобных долей мозга — именно в лобных долях хранится и производится социально значимая информация, регулирование поведения, анализ общения «на ходу».

Наконец, человек получил дар речи, еще сильнее подстегнувший культурное развитие и социализацию. Но главное — речь позволила людям усваивать чужой опыт и делиться своим. Сведения о том, как добыть и обработать добычу или как сшить кожаное ведро, позволили развивать необходимые умения не с нуля, учась у более опытных и умелых членов племени, а то и у других племен.

Дар речи в корне изменил нормы поведения людей. Прежде они диктовались биологическими потребностями (а иначе — вымирание!). Теперь же поведение, прежде диктуемое законами биологии, изменилось. В жизнь людей все решительнее входили социальные связи и начала сотрудничества. Вскоре и само выживание людей стало зависеть от способности к взаимодействию и социальному поведению. Этот культурный переход, независимо от того, свершился он путем медленной эволюции или кратким скачком, стал завершающим этапом изменения структуры человеческого общества, который начался с человека прямоходящего и человека неандертальского.

Изучая каменные орудия первых групп человека современного, археологи отметили их усовершенствования по сравнению с более древними образцами, приемы экономии труда при их изготовлении, и более экономное расходование материала. Люди придумали метательное, то есть «дистанционное» оружие — копье, дротики, пращу и гарпун, что позволило охотиться эффективнее и безопаснее. Иглы из слоновой и мамонтовой кости показывали, что человек начал шить одежду и обувь, а рыболовные крючки — что он открыл новые пищевые угодья. Появилось искусство — орнаментированная посуда, культовые изображения и примитивные скульптуры. Словом, люди стали изменять окружающий материальный мир и творить новый — только для себя.

Появилась цивилизация.


В Европу! Первая катастрофа — природная и экологическая


Пищевая конкуренция между группами людей и неандертальцев Азии и Африки усиливалась, и начался поиск новых охотничьих угодий. Этот поиск привел к переселению нескольких малочисленных групп людей из Малой Азии в Европу. Уровень моря тогда был значительно ниже из-за того, что большие объемы воды были скованы ледником, и пролива Босфор между Черным и Мраморным морями просто не существовало. Путь свободен.

Переселенцев первой волны было невероятно мало, в лучшем случае несколько сотен. Из благодатного Эдема они шли в Европу периода межледниковья с ее холодными, сухими степями. Ледниковый щит укрывал Скандинавию, север и восток Европы и Альпы. Нельзя сказать, что наши предки выбрали комфортное время и направление переселения. Впрочем, выбора у них, скорее всего, не было. Зато переселенцы оценили обилие степной фауны, мясо которой кормило их, а меха укрывали от холода. И примерно 42 тысяч лет назад человек достиг Апеннинского полуострова, причем с двух сторон — с востока через современную область Венето и с запада через Лигурию.

Апеннинский полуостров, будущая Италия, омывался относительно прохладным в ту эпоху Тирренским морем и более теплым Адриатическим, богатым рыбой. Остатки теплолюбивых растений и животных (и даже уцелевших представителей мегафауны) позволяют назвать этот край благодатным. Никакого сравнения с холодными тундрами и степями севера!

Однако, начав заселять новые земли, пришельцы обнаружили, что эти края обитаемы — здесь жили небольшие группы неандертальцев. Именно с ними людям пришлось соперничать за пищевые ресурсы и охотничьи территории. Сапиенсы победили, потому что основным фактором выживания стала способность хранить опыт, делиться им и обучаться. Эти умения и были причиной бурного развития материальной культуры, которая стала основным инструментом выживания.

Люди, населяющие Европу той эпохи, говорили на группе родственных — ностратических (от латинского nostra — «наши») — языков. Возникло своего рода «единое информационное пространство», обусловившее относительную общность археологических культур на огромных пространствах. Ученым даже удалось восстановить несколько сотен слов этого древнейшего наречия!

Выше мы говорили о выгодах великого дара членораздельной речи, который позволял накапливать свой и чужой опыт. А еще язык позволил развить первичную самоорганизацию рода или клана. Этого мощного фактора выживания были лишены неандертальцы. И вовсе не потому, что были неумны — к сожалению у потерянной ныне ветви человеческого рода заданное природой строение челюстей позволяло лишь издавать звуки с различными интонациями, а четко проговаривать слова — то есть обмениваться сложной информацией, — неандертальцы физически не могли.

Здесь самое время кратко рассказать о взаимоотношениях человека разумного неандертальского с обычным человеком разумным. Одно время в популярной литературе вошла в моду гипотеза о «самой первой мировой войне», в которой люди якобы победили неандертальцев. Это едва ли вероятно. Конфликты, несомненно, случались. Об этом свидетельствуют, например, костяки людей со следами неандертальских зубов — и кости неандертальцев со следами зубов человека. Многие исследователи полагают, что этот взаимный каннибализм носил ритуальный характер. Другие считают, что голод не тетка и в скудное время поедать себе подобных приходилось и людям, и неандертальцам.

Однако, генетические данные свидетельствуют о половых связях людей и неандертальцев — и, соответственно, об их общем потомстве, вполне жизнеспособном. А общее потомство означает, что были и вполне мирные контакты, либо с целью обмена, либо для переговоров о разграничении территорий охоты. Полукровок при этом не убивали. С огромной долей вероятности пигмент феомеланин, дающий рыжий цвет волос — прямое неандертальское наследие, у сапиенсов этого гена изначально не было.

Человек неандертальский ни в коем случае не был животным или «полуразумной обезьяной». Он хоронил близких, украшая могилу охрой, он был способен к абстрактному мышлению, а некоторые данные говорят о существовании неандертальского искусства. Но разумный неандерталец, кряжистый и физически гораздо более сильный, менял свое поведение чудовищно медленно, а люди мгновенно реагировали на меняющиеся внешние условия изменением поведения.

Неандерталец шел за стадами диких животных, а люди между кочевьями обустраивали свои становища в своего рода «базах» — удобных местах, и охотники, совершив многодневный переход за добычей, возвращались на «базу», где их ждали неспособные к охоте, то есть старые, малые, хворые и женщины. При истощении местных охотничьих ресурсов группа людей откочевывала на новое место. Словом, неандерталец приспосабливался к окружающей среде либо умирал, если это ему не удавалось. А люди, столкнувшись с опасными для жизни условиями, действовали принципиально иначе: они эти условия старались изменить.

Жилье (пусть это шалаш или навес из шкур), одежда и обувь, запасенная впрок еда, не имевший выхода овраг с крутыми стенами, куда сгоняли диких свиней «про запас», более тщательная обработка орудий — так люди приспосабливали окружающий мир для защиты от холода и голода.

Вопреки популярному мнению, «просто в пещерах» люди не жили — они создавали, если угодно, «пещерную инфраструктуру». Во-первых, пещеру не осушишь и не обогреешь. Гораздо комфортнее установить там сооружение из жердей, обтянутых шкурами, установленное на подстилку из травы и ветвей. В пещере можно укрыться от дождя или от хищников (расположив в ней этот вигвам или чум), устроить очажную яму, хранить запасы топлива и еды. Во-вторых, удобная пещера должна была располагаться рядом с источником воды и, упаси боги, не на путях хищных зверей к водопою. Она должна быть небольшой, без сквозняков. Если вы знаете такую пещеру, то есть вероятность, что в древности она была обитаема.

Люди жили родами, или кланами. Потребности охоты привели к первому этапу разделения труда: женщины все чаще оставались на стоянке и занимались обеспечивающим трудом, а мужчины-охотники уходили за добычей на 10-20 километров от основной стоянки, причем порой их походы длились несколько дней. Надолго уходить опасались, так как оставшиеся в становище нуждались в защите. Такое разделение привело к упорядочиванию половых связей и к табу на близкородственные сексуальные контакты. Эти парные связи, пожалуй, рано называть браком, так как они были, скорее всего, временны. Труд был коллективным и не нуждался в принуждении. Запасов свыше необходимого не делали, так как обмен был явлением в целом случайным и эпизодическим. Все было общим, без имущественного и общественного неравенства, что типично для первобытнообщинного хозяйства присваивающего типа.

Таковы были пришельцы, вооруженные последними технологическими новинками верхнего палеолита, которые, проникнув на благодатный Апеннинский полуостров, застали здесь старожилов-неандертальцев. Волна за волной, они накатывались с востока и с запада и, не будучи агрессивны (первобытное общество не могло позволить себе роскошь войны, то есть потерю нескольких кормильцев), и все же теснили небыстрых разумом флегматичных сородичей.

Те пытались перенимать жизнеобеспечивающие новшества (вроде метательного оружия), но безнадежно опаздывали в целом. Им не помогли ни перенятые новинки, ни бóльшая физическая сила. Неандертальцы было отступили на юг, куда их, словно поршень, выталкивали смышленые новички. Но конкуренция за охотничий ресурс все равно росла, ведь с полуострова переселяться некуда, это тупик!

Или западня?

Археологические данные говорят о том, что материальная культура неандертальцев оставалась в целом неизменной даже когда их экологическая ниша угрожающе сузилась. Исчезновение человека неандертальского было вызвано не только его неспособностью догнать сапиенсов в развитии. Похоже, была еще одна причина, и крайне серьезная.

Возможно, нехватку пищевых ресурсов обусловила природная катастрофа, которая произошла примерно 35 тысяч лет назад. Это было начало серии мощных извержений, Флегрейских полей — гигантской вулканической кальдеры к северо-западу от современного Неаполя, в заливе Поццуоли. Позднее это явление назвали суперизвержением. По геологическому времени одновременно произошли еще два извержения: взорвался вулкан Казбек и гора Св. Анны, что в Карпатах. Объем выброшенных пеплов и камней оценивают в 500 кубокилометров. Эти выбросы, разнесенные в основном (но не исключительно) в восточном направлении, достигли Южного Урала, а на западе — Кипра.

Заметим, что катастрофа не была одномоментной или кратковременной: извержения продолжались несколько столетий, а сверхмощных извержений было как минимум два.

Пепел засыпал и погубил растительность о огромном регионе. Вблизи Флегрейских полей толщина вулканических выбросов достигала нескольких метров, а на территориях подальше на юг слой пепла достигал «всего» 20 сантиметров. Но, прежде чем похоронить все живое, эти выбросы поднялись в воздух, затмили Солнце и наступила вулканическая зима. На несколько лет остановился рост зеленой массы, а немногие оставшиеся в живых животные покинули гиблые места. Вулканические осадки превратили в пустыню всю среднюю часть Апеннинского полуострова — будущая Италия, в самом буквальном смысле этих слов, становится совершенно непригодным для жизни регионом.

Первая экологическая катастрофа, пережитая человеком разумным, не стала губительной для человека как биологического вида. Но палеолитическому населению территории современной Италии от этого было не легче. По археологическим данным, упадок человеческих поселений на Апеннинах длился примерно с тридцатого по двадцать седьмое тысячелетие до нашей эры. Плотность населения здесь снизилась до критической и хозяйственное развитие приостановилось.

Ровно к этому времени относится исчезновение стоянок неандертальцев. Они цеплялись за жизнь целую тысячу лет, но примерно 32 тысячи лет назад их на Апеннинском полуострове уже не осталось. Двоюродные братья людей вымерли — кроме сапиенсов других разумных видов не осталось.

Несладко пришлось и людям. Их популяция сократилась до минимума, а оскудение ресурсов вовсе не способствовало росту численности населения.


Революция и революционеры


На опустевший и вновь заселенный Апеннинский полуостров хлынула следующая волна переселенцев с востока и с запада, гонимых еще одной природной катастрофой. На сей раз это был не огонь, а лед — ледниковый максимум плейстоценового оледенения, 26 тысяч лет назад укрывшего ледниковым щитом почти всю Европу, до самых Альп. Лед сковал столько воды, что обмелели моря и реки.

Апеннинский полуостров в этом ледяном аду стал оазисом. На его севере, в приледниковых зонах, водились мамонты и много иной холодолюбивой живности. Южнее, в средней части Италии, царил умеренный климат. Сухая лесостепь низин с подъемом в горы сменялась лиственными лесами, а юг полуострова был засушливым районом. И люди вновь проникли с востока в степи долины реки По, в те времена мелководной и даже временами пересыхающий, и направились кто на запад, а кто на юг по Паданской равнине.

Охотники на мамонтов предпочли оставаться вблизи ледника, поблизости от добычи. Множество археологических находок указывает на то, что спустя несколько тысяч лет именно их потомки вернулись в Италию с запада, через Лигурийский проход между Альпами и морем. Княжество Монако и сегодня гордится найденными в пещере Гримальди и выставленными в музее предметами из роскошного захоронения высокорослых людей, погребенных 26 тысяч лет назад.

В северных охотничьих кланах было не менее 25-30 человек, а в Средней Италии с ее относительно богатыми пищевыми ресурсами такая группа насчитывала 50-80 человек. Контакты между кланами поддерживались при помощи межродовых браков. Они говорили на родственных диалектах и, в общем, понимали друг друга без труда. Ностратическая группа языков в это время уже распалась на атлантические и бореальные языки, и Апеннинский полуостров уже тогда становился котлом человеческой истории, в котором перемешивались и сплавлялись «разные этнические, языковые, культурные компоненты в самых немыслимых наборах и пропорциях. На апеннинских просторах перемешивалось население говорящее как на бореальных диалектах, так и на атлантических»[2].

Все перемены в человеческим развитии шли медленно, тысячелетие за тысячелетием. Составить точную карту этих перемен неимоверно трудно: «каменный век» лишь зовется таковым, но точнее было бы назвать его деревянным, кожаным, глиняным — это те немногие материалы, которые поддавались обработке человеком, не знавшим искусства выплавки металла. Из этих материалов состояли предметы вещного мира древнего человека, и от них ничего не осталось. Поэтому мы мало знаем о событиях, происходивших до наступления неолита, и о миграциях многочисленных народов. К счастью, историки научились интерпретировать материальные свидетельства и извлекать из них непротиворечивую хронологию события.


Каменный хронограф


Впрочем, остались и другие свидетельства о жизни людей в древней Италии.

Греческий историк Страбон в труде «География» (I век до н.э.) упоминает о неких камунах — племени обитавшем в обширной долине Валь-Камоника (или просто Камоника), вдающейся в Альпы почти на сотню километров; расположена долина к северо-востоку от современного Милана. Страбона поддерживает римлянин Плиний Старший, единственно, он не сходится с греком в теории происхождения камунов — по Плинию этот народ относится к ветви эвганеев, обитавших в Европе до появления индоевропейцев. Страбон же полагает их ретами, то есть этрусками, куда более близкими латинам-римлянам, чем древнейшие неолитические племена.

Таинственные камуны и их предшественники оставили после себя обширное культурное наследие. Хотя не сохранилось ни единого связного текста на камунском языке за исключением кратких наскальных надписей в одно-два слова с использованием этрусского алфавита (что косвенно подтверждает выкладки Страбона), в долине Камоника обнаружено колоссальное количество петроглифов, изображений высеченных на камне — к сегодняшнему дню известно почти 300 тысяч рисунков, причем часть из них датируется эпохой мезолита, то есть периодом VIII-VI тысячелетий до н.э.

Камоника, что и говорить, удобнейшее место для обитания человека. Долина узкая, с севера прикрыта от холодных ветров Ортлерскими Альпами, с востока горами Амаделло, а с запада Альпами Бергамскими. С военной точки зрения долина представляет собой идеальный оборонительный плацдарм — южный створ запирает обширное озеро Изео (весьма богатое рыбой). Чтобы прорваться в Камонику неприятелю пришлось бы долго и с большими потерями пробиваться через узкий, — всего четыре километра от склона до склона! — вход в долину, при том, что оборонявшиеся занимали бы господствующие высоты. Природная крепость. Недаром homo sapiens облюбовал Камонику с тех времен, когда не то что Рима, а даже Раннего царства Древнего Египта и Крито-минойской цивилизации и в проекте не существовало!

Первооткрыватели Камоники поселились в долине и оставили первые рисунки на скалах около 10 тысяч лет назад — что это были за народы, на каком языке они разговаривали и откуда пришли в предгорья итальянских Альп, скорее всего, навеки останется неизвестным. Судя по оставшимся изображениям диких животных (в основном оленей, лосей и ланей) это были кочевые охотники-собиратели.

Не надо думать, что примитивные наскальные рисунки не несут никакой серьезной информационной нагрузки — вовсе наоборот, это своего рода хроники, по которым современный исследователь может наблюдать доисторическую цивилизацию в развитии. Мезолит сменяется неолитом (V-IV тысячелетия до н.э), соответственно и тематика петроглифов резко меняется — сцены охоты замещаются изображениями возделанных полей с огородами, а так же отсутствовавших ранее людей. Обитатели Камоники начинают вести оседлый образ жизни и заниматься земледелием.

Проходит еще тысяча с лишним лет и мы видим новый цивилизационный виток, Медный век: уже изобретено колесо, появились мотыги и лопаты, люди стали рисовать природу — звезды и светила, а значит у них оставалось достаточно времени, чтобы в перерывах между трудами ради хлеба насущного любоваться небесами...

Бронзовый век (II тысячелетие до н.э.) в работах художников Камоники выглядит неслыханно воинственным и милитаризованным — масса оружия, кинжалы, щиты, копья, вооруженные всадники на могучих конях. Есть изображение ритуального (или, возможно, гладиаторского) поединка — двое воинов угрожают друг другу клинками, рядом с ними стоит судья или жрец.

Что может означать столь неожиданное изменение стиля — с сельскохозяйственных и охотничьих пасторалей, на сплошной Military Art и батальные сцены? Ответ очевиден: если рисуют войну, значит война становится постоянным спутником человека — как раз на данный период приходится миграция на Апеннинский полуостров племен индоевропейцев-италиков из Центральной Европы (т.н. протолатины, создатели культуры Террамаре) во II тысячелетии до н.э, обосновавшихся как раз на севере Италии. Надо полагать, вторжение италиков и становится причиной постоянных конфликтов с племенами, обитавшими здесь задолго до появления чужаков.

Собственно камуны появились в долине к Железному веку (I тысячелетие до н.э.) и оставили после себя наибольшее количество петроглифов — едва ли не три четверти от общего числа рисунков. Воинственность идет на спад, мы видим пляшущих человечков, явно справляющий некий обряд поклонения солнцу, неизвестные художники в самом буквальном смысле оставляют свой «след в истории» обводя собственные ступни (как в сандалиях из ремней, так и босые), развивается культура изображений — появилась детализация фигур (мускулатура, гениталии, прически).

Камуны рисуют лабиринт, предположительно в символическо-мистическом его значении: в лабиринте должны заблудиться и потерять силу призрачные силы зла, а возможно рисунок имеет более глубокий философский смысл и связан с обрядами инициации, переходом из одной формы существования к другой.

Цивилизация неуклонно и стремительно развивается.


Италия — страна телят


Примерно 10 тысяч лет назад ледник отошел на север и Апеннинский полуостров приобрел современные очертания и климат. Свидетельств, то есть петроглифов, остатков каменных орудий и даже мусорных куч, достаточно, чтобы понять: уже тогда люди уже владели искусством счета. У охотников появился спутник — домашние собаки, завезенные из-за моря.

На вооружение поступило первое техническое изобретение — лук со стрелами, снабженными костяными и каменными наконечниками. Люди придумали нож с рукояткой и топор. Все эти перемены привели к переходу на более оседлое существование. Об этом археологам рассказали крохотные косточки мыши домовой (Mus musculus), найденные на местах поселений — домовая мышь, даже если очень захочет, не способна мигрировать вслед за человеком. Совсем другое дело стационарные жилища людей!

Родовые общины стали закреплять за собой охотничье-собирательские участки и жить в поселениях из бревенчатых или плетеных, обмазанных глиной хижин, покрытых тростником или камышом. К этому времени собирательство приносило гораздо больше добычи, чем охота, или, как минимум, столько же.

Кто знает, как попала в огонь обмазанная глиной корзина, в которой носили воду или хранили припасы? Может, ребенок-непоседа выбил ее из рук матери и корзина упала в костер? Или сгорела хижина со всем находившимся в ней имуществом? Так или иначе, примерно 16 тысяч лет назад (споры вокруг этой даты не окончены) люди Ближнего Востока впервые обнаружили, что обломки попавших в огонь глиняных предметов становятся твердыми и не пропускают воду. Из глины стали лепить фигурки для нужд ритуальных и магических. А кто-то догадался слепить и обжечь первый горшок.

Так появилась керамическая посуда. Это техническое достижение было без преувеличения революционным: человеку стала доступна постоянная тепловая обработка пищи. Сваренное мясо, зерна или коренья обладают более высокой пищевой ценностью и лучше отвечают главнейшей потребности ежедневного поддержания жизни.

Обожженная керамика встречается практически во всех культурах неолита. По технике и тщательности изготовления керамики, по орнаментам, выдавленным палочкой или веревкой, а то и просто ногтем, археологи могут определить ее принадлежность той или иной культуре.

А в Европу волна за волной шли переселенцы. Современные исследования ДНК показывают, что «Великих переселений народов» было очень много. Они, по сути, никогда не заканчивались, а лишь порой приостанавливались. 10 тысяч лет назад, это были в основном земледельцы Анатолийского полуострова, обжигавшие керамику и одомашнившие животных, которых гнали с собой. В поисках удобных мест обитания они проходили Пелопоннес, Балканы, затопляли Центральную Европу.

В Италию первую обожженную керамику принесло индоевропейское племя пеласгов, примерно 7600 лет назад переселившееся с Балканского полуострова в долину Тавольере, что близ современного города Манфредония на «шпоре» итальянского «сапога».

Носители так называемой «апеннинской культуры», пеласги, умели строить парусные лодки, жили в хижинах с каменным полом и владели невиданными искусствами. Их флот из больших лодок-долбленок, помимо необходимой утвари и инструментов, привез на Апеннинский полуостров немного скота (всякой твари по паре, чтобы развести стада), а главное — кожаные мешки с семенами пшеницы, проса, ячменя и овса.

Так на Апеннинском полуострове началась революция — неолитическая революция, в ходе которой хозяйство человека стало не присваивающим (охота, рыболовство и собирательство), а производящим. И, надо сказать, очень вовремя: охота и рыболовство приносили растущему населению все меньше добычи, а есть хотелось по-прежнему. Занесенные пришельцами технологические новшества несли увеличение разнообразия источников пищи.

Пищевое разнообразие — ключ к выживанию рода человеческого: историк Массимо Монтанари, написавший увлекательную книгу о пищевой истории Европы, утверждает, что человек «вовсе не был заядлым пожирателем диких трав и кореньев или, при случае, свирепым каннибалом, но — гораздо чаще — нормальным потребителем пищи... А поскольку он боялся, что со дня на день ресурсы данной конкретной пищи могут исчерпаться, то как мог разнообразил источники съестного. Разнообразие — вот ключевое слово, позволяющее понять механизмы добывания и производства продуктов питания». Все это способствовало необычайно стремительному распространению хозяйственных нововведений по Апеннинскому полуострову.

Поселенцы долины Тавольере обрабатывали землю деревянными мотыгами. Земледелие требовало огромных, по сравнению с охотой и собирательством, труда и терпения, а также умения планировать. (Поэтому обработка земли была вначале женским делом и женским трудом.) Зато оно позволяло создавать запасы и делало жизнь в целом более предсказуемой и стабильной. Полагают, что земледелие начиналось как высокоорганизованное собирательство, в ходе которого люди начали заботиться о диких растениях и новом урожае, пропалывая заросли диких злаков и оставляя часть урожая неснятым, «на семена», и независимо возникло в нескольких самостоятельных очагах субтропической зоны, но раньше всех это произошло в Передней Азии.

С появлением присваивающего хозяйства Европа перешла в эру неолита. Неолит не хронологический период, а ступень развития и для разных культур, он начался в разное время. Первыми в неолит вступили люди Ближнего Востока: земледелием и скотоводством они начали заниматься около 10-12 тысяч лет назад. А на севере Европы неолитические культуры существовали еще в I в. нашей эры.

Но в IV—III тысячелетия до н.э. на Апеннинском полуострове неолит закончился и наступил Медный, а затем и Бронзовый век.

С помощью технологий, завезенных пеласгами, развитие Апеннинского полуострова пошло гораздо быстрее.

Сами пеласги, правда, во II тысячелетии до н.э. растворились в море протолатинских племен из долины р. По, постепенно затопляемой водами тающих ледников. Протолатинские племена (с которыми связаны носители так называемых культур протовилланова и террамаре) в XV-XIV вв. до н.э. покинули свои свайные хижины, обведенные рвами, и по берегу Адриатики направились в Пицен. Затем часть протолатинов из Пицена устремилась далее, пересекла Апеннинский полуостров и заселила Лациум от Альбанских холмов до холмистых низовьев Тибра.

Интересно, что местные и пришлые сосуществовали вполне мирно, причем аборигены перешли на язык пришельцев. Возникла общность племен, говорящих на одной из самых ранних форм латинского языка. Еще интереснее то, что данные археологии подтверждают римское сказание о первом царе Лациума по имени Пик, считавшийся прорицателем и живший на римском холме Авентин.

Медный век, а затем и Бронзовый (III — II тысячелетия до н.э.) позволил усовершенствовать орудия труда. Великой ценностью были металлический топор или нож, пусть и медный, или пильные и сверлильные устройства. А плуг с покрытым медью или бронзой лемехом увеличивал производительность пахаря в десятки раз.

Плуг меняет все: земледельческий труд становится мужским. Главой семьи становится свободный мужчина, земледелец и воин, владеющий оружием. Так сложился патриархат. Металлы быстро, всего за пару тысячелетий, изменили жизнь людей. Основой выживания стали земледелие и скотоводство. Италики сеяли пшеницу, просо и ячмень, разводили свиней, овец и коз, реже — крупный рогатый скот, на котором, кстати, возили и пахали (мотыгу уже сменила соха и первые плуги). Ткали шерсть, выделывали кожи и сыры — кстати, само название «Италия» происходит от Vitellium, теленок, то есть Италия — это страна телят.

Уже во II тысячелетии до н.э. области Умбрии и Тосканы полны оливковых рощ. С этого времени можно говорить о формировании единой культуры Средиземноморья, основанной на зерновых, винограде и оливах — настоящей триаде экономических и культурных ценностей и даже символе идентичности. (Эта цивилизационная триада затем прорастет в христианской символике: причастие — это хлеб, вино и елей.) Питание было преимущественно растительным и основывалось на лепешках, кашах и хлебе, бобовых, вине, оливковом масле и овощах. Мяса ели немного, сыра — чуть больше. Хлеб надолго стал общим признаком цивилизованности.

Появились излишки продуктов. Если гончар из соседнего селения «знает слово» и его горшки бьются реже других, то он, возможно, отдаст свой товар за сыр, зерно или шерсть? Так зарождались ремесла, так ширился обмен между союзами родов и племен. А обширность контактов между общинами делало все племя прочнее, «связнее» и, стало быть, сильнее.

Но сильнее всего на развитии обмена сказалась редкость месторождений меди. Красный металл и изделия из него стали мерилом ценности. Они начали переходить из рук в руки и распространяться на большие расстояния.


* * *


Не будет преувеличением сказать, что о социальной организации общества раннего Бронзового века мы знаем крайне мало. В 1996 г. на северо-востоке Германии в долине небольшой реки Толлензе обнаружены следы эпических масштабов битвы. Она повергла историков и археологов в немалый шок и первыми словами ученых были: «Не может быть!».

Сражение произошло примерно в 1250 г. до н.э. Число погибших в составило (оценочно, так как весь район исследовать не удалось) 750 человек. Если предположить, что на поле боя остался каждый пятый участник, получается, общее число сражающихся составляло около четырех тысяч человек. При этом погибшие родились в разных местах Европы и по крайней мере несколько из них, судя по вооружению и по следам старых ран на костях, были профессиональными воинами.

Это число просто невероятно для эпохи бронзы: во-первых, считалось, что в целом на территории Мекленбурга-Передней Померании проживало от 70 до 115 тысяч человек. Во-вторых, масштабная битва с участием воинов из разных дальних мест указывает на сложную социальную организацию и, возможно, какое-то государственное образование. В-третьих, в районе исследований обнаружили остатки укрепленной переправы или дамбы через реку, построенной не позднее 1700 г. до н.э., через которую шли не только пешеходы, но и конные повозки. Скорее всего, конфликт развернулся именно из-за дамбы, объекта стратегической важности.

Находка изменила представление историков о Бронзовом веке севера Европы как о времени достаточно мирном. Зато стало ясно, что Толлензе превосходно вписывается в период всеобщего усиления войн и потрясений на территориях от Средиземного до Балтийского морей — эпохой, которая станет трагическим финалом Бронзового века.


* * *


Примитивное земледелие усилило миграционные потоки (ведь теперь припас в виде зерна легко было брать с собой) и тем самым стало питательной средой для войн и агрессий. Ранее мы говорили о том, отчего не склонны воевать охотники и собиратели. Но с примитивными земледельцами иная история: они воевали, и воевали жестоко. В Германии, например, в 2015 г. археологи обнаружили близ Франкфурта две братских могилы, в которых нашли последнее пристанище целые роды. В одной было 13 взрослых и 11 детей, от подростков до полугодовалого младенца. У всех были раздроблены ноги, — видимо, чтобы призраки убитых не смогли преследовать убийц.

Оседлые кланы воевали потому, что почвы без севооборота и удобрений быстро истощались, что наряду с перенаселением толкало на поиски новых земель — как правило, уже занятых другим племенем, которое победитель частью уничтожал, частью брал в рабство.

Именно так поступали ахейцы — пираты, воины, торговцы, которые примерно в XVII в. до н.э. захватили Пелопоннесский полуостров и создали из городов-крепостей протогосударство Микены. Хозяйство Микен было основано на сборе налогов и на государственной монополии на обработку, распределение и потребление металла. Ахейцы быстро стали морским народом и в XV в. до н.э. захватили Крит, незадолго до этого сильно пострадавший от землетрясения и извержения вулкана Санторин. Успешные завоеватели усвоили крито-минойскую культуру и к тому же стали удачливыми купцами. Хотя отличить занятого морской торговлей купца от воина, пирата или грабителя было сложно вплоть до Нового времени.

Военно-колонизационные экспедиции ахейцев на Сицилию, Сардинию и в Италию были постоянными и многочисленными, а на побережье имелись ахейские фактории. Фрагменты посуды микенских форм нашли даже в самом Риме, в районе Кастро Преторио, и есть данные, что на территории вечного города какое-то время была колония ахейцев. Доказано их постоянное присутствие на Тирренском побережье, в Лациуме и в самом Риме.

Таким образом, ахейцы стали третьим компонентом латино-римской общности. Напоминаю: ее первым компонентом были пеласги, а вторым — смешавшиеся с пеласгами протолатины. Был и четвертый компонент, самый загадочный. Но о нем будет рассказано позднее.

Что ахейцы искали в Италии? Скорее всего, металл. Причем вовсе не золото (хотя от золота они тоже не отказывались). Древний мир нуждался в меди и олове для производства бронзы. Бронза была «металлом войны», из которого делали длинные прямые мечи и воинские доспехи и прочее оружие. Она же была и металлом мира, о чем свидетельствуют каменные формы для выплавки бронзовых серпов и ножей.

На территории Италии обнаружено множество находок из мышьяковистой бронзы, которую получали, сплавляя медь с мышьяком и свинцом. Оловянная бронза прочнее и тверже, а температура ее плавления даже ниже, чем у меди. Но если медь еще в третьем тысячелетии до н.э. добывали и плавили на севере Апеннин и на юге Тосканы, то за оловом приходилось снаряжать экспедиции в Центральную Европу и даже на далекие Касситериды — на Британские острова. Полагают, что пеласги и наследовавшие им протолатины были посредниками в торговле добытой в Тоскане медью.

Скорее всего, ахейцам требовалась и соль, залежи которой находились в устье р. Тибр. На перекрестке торговых путей соли и металла не могли не поселиться люди...

Так завязались и развивались связи между развитыми сообществами восточного Средиземноморья с куда менее развитыми сообществами Апеннинского полуострова. Благодаря международной морской торговле технологические новинки сами шли в руки людям, населявшим полуостров. Тем не менее, по сравнению с богатыми и развитыми государствами Средиземноморья территория Италии выглядела сущим «медвежьим углом».


Этрусский вопрос, римский ответ


Этруски считаются четвертым компонентом латинской общности народов. На латыни их называли Etrusci, Tusci, на древнегреческом — тирсены, Τυρρηνοί, а сами себя они называли Rasenna, Raśna. Массовое переселение народа с этим названием на Апеннинский полуостров проходило в начале I тысячелетия до н. э.

Историки до недавнего времени спорили о происхождении народа со странной внешностью, говорившего на не-индоевропейском языке. До недавнего времени считалось, что этруски пришли с о. Лемнос. Но в конечном счете прав оказался Геродот, который еще в V в. до н.э. считал их выходцами из Лидийского царства (Малая Азия). По мнению Геродота, исход этрусков по времени совпадает с Троянской войной и датируется XIII веком до н. э. Возможно, отголоски переселения тирренов, или тирсенов, мы слышим в мифе о бегстве Энея из Трои вместе со всей семьей.

Эту теорию происхождения этрусков подтвердили исследования митохондриальной ДНК, извлеченных из разных этрусских останков. Они показали, что 11 клеточных родословных не встречаются нигде в Европе, зато имеются у народов востока Анатолийского полуострова. А лингвистические исследования говорят о том, что тирсены были древним, доиндоевропейским народом Анатолии.

По-видимому, тирсены были вовлечены в миграции не по своей воле. Волны «народов моря» выбили их с лидийской родины и они стали не столько пиратами и дружинниками, сколько переселенцами, уходившими целыми семьями. Они шли от острова к острову, захватывая их и колонизируя, пока не добрались до континента. Но это лишь догадки, история исхода этрусков из Анатолии неизвестна.

Тирсенов было, по-видимому, немного, но превосходное оружие и военный опыт позволили им если не покорить местное население, то заставить его считаться с собой. Поселившись между реками Арно и Тибр, к северу от будущего Рима, тирсены-этруски, как гласит легенда, основали города, которые объединились в конфедерацию. Эти города существуют и сегодня. Близ побережья расположились Цере (совр. Черветери), Тарквинии (совр. Тарквиния), Ветулония, Вейи и Волатерры (совр. Волтерра) — все непосредственно на побережье или близ него. Во внутренней части полуострова были Перузия (современная Перуджа), Кортона, Вольсинии (совр. Орвьето) и Арретий (совр. Ареццо) во внутренней части страны. Важными городами были также Вульчи, Клузий (совр. Кьюзи), Фалерии, Популония, Руселлы и Фьезоле.

В VIII—VII веках до н. э. культура этрусков переживала расцвет. Их замечательную архитектуру и строительное искусство высоко ценили римляне, они производили прекрасные изделия из металла, керамику, живопись и скульптуру, которые сегодня можно видеть в музеях. От народов культуры террамаре этруски заимствовали технику дренажных работ и строительства плотин, а от греков алфавит. Письменность этрусков до сих пор не расшифрована. Ах, как пригодился бы современным историкам не дошедший до нас двадцатитомный труд по истории этрусков пера императора Клавдия, выучившего их язык и владевшего бесценными документами!

А еще этруски были превосходными моряками и господствовали в той части Средиземного моря, которая и по сей день называется Тирренским морем. Тирренских пиратов упоминает даже Гомер. Но, вкусив преимущество оседлой жизни, этруски оставили пиратство и занялись морской торговлей с финикийцами, греками и египтянами, то соперничая с Карфагеном, то вступая с ним в союз.

С VII в. до н.э. этруски расширяют свое влияние на юг, в том числе на поселение в холмистой местности близ единственного острова р. Тибр. Круглые хижины, крытые соломой, ценности не представляли. Но какой завоеватель не соблазнился бы транзитным перекрестком путей, по которым везли соль и медь? Этрусские цари правили и этим селением, которое позднее стало Римом, и территориями до самой Кампании с ее греческими колониями. Так был положен предел греческой колонизации Апеннинского полуострова. А в 535 г. до н.э. союз этрусков и карфагенян у берегов Корсики одержал победу над «земляками», фокейскими греками. В 509 г. до н.э. римляне изгнали этрусских царей (и основали республику), а с Карфагеном заключили торговый договор, по которому римлянам позволялось делать в своем никому не интересном «медвежьем углу» что угодно, не заплывая в запретную для них западную часть моря. После этого усилившийся Рим изгнал этрусков с Корсики, а в 474 г. до н.э. в союзе с сицилийскими греками нанес им поражение близ Кум в Неаполитанском заливе.

С доминированием этрусков на море было покончено. Запад Средиземного моря оставался во власти карфагенян.

Бывают времена, когда гораздо выгоднее слыть небогатым захолустьем, чем блистательным царством. Именно такая эпоха настала приблизительно в XIV или в XIII в. до н.э. Для жителей прибрежных территорий и островов, все чаще подвергавшихся набегам с моря, сельское хозяйство стало не слишком надежным занятием. Ничего удивительного, что часть пеласгов, сикулов (из Сицилии) и сардов (с Сардинии) подалась в пиратские дружины ахейцев, данайцев и фессалийцев, либо образовала свои.

Позднее это время назовут Катастрофой Бронзового века — первой цивилизационной катастрофой, в которой почти полностью повинен человек, а не природа.

Почти. То есть не полностью.


Бронзовый коллапс


Первые государства Ойкумены зародились в долинах крупных рек, — Нила, Тигра и Евфрата, — где зерноводство могло существовать только при наличии оросительных систем. Зато такие системы позволяли получать стабильные и крупные урожаи, а значит, создавать запасы и меньше зависеть от природы. Но подобные комплексы, результат коллективного труда большого числа людей, требовали организации и планирования, а затем распределения продукта — то есть управления, важнейшей функции первых государств. Эти управленческие функции взяли на себя храмовые жрецы и дворцовые чиновники.

Все это называется экономикой дворцового, или храмового, типа. Этот тип хозяйства не был ограничен речными долинами: например, сложные хозяйственно-политические комплексы в форме дворцов существовали на Крите. Государственно-распределительная экономика существовала и в Микенских укрепленных городах, где трудящихся организовали в рабочие группы, а добыча и обработка металлов была государственной монополией.

Чтобы понять расположение сил накануне катастрофы Бронзового века, отвлечемся от Апеннинского полуострова и увеличим масштаб карты так, чтобы она вмещала Срезидемноморье, Анатолийский полуостров и Междуречье (Месопотамию). Такая карта показывает, что ко времени XIII — X вв. до н.э. — а это был апогей материальной культуры цивилизации бронзового века — на востоке Средиземного моря процветали богатые государства, объединенные стабильными торговыми и политическими связями и развитыми культурами.

• Египетское Новое Царство. Оно контролировало территории до самого Мертвого моря. Египет — мировая зерновая житница, богатейшее государство, обладающее небольшими запасами меди в юго-западной части Синайского полуострова. Но топлива для плавильного производства в Египте не было и металлы приходилось ввозить на средства от зернового экспорта.

• Хеттское государство, расположившееся на большей части Анатолийского полуострова и на севере Сирии. Его оловянные месторождения к описываемому времени были полностью истощены.

• Еще одна зерновая житница — государства Междуречья, Митанни, Вавилония и Ассирия, вообще не имеющие металлов и полагающиеся на импорт. Зато аккадский язык стал языком международного общения.

• Приморские торговые города Ханаана и Финикии, крупнейшим из которых был Угарит. Это был основной транзитно-перевалочный узел, в котором морские торговые пути соединялись с караванными, ведущими на континентальный Ближний Восток.

• Минойская цивилизация Крита. К XIII в. до н.э. она находилась в глубоком упадке, который начался еще до катастрофы, связанной с извержением вулкана Санторин.

Сложилось первое международное разделение труда: Египет был зерновой житницей, на запасы и помощь которой полагались другие государства в годы неурожая. Крит и пришедшие сюда ахейцы специализировался на морских международных перевозках. Кипр со своими густыми лесами (давно сведенными в остальном цивилизованном Средиземноморье) стал центром плавления металлов, откуда продукция шла морем на экспорт.

Хеттское царство обладало исключительной монополией на эпохальное изобретение — железо, секрет выплавки которого считался государственной тайной номер один. Известно письмо одного из фараонов периода Нового царства к хеттскому царю, с просьбой прислать в подарок железный кинжал — в условиях Бронзового века это было поистине царским подношением!

Бронзу, сплавляя местную медь с импортным оловом, экспортировали также из Малой Азии, с Синайского полуострова и с юга Южного Ливана. А олово везли с месторождений Рудных Гор на границе Саксонии и Богемии, с полуострова Корнуолл на юго-западе Англии и даже с территорий современного Афганистана.

Основой древнего мира оставалось сельское хозяйство. Но, как мы видим, ни одно государство древнего мира и ни один регион не обладали всеми ресурсами, необходимыми для производства бронзы. Поэтому древние государства пустили в ход изощренную дипломатию, поделили сферы влияния и установили правила торговли.

Торговля способствовала развитию кредита: караваны с шерстью, медью и зерном принимали долговые расписки. Вначале такие расписки просто помогали одним купцам побыстрее получить деньги от посредника и не ждать, пока товар будет распродан, а другим требовалась отсрочка платежа. Но постепенно такие расписки стали средством обращения, «деньгами торговцев». В городе-государстве Каниш, что в Каппадокии, на востоке современной Турции, нашли огромный архив из десятков тысяч глиняных табличек — деловые письма купцов, договоры денежного займа, поручительства, залога, коммерческого кредита, долговые расписки и квитанции...

Жестокие войны сменились мелкими стычками. Казалось, все говорит об установлении прочного мира и совместного процветания.

Но это стратегическое равновесие было хрупким. Население росло, социальные противоречия усилились сверх меры, а узкая экономическая специализация привела к тому, что единственный сбой в поставках зерна или сырья приводил к разрыву всей цепочки обменов. К середине II тысячелетия до н.э. во всех развитых государствах бронзового века назрел системный кризис. Их внутреннее развитие замедлилось, усложненный бюрократический аппарат был разъеден коррупцией, утратив способность исполнять государственные функции.

Чтобы грянул неслыханный по своим масштабам кризис, хватило бы единственного сбоя в одном из звеньев непрочной конструкции Древнего мира.

Это был технологический и социальный тупик. Система шла вразнос. Всего через сто лет от торгово-экономической идиллии «первой глобализации» не осталось и следа.

Примерно в 1206-1150 гг. до н.э. произошло крушение всех крупнейших экономик. Регион погрузился в хаос. Огромные территории запустели, утратили письменность и развитое хозяйство. Рухнули минойские и микенские царства, от хеттской империи остались лишь развалины, пришел в упадок Египет. Была утрачена масса знаний и технологий.

Крупнейшие центры цивилизации — Хаттуса, Микены, Угарит — были заброшены и разрушены, исчезли почти все города между Троей и Газой. Численность населения резко снизилась — местами на 90%. Огромные пространства опустели и погрузились в Темные века, которые позднее назовут катастрофой Бронзового века. Следующую эпоху назовут Железным веком.

Что же произошло?

Читатель без труда найдет работы, разбирающие причины и крайне интересные подробности кризиса Бронзового века и последовавшим обрушением древних государств. Исследователи соглашаются, что культурный регресс и начало экономического упадка наблюдались еще до катастрофы, что кризис носил системный характер, и что он был вызван комбинацией факторов, главные из которых носили характер внутренний, а не внешний.

В обществах древнего мира накопилось столько социальных противоречий, что начались междоусобицы и внутренние смуты. Стоило обществам Египта и Междуречья, переживавшим засуху и рост населения, свернуть экспорт зерна, как под ударом оказались металлургия, морские перевозки и торговля. Рушилась сложная система кредитов, бартерных сделок и обменов. Но металл нашел своего потребителя — ахейцев, наших старых знакомых, и население островов Средиземного моря. Они переработали металл в оружие и обратили его против своих торговых партнеров.

Сила древних государств с их многотысячными армиями была критически подорвана и они не смогли противостоять нашествию варваров — малочисленных, но при этом очень боеспособных дружин «людей моря».

Названия этих варварских народов известны из египетских источников: пеласги (палестинцы), ликийцы, шардану (сарды), тевкры (троянцы), тирсены (этруски), сикулы, данайцы, фессалийцы, ахейцы. Оценочно, их было совсем немного, от 3000 до 10000 человек. «Народы моря» составляли социальную структуру, уже утратившую первобытно-общинные черты, но еще не достигшую уровня хотя бы примитивной государственности. Во главе такой структуры стоял вождь, а вождем делался тот, кто мог организовать грабеж так, чтобы его дружина не испытывала нужды. «Столицей» была ставка вождя, при которой проживали мастера-оружейники и другие ремесленники, снабжавшие и снаряжавшие дружину. Другие поселения, поменьше, управлялись старейшинами и подчинялись вождю.

Воин-дружинник жил войной и грабежом. Воинские умения и воля к победе стали ценнейшими качествами. Но войной жили все, кто его окружал, побеждать становилось все труднее и труднее, а добыча доставалась все дороже. Не знавшие мирной жизни «народы моря» направили свои мечи на средиземноморские города и государства с их армиями из вооруженной голытьбы, не имевшей желания умирать, под водительством колесничих из числа изнеженной знати.

Первым нападению «людей моря» подвергся Египет. Это произошло во второй половине XIII в. до н.э. Дельта Нила оказалась хорошо защищенной, и тогда «народы моря» разграбили богатейший торговый город Угарит, находящийся на побережье современной Сирии. Микенская Греция исчезла в анархической войне всех против всех. Резкое падение численности населения Пелопоннеса — на 75-90 процентов — говорит само за себя. Полностью был опустошен Крит. Остатки местного населения затем столетиями влачили жалкое существование в безводных, неплодородных горах, опасаясь спуститься на равнину.

Далее ахейские эскадры идут на Малую Азию. Перестает существовать союз городов, куда входили Труиса (Троя) и Вилуса (Илион). В этих городах пираты нашли массу оружия и припасов, и вот уже обезлюдели берега Эгейского моря. Опустошив побережья, «люди моря» двинулись в континентальные страны. Их ударов не выдержало Хеттское царство: его столицу Хаттусу сожгли, как и множество городов, и более она не возродилась.

На улицах стертых с лица земли городов оставались непогребенные тела (их потом обнаружат археологи). У варваров не было штурмовых орудий для разрушения высоких городских стен, но где был бессилен меч, там в бой вступало золото. Прочные городские стены оказывались, как правило, беззащитны перед подкупом и предательством.

Египтяне все эти годы упорно пытались отбиваться, провели военную реформу, набрали в войско нубийцев, ливийцев и другие варварские племена, фактически пожертвовали Дельтой Нила, которую варвары тут же попытались заселить.

Но с практически мгновенным увяданием и гибелью государств восточного Средиземноморья стала умирать и набеговая экономика. Ее экологическая ниша была исчерпана. Грабить было больше некого. Торговля замерла, ремесел не стало, побережья опустели. Пираты были вынуждены спешиться, но и в материковых частях отыскивались лишь полуголодные напуганные люди, у которых было нечего взять. Можно было захватить рабов — ну а кому их продать?

В 1173 г.до н.э. войско Рамзеса III сокрушило в бою варварские дружины и разбило их нильскую флотилию. Этой битвой завершилась катастрофа Бронзового века. «Народы моря» вернулись на острова Эгеиды, на Сицилию и Сардинию, в Грецию и Италию. Некоторые осели в передней Азии. Восток Средиземного моря начал очень медленно возрождаться, но дворцовое хозяйство уже не было основой его экономики. Для того, чтобы достичь прежнего уровня развития, у восточного Средиземноморья уйдет не одна сотня лет.

Морским дружинам пришлось искать пропитания на земле. Искать подходящие места для поселений (порой тесня при этом местный народец, у которого не было желания лезть на бронзовые мечи), вспоминать премудрости сельского хозяйства и ремесел. Правда, навыки грабежа не забывались: с пиратством на Средиземноморье не удавалось покончить еще тысячу лет...


Третья катастрофа — столкновение цивилизаций


Отличие катастрофы Бронзового века от грядущей катастрофы микрокосма Карфагена заключается в том, что сокрушительные набеги «людей моря» никто не организовывал и не планировал — это были спонтанные акции. Правда, торговые города всегда были не прочь подложить свинью конкуренту, указав разбойникам удобные пути подхода к сопернику, но даже самым богатым городам было не под силу устроить запланированную гибель всей цивилизации.

Катастрофа Бронзового века не могла не произойти просто «в силу вещей», в силу неумолимых законов природы и общества. Она длилась более столетия и никто, живущий в те годы, не считал, что живет в катастрофические времена: человеческая жизнь коротка, а за время всеобщего бедствия сменилось несколько поколений, для которых последующие события самым естественным образом вытекали из предыдущих. Зачастую живые завидовали мертвым — но жизнь тем не менее продолжалась.

А вот уничтожение цивилизации Карфагена являлось твердо задуманным, хорошо организованным единовременным политическим действием. Римляне действовали в иной, чем карфагеняне, парадигме: им нужна была победа и только победа, а поражение означало для них завоевание их страны и разрушение всего мироустройства. Поэтому ради победы они были готовы идти — и шли! — на все.

Культурно неоднородный, опиравшийся на союзников-партнеров, искавших в войне выгоды, Карфаген был торговой державой и не вел войны на уничтожение: карфагенянам было достаточно добиться нужных коммерческих договоренностей, монополий или приращения территорий плодородными землями. Карфагенской олигархии ни к чему было разрушать города и вырезать их население: мертвые не платят. В контроле над территориями они были заинтересованы ровно в той мере, в которой из них можно было извлечь прибыль. И, вероятно, они не ожидали, что Рим проявит безразличие к возможности будущей дани и будущих прибылей, которые покоренный Карфаген охотно заплатил бы.

В свою очередь Рим, спаянный единой культурой, опиравшийся на монолитный италийский союз, с самого начала вел войну на сокрушение и тотальное уничтожение противника. Поражения в этой войне римляне принципиально не предусматривали. Не готовились они и к обычным в иных случаях переговорам с побежденным об условиях сдачи. Для двух империй этот мир был слишком тесен. Остаться должен был лишь один.

Что, в итоге, и произошло.

В случае с Карфагеном мы впервые видим катастрофу вызванную не природными или социальными причинами: это было тщательно спланированное и вполне осознанное уничтожение одной цивилизации, финикийско-карфагенской, другой цивилизацией — римо-латинской.

Об истории этого, — без всяких преувеличений, — грандиозного столкновения двух вселенных, и пойдет речь в предлагаемом читателю исследовании.


Т. Данилова, 2017.

Часть I В СИНЕМ МОРЕ, В БЕЛОЙ ПЕНЕ

Для ясного понимания, с каким противником столкнулись римляне в борьбе за господство над Средиземноморьем и почему именно обитатели Карфагена стали для Республики не просто заклятыми врагами, но и абсолютными антагонистами с позиций ментальности, национального характера и структуры общества, следует заглянуть в отдаленное прошлое земель, где ныне располагаются Израиль и Ливан и познакомиться с прямыми предками карфагенян — финикийцами. Народом, безусловно примечательным во многих отношениях.

Глава I. Во глубине веков

Так называемый Благодатный (или Плодородный) полумесяц являет собой обширные пространства на Ближнем востоке, включающие в себя Междуречье Тигра и Евфрата (Месопотамию), морское побережье Сирии, Палестину и Долину Нила с Верхним и Нижним Египтом соответственно. Иногда к области Благодатного полумесяца относят еще и остров Крит. Главная отличительная особенность региона — большое количество осадков в зимнее время года и неслыханно плодородные почвы, способствовавшие взрывообразному развитию земледелия со времен неолита.


Благодатный полумесяц

В настоящий момент нас мало интересуют египтяне, шумеры или эламиты — лишь в той степени, в какой они оказывали влияние на возникновение и развитие Финикии, расположившейся на довольно узкой прибрежной полосе от нынешнего Израиля на юге приблизительно до Таврских гор на севере. Если следовать вдоль берега моря по прямой, то это расстояние выглядит не слишком впечатляюще — всего-то около пятисот километров, плюс максимум сто-сто двадцать километров в глубину материка, до долины реки Иордан, сразу за которой начинается пустынное плоскогорье по тем временам не пригодное не то, что для земледелия или скотоводства, но и в целом для обитания человека.

На этой полосе, которую для удобства мы будем впредь именовать Древней Палестиной, человек обитал с доисторических времен, здесь мы находим самый старинный город мира — Иерихон, появление которого ныне относят ориентировочно к 9600 году до Рождества Христова. Что за племена обитали тогда в Иерихоне и на берегах Иордана мы, скорее всего, никогда не узнаем, но до появления здесь финикийцев, и тем более евреев, неспешно пройдут долгие тысячелетия...


Древняя Финикия, Иудейское и Израильское царство.

Время и развитие цивилизаций Благодатного полумесяца неостановимо двигались вперед. Появились и исчезли шумеры и аккадцы. Взошла звезда Ассирии и Вавилона, процветал Древний Египет. Древняя Палестина становится настоящим проходным двором, по которому туда-сюда бродили армии расположенных рядом государств с целью вздуть соседей и конкурентов. В редкие времена затишья здесь было не протолкнуться от торговых караванов, а купцов можно было распихивать локтями: наиболее удобная, короткая и безопасная дорога от Междуречья к Египту и от Аравийского полуострова к Средиземному морю.

Побывали здесь решительно все окрестные народы, создавая уникальный культурный конгломерат, переплетая обычаи и языки, передавая друг другу технологии и знания. Одна беда: своего государства на территориях между морем и Иорданом до определенного времени не возникало, да и возникнуть в принципе не могло.

Давайте попытаемся разобраться, в чем же дело. Отчего вдруг в Египте долгие столетия владычествуют фараоны, шумеры вовсю строят десятки городов в Месопотамии, а столь привлекательный, потенциально богатый и выгодно расположенный географически регион остается в безвластии или вынужден кормить очередную армию сопредельного государя?

Ключевое слово тут — экономика. Точнее, невозможность вести «промышленное земледелие» увязанное на долины крупных рек наподобие Нила, Евфрата и Тигра. Именно промышленное земледелие является первопричиной образования государств в Египте и Междуречье. Когда десятки и сотни тысяч людей занимаются обработкой изумительно плодородных речных долин, их труд нуждается в некоей координации и упорядочивании, это во-первых.

Во-вторых, избыток продовольствия ведет к демографическому всплеску и росту населения, что так же требует организации: одни должны заниматься пахотой и жатвой, другие охранять поля и деревни от набегов более бедных племен, завидующих процветающим хлеборобам, третьи продавать излишки, четвертые молить богов о даровании урожая, пятые производить масштабные ирригационные работы, поддерживать инфраструктуру в рабочем состоянии и так далее.

На определенном этапе возникает насущная потребность в создании аппарата координации и управления столь громоздким хозяйством. Где управление — там и недовольные его качеством, а следовательно обязана появиться система подавления и надзора. Солдат и внутреннюю стражу (которые, разумеется, ничего не производят) необходимо снабжать и кормить — эй, там, благоволите создать налоговое ведомство!

Считать и распределять деньги — серьезная наука, а значит требуется штат квалифицированных чиновников, которые мало того, что так же не создают ничего материального кроме бесчисленных бумажек (в нашем случае — глиняных табличек с клинописью или папирусов с иероглифами), так еще и берут взятки с откатами и воруют из бюджета — за минувшие тысячелетия в этой сфере решительно ничего не изменилось. Срочно, срочно необходима фискальная служба для контроля над бюрократами!

Заметим отдельно: излишки провианта еще и высвобождают достаточно времени для того, чтобы не думать ежечасно о хлебе насущном, а заняться чем-нибудь ради удовольствия. Появляются культура и искусство, а значит развивается цивилизация.

Обрисованная схема крайне примитивна, но достаточно ясно описывает механизм возникновения государства как единого экономического агента. В действительности этот процесс куда более сложен и растянут во времени, однако в целом описание соответствует реалиям Египта и Месопотамии: крупное сельскохозяйственное производство со сложными технологиями орошения и мелиорации плюс рост населения настоятельно требовали жесткой организации на постоянной основе. Справиться с ней может лишь централизованное государство.

Без абстрактной «вертикали» подразумевающей четкое выполнение инструкций, директив и предписаний высшего руководства, без системы контроля за исполнением и уходящей «наверх» отчетности всё мигом развалилось бы.

С грядущей Финикией дело обстояло совсем иначе — сельское хозяйство являлось частным и одиночным, поскольку пригодные для обработки участки были чересчур малы для массового земледелия и не могли бы прокормить избыточное население. Иорданская долина от озера Кинерет до Мертвого моря — это жалкие 120 километров в длину с шириной в 15 километров. Сравним с долиной Нила: от Александрии до одного только Луксора — 650 километров с шириной дельты Великой реки в 300 километров и обрабатываемыми землями вдоль русла 20-30 километров.

Разница, как кажется, очевидна?

Но дефицит плодородных почв это лишь основная проблема Ханаана, имелись и сопутствующие.

В развитых аграрных державах неизбежный при перепроизводстве зерна демографический рост следовало как-то компенсировать. Перенаселение ведет к скученности, проистекающим от нее бытовым неудобствам и праздности — «лишним людям» попросту нечего делать. От безделья могут возникнуть разнообразные нехорошие мысли, приводящие к политической неблагонадежности.

Почему это у достославнейшего господина чиновника два каменных дома, три колесницы и восемь наложниц, а у меня тростниковая хижина и полдюжины сыновей, разделить между которыми дедовский надел физически невозможно?

Нечестно!

Это может прозвучать странно, но продовольственное благополучие в итоге могло приводить к недовольству в народе, именно по причине появления незанятых рабочих рук и появления отсюда вредных и крамольных умонастроений. Богатым зерном государствам приходилось включать «предохранительный клапан», изобретенный практически сразу — правители глубокой древности могли быть сколь угодно жестокими, деспотичными и алчными, но недалекими или глупыми их назвать никак нельзя. В обстановке они разбирались преотлично, понимая логику развития аграрного государства.

Избыток населения — это на первый взгляд не так плохо, как может показаться. Найди людям занятие, и в казну потечет очередная золотая река, умножится прибавочный продукт, а значит появятся дополнительные блага для верхней прослойки общества. Нельзя больше делить наделы между сыновьями? Отлично, следует присоединить новые земли! То есть, отправить «лишних людей» повоевать.

Данное предприятие может принести не только территориальные приобретения, но еще военную добычу и рабов. Заодно война подразумевает как естественную убыль рекрутированных в войско вечно недовольных «младших сыновей», так и колонизацию отторгнутых у неприятеля земель, куда можно сплавить мающихся от безделья простолюдинов и занять их общественно-полезным трудом: освоением новоприобретенных угодий.

Согласно этой нехитрой, но весьма эффективной доктрине действовали все до единой державы Благодатного полумесяца. Не повезло исключительно Древней Палестине — плодородной земли мало, пригодные для обработки участки разбросаны на большой площади и изолированы друг от друга горами или пустынями, а даже если и получилось бы объединить их в единое целое под одним управлением и добиться внушительного демографического роста, расширяться государству попросту некуда.

Общепринятая схема в Палестине заработать не может по географическим причинам — на западе Средиземное море, на востоке Сирийская пустыня и безжизненное Заиорданское нагорье, на юге могучий Египет, а на севере то шумеры, то аккадцы, то хетты, ассирийцы или вавилоняне, трогать которых себе дороже. Они сами кого хочешь зашибут хотя бы потому, что более многочисленны и организованны.

В свою очередь у Египта был немалый потенциал для расширения — при фараоне Тутмосе III в XV веке до н.э. Новое царство достигло максимального размера. Египтяне добрались до Судана на юге и Ливии на западе, подчинили Кипр, Сирию и Северо-западную Месопотамию. Владения фараонов простерлись на 3500 километров с севера на юг — для сравнения, это расстояние от Москвы до Красноярска.


Филистимляне, взятые в плен фараоном Рамзесом III.

Впрочем, это несколько другая история, а нам следует вернуться в Древнюю Палестину, почти готовую к неслыханному экономическому взлету, случившемуся во многом благодаря двум народам, нежданно-негаданно объявившихся на этих землях — филистимлянам и так называемому «колену Дана» (они же данаи, даниты или данайцы), народу довольно спорного происхождения, о котором до сих пор толком ничего не известно. По библейской версии данаи происходят от Дана, пятого сына патриарха Иакова. Современные исследователи полагают, что это племя переселилось из Греции и со временем, вступив в союз с местными семитскими народами, было ассимилировано и приняло местные верования.

Вот здесь и возникает историческая коллизия — что филистимляне, что данаи, в Древней Палестине оказались пришлыми чужаками, эгейскими народностями спешно эвакуировавшимися с Крита и островов Эгейского моря во время глобального катаклизма, разразившейся XIII—XII вв. до н. э. и имеющего в исторической литературе общее название «Катастрофа Бронзового века».

В «Предварении» это событие уже было кратко описано, но его историческое значение таково, что стоит вновь остановиться на некоторых подробностях.

Имеется несколько версий объясняющих происшедшее — совсем недавно процветавшие страны с богатой торговлей, крупными городами и развитой культурой в течении всего лишь краткого столетия попросту исчезли.

По Восточному Средиземноморью, Анатолии и Леванту прокатывается грандиозная волна разрушений, пожарищ и насилия, погибают несколько густонаселенных мегаполисов того периода — столица Хеттского царства Хатусса, богатейший торговый город-государство Угарит в Сирии, пелопонесские Микены. Представьте, что современные Лондон или Париж оказались не просто под властью варваров-завоевателей, а еще начисто сметены с лица земли, немногие уцелевшие жители покинули разрушенные дома, а на покрытых копотью развалинах воют одичалые псы. Для Древнего мира масштабы вполне сопоставимы.

Следует повсеместный упадок культурной деятельности, гибель налаженной за два тысячелетия Бронзового века торговли, население резко сокращается, Греция погружается в так называемые «Тёмные века». Крупные державы замещаются разрозненными и слабыми городами-государствами.

Что же случилось? В настоящий момент имеются три основных и сравнительно достоверных объяснения «Катастрофы Бронзового века», пускай они не дают целостной и непротиворечивой картины.

• Миграционно-техногенная версия. Балканские племена открывают новый тип металлургического производства — выплавку железа и, оснащенные новейшим, куда более продвинутым по сравнению с бронзой, типом оружия начинают движение на юг и восток, уничтожая изнеженных и отвыкших от нашествий представителей ранних цивилизаций Средиземноморья. Египтяне (заметим, что Египет во время описываемого катаклизма устоял, хотя и понес территориальные потери) с тщательностью опытных бюрократов зафиксировали названия этих народов, некоторые из которых «шли с женами и детьми», что ясно указывает на миграционный процесс. Они присвоили пришельцам с севера общее название «народы моря» после того, как чужаки при фараонах Мернептахе и Рамсесе III совершили два крупных вторжения в Египет. Это были ахейцы, сарды, этруски, а так же интересующие нас данаи-данайцы и филистимляне, чье название происходит от эпирского побережья Балкан, Paiaister Palaistine или же, в египетском произношении «пелесет».

• Тектоническо-климатическая версия. Одно время считалось, что толчком к крушению Средиземноморских цивилизаций стало катастрофическое извержение вулкана Санторини, вызвавшее огромное цунами и послужившее причиной упадка Минойской культуры, но произошло оно в промежутке между 1628 и 1500 годами до н.э., сиречь значительно раньше описываемых событий. Подозрения падают на супервулкан Гекла в отдаленной и тогда необитаемой Исландии, извергавшийся около 1159-1160 года до н.э. — исторгнутые Геклой облака пепла и газов могли вызвать локальное похолодание, а следовательно голод в Европе и последующую миграцию балканских племен. Но почему тогда извержение Санторини почти не оказало влияние на судьбу региона, а наиболее сильно пострадавшая минойская культура справилась с его последствиями и пусть с некоторым замедлением, но продолжала развиваться?

• Социально-экономическая версия. Финал Бронзового века был отмечен глубочайшим застоем в общественно-политической и экономической жизни всех до единой держав Благодатного полумесяца — они достигли пределов своего расширения, установился военный паритет, что ясно продемонстрировала битва при Кадеше (1296 год до н.э) между хеттами и египтянами. Это было последнее великое сражение Бронзового века — фараон Рамзес II попытался оттеснить хеттов из Сирии на север, битва закончилась вничью, каждая сторона приписала победу себе. В дальнейшем вести крупномасштабные войны для великих держав стало слишком разорительно, особенно если учитывать явное нежелание народов сражаться: колоссальный и медлительный государственный аппарат тормозил любые эпохальные начинания, высшие слои общества погрязли в роскоши и праздности, низшие не желали умирать ради всё нового обогащения элиты.

Экономика прекратила рост, производительные силы пришли в очевидный упадок, затраты на производство бронзы росли, появились признаки стагнации. А когда разразился глобальный кризис, привыкшая к столетиям благополучия и сытости в условиях политического и военного равновесия элита попросту не смогла ответить на новые, невиданные прежде вызовы.

Система управления оказалась не просто неэффективна, а сыграла дополнительную деструктивную роль, проводя стратегически неверные и ошибочные решения, не учитывающие резкой смены обстановки. Чем-то это напоминало Советский Союз конца 1980-х годов — признаки общие.

Все перечисленные факторы с огромной долей вероятности взаимодействовали, накладываясь и усиливая друг друга. Климатической версии есть косвенное подтверждение в Ветхом завете:

«...И прошли семь лет изобилия, которое было в земле Египетской, и наступили семь лет голода, как сказал Иосиф. И был голод во всех землях, а во всей земле Египетской был хлеб»[3].

Семилетний голод для Благодатного полумесяца — сам по себе нонсенс, но здесь мы можем вспомнить о т.н. «циклах Бонда», климатических колебаниях продолжительностью примерно в 1500 лет, открытых американским климатологом Джерардом Кларком Бондом — причины потеплений и похолоданий полуторатысячелетней периодичности сейчас остаются невыясненными, выдвигаются теории об изменении солнечной активности, температур воды Атлантического океана или атмосферной циркуляции, но очевидно одно: «циклы Бонда» непосредственно связаны с продолжительными засухами или похолоданиями, а следовательно и массовыми изменениями растительного покрова. Возможно, нечто подобное и описывается в книге Бытия.

Так или иначе в конце Бронзового века Балканы становятся источником всеобщей опасности — к югу и востоку направились не только воины с железным оружием, но и бесчисленные искатели лучшей доли, бегущие от неизбежной голодной смерти. Они-то и смели неподготовленных к нашествию южан, одновременно погубив старые «бронзовые» цивилизации и открыв дорогу куда более прогрессивному Железному веку, перед которым, правда, последовал длительный период упадка.


* * *


Вернемся однако к филистимлянам, одному из «народов моря» ушедшему с разрушенного Крита и обосновавшемуся в Древней Палестине. Надо сразу сказать, что незваные гости вторглись в земли издавна населенные семито-хамитскими племенами ханаанеев, иевусеев, амореев; кроме того здесь жили хетты и египтяне.

Словом, дом вовсе не пустовал, но представлял из себя не единое целое, а коммунальную «Воронью слободку» — сонмище крошечных царств и независимых городов старательно враждовавших промеж собой, а когда внешняя угроза на время уходила, с упоением занимавшихся внутренними сварами самого кровавого характера, весьма ярко, реалистично и во всех скандальных подробностях описанных в Ветхом завете.

Если верить Библии, то филистимлян было две разновидности. Первая якобы происходила от Мицраима, сына Хама и пришла в Палестину с Синайского полуострова


«...От Мицраима произошли Лудим, Анамим, Легавим, Нафтухим, Патрусим, Каслухим, откуда вышли Филистимляне, и Кафторим»[4].


В свою очередь глава вторая книги Второзакония сообщает нам, что в Газе объявились «Кафторимы, исшедшие из Кафтора», которые истребили племя аввеев и поселились на их месте. Кафтор, он же Кафт, он же египетский Кефтиу, по мнению большинства ученых — это минойский Крит.

Пророк Иеремия дает нам более расширенную и устрашающую картину вторжения филистимлян:


«...Так говорит Господь: вот, поднимаются воды с севера и сделаются наводняющим потоком, и потопят землю и все, что наполняет ее, город и живущих в нем; тогда возопиют люди, и зарыдают все обитатели страны.

От шумного топота копыт сильных коней его, от стука колесниц его, от звука колес его, отцы не оглянутся на детей своих, потому что руки у них опустятся от того дня, который придет истребить всех Филистимлян, отнять у Тира и Сидона всех остальных помощников, ибо Господь разорит Филистимлян, остаток острова Кафтора»[5].


Иеремия совершенно не зря взывает к Господу Богу, поскольку «истребить» филистимлян с Кафтора без вмешательства сверхъестественных сил ханаанеи и прочие обитатели Древней Палестины не могли при всем желании. Причина проста — только у филистимлян была в распоряжении технология выплавки железа, а следовательно и самое совершенное вооружение, от железных клинков и доспехов, до окованных наиболее передовым материалом колесниц. Бронзовое оружие рядом с этими невероятными новшествами выглядело архаично и убого.

Что характерно, оба племени условных «филистимлян», что (предположительно) хамитско-синайского происхождения, что критянского, прекрасно ужились — можно сделать вывод, что критяне брали в жены дочерей из народа Мицраима, а потому двум разным этносам в Ветхом завете было присвоено одно наименование. Даниты, прибывшие вместе с филистимлянами, на побережье не задержались и отправились в глубь Палестины. Там они вступают в довольно тесные контакты с древними евреями и весьма быстро становятся их самыми верными союзниками, причем до такой степени, что евреи начинают считать визитеров из-за моря абсолютно своими.

Кафторимы-филистимляне времени терять не стали и принялись обустраиваться на новом месте. Для начала они захватили четыре прибрежных города — Ашшод, Газу, Гат и Ашкелон с удобными гаванями. Пятый город, Экрон, они строят самостоятельно, на месте захолустной деревни стоявшей на холме, сейчас называющемся Тель-Микне (юго-запад Ханаана). Образовалась конфедерация — Пентаполь, «Пятиградье», тесный союз пяти полисов, получивший общее название «Филистия», позднее преобразовавшееся в «Палестина».

По большому счету, филистимляне в восприятии местного населения, а уж особенно выходцев из Египта или Хеттской державы, были варвары варварами, пускай и обладающими стратегически важными технологиями — во-первых, железом, а во-вторых, развитым искусством мореходства, навигации и кораблестроения. Недаром они происходили из «народов моря».

Однако, как показывает весь ход истории, варвары очень быстро учатся и ассимилируются — филистимляне моментально переняли местные наречия (что не мудрено, если браки с женщинами-ханаанейками были явлением рядовым), затем без особых затруднений признали местный древнесемитский пантеон (Дагона, Астарту-Иштар и Мелькарта) — для политеиста-многобожника существуют все до единого боги, как «свои», так и «чужие», но поскольку «свои» остались на Крите или балканской прародине, приходилось подстраиваться под обстоятельства. Филистимляне проявили разумную гибкость.

Постепенно шло формирование нового этноса — гремучая смесь из в первую очередь бывших критян и ханаанеев с бесчисленным добавками крови иных племен и народностей обитавших в окрестностях Филистии и Пентаполя.

Кто бы мог подумать в те времена, что люди, исходно населявшие пять далеко не самых крупных и богатых городов Древней Палестины нежданно-негаданно напрямую поспособствуют созданию нового типа империи — морской и торгово-финансовой.


* * *


Вопрос: а как, собственно, связаны филистимляне и финикийцы, обитавшие севернее — на территории нынешнего Ливана с основными центрами в городах Тир, Сидон и Библ? Причем жившие не так чтобы очень далеко — всего-то две с половиной сотни километров вдоль берега от Газы до Сидона? Два дня неторопливого конного хода, а морем при попутном ветре и того меньше?

Сперва разберемся с названиями. «Финикийцы» — этноним придуманный греками, а вовсе не самоназвание этого народа семитской группы, исходно откочевавшего в Ханаан с северо-запада Аравийского полуострова. Финикийцы являлись древнейшим автохтонным населением Ближнего Востока и носителями галогруппы J2, что указывает на их происхождение от мезолитических ближневосточных культур, около 15-18 тысяч лет назад начавших осваивать в этом регионе скотоводство и земледелие. В Ханаане финикийцы осели очень давно, приблизительно в IV тысячелетии до н.э.

Греческое слово Φοίνικες (фойникес) переводится как «Страна пурпура», что имеет под собой самые веские основания — прибрежные племена здесь исстари промышляли добычей ракушек из семейства мурицид, иглянок, гипобранхиальная железа которых выделяет вещество 6,6’-диброминдиго, вошедшее в летописи античности как «тирский пурпур».

Путем довольно сложных манипуляций из ракушек добывался краситель — технология консервации и выварки достаточно подробно описана в «Естественной истории» Плиния Старшего, а масштабы добычи доселе внушают невольное благоговение. Рядом с Сидоном (нынешняя ливанская Сайда) в XIX веке был найден стадвадцатиметровый вал из раковин, содержавший не менее двухсот тысяч кубометров иглянок — это отходы только одного из постоянных производств, а таковых были десятки.

Себестоимость уникального красителя была высока, однако цены на не выцветавшие на солнце и после стирки ткани оказались еще выше; этот товар «Земли пурпура» расходился по всем царствам Древнего мира и мог считаться эквивалентом золота.

Показательно скопидомство персидских царей — в 330 году до н.э. Александр Македонский посетил сокровищницу дворца царя Дария в сдавшемся великому завоевателю городе Сузы, где было обнаружено неимоверное количество отрезов пурпурных тканей (вероятно несколько тонн), причем покупались они на протяжении минимум двух столетий: за это время не вылиняли и не потеряли своего благородного цвета.

Тонкая шерсть, окрашенная в Финикии, накапливалась столь долго и бережно хранилась в закромах персидских царей явно не случайно — при нехватке денег в казне пурпурные ткани можно было продать, а общее количество шерсти в Сузах было оценено минимум в 130 талантов, то есть немногим меньше четырех с половиной тонн золота в эквиваленте. Сумма даже по тем легендарным временам очень немаленькая.

Очевидно, что располагая столь ценным активом как пурпур, Финикия получала немалые дивиденды. Был и второй источник дохода, не менее прибыльный — стекло, причем как и в случае с ракушками-иглянками обитатели морского побережья завели стеклянное производство от бедности: полезные ископаемые в окрестностях отсутствуют, нет возможности производить бронзу, главный товар Древнего мира, а на перепродаже товаров приобретенных у соседей, таких же нищебродов, много не заработаешь. Зато предостаточно песка и мела, как основы для стеклоделия.

Стекло вовсе не было финикийской придумкой, его давным-давно изобрели в Междуречье и Египте, но только в Финикии после долгих экспериментов научились создавать прозрачное стекло, да еще и окрашенное в различные цвета. Успех был бешеный, рынок оказался прочно завоеван, модницы на пространстве от Индии до Испании красовались в восхитительных бусах Тирской и Сидонской работы, а их мужья пили вино из красивых прозрачных сосудов со сложным орнаментом...

Как и было сказано выше, этническая принадлежность финикийцев не вызывает особых споров: это те же самые древнесемитские племена ханаанеев, бывших кочевников, с которыми близко познакомились филистимляне в Газе. Ханаан, страна ханаанеев, как и в греческом варианте, обозначает «Страну пурпура». Но кроме пурпура и стекла в Ханаане имелся еще один ценнейший стратегический ресурс, на который очень быстро обратили внимание домовитые филистимляне, начавшие смешиваться с местным семитским населением.

Ливанский кедр.


* * *


Вряд ли когда-нибудь в мировой истории обычное хвойное дерево сыграло столь значительную роль в судьбе сразу нескольких цивилизаций. Первыми ценность ливанского кедра осознали египтяне еще в додинастический период, следы кедровой древесины встречаются в древнейших захоронениях Египта. Споров нет, долина Нила изобильна и богата, но здесь нет деревьев — лес отсутствует вдоль северного побережья Африки до самого Туниса, на Синае, в каменистой Палестине. И только у подножия Ливанских гор простирались огромные по площади кедровые рощи, увы, почти истребленные человеком за минувшие тысячелетия.

Ценность кедра для Египта, в чью сферу влияния долгое время входили Палестина и Левант, сложно преуменьшить. Древесина для постройки кораблей, храмов и погребальных лодей. Смола, используемая в технологиях бальзамирования и качестве благовоний. За кедром снаряжались экспедиции совершенно эпических масштабов — фараон Снорфу из IV династии Древнего царства в конце 2700-х годов до н.э. отправляет на север флот из сорока кораблей с экипажами общим числом в три-четыре тысячи человек. Цель — доставить кедровые бревна для строительства дворца и смолу для ритуальных целей: некое подобие бухгалтерского отчета об этом предприятии выбито на т.н. Палермском камне, базальтовом обломке с фрагментами летописей Древнего царства.


Статуя фараона Снофру, при котором начались контакты Египта и Финикии

Египтяне познакомили обитателей Ханаана, вполне спокойно принявших протекторат со стороны фараонов, с кораблестроением и кораблевождением, однако на протяжении очень долгого времени никакого существенного прогресса в этой области знаний и техники не наблюдалось. Корабли фараона Снорфу представляли из себя большущие четырехугольные баржи сделанные из коротких досок (материалом служила в основном Acacia tortilis, акация крученая, в изобилии произраставшая в Нижнем Египте) с плоским дном, предназначенные прежде всего для плаваний по спокойному Нилу. Выход в море для них был рискованным приключением с совершенно неочевидными финалом.

Египтяне в принципе недолюбливали море — они частично переняли у ханаанеев культ повелителя морской стихии Яма (Йамму), в египетской интерпретации представлявшего собой довольно отталкивающего персонажа: алчного, ненасытного и буйного. Соответственно, и взаимодействовать с Ямом следовало с большой осторожностью.

Никаких переходов ночью — перед закатом обязательно встать на стоянку. Плавания только ввиду берега, выход в открытое море считался безумно опасным и практиковался в исключительных случаях. При малейшем намеке на усиление ветра — причаливать и пережидать непогоду. В сезон штормов и без того ограниченное морское сообщение прекращалось.

Корабли из акации, да еще не имеющие ни киля ни шпангоутов, с корпусом оплетенным канатами для лучшей остойчивости и надежности, годились только для неторопливых каботажных плаваний на минимальные расстояния. Поход на Кипр уже считался безумной авантюрой, а путешествие в гости к минойцам на Крит и вовсе предприятием самоубийственным.

Финикийцы-ханаанеи были весьма талантливым народом, быстро перенимавшим у соседей любые новшества, но до определенного времени финикийская торговля была увязана на сухопутные караванные пути и скучный медлительный каботаж между побережьем Ханаана и дельтой Нила или берегами Анатолии.

Переворот совершается после появления филистимлян. У них есть технология изготовления килевых кораблей, у ханаанеев в наличии ценные ремесленные товары и кедровый лес, будто бы нарочно созданный для строительства судов предназначенных к дальним морским переходам.

Имя финикийца, в чью светлую голову пришла без преувеличений гениальная идея о выкупе или срочном заимствовании у филистимлян кораблестроительных «патентов» нам неизвестно, но этот шаг вызвал поистине глобальные последствия, аукающиеся по сей день — от развития морской навигации, до приоритета римско-античного (а вовсе не финикийского) искусства в истории Европы.

Впрочем, резкому возвышению Финикии и созданию «морской империи» способствовали еще несколько глобальных факторов. Каким бы хорошим торговцем и искусным мастером ты не был, наличие сильных и агрессивных конкурентов может загубить весь бизнес. Финикийцам повезло. На фоне Катастрофы Бронзового века и гибели городов Микенской цивилизации греческая морская торговля обрушилась за считанные десятилетия, а ведь прежде она была исключительно обширна и активна.

Египет, бывший покровитель и протектор Финикии, после нападения «народов моря», вступил в период длительного упадка и стагнации — некогда великое государство распалось на две части, северную и южную; в последней верховодили жрецы из Фив, в северной сохранилась власть фараонов с центром в городе Танис. Города Финикии освободились от политической зависимости — египтянам было не до них, свои бы проблемы решить.

Наконец, практически все крупные державы Бронзового века перестали существовать, уступив место городам-государствам или небольшим царствам основанным по национальному признаку (Израиль, арамейские Бит-Адини или Самаль, филистимские полисы итд). Возможных конкурентов и соперников стало больше, однако они были слабы и разобщены, на чем можно сыграть — что финикийцы и сделали, при этом сами не создав централизованного единого государства. Зачем такие сложности?

Государство — это прежде всего очень дорого и сопряжено с массой самых вопиющих неудобств: содержание госаппарата, правители-самодуры, чиновничья волокита, бюрократические издержки — да посмотрите хоть на соседний Египет! Вполне достаточно номинального царя, являющегося фигурой с представительскими функциями, и совета богатых купцов, решающих экономические вопросы!

В итоге финикийцам вполне хватало частной коммерции, для развития которой открылись захватывающие дух перспективы.

Ведущие конкуренты исчезли, появилась возможность монополизировать торговлю и подмять под себя все рынки сбыта в окрестностях — то есть в Средиземноморском бассейне.


Глава II Гешефт как тип цивилизации

Финикийцы не только знали толк в торговле, но и прекрасно умели работать руками. Если добычу пурпура можно смело отнести к «сырьевой экономике» и использованию природных ресурсов, то стеклоделие это уже ремесло, требующее отточенного мастерства. Впрочем, производством бус и посуды в городах Финикии не ограничивались, они становятся настоящей «фабрикой Древнего мира» производящей прежде всего предметы роскоши.

Город Библ (он же Гебал или Губл) в период египетского влияния производил папирус, которым снабжались не только фараоны, но и потребители в Греции — отсюда, кстати и название, папирус-библиос. «Библия» — это всего лишь собранные воедино листы папируса, а «библиотека» — хранилище таковых.

В Библе археологами найдены сотни ювелирных украшений, драгоценное оружие потрясающие качеством ковки и гравирования, керамика, статуэтки богов. Технологию очевидно завезли из Междуречья, но предприимчивые финикийцы сумели ее развить и поставить на поток, при этом сохраняя уважение к египетской стилистике в прикладном искусстве — долгие годы общения с египтянами даром не прошли.


Каменные статуи, найденные близ Атиено (выс. 1,12 м и 1,66 м)

Сидон (городу с XII веке до н.э. сильно досталось от филистимлян, но его быстро восстановили) становится основным центром производства стекла. Тир, впоследствии преемник Сидона, начинает массовое строительство килевых кораблей — буквально в индустриальных масштабах, сотнями.

Описание такого корабля дает в своей книге историк и специалист по древнему мореходству А. Снисаренко:


«Для палуб и, по-видимому, для корпуса тиряне использовали кипарис из Сенира, или Сеннаара, то есть Шумера. Мачты изготавливались из ливанского кедра, весла — из "дубов васанских", произраставших в Батанее, или Басане, — районе Палестины. Скамьи для гребцов (ими были жители Сидона и Арвада) выстругивали из кипрского бука и отделывали слоновой костью. Для парусов доставлялись узорчатые полотна из Египта, они же служили флагом в дополнение к вывешивающимся по бортам щитам и шлемам. Строили эти корабли мастера из Библа, снискавшие всеобщее признание.

<...>

При раскопках ассирийского города Дур-Шаррукин, в 50 км севернее Мосула, был обнаружен дворец Саргона II (721-705 гг. до н. э.), украшенный рельефами, прославляющими походы царя (теперь их можно увидеть в Лувре). На одном из них привлекает внимание изображение корабля, груженного лесом. Его крутой форштевень, увенчанный конской головой, и выполненный в виде загибающегося кзади рыбьего хвоста ахтерштевень напомнили встречающийся в источниках термин "морской конь". Так называли финикийцы свои торговые "круглые" суда. Это килевое шпангоутное судно длиной 30 метров и шириной 10 метров имело осадку 2 метра. Судно лишено мачты (вся палуба отведена для груза) и могло иметь как один, так и два ряда весел»[6].


Прежде являвшаяся монополией греков и «народов моря» технология постройки кораблей с килем и шпангоутами была наконец-то освоена, а строительного материала имелось в избытке — кедровые рощи.


Финикийский корабль раннего периода

Перед финикийскими городами и ранее стояла проблема расширения основной отрасли, приносившей стабильный и, главное, колоссальный доход — добыча пурпура. Собственные ресурсы небезграничны, а двигаться дальше на юг по побережью нельзя: появилось Израильское царство, которое сходилось в кровопролитных войнах с филистимлянами.

Справедливости ради надо заметить, что впоследствии подданные еврейского царя Давида и его потомков старались сохранять с финикийцами хорошие отношения — арендовали у них корабли с экипажами и вели активную торговлю, поскольку сами мореплаванием не занимались.

Кроме того, любое успешное предприятие требует развития и расширения производства — так почему бы не начать добычу ракушек-игольниц на островах Эгейского моря?

Сразу возник вопрос логистики: хорошо, предположим в ловле раковин можно задействовать прибрежное население островов. А дальше? Везти игольницы в Финикию на обработку? Исключено — это слишком дорого и затратно по времени, корабли следовало бы занять другим, более полезным делом. Какой отсюда вывод? Верно, производство следует организовать на месте, а значит отправить туда обученных специалистов и надлежащую технику. Всё это хозяйство надо охранять от любителей поживиться чужим добром — мы помним о запредельной стоимости пурпура, краситель ценился на вес золота, а значит обязаны были появиться тёмные личности, готовые прибрать к рукам готовый продукт.

Таким образом на побережье Анатолии, на островах Тира и Саламин, в Арголидском заливе, даже на Крите появляются укрепленные поселки ловцов раковин с нанятой финикийцами охраной. Где постоянное поселение — там стены и развитие городской инфраструктуры. Где город, там и новые возможности для торговли.

Разумеется, создание «морской империи» заняло не год и не два, и даже не одно столетие. Для начала следовало провести подробнейшее исследование берегов Средиземного моря, выяснить, где находятся полезные ископаемые, у каких народов можно покупать редкие и пользующиеся спросом товары, какие племена агрессивны, а какие относятся к чужеземцам дружелюбно.

Бывшие покровители-египтяне весьма ревностно относились к своей внутренней торговле и основать в Египте независимые от местных властей колонии по подобию вольных поселений на Эгейских островах финикийцам было невозможно — извольте платить налоги и пошлины в египетскую казну, соблюдать местное законодательство и не учинять бесчинств.

Бесчинства же имели место — довольно быстро финикийцы начали терять репутацию респектабельных торговцев, и вовсе не потому, что мухлевали с золотом и товарами. Начав длительные и дальние вылазки на запад, особенно в те края, где государственная организация или отсутствовала исходно, или коллапсировала после Катастрофы Бронзового века, они открыли для себя новую статью дохода — похищение людей и работорговлю.

Эпоха массового применения невольничьего труда (подобно римским латифундиям или рудникам) с продажей рабов десятками тысяч наступит много столетий спустя, живой товар был не так чтобы совсем штучным, но нечасто встречающимся, а потому весьма ценным.


Бог Решуф на своем льве

Геродот в своей «Истории» подробно расписывает злодейское похищение Ио, дочь Аргосского царя — «...когда почти все товары уже были распроданы, на берег моря среди многих других женщин пришла и царская дочь. Ее имя было Ио, дочь Инаха; так же называют ее и эллины. Женщины стояли на корме корабля и покупали наиболее приглянувшиеся им товары. Тогда финикияне по данному знаку набросились на женщин. Большая часть женщин, впрочем, спаслась бегством, Ио же с несколькими другими они успели захватить. Финикияне втащили женщин на корабль и затем спешно отплыли в Египет».

Опять же, у нас нет оснований Геродоту не верить, поскольку это похищение (финикийцы исходно могли не знать, что в качестве добычи им досталась царская дочь) спровоцировало длительный конфликт между эллинами и морскими торговцами, закончившийся тем, что греки в отместку украли дочь царя Тира Европу — впоследствии эта история трансформировалась в миф о похищении Европы Зевсом, обернувшимся быком.

Древние авторы достаточно часто обращаются к тематике «финикийских похищений», из чего можно сделать вывод, что порочная практика в те времена стала общераспространенной — по Гомеру едва избежал продажи в рабство сам Одиссей, а раб Одиссея Эвмей в свою очередь был сыном царя острова Сирос Ктесия, и тоже оказался в детстве похищенным злокозненными финикиянами.

Работорговля подразумевает и пиратство, каковым финикийцы занимались с немалым размахом. Однако здесь есть тонкий нюанс — пиратство тогда не считалось чем-то зазорным или преступным, отношение к этому романтическому ремеслу до эпохи Рима оставалось философским: дело-то в сущности житейское, законная добыча на морях совершенно аналогична трофеям взятым в бою на суше.

В морском разбое замечены практически все знаменитые герои античной мифологии — герои, заметим, положительные, вызывающие у читателя симпатию: Геракл, Язон, Одиссей, Алфемен.

Ненадолго перенесемся в далекое будущее, а именно в Византию времен Юстиниана где был составлен юридический кодекс именуемый «Corpus iuris civilis» (530-533 гг. н.э.), общий свод законов и извлечений из трудов античных юристов. В части XLVII «Дигестов» мы видим отрывок, приписываемый древнегреческому законодателю Солону, жившему за тысячу лет до правления Юстиниана — возможно, что исходный вариант Солона позднее дополнялся, это видно по некоторым анахронизмам, например «демам», которых при Солоне еще не было. В любом случае запись была создана не позднее конца IV века до н.э.

Касается отрывок внутренних соглашений между различными корпорациями и объединениями наподобие дема (территориальный округ), фратрии (граждане, связанные между собой родством) или сисситий (сотрапезников):


«... ean de dēmos ē phratores ē hierōn orgiōn ē nautai ē syssitioi ē homotaphoi ē thiasōtai ē epi leian oichomenoi ē eis emporian hoti an tutōn diathōntai pros allēlus kyrion einai cau mē apagoreuēi dēmosia grammata»[7].


Перевод таков: «...Если дем, или член фратрии, или совместно совершающие священные обряды, или моряки, или члены сисситии, или совместно хоронящие (в складчину), или совместно исполняющие культ, или отправляющиеся за добычей или ради торговли заключат между собой о чем-то соглашение, то быть посему, если законы общественные сего не запрещают».

Нас интересуют слова выделенные жирным. «Моряки, или отправляющиеся за добычей или ради торговли» — все они напрямую относятся к мореплаванию. Данный закон совершенно не разделяет моряков, пиратов и торговцев-купцов. Вероятно потому, что все три ремесла были очень близки, а один и тот же человек мог выступать в любой из трех ролей, все зависит от обстоятельств.

Больше того, «отправляющиеся за добычей», сиречь пираты, без малейших колебаний вносятся в законодательный акт — это совершенно нормально и не вызывает у современников ни малейших иллюзий, споров или возражений. Ремесло не хуже других.

Приведем еще одну показательную цитату:


«Афинские законы утверждали Общество пиратов и регламентировали его деятельность — помощь во время войны, охрана торговли и побережья и т.д. Периодически возникали целые государства, занимавшиеся пиратством. Поликрат Самосский, тиран острова Самос (537 — 522 г до н. э.) вел в широких размерах морской разбой и грабил острова и побережья. Он организовал первый известный в истории морской рэкет: греки и финикийцы платили ему, чтобы обезопасить свои суда и грузы от нападений и грабежа, а моряков от смерти. Доход от пиратства был так велик, что Поликрат построил на острове Самос дворец, считавшийся одним из чудес света той эпохи. Несмотря на то, что в его эпоху морской разбой был частью политики и торговли, Поликрат отличался такой алчностью и занимался пиратством в столь крупных масштабах, что вошел в историю как самый прославленный пират античности. В 522 году до н. э. персидский царь Оройтес обманом заманил Поликрата в Магнесию под предлогом заключения договора о ненападении, где захватил и распял его. Однако после смерти диктатора Самоса пиратство в Эгейском море только усилилось и, с переменным успехом, существовало на протяжении всех древних веков»[8].


Всё вышеизложенное в полной мере относилось и к финикийцам.

А если речь идет о ремесле, профессиональном занятии, то значит должны существовать центры поддержки и обеспечения со складами для хранения нажитого непосильным трудом, стационарными и защищенными базами для создания и ремонта средств производства — кораблей и оружия, да и просто тихие гавани, где можно передохнуть от тяжких будней скромного средиземноморского пирата.

Вновь встает вопрос колоний — вспомним давно основанные фактории по добыче пурпурных ракушек. У финикийцев существовало одно принципиальное отличие от иных колонизаторов, греков, а впоследствии римлян. Они не стремились расширять зону своего влияния вглубь материка и захватывать обширные территории.

Во-первых, такие предприятия связаны с большими расходами: вторжение подразумевает армию, которую надо кормить-поить и снабжать всем необходимым. Ой вей, разорение!

Во-вторых людских ресурсов для завоевательных авантюр на суше в полисах Финикии попросту не хватало: много ли населения в нескольких городах метрополии? Доверять же наемникам можно лишь на очень короткий срок, «солдаты удачи» не станут годами сидеть в захолустном гарнизоне на захваченной земле! И, наконец, вполне хватает укрепленного поселения с удобной бухтой на побережье: остальное сделает экономика — то есть золото и ценный товар.

Никакой сухопутный правитель в здравом уме и трезвой памяти не станет конфликтовать с людьми, приносящими его стране исправный доход и торгующими престижными редкостями — от пурпурных тканей до слоновой кости, рабов и удивительных по своей красоте украшений! Особенно в условиях всеобщего упадка ремесла и культуры, случившихся после «Бронзового коллапса» — как мы помним, из супердержав той эпохи уцелел только Египет, однако он замкнулся сам на себя, забыв о внешней экспансии или попытках восстановить политическое влияние в окрестных землях.

Средиземное море начала опутывать густая сеть торговых трасс, какой позавидовали бы ушедшие в небытие микенцы, некогда настоящие цари моря. Финикийская стратегия оказалась невероятно проста, а потому эффективна — максимум прибыли при минимальных затратах и полном отсутствии конкурентов. Создавалась транснациональная корпорация невиданных прежде масштабов, оставившая далеко позади «глобализацию Бронзового века» с ее основными ресурсами: оловом и медью для выплавки бронзы и увязанными на эти ресурсы торговыми путями.

Приоритеты сменились. Экономика из сырьевой — мы вам металлы, вы нам пшеницу, — становится ремесленной. Сырье тоже никуда не исчезло (как и в наши дни), но «фабрика Древнего мира» ориентируется прежде всего на индивидуального потребителя, а не на оптовые запросы крупных государств.


Серебряная патера

Торговля подобного типа не требует сравнимого уровня социально-экономического развития партнеров — бусы и побрякушки можно продавать (или обменивать на что-нибудь ценное) любым дикарям, только слезшим с пальмы. В любом случае останешься при выгоде.


* * *


Непременно следует упомянуть еще об одном воистину эпохальном изобретении финикийцев, которым мы пользуемся в данный конкретный момент, читая слова, сложенные из знаков, передающих звуки — алфавите.


Финикийский алфавит, гравюра XIX века.

Можно долго спорить, по какой причине в Финикии появилась система фонетического письма, но есть обоснованное предположение, что без экономической подоплеки тут явно не обошлось.

Торговля в глубокой древности была меновой, по принципу «возьми три рыбины, а мне дай десять фиников». Затем начали использоваться золотые, серебряные или медные слитки в качестве эквивалента стоимости товара. В VII веке до нашей эры в Лидийском царстве, находившемся в западной части полуострова Малая Азия, было совершено полезнейшее открытие: там начали чеканить первые монеты из сплава золота и серебра, а при легендарном царе Крёзе, слывшем невероятным богачом, был установлен процент содержания драгоценных металлов в монете, 98 процентов.

Финикийцы с восторгом поддержали столь разумное начинание и начали массово чеканить монеты в своих городах — сикли (шекели) с изображением божеств Мелькарта и Дагона в Тире и Сидоне соответственно.

Торговля и денежный оборот подразумевают бухгалтерский учет и появление банков. Первыми банкирами были вавилоняне, если под банковским делом понимать вульгарное ростовщичество — ссуды под процент. Схема со временем усложнялась, появился безналичный расчет, кредиты для коммерческих сделок, вклады с дивидендами.

Когда царь Вавилона Навуходоносор II завоевал Финикию, у ханаанеев появилась возможность вплотную ознакомиться с вавилонскими наработками в этой области, а поскольку финикийцы мгновенно реализовывали, развивали и оттачивали до блеска любые выдумки соседей в экономической сфере, банкирский бизнес становится для Тира и Сидона едва ли не основным занятием.

Обмен и курс валют, депозиты, чеки, ипотека — всем этим понятиям мы обязаны Финикии.


Изображение бога Эл на библосской монете

Изображение Мелькарта на тирской монете

Библосская монета

Больше того, если вавилонские банкиры обслуживали исключительно соотечественников и не доверяли иностранцам, то пронырливые финикийцы сообразили, что пора выходить на международный уровень и организовали банковскую сеть по всему Средиземноморью — ученый муж из Афин, желающий посетить, допустим, Фивы в Египте, мог положить на счет в афинском филиале одного из банков Сидона определенную сумму и не бояться, что его ограбят по дороге — чек спрятать куда легче, чем кошелек с золотом, а если и он потерян, то можно восстановить. По прибытию в Фивы чек обналичивался (если угодно — в местной валюте по курсу), за сервис брался определенный процент: заметим, не самый грабительский, иначе такие услуги не стали бы пользоваться бешеной популярностью.

Бухгалтерские записи, закладные письма, векселя и прочая документация фиксировалась самым удобным и, без преувеличений, прорывным способом — с помощью алфавита, сформировавшегося в Финикии около 1300 года до н.э. и с тех пор непрерывно развивавшегося.

Шумерская клинопись и египетские иероглифы были громоздки, жутко неудобны и доступны лишь отдельным кастам — жрецам, чиновникам, торговцам. Финикийская «революция письменности» позволила приобщить к чтению и письму любого, были бы руки, чтобы писать, и глаза, чтобы читать.

Для того, чтобы понять, от каких неимоверных трудностей нас избавили финикийцы, давайте вообразим, что прямо сейчас, в первой половине XXI века, алфавит не изобретен, а клинопись, предположим, выдумали только в Монгольской Народной Республике. Для начала нам было бы неплохо изучить монгольский язык, и уже потом приступать к постижению клиновидного письма, которое, заметим, узко специализировано под единый носитель — таблички сырой глины, знаки так же наносятся единственным инструментом.

Затем наступает понимание того факта, что клинообразных знаков не меньше пятисот, причем каждый из них имеет несколько значений в зависимости от контекста и вообще может читаться как слог или как целое слово.

Например, треугольник основанием вверх и вершиной вниз читается как «корабль» и, если пририсовать снизу горизонтальную палочку, выйдет «корабль в порту». При этом треугольник основанием влево и вершиной вправо однозначно трактуется как «корабль возвращающийся в гавань», а вершиной влево — «выходящий из гавани». Но как тогда изобразить «парусный корабль из-за безветрия идущий в гавань на дизельной тяге»? Да очень просто! Знак треугольника вершиной вправо, знак отсутствия ветра, затем спущенного паруса, и дизельного двигателя — причем именно работающего без перебоев, а не простаивающего и не находящегося в ремонте! Для последних двух позиций есть собственные клинописные обозначения, это исключая «дизельную турбину» (различаем с просто дизелем!), «двигатель на полном ходу», «на малом ходу» и так далее почти до бесконечности.

Теперь представим, что в насквозь сухопутной Монголии, где отроду «кораблей» не видели, это понятие изображается семилучевой звездочкой из клиньев, при этом состояние корабля (в море, в гавани, в аварийном состоянии, на мели и т.д.) фиксируется кривизной каждого лучика относительно плоскости и других лучиков.

Всю эту красоту неописуемую необходимо зафиксировать на вышеописанной табличке заостренной тростниковой палочкой. Всё понятно? Работайте!

Финикийский алфавит не зависел от типа носителя, буквы можно было изображать хоть на папирусе, хоть на мраморе или на стене портового нужника, тогда как клинопись, исходно разработана строго для глиняных табличек. Алфавит, в отличие от древнеегипетских иероглифов, не привязан к одному-единственному языку, а потому финикийскую систему с легкостью приняли на вооружение ближайшие соседи — арамеи и евреи, причем сохранив первоначальную основу: буквы пишутся справа налево, используются только согласные.

До греческих невоспитанных варваров, сменивших утонченных минойцев и микенцев, новые веяния в сфере образования добрались несколько столетий спустя, в VIII-VII веках до н.э., причем возник забавный казус: видимо, дорийские греки, решившие воспользоваться финикийским ноу-хау, что-то неверно поняли, не обратив внимания на то, что писать надо в другую сторону. Буквы начали складываться привычным нам способом — слева направо.

Может быть, греки по неграмотности смотрели на доставшиеся им рукописи с противоположной стороны, на просвет? Или проявили ненужную инициативу? Адаптация финикийского алфавита к греческому языку привела к появлению гласных букв — жители Эллады здраво рассудили, что надо быть проще и не ломать головы над неудобочитаемым «Нвхднср» (а если брать финикийские правила, так и вообще «рсндхвН»), тогда как имя вавилонского царя «Навуходоносор» становится понятно и доступно каждому малолетнему недоучке, если просто добавить новые значки «а», «у» и «о».

То же самое впоследствии сделали и этруски в Италии, причем они долго не могли решить, как писать правильно — справа налево или наоборот, отчего использовали оба типа письма. Встречается и компромиссный вариант, т.н. «бустрофедон», «поворот быка», то есть чередование направления письма в зависимости от четности строки; верхняя справа налево, следующая слева направо и так далее. Римляне, впоследствии или перенявшие западногреческий вариант алфавита напрямую, или использовавшие посредничество этрусков, сразу начали писать «неправильно» с точки зрения финикиян, то есть слева направо.

Кончилось дело тем, что финикийский алфавит со временем преобразовался в латиницу и кириллицу, от него же пошли армянская и грузинская письменность, индийский деванагари, и еще несколько ветвей, включающих даже старомонгольское письмо использовавшееся при Чингиз-Хане — монголам оно досталось через уйгуров, тем от арамеев, а последние заимствовали алфавит напрямую у финикийцев.

Так что когда мы пишем например букву «Л», стоит вспомнить, что это финикийский знак «лемда», обозначающий палку погончика быка...

Ничего не скажешь — несомненно это было наиболее полезное изобретение за всю историю человечества, сформировавшее цивилизацию такой, какой мы ее знаем. Было бы очень неловко набирать эти строки клинописью, египетскими иероглифами или критскими идеограммами.

Алфавит — самое длительное и успешное вложение Финикии, работающее без малейшего сбоя уже три тысячи лет. И будьте уверены, останься финикийцы живы-здоровы в наши дни, они непременно зарегистрировали бы товарный знак и копирайт на все алфавиты и имели бы с их использования свой процент!


Финикийский алфавит, только согласные буквы.

* * *


Вот на таком впечатляющем фундаменте и была создана самая нестандартная империя Древнего мира. Обычно, когда мы говорим «империя», то подразумеваем нечто наподобие Рима или колоссального, но весьма недолговечного государства Александра Македонского; наконец, Ассирию как первопроходца в этой области.

Если Аккад и старый Вавилон были «прототипами» империй, то ассирийцы первыми создали этот тип государства почти в классическом виде. С регулярной армией имевшей единообразное вооружение, господством титульной нации, единым законодательством и централизованным управлением провинциями, включением в состав соседних царств (к примеру, Египет в 671 г. до н.э.). Не обошлось без фатальных ошибок, о которых мы поговорим ниже, но ассирийцы имеют полное авторское право на это революционное новшество в государственном строительстве.

Финикия пошла принципиально другим путем, поставив приоритетной целью не политическое влияние, а коммерческую выгоду. В конце концов, всё на этом свете можно купить и от всего откупиться — как полагали финикийцы, — но эта доктрина переставала работать, когда речь шла о столкновениях с «большими парнями», для которых на первом месте стояло столь нерациональное и убыточное мирское честолюбие, которому не место в деловой практике.

Бизнес и желание прославиться в качестве великого завоевателя — две вещи несовместные.

Как уже упоминалось, древняя Палестина с дописьменных времен являлась местом для плац-парадов всех возможных армий: другого удобного сухопутного пути из Египта на север и наоборот попросту не было. А поскольку Египет являлся ключевой державой региона, его столкновения в разные эпохи то с хурритами, то с вавилонянами, хеттами или ассирийцами были неизбежны.

Финикийские города предпочитали иметь хорошие отношения с фараонами, после долгих трений и стычек нашли общий язык с филистимлянами, евреями и арамеями, сотрудничали с очередными завоевателями — ассирийцами, даже не смотря на совершенно варварский разгром Сидона царем Ассархаддоном в 677 г. до н.э. Проще было договориться с новыми хозяевами Ханаана, чем вести долгие, бессмысленные, а прежде всего чрезвычайно убыточные войны за абстрактную «независимость».

Финикийцы в целом являлись невероятно приспособляемым народом, способным стоически выдержать любые военно-политические изменения и подстроиться под текущую ситуацию.

Однако, никакой сухопутный завоеватель не доберется до отдаленных колоний за морем. Руки коротки.

Первой крупной факторией на северном побережье Африки традиционно считается Утика («Старый город», в отличие от будущего Карфагена, «Нового города»), изначально не представлявшая из себя ничего выдающегося. Прибрежный поселок на северо-восточном оконечье десятикилометровой гряды холмов, рядом с закрытой от штормов бухтой — перевалочная база на пути к столпам Мелькарта (Гибралтару) и Испании-Иберии с ее богатыми залежами металлов, представлявших большой интерес для финикийской торговли.

Археологические данные о раннем периоде Утики весьма скупы, причем очертания города финикийско-карфагенской эпохи не совпадают с позднейшей римской застройкой — надо думать, что римляне в священной ярости так же стерли Утику с лица земли, как и Карфаген, отстроив свой город по другому плану.


Наос храма в Амрите

Даты основания Утики у древних авторов разнятся. Гай Веллей Патеркул, претор при императоре Тиберии и составитель «Historiae Romanae» («Римская история») уверяет нас, что выходцы из Тира основали порт Гадир, (Гадес, ныне Кадис, Испания) за восемь десятилетий до разрушения Трои, происшедшего по мнению Патеркула в 1190 году до н. э., а Утика появилась вскоре после этого события — насколько «вскоре» не уточняется. Выходит, ориентировочно 1100 год до Рождества плюс-минус десять лет.

С Патеркулом согласуется известие от Плиния Старшего:


«...Достоин упоминания и храм Аполлона в Утике, где балки из нумидийского кедра держатся с тех пор, как они были положены при основании города — на протяжении 1178 лет»[9].


По Плинию, Утика основана за 1178 лет до того года, когда он писал эти строки (77 год по Рождеству), а следовательно в 1101 г. до н. э. По сообщению Псевдо-Аристотеля («О чудесных рассказах», 134), Утика основана за 287 лет до появления Карфагена (который по античной традиции основан в 814 г. до н. э.), что опять дает нам 1101 год.

Есть небольшая загвоздка: храма Аполлона о котором повествует Плиний археологами в Утике не найдено (пока?), да и финикийцы Аполлону не поклонялись. Вероятно, дело в римском деоцентризме — римляне всех «чужих» богов называли привычными для себя именами, и под Аполлоном может подразумеваться древнесемитский Решеф (Рашап, Репшу) чей культ переняли от соседей и египтяне.

Решеф, как и многие боги финикиян, был не слишком привлекательной персоной — насылал огонь, молнии и повальные болезни, покровительствовал оружейникам. Более того, о финикийских культах в Утике вообще не сохранилось никаких сведений («храм Аполлона» от Плиния — единственное упоминание), но тирийцами обычно сперва основывался храм Мелькарта — как покровителя мореплавания и новых городов.

Так или иначе имеющиеся на сегодняшний день археологические данные показывают, что самые древние артефакты Утики относятся к VIII—VII векам до н.э. История же колонизации этой прямой предшественницы Карфагена, предположительно, связана с внезапно возникшей проблемой избыточного населения, для Палестины и Леванта, как мы помним, совершенно нехарактерной.

Римский историк Марк Юниан Юстин в труде «Эпитома сочинения Помпея Трога “История Филиппа”» мельком замечает: «Ещё до избиения господ, когда жители Тира были богаты и многочисленны, они отправили свою молодежь в Африку и основали Утику» — под «избиением господ» подразумевается масштабное восстание рабов.

То же мы находим в книге «Югуртинская война» у Гая Саллюстия Криспа, писавшего двумя столетиями ранее — «Впоследствии финикияне, одни — чтобы уменьшить численность населения на родине, другие — стремясь к господству, побудив простой народ и других людей, жадных до переворотов, основали на морском побережье Гиппон, Гадрумет, Лепту и другие города».

Что же случилось? Откуда взялись «лишние люди», которых пришлось переселять в колонии?

Регион Передней Азии вновь пришел в движение. В Сирии появились арамеи, начавшие вытеснять ханаанеев на запад, к побережью. В Палестину пришли евреи, и первый этап завоевания ими Земли Обетованной сопровождался беспрерывными конфликтами, войнами и неслыханными жестокостями — сперва они атаковали кочевавшее между Египтом и Синаем племя амаликтян, затем разрушили Иерихон, полностью истребив население (книга Иисуса Навина, 6), победили коалицию пяти царей, иерусалимского, хевронского, иерамуфского, лахисского и еглонского.

Вслед за этим евреи устраивают геноцид подобный иерихонскому в городах Макед, Ливна, Лахис, Еглон и Хеврон — очевидно, что новоприбывшие освобождали для себя место от ханаанеев, а всех, кто не успевал удрать от нашествия на север предавали мечу без малейшей рефлексии и слюнявого гуманизма.

Далее у Иисуса Навина (11:8) упоминается, что врагов Израиля «...преследовали до Сидона великого и до Мисрефоф-Маима, и до долины Мицфы к востоку, и перебили их, так что никого из них не осталось, кто уцелел бы».

А раз преследовали до Сидона, значит в этой войне на истребление участвовали и финикийцы, которые в итоге столкнулись с двумя волнами беженцев, из Сирии и Палестины — микроскопических царств Ханаана, подвергшихся разрушению. Какие никакие, а родственники, придется принять. В итоге возникает демографический кризис — ораву беглецов надо кормить и занять работой, а территория на побережье мала и неизобильна.

(У отдельных исследователей существует мнение, что последствиями этого исхода и тяжелой ситуации с вынужденным перенаселением становится практика человеческих жертвоприношений, в основном детей — как избавление от лишних ртов. О такого рода жертвах в последующие времена слаженным хором твердят практически все античные авторы, писавшие о финикийцах).

Приходилось учитывать и новую, куда более страшную опасность, стократ превосходившую угрозу исходящую от не слишком многочисленных евреев: возвышение Ассирии, воспользовавшейся итогами Катастрофы Бронзового века. Хеттское царство сгинуло, Египет отступил и погряз во внутренних неурядицах, Вавилон уныло и нерезультативно воевал с кочевниками-халдеями, все более ослабляясь.

Пришедший к власти примерно в 1115 году до н.э. ассирийский царь Тиглатпаласар I, человек энергичный, предприимчивый и одаренный, осознает, что в сложившейся обстановке можно переходить к решительному наступлению на слабых соседей и в 1111-1110 годах (как раз перед основанием Утики!) объявляется со своим войском в Финикии, захватывая города Библ, Сидон и Арвад. Тир, предположительно, успел откупиться или попросту открыл ворота перед завоевателем.


Царь Ассирии Тиглатпаласар I. Ассирийский барельеф.

Тиглатпаласар проводит курортный сезон на побережье — он был первым ассирийским царем, достигшим Средиземного моря! — и развлекается морской охотой. Из летописей, описывающих его царствование и ныне хранящихся в Британском музее, мы узнаем, что царь плавал на финикийском корабле и даже убил невиданного зверя nahiru или же «морского коня» — это был дельфин или нарвал.

В Египте пристально наблюдали за походом Тиглатпаласара, оказавшегося в опасной близости от границ, и тогдашний фараон присылает задержавшемуся в Финикии ассирийцу ценные подарки — включая живых крокодилов; выходит, египтяне признали политический и военный потенциал набирающей силу Ассирии. В противном случае равный богам фараон попросту игнорировал бы низкородного пришельца из отдаленных земель.

Для финикийских городов ассирийское нашествие было очень тревожным сигналом. Конечно, особых зверств Тиглатпаласар не учинял — истреблять потенциальных подданных, да еще и столь богатых, способных и в будущем зарабатывать деньги для казны, выглядело бы преступной бесхозяйственностью. Эпоха, когда ассирийцы безжалостно вырезали всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление, пока не наступила.

Царь ограничился выкупом, включая кедровые деревья для строительства храма в Ашшуре, и взятием заложников. После чего отбыл на север, воевать дальше.


* * *


Хотелось бы заметить на полях, что самым первым не египетским «охотником на кедры» был и вовсе полулегендарный царь Акаада и Шумера Нарам-Суэн, правивший в 2230-е годы до н.э., когда Ассирии еще и в эскизном проекте не существовало. Нарам-Суэн с войском добрался тогда из Междуречья до Сирии, захватил и разрушил город Эблу, находившийся в окрестностях современного Алеппо, а затем «направился в сторону кедровых лесов <…> и он сам нарубил кедра в земле Аманус».

Аманус — это нынешние горы Нур в южной Турции, прилегающие к сирийской границе и заливу Искендерун. От «земли Аманус» до местоположения Тира с Сидоном немногим меньше трехсот километров — правда, на месте этих двух городов в шумерско-аккадскую эпоху на побережье можно было наблюдать лишь небольшие поселки рыбаков и ловцов раковин, а единственным достойным внимания городом будущей Финикии являлся Библ, находившийся под политическим влиянием египетских фараонов.

Таким образом, царь Нарам-Суэн пришел на берега Средиземного моря за драгоценным кедром считай за тысячу сто лет до ассирийца Тиглатпаласара — для финикийцев это уже были незапамятные, практически сказочные времена!

Если перенестись на одиннадцать веков назад от года 2018-го, мы как раз окажемся в эпохе Вещего Олега, князя Игоря Рюриковича и княгини Ольги — есть с чем сравнить. А чтобы взглянуть на забытого Нарам-Суэна придется преодолеть без малого 4250 лет...


Саркофаг из Сидона

* * *


После ухода войска Тиглатпаласара обратно в метрополию финикиянам было о чем задуматься. Появление ассирийцев, — отлично вооруженных и организованных, хотя их армия пока что комплектовалась по принципу ополчения и не была профессиональной! — это тебе не стычки с кочевыми варварами-арамеями или со свирепыми, но бесштанными евреями, которые еле-еле начали организовывать собственное государство во главе с царем Саулом около 1019 года до н.э. и сейчас вовсю рубились с филистимлянами.

Тут дело гораздо серьезнее! Ассирийцы обязательно вернутся (что потом, разумеется, и произошло), а значит вольнице городов Финикии конец.

Конечно, страх перед ассирийцами, как причина массовой колонизации, может выглядеть некоторым преувеличением, — не они здесь первые завоеватели, не они последние, — но и отрицать этот фактор было бы неосмотрительно. В совокупности картина выглядела не слишком оптимистично, а значит следовало принять меры. Кроме того, надо бы наконец избавиться от сирийско-палестинских беженцев — слишком много голодных ртов!

Куда прикажете расселяться? Египет? Исключено. Север? См. Ассирия с гиперактивным Тиглатпаласаром, ухитрившимся всего за половину десятилетия подчинить сорок с лишним окрестных царств. Греция? Там своих варваров хватает.

А вот Африка подходит как нельзя лучше, тем более что в период «предколонизации», когда разрозненные фактории на побережье являлись «базами подскока» на пути к испанским рудникам и местом отдыха для финикийких пиратов, выяснилось, что угодья в районе Утики теоретически способны прокормить не сотню-другую поселенцев, а многие тысячи.

Причина — плодородная долина реки Баграда (ныне Меджерда), впадающей в море неподалеку от Утики и позволяющей вести сельское хозяйство на манер египетского или месопотамского, пускай и в более скромных масштабах.

Поехали? Поехали!


* * *


Мы не станем подробно углубляться в историю других финикийских поселений на Средиземном море, а их были сотни — Фракия и Испания, Эгейский архипелаг и Пелопонесс, Анатолия, Сицилия и Сардиния с Корсикой, побережье Галлии et cetera. В отличие от греков, чьи колонии обычно получали независимость от метрополии и создавали свои царства, финикийцы не теряли связи с отдаленной родиной — Тиром, как экономическим центром.



Гробницы в Амрите

Основной, конечно, была финансово-экономическая зависимость, выплата десятины, беспрестанный обмен товарами: сохранялась единая хозяйственная система, назначался наместник. Финикийцы предпочитали строить на новых землях храмы своих богов и говорили на своем языке, стараясь не терять национально-религиозную идентичность.

В нашу задачу входило дать общее представление о том, что же за народ стал предками карфагенян — народ, безусловно, исключительный хотя бы потому, что именно финикийцам мы обязаны появлению классической Древней Греции, начавшей постепенно возрождаться после Бронзового коллапса и «Греческих Тёмных веков».

Обитатели Тира и Сидона принесли дорийским и ахейским варварам алфавит, а с ним и появление литературы, привили вкус к роскоши и утонченности. Без их участия не появился бы культурный фундамент Европейской цивилизации — Греция, оказав затем мощное влияние на Рим, доставивший эллинские достижения до Британии и Германии, слишком много заимствовала у Финикии.

Однако, репутация финикийцев среди современников оставляла желать лучшего. Вероломные, подлые, хитрые, лживые — вот слова которыми традиционно описывают создателей «морской империи» античные авторы. Безусловно, доля правды в этом есть, но, как кажется, заслуги финикиян перевешивают их недостатки — от пиратства до жестокой и мрачноватой религии.

Отдельно заметим, что не сохранилось ни финикийской литературы, ни подробных летописей, и все что мы знаем об этом народе из древних текстов, исходит или от их врагов и недоброжелателей, или является позднейшими измышлениями.

Существует маргинальная теория, гласящая, будто основанием к абстрактному «антисемитизму» послужила всеобщая нелюбовь средиземноморских народов к финикийцам-семитам в целом и римлян к карфагенянам в частности.

Подробно разбирать эту несусветную глупость мы не станем хотя бы потому, что этнические финикийцы не имеют к этническим евреям практически никакого отношения, за исключением принадлежности к одной языковой группе образовавшейся ориентировочно в V тысячелетии до н.э. Абстрактному греку из Афин, Спарты или Дельф было решительно плевать, кто этот гость с востока — тирянин, филистимлянин или еврей. В такие тонкости тогда никто не вникал — главной отличительной особенностью было подданство, а не национальная принадлежность. Ты можешь быть чернющим как вулканическое стекло негром родом из незнаемой Нубии, но являться египтянином, поскольку платишь подати фараону. Или голубоглазым фракийским наемником в армии Ассирии — тогда ты однозначно ассириец и никто иной.

Финикийцам нельзя было отказать в главном — смелости и любознательности. Мы не знаем имя первого жителя Тира или Сидона узревшего Гибралтар и волны Атлантики, но он был именно первым, кто осмелился рискнуть и пройти очень дальнюю дорогу от Ханаана до Мелькартовых столпов.


* * *


Настало самое время перенестись из Древней Палестины в Северную Африку и взглянуть, что делали потомки тирийских переселенцев в районе Утики и еще нескольких финикийских поселков, расположенных в ближайших окрестностях: Гиппона, Гадрумета и Лептиса.


Часть II КАРТ-ХАДАШТ


Глава I. Земной рай

В XXI веке Северная Африка, — Ливия, Тунис, Алжир и Марокко, — прочно ассоциируется с одним географическим понятием: Сахара. Крупнейшая в мире жаркая пустыня размерами с Австралию. Задолго до Рождества Христова жаркое дыхание Сахары в этом регионе ощущалось куда меньше.

Приблизительно в 3500-3000 годах до н.э. завершился так называемый Неолитический субплювиальный период, или же влажная фаза голоцена — то есть преобладание теплого, но очень влажного и дождливого климата, в противовес более прохладному и сухому в будущем. В те времена интенсивность осадков в Сахаре превышала испаряемость и эти колоссальные пространства были вполне пригодной для обитания человека саванной с богатым животным миром и системой ныне исчезнувших рек и озер — в качестве примера можно привести реку Таманрассет, чей исток еще 2000-2500 лет назад находился в районе горного массива Ахаггар на юге нынешнего Алжира. Река, пересохшее русло которой обнаружил японский спутник «Дайти», была протяженностью около 500 километров и впадала в Атлантику. Навсегда пересохла она уже при римлянах.

С наступлением засушливого и холодного субарктического климата сахарская саванна начала превращаться в знакомую нам пустыню, но этот процесс не был мгновенным и занял много столетий. Пустыня постепенно расширялась к югу и северу, к моменту прибытия переселенцев из Тира в Утику, Сахара все еще находилась достаточно далеко от побережья Средиземного моря.

Климат был куда более влажным, атлантические муссоны пока еще приносили достаточно дождей и равнина к югу от Утики выглядела совершенно иначе, чем сейчас — пояс лесов из пробкового и алжирского дуба, лавра благородного, туи, миртовых деревьев и кипарисов переходил в саванну, и лишь в четырех-пяти сотнях километрах в глубину континента начиналась пустыня, наступавшая значительно медленнее, чем в нынешние времена.

Впечатляющее описание тогдашних Туниса и Алжира (вся Северная Африка именовалась общим словом «Ливия»), дает Геродот:


«...Напротив, часть к западу от этой реки, занимаемая пахарями, весьма гористая, лесистая, со множеством диких зверей. Там обитают огромные змеи, львы, слоны, медведи, ядовитые гадюки, рогатые ослы, люди песьеглавцы и совсем безголовые, звери с глазами на груди (так, по крайней мере, рассказывают ливийцы), затем — дикие мужчины и женщины и еще много других уже не сказочных животных.

В земле же кочевников вовсе нет таких зверей, но зато водятся вот какие: пигарги, зоркады, бубалиды и ослы, но не рогатые, а иные, не пьющие воды (и они, действительно, не пьют); затем ории (из рогов их делают изогнутые грифы для лир); это животное величиной с быка; далее лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, диктии, шакалы, пантеры, бории, сухопутные крокодилы (длиной до 3 локтей), весьма похожие на ящериц, страусы и маленькие однорогие змеи. Кроме того, в западной Ливии водятся и такие животные, которые встречаются и в других землях (кроме оленя и дикого кабана). Оленя же и дикого кабана вовсе нет в Ливии. Мыши там трех пород: одни называются двуногие, другие — «зегерии» (ливийское слово, по-эллински значит холм), третьи — ежи. В зарослях сильфия живут ласки, очень похожие на тартесских. Вот какое множество зверей водится в земле ливийцев кочевников, насколько я могу судить по обстоятельным расспросам. <...> Обезьян же там в горах несметное количество»[10].


Давайте расшифруем, что именно хотел сказать Галикарнасский старец. «Местность к западу от этой реки, занимаемая пахарями» однозначно трактуется как западное направление от тунисского залива Габес, или, в древности, Малый Сирт. Как раз в сторону Утики. Гористая местность — Атласские горы. Оставим на совести Геродота (точнее, тех рассказчиков, со слов которых он записывал) упоминание о песьеглавцах и безголовых людях — по тем временам это совершенно нормальная мифологическая практика. Куда интереснее пассаж о «диких мужчинах и женщинах» — не исключено, что это человекообразные обезьяны, гориллы, тогда еще обитавшие в Северной Африке.

Пигарги, зоркады и бубалиды, соответственно, это газели, антилопы и капский олень. «Не пьющие воды ослы» — антилопа гну; ории — аравийский орикс, обитающий там поныне. Диктии («сетчатые») — жирафы, которых теперь можно встретить только к югу и юго-востоку от Сахары. «Сухопутный крокодил» и «маленькая однорогая змея» — варан и вымерший вид кобры. «Двуногие мыши» — зайцы, «зегерии», в свою очередь, алжирская мышь.

Оснований не доверять Геродоту у нас нет, поскольку им прилежно описаны известные и распространенные тогда в Северной Африке/Ливии виды животных, никак не относящихся к фантастическим песьеглавцам — причем и в этом вопросе нет полной ясности, ибо среди наскальных рисунков Сахары встречаются изображения собакоголовых. Путешественник мог увидеть граффити, решить, что эти существа реальны и поведать о них пытливому греку?

В любом случае разнообразие жизни в лесах, окружавших Утику, было на порядки выше, чем сейчас. Небольшой Атласский медведь, обитавший в одноименных горах Алжира, окончательно вымер не столь давно, в XIX веке. Сгинули львы, жирафы и слоны — тогда североафриканских слонов было предостаточно для того, чтобы использовать их в армиях Древнего Египта и Карфагена, исчезли они только после римского завоевания Африки. Антилопы гну к сегодняшнему дню остались только на юге континента.

Огромное количество диких животных, густые леса пригодные для кораблестроения, плодородные почвы, достаточное количество пресной воды — что еще нужно для счастья выходцам из Ханаана?

Некоторое время финикийцы Утики и соседних с ней поселков держались прадедовского принципа — в глубину материка далеко не заходить, чужие земли не захватывать, контролировать только побережье и вести колониальную торговлю с местными племенами. Природных ресурсов здесь с переизбытком хватит на всех. Какое-никакое подсобное хозяйство завести пришлось: в конце концов, не покупать же хлеб в Египте за полновесное золото, когда рядом находятся заиливающиеся речные долины, родящие пшеницу ничуть не хуже, чем на великом Ниле?

Необходима разумная экономия, сикль талант бережет, понимать надо! Опять же, кругом полно отличных пастбищ для курдючных овец. А вот здесь можно было бы высадить оливки или виноград...

Мы понятия не имеем, каково было население Утики с момента основания до появления Карфагена 287 спустя, но вряд ли оно на пике превышало две-три тысячи человек — десятитысячный город по тем временам это уже огромный мегаполис. Однако, в первой трети или середине X века до н.э. происходит событие по финикийским меркам экстраординарное.

Тиром тогда правил Хирам I Великий, царь авторитарный и жесткий, сумевший усмирить тирский совет старейшин, или, говоря проще, олигархат. Хирам установил тесные контакты с остепенившимся к тому времени евреями, уже не устраивавшими по любому поводу лютую резню с обязательным сожжением городов, а предпочитавшими подчинять ханаанеев и взимать с них дань. Правитель Тира подружился с израильскими царями Давидом и Соломоном и даже помог последнему в строительстве Храма Иерусалимского.

В деяниях Хирама Великого есть один весьма странный момент, который упоминает греческий историк II века до н.э. Менандр Эфесский: «...Впервые он отпраздновал “пробуждение Геракла” в месяце перитии, когда пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей; подчинив их, он снова покорил их себе».

«Геракл» — это Мелькарт, верховное божество Тира, месяц перитий исчислялся с 16 февраля по 17 марта. Но это малозначащие детали. Ключевые слова тут «пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей».


Статуя Мелькарта, музей Мотии, Сицилия

Это что же получается? В противовес давним финикийским традициям, когда колонии оставались частью «морской империи» Финикии, Утика вдруг пошла стопами греческих колонистов и решила проявить самостоятельность? А то и начала подумывать о полной независимости? Раз уж Хирам бросил все дела на родине, снарядил морскую экспедицию (по суше в Утику не попасть хотя бы потому, что Египет не пропустит сухопутную армию, а если вдруг и пропустит, то идти слишком далеко) и отправился вразумлять обнаглевших подданных, осмелившихся не платить обязательный взнос в казну Тира?

Что характерно, вразумил: флот метрополии был в разы мощнее и неподчинение грозило серьезным наказанием. Менандр не говорит ни о каких вопиющих эксцессах наподобие «Хирам сжег город» или «продал население в рабство» — случись нечто похожее, упоминание было бы непременно. Да и Утика осталась на своем месте целехонькой.

Можно предположить, что тут вновь сработала психология торговца, носи Хирам хоть десять царских венцов: разорять собственную колонию экономически нецелесообразно. Убивать своих же, — финикийцев! — еще хуже: на их место могут придти какие-нибудь греки и потом замаешься выставлять их вон со столь выгодно расположенного и богатого полуострова. Оттого следует продемонстрировать заблудшим родственничкам военное превосходство и потребовать вернуть деньги. Конечно же, с строжайшим наказом, впредь ничего подобного не допускать, иначе...

Иначе что?

И вот тут-то Финикия попала в ловушку, не осознав, что «инцидент в Утике» грозит далеко идущими последствиями. Тир был на высоте своего могущества, Хирам Великий увлекался политикой, строительством и совместными с израильтянами морскими экспедициями на малоисследованный юго-восток по Индийскому океану. Царь или не понял, что времена меняются, или решил, что на его веку проблема возможного отложения провинций «морской империи» исчерпана. А в будущем пусть разбираются наследники.

Из коротенького, в несколько слов, сообщения Менандра, можно сделать следующие выводы. Перво-наперво, военная экспедиция Хирама была снаряжена потому, что жители Утики сознательно отказались платить, о чем наверняка официально сообщили в Тир, поставив царя перед фактом. Если бы корабли с налогами утонули в шторм или подверглись нападению пиратов, можно было бы оправдаться, принести формальные извинения и внести средства позже.

Ситуация же выглядит совсем иначе: Хирам Великий не стал бы поднимать военный флот и отправляться лично к берегам Ливии, не возникни прямой угрозы власти Тира и не знай он о таковой достоверно. Значит, имел место бунт против устоявшихся правил и традиций.

Во-вторых, подобный мятеж в отдаленной колонии мог произойти лишь в одном случае: за период с 1100 по 950-940 годы до н.э. Утика становится самодостаточным государственным образованием, то есть способна полностью снабжать себя продовольствием, обеспечивать безопасность в ближайшем радиусе и вести самостоятельную торговлю в западном Средиземноморье. Больше того, население успешно справляется со всеми перечисленными задачами, а значит растет не только количественно, но и качественно.

Спрашивается — зачем делиться прибылью с отдаленным Тиром? Почему это мы должны отдавать десятую часть дохода какому-то там царю Хираму?

Начался постепенный отрыв африканской колонии от метрополии. Всего за полтора столетия Утика развилась настолько, что решила сбросить опеку, однако не рассчитала силы и на время вынуждена была покориться обстоятельствам. Испытали удачу, проверили метрополию на прочность, отделались легким испугом. Время еще не пришло.

Над самой же Финикией сгущались тучи, и гроза разразилась всего через два столетия.


Глава II. Ассирийское нашествие

Описанное выше вторжение Тиглатпаласара I в Финикию можно было бы считать прискорбным, но вовсе не фатальным инцидентом — поход ассирийцев 1111 года до н.э. не являлся полноценным «завоеванием», это был единичный грабительский набег: пришли, малость повоевали, потребовали дань, отдохнули на море, вернулись обратно. Тем более, что после смерти Тиглатпаласара Ассирия не сумела закрепить успех, сцепилась с арамейскими кочевниками, откатилась на свои исконные земли и перешла к глухой обороне, на долгое время выпав из глобальной политики Передней Азии.

Но, как и было сказано, однажды ассирийцы вернулись, и тут крепко досталось всем и каждому, включая Финикию. Те самые «большие парни с большими амбициями» взялись за возведение первой классической империи к западу от Китая, где, если верить легенде о Хуан-Ди, этому искусству научились во времена, когда предки ассирийцев еще сидели на деревьях, кидаясь друг во друга финиками.

В IX веке до н.э. царь Ашшурнацирапал II, разобравшись с арамеями и вавилонянами, обратил орлиный взор на запад. К побережью Средиземного моря его армия прибыла в 868 году, не встретив ни малейшего сопротивления: финикийские города, понимая, что в случае большой войны не избежать крупных безвозвратных потерь, выплатили разовую дань, пускай и в колоссальных объемах.


Царь Ассирии Ашшурнацирапал II.

Встречать царя отправилась представительная депутация из богатых купцов, за которыми тянулись влекомые быками телеги, доверху набитые сокровищами: слитками драгоценных металлов, пурпурными тканями, посудой, эбеновым и красным деревом, слоновой костью — то есть всем тем, что в суровой Ассирии было очевидным дефицитом, а для финикийцев лишь товаром, доставляемым в Тир, Сидон, Библ и Арвад со всех концов «морской империи».

Закончилась церемония верноподданническим целованием стоп добрейшего и сиятельнейшего государя, признаниями в вечной любви и верности, а равно всем тем, что полагается в таких случаях по восточному этикету.

Растроганный роскошным приемом и богатыми подарками Ашшурнацирапал всемилостивейше повелеть соизволил местных старейшин за бороды не таскать, девок не портить и стараться вести себя прилично, насколько это вообще возможно для крайне свирепого ассирийского войска. Попутно распорядился нарубить кедров — он как раз собирался строить дворец в Нимруде (Кальху), новой столице Ассирии.

«Пожалуйста, ваше величество, заберите ваши кедры!» — ответили старейшины, а про себя подумали что-то наподобие «Забирай и проваливай побыстрее, побери тебя Баал-Зебуб! Весь бизнес насмарку!».

Ашшурнацирапал пускай и слыл жестоким правителем, был знаком с правилами вежливости и по окончании строительства в Нимруде пригласил на грандиозный банкет по этому случаю делегации Тира и Сидона — в качестве благодарности. Финикийцам, однако, было не до празднеств: они осознали, что один набег еще может выглядеть случайностью, а вот два — это уже система. Значит, будет третий и четвертый, а в итоге ассирийцы прочно обоснуются на побережье и введут свое правление: Ашшурнацирапал сделал к этому первый шаг, построив ассирийскую крепость на реке Оронт в Сирии, то есть буквально под боком Финикии — ему требовался контроль за торговыми путями от Междуречья к Средиземному морю.


Царь Ассирии Ашшурнацирапал II.

Дошло до того, что всего пятнадцать лет спустя, в 853 году до н.э. несколько финикийских городов (Арвад, Усаны и Арка) вступают в вооруженную коалицию против Ассирии и участвуют в битве при Каркаре, остановившей продвижение армии царя Саламнасара III на юг. В одном строю сражались сирийцы, воины Израильского царства, жители Хамата, финикийцы и аммонитяне; даже египетский фараон, обеспокоенный расширением Ассирии, прислал свой отряд.

Напомним, что Передняя Азия тогда была (да и сейчас остается) редкостным змеюшником, где все друг друга искренне ненавидели и старались подсидеть, но перед лицом общей опасности вынуждены были на время объединиться.

Саламнасар приписал победу себе, но объективно сражение закончилось вничью — ассирийцы не были разгромлены наголову, при этом наступать дальше не могли и несолоно хлебавши отправились домой, так и не достигнув главной цели — Дамаска, как ведущего центра сопротивления. Заметим, что царь громко объявил о потерях коалиции (14 тысяч человек), скромно умолчав об утратах в своей армии — значит, они были существенны.

Окончательно звезда свободной Финикии закатилась в VIII веке до н.э., когда Тиглатпаласар III (745-727 гг. до н.э.) практически завершил строительство Ассирийской империи, последовательно разгромив халдеев, эламитов, Мидию, Урарту и Дамасское царство. Настала очередь Финикии и Израиля. Профессиональное ассирийское войско (комплектование по принципу ополчения было отменено, заместившись системой рекрутинга) вломилось в Левант и Палестину как кабан в камыши, уничтожая любые очаги сопротивления на своем пути.

Это была настоящая катастрофа — в 732 году до н.э. Тир уплатил самую большую в своей истории единовременную дань в 150 талантов золотом, Тиро-Сидонский царь Хирам II становится вассалом Тиглатпаласара, а у северных израильтян так и вообще началось «Ассирийское пленение» (не путать с более знаменитым Вавилонским) — насильственные депортации обитателей завоеванных земель вместе с семьями, имуществом и даже «вместе с их богами» стали для ассирийцев постоянной практикой для профилактики мятежей. Это и были «Десять потерянных колен Израилевых», о судьбе которых доселе ведутся споры. Благодаря развитой бюрократии в Ассирии известно лишь точное число пленников-евреев: 27290 человек, если доверять клинописным записям из Дур-Шаррукина.

Северная часть Финикии становится провинцией Ассирии, Тир и Сидон начинают платить дань в казну завоевателя. Ассирийцы полностью монополизируют торговлю ливанским кедром, вводя несусветные пошлины за рубку леса и запрещая продавать его потенциальным противникам — в частности Египту. Финикийский «Золотой век» завершился.

Дальнейшая история Финикии до появления Александра Македонского — это череда почти беспрестанных (и неудачных) мятежей против Ассирии, осады и разрушения ключевых городов, вынужденное сотрудничество с завоевателями и период общего упадка. Первенство в Средиземноморской торговле и колонизации постепенно перехватывают лукавые греки, но и у них появился новый-старый конкурент — те же финикийцы, теперь именуемые карфагенянами или пунами.


Глава III. Новый город

Если доверять официально признанной дате основания Карфагена — 814 год до н.э., и взглянуть на события того времени, то выяснится, что для Финикии это был довольно спокойный период.

Ассирийский царь Шамши-Адад V, преемник и младший сын недавно упоминавшегося Саламнасара III, привычно воевал с вавилонянами и халдеями в Междуречье, даже не пытаясь сунуться в Сирию и на Средиземноморское побережье.

В Египте дела обстояли совсем тоскливо — номарх с заковыристым именем Педубаст Усермаатра ни с того, ни с сего объявил себя фараоном при вполне здравствующем правителе Шешонке III из Ливийской династии, страна погрязла в вялой грызне между элитами и практически не обращала внимания на события за границей.

Царь Иудейский (не то Амасия, не то Иоас, этого даже сами евреи точно не знают из-за царившего тогда в Иерусалиме бардака) то резался с царем Израиля Иеровоамом II, то с какими-то совсем уж безвестными племенами на Синае — оба еврейских государства были заняты исключительно внутренними проблемами и обороной рубежей.

Один только царь Дамаска Хазаил проявил хоть какую-то инициативу — в этот год он сходил в поход на Израиль и Иудею, победил обоих, взял дань и отправился домой, дежурить на ассирийской границе — мало ли? Битва при Каркаре еще оставалась в памяти ныне живущего поколения.

Словом, продолжалась обычная, ничем не примечательная и даже в чем-то скучная жизнь Благодатного полумесяца, без громких и эпохальных событий, великих завоеваний или невероятных природных катаклизмов.

Однако, в хорошо знакомом нам городе Тире, проистекали интриги, невидимые широкой общественности, но вызвавшие далеко идущие последствия. Давайте попытаемся проследить за этой семейной драмой, основываясь на античных источниках. Отталкиваться, как и условлено, будем от 814 года, а имена будем использовать в греко-латинской традиции.

К тому времени царем Тира являлся Pu'mayyaton, в греческом написании — Пигмалион, сын царя Маттана I, умершего несколько лет назад. У него была сестра Элисса, если верить Юстину — старшая. Элисса вышла замуж за Археба (Сихей, по версии Вергилия), являвшегося верховным жрецом Мелькарта Тирского — главного божества финикийского мореплавания.


Элисса, царица Карфагена. Худ. Хайнрих Фугер, XIX век.

Надо сразу отметить, что храм Мелькарта в Тире был средоточием фантастических богатств, ибо туда отсылалась десятая доля с купеческих и колониальных доходов «морской империи». Археб слыл богатейшим человеком Тира, а то и всей Финикии — есть основания полагать, что именно так дела и обстояли: жречество и поныне очень доходная профессия.

Что за финансовые проблемы возникли у Пигмалиона неясно, но царь положил глаз на сокровища родственника, тот отказался отдать их добровольно и в результате был убит вероломным Пигмалионом прямиком у алтаря. Тем не менее, драгоценности Археба царем найдены не были, поскольку жрец надежно их спрятал.

Вокруг овдовевшей Элиссы сплотилась часть тирийцев, возмущенных черным злодейством Пигмалиона. Вновь дадим слово уже знакомому нам Юстину:


«Элисса из-за этого преступления долго чуждалась брата. В конце концов она затаила в себе ненависть и притворилась примирившейся со своей судьбой, а тайно стала готовиться к бегству, сговорившись с некоторыми из виднейших людей в государстве, которые, как она думала, также ненавидели царя и стремились бежать. Тогда Элисса обращается к брату [с такими] лукавыми [словами]: она хочет переселиться к брату, чтобы дом ее мужа в ней, жаждущей забвенья, не вызывал тяжелой скорби, чтобы глаза ее не видели более перед собой того, что возбуждает в ней горькие воспоминания. Пигмалион с удовольствием выслушал сестру, думая, что вместе с ней к нему перейдет и золото Ахерба. Но Элисса в тот же вечер с помощью слуг, присланных царем, чтобы помочь ей при переезде [к нему], погрузила все свои богатства на корабли и, выйдя в открытое море, приказала сбросить в воду большие мешки, наполненные песком, но имевшие вид мешков с золотом. После этого она рыданиями, скорбными воплями стала взывать к Ахербу, умоляя его благосклонно принять сокровища, которые он оставил ей; пусть послужит ему в качестве погребальной жертвы. то, что было причиной его смерти. А затем обратилась она к царским слугам: ей, [сказала она], смерть давно уже стала желанной; но их, похитивших у жадного тирана богатства, ради которых он совершил убийство [родственника], ждут жестокие пытки и суровые наказания. Этими словами она в них вселила страх и приобрела себе спутников в бегстве. К ней присоединяются также многие сенаторы, приготовившиеся к бегству той же ночью. Все они, принеся жертву Геркулесу, жрецом которого был Ахерб, решили искать себе на чужбине место для поселения»[11].


Элисса разрезает воловью шкуру. Гравюра, 1630 г.

В тексте встречаются традиционные романизмы наподобие «Геркулес» (Мелькарт) или «сенаторы» (богатейшие из купцов), но основной сюжет передан верно: Элисса и другие оппозиционеры бежали из Тира. Разъяренный Пигмалион хотел было отправить погоню и примерно наказать сестру вместе с ее друзьями, но царя отговорили жрецы и престарелая мать — убийства Археба и так было достаточно, чтобы прогневить богов, зачем усугублять ситуацию?

По отдельным намекам становится понятно, что Тир (то есть прежде всего купеческо-ремесленная верхушка, способная поднять подмастерьев, а так же жрецы) был на грани бунта против царя, Пигмалион внял голосу разума и не стал преследовать Элиссу. Кстати, правил он затем еще почти тридцать лет не взирая на этот, будем откровенны, совершенно отвратительный поступок. Из чего можно вывести подтверждение того факта, что фигура царя в Тире не оказывала существенного влияния на политику города — всё решал олигархат. Если, конечно, царем не становился сильный и умный человек, наподобие Хирама Великого...

Сколько всего кораблей было у Элиссы и других беженцев нам неизвестно. Три? Десять? Пятнадцать? Два десятка? Первой остановкой на пути к далекой Африке становится Кипр, до берегов коего от Тира около 230-250 километров. Почти нет сомнений, что целью была финикийская гавань Китий (Китион, современная Ларнака) –крупная колония Финикии на юго-восточном побережье Кипра, находящаяся прямо напротив Тира.

Северный и западный берега острова контролировали греки и соваться к ним в гости на кораблях забитых сокровищами Археба решительно не стоило: дорийцы столь же легкомысленно относились к чужой собственности, как и пираты-финикияне. А у сородичей можно было найти поддержку, особенно после рассказов о гнусностях Пигмалиона и гибели жреца прямиком в храме!

Почему конечной точкой маршрута становится именно Африка? Обоснований для такого решения у Элиссы и бежавших с нею старейшин было предостаточно. Первую попытку получить независимость от Тира Утика предприняла около ста тридцати лет назад, при Хираме I. Ничего не вышло, но зато и правителей сходного масштаба (а прозвище «Великий» просто так не дается) больше в Финикии не появлялось, граждане городов удовлетворялись олигархической республикой с номинальным царем.

Новости из Африки, безусловно, приходили постоянно — торговые трассы работали, корабли ходили в те края едва ли не по расписанию. Можно предположить, что серьезных конфликтов с местным населением в районе Утики или близлежащих Гиппона с Гадруметом не происходило, жизнь была стабильной и безопасной, свободной земли предостаточно. Жители Утики наверняка проявят сочувствие к беглой царевне (и вдове невинноубиенного жреца самого Мелькарта!) которую изгнал из дома родной брат, кровиночка, мерзавец эдакий...

Согласимся, что это вполне разумные соображения, хотя сейчас мы выстраиваем чисто умозрительную картину, пытаясь предположить ход мыслей Элиссы и ее ближайшего окружения — без всяких сомнений, людей с большим жизненным опытом и немалыми знаниями о политико-экономической географии финикийской «морской империи».

О том, что опыт и знания и впрямь были немалыми, говорит и описанный Юстином инцидент, случившийся во время стоянки на Кипре:


«...У жителей Кипра был обычай посылать девушек, перед тем как их выдадут замуж, в определенные дни на берег моря, чтобы они добыли себе деньги на приданое и, принеся эту жертву Венере, в дальнейшем хранили целомудрие. Из числа этих девушек Элисса приказала похитить и перевести на корабль около восьмидесяти, чтобы и ее молодежь имела жен, а будущий город — юное поколение»[12].


Чистейший, дистиллированный прагматизм. Бизнес, ничего личного — типично финикийский подход к делу. Мы уже упоминали о практике похищений людей на берегах и дальнейшей продаже в рабство, а значит Элисса сотоварищи были с таковой практикой отлично знакомы и не преминули воспользоваться распространенным пиратским опытом. Тем более что из 4–й главы «Эпитомы» мы знаем, что на кораблях находилось много перешедших на сторону царевны «царских слуг» и «молодежи» — то есть солдат, которые, в отличие от бежавшей аристократии, семьи взять с собой никак не могли.

Восемьдесят девушек — это не шутки. По дороге всех их нужно кормить-поить, разместить на кораблях с минимальным комфортом и довезти живыми-здоровыми — иначе предприятие теряет смысл! Получается, что Элисса обладала достаточными средствами, чтобы обеспечить свою эскадру продовольствием и всем необходимым. Ах да, конечно, вывезенные из Тира сокровища Археба должны были этому поспособствовать.

До Утики оставалось примерно две тысячи двести километров, и то если двигаться строго по прямой, не заходя в попутные гавани для пополнения запасов. С учетом необходимых остановок можно смело положить сверху еще полтысячи километров минимум.


* * *


Изложенная выше версия Юстина о событиях в Тире является общепринятой — как не пожалеть несчастную Элиссу, ставшую жертвой необузданной алчности Пигмалиона, чтоб его Мелькарт разразил! Однако, имеются и другие гипотезы, которые необходимо здесь привести ради пущей объективности. Гипотезы более чем реалистичные и имеющие логические обоснования.

Юстин, основывавшийся на «Филипповой истории» (ныне утерянной) Гнея Помпея Трога, наверняка знакомого с выкладками карфагенских историков, выдвигает на первый план апологетическое сказание об Элиссе — конечно же, карфагеняне никак не могли говорить дурно об основательнице города, а ее противника Пигмалиона изображали самыми черными тонами. Однако, в тексте «Эпитомы», сиречь короткой выдержки из работы Трога, записанной Юстином, есть крайне примечательная строчка:


«...В это время в Тире скончался царь Муттон; он назначил своими наследниками сына Пигмалиона и дочь Элиссу, девушку необыкновенной красоты. Но народ передал царскую власть Пигмалиону, еще очень молодому»[13].



Титульный лист издания «Эпитомы Помпея Трога» авторства Юстина. 1519 г.

Всплывают весьма пикантные и наводящие на нехорошие размышления подробности. Оказывается, наследниками трона были оба ребенка Муттона!

Практика соправительства не была чем-то исключительным или вопиющим, взять хотя бы вавилонских царей Набонида и Валтасара. Власть женщины так же не считалась наглым попранием устоев, достаточно вспомнить ассирийскую царицу Шуммурамат, правившую примерно в это же самое время, 811-805 годы до н.э. Возможно, старшая сестра Элисса имела права регентства при малолетнем Пигмалионе, а возможно они действительно должны были стать соправителями.

Двойное наследование окрашивает полотно принципиально новыми красками. Народ (populus) передает власть единолично Пигмалиону, отстраняя Элиссу, уже вышедшую замуж за жреца Мелькарта, то есть принадлежащую к высшей аристократии (senatores, principes).

Если с «сенаторами» и «принцепсами»/«первыми» всё более или менее понятно –администраторы, жрецы и олигархи, — то что обозначает слово «народ»? Ну не портовых же грузчиков, водоносов, золотарей и прочий пролетариат? Советская историческая школа (профессор М.Л. Гельцер) сразу указала на абстрактную «классовую борьбу», но речь, безусловно, идет о борьбе внутридинастийной — между двумя группировками, одна из которых сделала ставку на Элиссу (а точнее ее мужа Археба, «второго после царя»), а другая на молодого Пигмалиона.

Если предположить, что после возможной смерти Пигмалиона Археб сам стал бы царем (по праву законного брака на наследной принцессе), то сюжет становится и вовсе захватывающим...

Под термином «народ» скорее всего подразумевается тирский «средний класс», работающие «на земле» практики, суровые прикладники: капитаны кораблей, владельцы ремесленных предприятий, купечество средней руки — все те, кто имел голоса в совете старейшин и в народном собрании. Причем они обладали достаточной силой и влиянием, чтобы протолкнуть решение о передаче царской власти Пигмалиону в ущерб Элиссе и зажравшейся аристократии, не стоявшей у руля торгового судна, не рисковавшей жизнью в отдаленных морях, не производившей стекло или пурпур, а только подсчитывавшей дивиденды с выгодных вложений и щедрые подарки храмам.

Дальнейшее просчитывается без малейших трудностей: Археб с «сенаторами и принцепсами» учиняет заговор против Пигмалиона, но комплот или раскрыли загодя, или подавили после открытой попытки мятежа. Жрец Мелькарта в результате погиб, а его сторонников вынудили покинуть город. Или они сами предпочли бегство возможным репрессиям.

Теория переворота, кстати, объясняет, почему Пигмалион продолжал столь долго править — убийство жреца в храме особо почитаемого Мелькарта, да еще «возле алтаря» могло повлечь обвинение в святотатстве и свержение, но царь остался на своем месте, а гибель Археба видимо не произвела на «народ» особого впечатления: все отлично знали, что он сам виноват.

В сухом остатке мы наблюдаем не трагическо-романтическую историю обиженной злым братишкой царской дочки, а столкновение двух партий, за которыми стояли определенные социальные круги: аристократия (потерпевшая поражение) и условный «средний класс», составлявший большинство тирского населения — иначе им не удалось бы одержать в этом противостоянии победу и побудить «сенаторов и принцепсов» вместе со своей ненаглядной Элиссой забрать столько золота, сколько могли унести, и не медля отправиться в изгнание в Африку.

Тем не менее версия о «пострадавшей» Элиссе и «вероломном» Пигмалионе вошла во все исторические трактаты и учебники, а традиция есть традиция — не нами заведено, не нам и менять...


* * *


О дальнейшем маршруте и продолжительности плавания кораблей Элиссы можно лишь догадываться, но если конечной точкой сразу была установлена Африка, то суда наверняка не стали блуждать в лабиринте Эгейских островов, а пошли к югу, в сторону полуострова Киренаика и далее вдоль берегов Ливии на запад. К чему ненужный риск? Вдобавок, по дороге отыщутся финикийские поселения, где можно рассчитывать на помощь.

Спустя неполные три тысячи лет после путешествия Элиссы трудно судить о скорости передвижения ее кораблей. А. Снисаренко в книге «Властители античных морей» утверждает, будто от Тира до Гибралтара финикийцы доплывали за одно лето, а судно за день проходило около 50 километров.

Ночевки, как в полузабытые уже времена каботажных плаваний, теперь были вовсе не обязательны — финикийцы первыми освоили ночные переходы и выяснили, что путеводной является именно Полярная звезда, а не Большая медведица, по которой предпочитали ориентироваться греки. Секреты навигации выходцы из Тира считали едва ли не важнейшей тайной и не посвящали в них чужеземцев: если хочешь доплыть до нужного пункта, найми финикийский корабль с финикийским же экипажем, за умеренную плату они быстро и надежно доставят тебя хоть в Британию, хоть в Индию.

Практический подход к мореплаванию подразумевал, что идти к цели следует по наиболее короткому и безопасному маршруту, то есть держаться надо поближе к своим. Первым финикийским городом за Киренаикой был Лептис Великий, основанный выходцами из Сидона (по Саллюстию) или Тира (по Плинию). Сразу за Лептисом, в двух дневных переходах, располагались колонии Эа (ныне Триполи) и Сабрата; греки назвали этот район Триполитанией — три полиса, три города. В любом из них можно было остановиться на отдых, купить еды и запастись водой. Ни единый из древних историков не рассказывает, как проходил дальний поход Элиссы, но разум нам подсказывает, что без захода в дружественные гавани тирская царевна обойтись никак не могла.

От финикийской Сабраты до Утики рукой подать — меньше пятисот километров по морю, причем визит беглецов в Утику представляется само собой разумеющимся; может быть Утика и уступала городам Триполитании в богатстве и населении, но тут имелись еще и политические соображения...

Надо думать, именно в Утике Элиссе показали, где удобнее основать «новый город» — длинный мыс тридцатью километрами юго-восточнее, полностью отвечавший традиционным финикийским запросам: подходы с суши можно контролировать небольшим числом воинов, рядом две лагуны и глубокая бухта.


* * *


Историческая топография раннего Карфагена темна и неопределенна — рельеф местности с тех пор очень сильно изменился и мы не знаем, как именно выглядело это место в 814 году до н.э. С огромной долей вероятности там и прежде находился совсем небольшой поселок — на это указывают археологические данные. Святилище богини Тиннит, изучавшееся с 1923 года, находилось совсем рядом с западной окраиной карфагенской торговой гавани, а найденные там в самом нижнем слое керамические урны с геометрическим рисунком полностью соответствуют керамике Финикии; датируются они IX-VIII веками до н.э.

В свою очередь высеченный в скале рядом со святилищем Тиннит древнейший финикийский храм и вовсе относят к XI-X векам, благодаря найденным осколкам лампы, аналоги которой в эти века использовались в Ханаане и Палестине. Храм, безусловно, появился здесь до начала массового заселения, а более позднее святилище Тиннит было лишь знаком преемственности — так или иначе финикийцам этот мыс был хорошо знаком и прежде...


* * *


Итак, приехали. Можно выгружаться.

Дальнейшие события вошедшие в культурную традицию проходят по ведомству чистейшей мифологии, вряд ли имея отношение к реальности. Якобы местный ливийский царь Гиарб, у которого Элисса хотела купить землю, согласился, но с условием: получишь столько земли, сколько покроет воловья шкура. Финикийка применила национальное коварство — шкуру разрезали на тончайшие полоски, связали их вместе и «воловья шкура» обнесла территорию аж в 22 стадия. Если считать стадий по греческой системе мер в 178 метров, то получается 3916 метров.


Царевна Элисса основывает Карфаген. Современная иллюстрация.

Это место было названо «Бирса», от греческого βύρσα — «снятая шкура».

Не обошлось без очередной драмы: Гиарб воспылал к Элиссе страстью и захотел на ней жениться; в случае отказа ливийцы пойдут войной на Карфаген. Элисса, чтобы избежать гибели Нового города, не то предпочла жертвенное самосожжение, не то бросилась на меч. Вся эта история вошла в миф о Дидоне и Энее, растиражированный Вергилием в поэме «Энеида», но, как и было сказано, это всего лишь красивая легенда, не взирая на тот неоспоримый факт, что Элисса и Пигмалион абсолютно реальные исторические персонажи, равно как и бегство из Тира — достоверно.

Разобраться, что происходило на самом деле в первые годы после основания Нового города (Карт-Хадашт по-финикийски) сейчас невозможно. Подробные сведения отсутствуют, а карфагенские библиотеки не сохранились по понятными причинам — римляне старательно вымели память о своем противнике. Однако, кое-какие заключения мы все-таки сделаем.

Была Элисса и ее спутники жертвами коварства Пигмалиона или наоборот, сами участвовали в заговоре против царя Тира, это в сущности неважно. Главное, что Карфаген с самого момента закладки первого камня оказался независимым городом — ведь его основатели были оппозиционны метрополии и, по крайней мере на первом этапе, не собирались поддерживать с Тиром никаких отношений.

Здесь сразу встает важный вопрос: а почему вдруг Элисса не поселилась в Утике, городе с какой-никакой инфраструктурой и удобствами, приличествующими царевне? Теоретически, сородичи-финикийцы не должны были отказать в гостеприимстве царской дочке? Отчего Элисса предпочла жалкую деревеньку на отдаленном мысу? Возможно, деревни там и вовсе не было, а упомянутый выше древний храм XI-X веков до н.э. построили зимовавшие в Ливии финикийцы, затем отправившиеся дальше, к Мелькартовым столпам?

Напрашивается вывод, что жители Утики не хотели возникновения проблем с Тиром — формально все финикийские поселения были административно подчинены метрополии, а в случае эксцессов или неповиновения Тир мог применить соответствующие меры воздействия и внушения: вспомним экспедицию Хирама Великого в Утику, когда горожане отказались платить подати. Принять беглую царевну и аристократов, находившихся в непримиримом конфликте с Тиром? Нет, спасибо, давайте не будем нарываться на неприятности.

Юстин извещает нас: «Жители Утики прислали [к Элиссе и ее спутникам] послов с дарами как к своим соплеменникам, убеждая их основать город на том месте, где они уже расположились по воле судьбы». Разумеется, одно дело пустить изгнанников в свой дом, юридически находящийся под властью царя, совета старейшин и народного собрания Тира, и совсем другое — нанести визит вежливости новым соседям, которые наверняка громко задекларировали, что Пигмалиону не подчиняются, а на Тир и его законы чихать хотели. Теперь мы сами по себе! В свою очередь Утика хорошо помнила флот Хирама Великого и неудачную попытку получить самостоятельность, в дальнейшем рассчитывая на поддержку со стороны Нового города в случае каких-либо затруднений. Все остались довольны.

Теперь надо было решить вопрос с местным населением — ливийцами. Легенду о воловьей шкуре и похотливом царе Гиарбе мы оставим поэтам и романтикам, а сами обратимся к фактам.

Господствующая над местностью высота, холм вошедший во все анналы под названием Бирса, скорее всего и впрямь был куплен у туземных вождей, которые, по Юстину, «обрадовались прибытию чужеземцев и возможности торговать с ними» — ливийцы давно были знакомы с обитателями Гиппона, Утики и Гадрумета, понимая выгоду общения с финикийцами. Упоминается и ежегодная дань, установленная за пользование землей; в современной трактовке это была арендная плата за дополнительные территории в районе Нового города.

К поселку начало стекаться местное население с товарами для обмена и продажи: продовольствие, звериные шкуры, домашние животные. Кого-то из ливийцев карфагеняне нанимали для общественных работ: как и положено у финикиских колонистов, Бирсу начали обносить стеной.


Вершина холма Бирса в 1899 году. Собор св. Людовика находится на месте карфагенского храма Эшмуна.

На первых порах будущий мегаполис, — второй по величине после Александрии город Средиземноморья! — выглядел совсем непрезентабельно: маленькое укрепление на холме, хижины туземцев, которых пускали к себе жить космополитичные финикияне. Нет чуждых народов, есть потенциальные покупатели! В гавани начали появляться корабли из других городов, в основном с транзитными грузами, но кое-какие товары на продажу у них обязательно были в наличии...

Как могла выглядеть структура управления ранним Карфагеном? Вряд ли беженцы из Тира решили изобрести что-то принципиально новое и революционное, избрав хорошо отработанную веками схему ханаанских городов-государств: царица, совет старейшин, народное собрание. Сколько лет правила Элисса, каковы были ее полномочия как царицы, точные обстоятельства смерти — все это покрыто беспросветным мраком, а использовать в качестве источника «Энеиду» Вергилия было бы опрометчиво. По крайней мере Элисса не оставила детей и наследников, иначе о их сохранились бы хоть какие-то малейшие и косвенные упоминания.


Элисса на банкноте 10 тунисских динар, как основательница города.

Может быть следующий царь Карфагена был выборным. Не исключено, что монархию отменили явочным порядком когда Элисса умерла — она была последней и единственной из древней династии, других претендентов не нашлось.

Юстин рассказывает о неких «десяти пунийских старейшинах» (principibus, первые, первейшие), решавших важные вопросы еще при Элиссе. Совет продолжил свое существование и в дальнейшем, ориентировочно до VI века. Полибий во «Всеобщей истории» называет этих десятерых словом γερουσία — сенат, но не в римском понимании данного термина, а в греческом, наподобие двадцати восьми «сенаторов» Спарты, которые служили третьей силой, уравновешивающей власть царей и народного собрания.


* * *


Если верить общепринятому канону и дате основания Карфагена в 814 году до н.э., до появления в истории города Рим остался 61 год, а на семи римских холмах сейчас паслись дикие козы...


Глава IV. Люди гибнут за металл!

Неизвестно, когда у руководства Нового города произошло осознание важности стратегического положения Карфагена, однако такие мысли должны были возникнуть довольно быстро — хотя бы основываясь на опыте ближайших соседей из Утики. Их давнее стремление к независимости от Тира было обусловлено не только потенциальным богатством африканских земель.

В Утике сообразили, что контроль над проливом между Ливией и Сицилией (в самом узком месте чуть более 140 км., от Карфагена 210 км.) — это золотое дно. Случись легендарному царю Мидасу узнать, какие невероятные возможности скрыты в обладании этим географическим сокровищем, он отказался бы от дара Диониса превращать прикосновением любой предмет в золото и основал на берегу пролива гавань, дабы сказочно обогатиться!


Древняя Сицилия эпохи Карфагена. Указаны земли туземных племен – сикулов, сиканов и элимийцев.

...Если не считать мелких стычек в прибрежными народами, случавшихся чаще всего по недоразумению, финикийцы всего в одном случае всерьез воевали за то, чтобы обустроить колонию именно там, где они хотят. Это при крайне скептическом отношении к дорогостоящим военным операциям за морем и стремлении уладить назревающий конфликт самым верным и обезоруживающим способом: подкупом. Название этой колонии — Гадир или Гадес, город основанный незадолго до Утики.

Но при чем тут Сицилийский пролив? Дело в том, что из Гадира, построенного на Пиренейском полуострове за Мелькартовыми столпами, на восток шел неиссякаемый поток металлов с рудников, находившихся на территориях нынешних Испании и Португалии, да еще и олово из британского Корнуолла, где разрабатывались уникальные россыпи этого ценнейшего материала, как компонента для выплавки бронзы. Тирийцы, под чьей властью пребывал Гадир, получали с перепродажи металлов запредельные доходы, а морская трасса, по которой груз везли в Левант и на греческие острова располагалась ровнехонько на виду Утики и Карфагена.

За сохранность вывозимых из Гадира серебра, свинца, олова и других материалов можно было не беспокоиться, пока Утика и расположенные рядом города оставались в административном подчинении Тиру. Никто же не станет грабить своих? Но тут появляется Карфаген — самостоятельный город-государство, да еще состоящий в сложных отношениях с метрополией. И Карфаген имеет свой интерес в торговле западного Средиземноморья: независимость от Тира вовсе не означает, что надо забыть о столь важной для финикийцев вещи, как гешефт — основной национальной идее, фундаменте всего и вся.


Средневековая карта Гадира. Крепость находится там же, где и во времена Финикии, на узком мысу левее центра.

...Несколько слов о металлургии Древнего мира в целом. В период Бронзового века существовало несколько основных центров по добыче и выплавке металлов. В Анатолии, Тимне (район нынешнего Эйлата), в континентальной Греции, на Кипре, Приблизительно с 1600 года до н.э. Кипр становится едва ли не основным поставщиком меди и центром производства бронзы.

Египту и Месопотамии повезло гораздо меньше: египтяне разрабатывали не самые богатые медные копи на Синайском полуострове, а вот олова для выплавки бронзы у них не было вовсе — приходилось покупать, точнее обменивать на зерно. Аналогичная картина складывалась в Междуречье — с металлами в этом регионе Благодатного полумесяца дело обстояло совсем печально, и добыть их можно было двумя способами: или отправляться в военную экспедицию в Анатолию в расчете от души пограбить, или следовать египетскому примеру и менять на хлеб. Как мы и говорили — сырьевая экономика в чистом виде.

Установилось международное разделение труда: из Междуречья и долины Нила шла пшеница, из Греции, Малой Азии и с Кипра экспортировались металлы, а финикийцы обеспечивали надежный транзит грузов и получали свой процент с перепродажи. Одна беда — олова для выплавки бронзы было критически мало, этот ресурс являлся крайне дефицитным.

Якобы тирийцы и сидоняне узнали от этрусков (в другой версии — греков), будто где-то на западе есть страна богатая оловом и серебром, а тамошние дикари не имеют ни малейшего представления о том, на каких богатствах сидят, не рассматривая невзрачное тусклое серебро как драгоценный металл.

«Очень интересно, — сказали финикийцы, начав прикидывать в какую сумму обойдется экспедиция. — Это же какие перспективы для коммерции! Надо сходить морем на запад, посмотреть!»

Если Гадир был основан в 1100-е годы до н.э., можно предположить, что появлению этой колонии предшествовала длительная и напряженная разведка, что и подтверждают некоторые античные авторы

Давайте отправимся Пиренейский полуостров, который из соображений удобства впредь будем называть Иберией (от племени иберов) и попытаемся выяснить, что происходило в этом регионе в конце II и начале I тысячелетий до н.э.

Для начала обратимся к древнегреческому географу Страбону, в I веке до н.э. описавшему появление Гадира-Гадеса:


«Об основании Гадеса так рассказывают гадитане. Они упоминают о неком предсказании, которое было, как они говорят, тирийцам, чтобы те выслали колонию к Геракловым Столпам. Те, что были посланы для разведки, после того как они оказались у пролива напротив Калпы, решили, что горные вершины, образующие пролив, это и есть конец обитаемого мира и предел походов Геракла и что именно их и скалы и имел в виду оракул, дабы они обосновались в некоей стране, среди теснин, где ныне город екситан.

Там они принесли жертвы, но, так как те были неблагоприятны, они повернули назад. Некоторое время спустя экспедиция прошла залив на тысячу пятьсот стадий и вышла к острову, на котором находится святилище Геракла, против иберийского города Онобы.

Они решили, что там находятся столпы, и принесли жертву богу, но, так как снова жертвоприношения были нехорошими, они вернулись обратно. Прибывшие с третьим отрядом основали Гадес и построили святилище на восточной стороне острова, а город — на западной. Поэтому некоторые полагают, что скалы пролива — это и есть Столпы, другие, — что это Гадес, а третьи располагают Столпы еще дальше за Гадесом»[14].


Попробуем выяснить, что именно хотел сказать достопочтенный Страбон, сам ссылающийся на историка Посидония Аламейского, а тот в свою очередь на финикийские легенды.

Выходцы из Тира неоднократно бывали в этом районе и раньше, в этом нет никаких сомнений. Колонии никогда не основывались спонтанно, этому предшествовала длительная подготовка — экипаж одиночного корабля не мог пристать к берегу и решить нечто наподобие: «О, какое красивое местечко! Давайте будем здесь жить!». Короткая зимовка, переждать сезон штормов — сколько угодно, но только не создание постоянного поселения!

Колонизации непременно предшествовали тщательное исследование новых земель, знакомство с их обитателями, оценка потенциала экспорта-импорта (с кем торговать на пустынных незаселенных берегах? С лисицами и летучими мышами?!) и тщательный подбор подходящей гавани. Только потом можно было снаряжать флотилию со всем необходимым: инструменты, оружие, запасы на первое время. Опять же, надо было взять с собой профессионалов: каменщики для строительства обязательного укрепления, кузнецы, плотники, жрецы наконец!

Страбон утверждает, будто первая экспедиция остановилась там, «где ныне город екситан» — сейчас эта точка соответствует испанскому городку Альмуньекар в двухстах с небольшим километрах к востоку от Гибралтара. Но тут, извольте видеть «жертвы оказались неблагоприятны» и финикийцы «повернули назад».

Следующая попытка обосноваться в Иберии тоже оказалась безуспешной, на этот раз в районе Онобы, то есть современного города Уэльва в эстуарии реки Одьель (250 километров к северо-западу от Гибралтара, на побережье Атлантики). Снова мимо — Мелькарт дал знать, что место не подходящее, хотя эстуарий и полуостров на слиянии рек Уэльва и Тинто казалось бы самой природой созданы для стоянки кораблей и закладки нового города!


Монета Гадира с изображением Мелькарта.

Закрепиться удалось лишь с третьей попытки, причем не на суше, а на острове — это сейчас испанский Кадис соединен с материком дамбой и двумя мостами, а три с лишним тысячи лет назад выбранная для Гадира территория со всех сторон омывалась водами океана...

Так в чем же дело? Отчего вдруг Мелькарт проявил такую строгость в отношении Альмуньекара и Уэльвы? Почему жертвы были столь неблагоприятны?

Мелькарт к этой истории имеет довольно опосредованное отношение — позднее, когда Гадир уже процветал, в обоих ранее отвергнутых точках поселились финикийцы, даже не вспомнив, что некогда покровитель Тира дал нехорошие знамения. Всё проще и сложнее одновременно: первые две экспедиции столкнулись с недоброжелательно настроенными иберийцами, которые не захотели видеть на своей земле незваных гостей.

Строить же город во враждебном окружении совершенно невозможно — кстати, именно поэтому в итоге был выбран остров, что резко снижало возможность нападения с суши. Само название «Гадир» означает «крепость», давая намек на противостояние с местными жителями.

Спрашивается, а чем так насолили племенам Иберии финикийские торговцы, которые вроде бы предпочитали не конфликтовать с туземцами, отлично понимая, что ссоры лишь вредят торговле — вспомним города на североафриканском побережье и вполне безмятежные отношения граждан Тира с ливийцами?

Ответ простой — жадность. Жадность, сопряженная с самым наглым обманом. Говоря научным языком — неэквивалентная торговля. У нас тому есть авторитетные свидетели.

Как мы уже упоминали, контакты финикийцев с Иберией начались задолго до появления на картах Гадира, но это была не более чем колониальная торговля в ее самом примитивном виде. На ранних этапах предколонизации говорить о каких либо государственных образованиях на юго-западе Пиренейского полуострова не приходилось — эти земли населяли разрозненные племена как пришедшие сюда в доисторические времена (иберы и васконы, родственные баскам), так и сравнительно недавно мигрировавшие на запад кельты.

Предоставим слово историку I века до н.э. Диодору Сицилийскому:


«...Хотя в этих [Пиренейских] горах есть множество густых лесов, говорят, в старые времена какие-то пастухи оставили [без присмотра] огонь, который полностью выжег всю горную область. Поскольку постоянно горевший в течение многих дней огонь (πῦρ) выжег землю, горы и стали называть Пиренеями, а на поверхности выжженной земли потекло обильно серебро: порода, из которой добывают серебро, оказалась переплавлена, вследствие чего появилось множество ручейков чистого серебра.

Туземцы были несведущи в его употреблении, однако занимавшиеся торговлей финикийцы проведали о случившемся и скупили серебро, дав взамен в незначительном количестве другие товары. Доставляя серебро в Элладу, Азию и всем другим народам, финикийцы накопили огромные богатства. При этом стремление купцов к наживе было столь велико, что когда корабли были уже слишком загружены, но серебро еще оставалось в избытке, они отсекали свинцовые части якорей и использовали вместо них серебряные. Занимаясь в течение многих лет этой торговлей, финикийцы достигли значительного могущества и основали множество поселений — одни на Сицилии и близлежащих островах, другие — в Ливии, на Сардинии и в Иберии»[15].


Насчет якорей из серебра Диодор может быть и преувеличил, желая подчеркнуть алчность финикийцев, но вот сведения о туземцах, не знакомых с употреблением серебра в культурных странах, представляют немалый интерес. Мы уже упоминали о несопоставимом уровне социально-экономического развития высокоцивилизованных тирийцев с сидонянами и дикарей, с которыми им приходилось торговать на отдаленных берегах.

Обменивать природное серебро на стеклянные бусы и бронзовые безделушки, затем вывозить металл на восток и там продавать — это же тысячепроцентная прибыль! Далее Диодор упоминает о золоте и меди, добываемых в Иберии, причем разработка копей не прекращалась и тысячу лет спустя, уже при римлянах. Но прежде всего, у иберийцев были связи с севером, с британским Корнуоллом, который античные авторы именуют Касситеридами — «Оловянными островами», откуда привозилось олово, представлявшее для финикийской торговли не меньший, а то и больший интерес, чем серебро, ввиду его редкости и ценности. А кроме олова с севера привозили янтарь — в средиземноморье янтарь добывался только на Сицилии в небольших объемах.

Как долго продолжался откровенный грабеж Иберии мы не знаем, но что Диодор, что Страбон, что Плиний хором уверяют нас в одном очевидном факте: на экспорте достававшихся практически даром металлов в Грецию и Переднюю Азию финикийцы сколотили колоссальное состояние. Однако, они не учли «цивилизующего фактора» носителями которого сами же и были: оживленная торговля с Иберией способствовала разложению общинно-родового строя и выделению аристократии, которая со временем начала задумываться о том, что эти пройдошливые корабельщики чего-то явно недоговаривают, а их неодолимая тяга к невзрачному металлу появилась неспроста. Надо бы разобраться, в чем тут загвоздка.

Со временем иберийцы наладили связи с этрусками, которые, видимо, и объяснили неумытым варварам, что серебро — это серебро, и менять его разноцветные стекляшки финикийского производства несколько неосмотрительно и убыточно. Главы иберийских племен, уже начавших создавать некое подобие федеративного государства с центром в поселении Тартесс на реке Гвадалквивир, наконец-то поняли очевидное: их нагло и беспардонно обманывают.

Не исключено, что резкое изменение отношения к финикийцам было спровоцировано не только их экономическими претензиями на монополию в области торговли металлом. Милая финикийская привычка хватать людей на побережье и продавать в рабство тоже не могла вызывать симпатий. Вдобавок, они относились с явным пренебрежением к чужим религиозным культам, в любой посещаемой точке возводя храм своего ненаглядного Мелькарта.

Отношения с иберийцами были надолго испорчены, потому-то основать Гадир получилось лишь с третьего раза, и то пришлось устаиваться на безопасном острове. Терять прибыль от продажи пиренейских металлов в Финикии не хотелось, а значит следовало менять политику: от колониальной (и возмутительно неэквивалентной) торговли переходить непосредственно к колонизации с опорным пунктом в Гадире, откуда можно будет распространять свое влияние дальше.

Доходы приносимые рудниками в Иберии были настолько велики, что финикийцы решили бороться за них не считаясь с потерями — в противовес обычной практике не вступать в конфликты с местным населением и не захватывать чужие земли. Вдобавок, необходимо было создать цепочку промежуточных пунктов между Иберией и Финикией, где экипажи кораблей могли отдохнуть и пополнить припасы — мы помним, что хорошо знакомая нам Утика появилась уже после основания Гадира, как раз в качестве такой вот базы.

Если взглянуть на карту, то выяснится, что практически все ранние финикийские колонии на Пиренейском полуострове (кроме Гадира) располагались на южном побережье к востоку от Гибралтара. Почему? Казалось бы, нет ничего удобнее долин рек Тинта и Одьель, причем реки судоходны, по ним можно подняться во внутренние районы страны, к Тартессу, поближе к рудным залежам.

Южное побережье отделено от континентальной Иберии Андалузскими (или Бетскими) горами — хребтом, тянущимся на 600 километров от Гибралтара до Валенсийского залива к востоку. Прибрежная зона вполне пригодна для земледелия, есть реки, но опять же, атлантический берег выглядит куда привлекательнее! Складывается полное впечатление вынужденности появления финикийских поселков именно на юге – чтобы попасть во внутренние районы страны надо сперва перебраться через горы, естественный барьер.

Перевалы в Андалузских горах вполне проходимы даже зимой, но их куда удобнее оборонять и контролировать, чем долины рек. С учетом одного-единственного Гадира, сумевшего закрепиться на западе, пейзаж выглядит так, будто иберийцы-тартесситы сделали все возможное, лишь бы не пустить чужеземцев на свои коренные земли. Колонии Тира изолированы, и только Гадир торчит как бельмо на глазу!

Вывод однозначен: вожди Тартесса принципиально не допускали финикийцев к главным богатствам своей страны. В эпоху, когда государство у иберийцев еще не сформировалось, выходцы из Тира или не успели, или не догадались вовремя захватить стратегически важные точки на атлантическом берегу. А скорее всего стали жертвами исходного постулата, гласящего, что проникновение на чужую территорию далеко от берега слишком дорого и хлопотно.

В Африке так и было. Но только не в Иберии! Успей финикийцы подчинить своему господству внутренний регион с рудными жилами, они могли бы сказочно обогатиться. Царь Крез рядом с ними выглядел бы убогим попрошайкой в жалком рубище, вымаливающем скудное подаяние на ступенях храма Мелькарта!

Однако, не судьба — теперь придется работать с тем, что есть, сиречь признать первенство Тартесса в торговле металлом, или попытаться оттеснить аборигенов силой.


Тартесс с ближайшими греческими и финикийскими колониями.

До нас дошло несколько свидетельств о вооруженных столкновениях финикийцев с тартесситами. У позднего (V век н.э.) римского автора Феодосия Макробия мы встречаем вот такой пассаж:


«...Ведь когда Терон, царь ближней Испании, подвигся в [своем] безумии на захват храма Геркулеса, вооружившись отрядом кораблей, гадитанцы на военных судах выступили против. И битва продолжалась с равным военным счастьем до того, [пока] царские корабли внезапно [не] обратились в бегство и [не] сгорели, одновременно охваченные нежданным огнем. Весьма немногие из врагов, которые остались [в живых], будучи захваченными, показали, что они представлялись себе львами, превосходящими корабли гадитанского отряда, и что вдруг их корабли [были] сожжены посланными лучами, [такими], какие изображаются на голове Солнца»[16].


«Геркулес», как мы давно выяснили, это тирийский Мелькарт. Судя по негативной оценке царя Терона и описанию доблестных гадитан (то есть, граждан Гадира-Гадеса), Макробий основывался на финикийской легенде, да и мифическая составляющая о ниспосланных «лучах» вовсе не обязательно является выдумкой — возможно, финикийцы применили какую-то горючую смесь, чтобы поджечь вражеские корабли. Ближнюю же Испанию можно трактовать исключительно как Тартесс — значит, стычки и впрямь происходили, пускай мы и не знаем достоверных подробностей, а сообщение Макробия кратко и туманно.

Намеки на серьезные войны есть и у Юстина:


«После правления испанских царей первыми захватили власть над [этой] провинцией карфагеняне. Это произошло потому, что предки жителей [нынешнего] Гадеса по повелению божества, полученному ими через сновидение, перенесли из Тира, откуда происходят и карфагеняне, [культ] Геркулеса в Испанию и основали там город; когда же соседние испанские племена стали завидовать росту этого города и начали нападать на гадитан, то карфагеняне послали помощь своим соплеменникам. В результате удачного похода карфагеняне, правда, защитили гадитан от несправедливых нападок [испанцев], но сами еще более несправедливо подчинили своей власти часть [этой] провинции»[17].


Не исключено, что Юстин запутался или неверно передал исходный текст Помпея Трога. Гадир появился задолго до основания Карфагена — почти три столетия! — и карфагеняне при всем желании не могли оказать помощь соплеменникам в ранний период существования финикийской колонии на Атлантическом побережье. Возможно, он описывает два разных события, объединив их в одно, а может быть старые карфагенские хроники на которых основывался Трог оказались слишком краткими, отметив лишь два важных события: появление Гадира и одновременный конфликт его жителей с обитателями Тартесса, а уже через много лет начало карфагенской экспансии.

(Впрочем, мы заново разберем приведенную выдержку из «Эпитомы» значительно ниже, в совершенно ином контексте).

Пока можно сделать три вывода. Первое: едва тартесситы осознали, что гости с востока ведут себя самым хамским образом и пытаются наложить лапу на природные богатства Иберии, федерация племен приняла самые решительные меры, чтобы не допустить финикийцев к источнику богатств: копям. Второе: Иберия оказалась для финикиян настолько важна экономически, что закрепиться там следовало любой ценой, не взирая на потери и расходы. Доступ (путь даже при посредничестве тартесситов) к металлам Пиренейского полуострова оправдывал любые затраты.

И, наконец, третье: обе стороны однажды осознали, что сытый симбиоз приносит куда больше пользы, чем открытая конфронтация — у иберийцев был металл, но отсутствовали средства его доставки покупателям на востоке. Если с этрусками Италии еще можно было как-то кооперироваться (конным ходом по суше, через южную Галлию), то в период тотального господства финикиян на море перевезти самостоятельно ценный груз в Египет или Палестину и далее на восток тартесситам не представлялось возможным. Хочешь, не хочешь, а придется договариваться...


* * *


Вернемся, однако в молодой Карфаген, где умудренные опытом «десять старцев» размышляли на тему как жить дальше, и чем зарабатывать на пшеничный хлеб с оливковым маслом и соловьиным язычками. Было бы неплохо так же иметь пурпурные ткани, золотую посуду и красивых рабынь. Для всего этого требуются деньги.

Ответ лежал на поверхности: достаточно контроля за побережьем Ливии и островом Сицилия, чтобы ворота в западное Средиземноморье оказались в руках карфагенян. А следовательно, весь транзит ценнейших грузов с запада на восток и обратно будет находиться под пристальным надзором.

Конечно, до времени выходить открыто против Тира с его флотом и колоссальными ресурсами было бы слишком самонадеянно, но поговаривают, будто где-то там, очень далеко, в Ассирии, строят далеко идущие планы по расширению империи.

Если же ассирийцы ухитрятся ликвидировать Финикийскую метрополию и лишат оную бесспорного могущества, то освободившиеся от вассальной зависимости колонии смогут выйти на принципиально новый уровень, получив полную свободу действий — см. Сицилийский пролив и металлы Иберии...

Стоит лишь немного подождать.


Часть III КАРФАГЕН ДОЛЖЕН БЫТЬ!


Глава I. Крах метрополии

Благодаря многочисленным книгам наподобие «Один день из жизни римлянина» мы имеем достаточное представление о гражданах Вечного Города, их привычках, быте и повседневности — благо исторически достоверных источников сохранилось очень и очень много. Чего никак не скажешь о Карфагене: литература и хроники утрачены безвозвратно, имеющиеся описания созданы руками недругов (или, в лучшем случае, людей безразличных), посему реконструировать обобщенный портрет среднестатистического карфагенянина VIII-VI веков до н.э. практически невозможно. Да и о городе раннего периода мы имеем самое смутное представление — как он мог выглядеть, предположим, через пятьдесят лет после смерти царевны Элиссы? Чем жил? Каковы были главные новости и важные внутренние события? Как жители отдыхали и развлекались? Как складывались их отношения с ливийцами?

Ничего. Пустота. Римский меч и течение времени сделали свое дело.

Однако, некоторые сведения все-таки сохранились. Давайте попытаемся собрать их воедино.


* * *


Мы покинули Финикию в 732 году до н.э., после того как ассирийский царь Тиглатпаласар III успешно разгромил коалицию Израильского и Дамасского царств, заодно прибрав к рукам всё побережье вплоть до Синайского полуострова и границы с Египтом. Тир и Сидон, возглавляемые Хирамом II уплатили гигантскую дань, а граждане городов быстро поняли: многовековая вольница закончилась, теперь они зависимы от Ассирии.


Ассирийская держава и зависимые территории.

Стоило бы кратко объяснить причины, по которым ассирийские цари начали столь масштабную экспансию — умозрительные «честолюбие» или «жажда славы» тут стоят далеко не на первом и даже не на третьем местах, хотя и присутствуют. В истории Древнего мира вновь сыграл ведущую роль экономический фактор.

Бронзовый век угасал, постепенно наступала эпоха Железа, а с ней появился и новый тип государственного устройства. В прежние времена «прототипы» империй (наподобие Хеттского царства) являли собой рыхлый конгломерат многочисленных городов, племен или народов, где более слабые платили подати более сильному и предоставляли ему военную помощь по необходимости. При этом сохранялись автономия, собственное управление и определенная экономическая свобода

Прибавочный продукт (то есть производимый сверх необходимого излишек) добывался не только прилежным трудом на пшеничных полях, но и освященной временем традицией набегов на окрестные земли, со всеми полагающимися для этого благородного занятия атрибутами — взиманием разовой дани, угоном пленников в рабство, непринужденным грабежом и прочими занятиями для настоящих мужчин.

Довольно быстро выяснилось, что подобные набеги не всегда эффективны: военная фортуна дама изменчивая и своенравная, а если десять раз ходить войной на соседей, даже неизменно побеждая при этом, у них почему-то начинает иссякать запас золота, зерна и населения в целом. Непорядок — разгромив город и подчистую изъяв все имеющиеся ценности, приходится ждать десятилетиями, пока там вновь появится что-нибудь заслуживающее внимания и требующее расходов на следующий поход. А ведь может и не появиться — оставшиеся люди уйдут, а развалины зарастут бурьяном.

Еще можно было импортировать рабочую силу — вспомним «Ассирийское пленение» обитателей Израильского царства. Но и тут с прибавочным продуктом возникали трудности: депортированных надо кормить-поить и хоть как-то обеспечивать всем необходимым, иначе они перемрут без всякой пользы. Это накладно. Есть и другой вариант: зарабатывать на купеческих путях, собирая пошлины с товаров и ведя выгодную торговлю, однако торговля подразумевает не создание прибавочного продукта, а всего лишь его перераспределение. Тупик.

Данная система определенно нуждалась в реформировании и качественном скачке вперед, поскольку в Бронзовом веке рост прибавочного продукта, сиречь необходимых для развития излишков, критически замедлился, а то и вовсе остановился. Исходная «бронзовая» тирада, — военный грабеж, насильственное увеличение числа работников за счет побежденных народов и паразитирование на торговле, — полностью себя изжила.

Ассирийцы первыми догадались, что если хочешь быть богатым и счастливым, следует любой ценой найти способ расширенного воспроизводства. Требовалось наращивать число средств производства (на окраинах) и вслед за ними поднимать «потребительский рынок», то есть увеличивать разнообразие и количество предметов потребления (в метрополии).

Отсюда вытекает необходимость обязательного взаимодействия между разными географическими областями — промышленными (металлы и ремесло) и аграрно-сырьевыми. Если какой-то из этих сегментов отсутствует или недостаточен, его следует включить в схему насильственно: завоевать и подчинить своему абсолютному влиянию.

Говоря словами советского ученого И.Б. Циркина — «Экономической причиной образования ближневосточных империй, в том числе первой из них — Ассирийской, и было объединение под одной властью дополняющих друг друга хозяйственных регионов, включая источники сырья»[18].

Настолько сложная цель требует не менее инновационного подхода к ее реализации. Если Хеттское царство когда-то основывалось на принципах родственных, географических или торговых связей нескольких соседних народов, то царям Ассирии огнем, мечом и террором предстояло подчинить племена не то, что отдаленные, но зачастую даже не слышавшие о существовании друг друга. Племена с разной культурой, разными языками и божествами.

А главное, сплотить их в рабочую систему расширенного воспроизводства, для чего требовались глобальные структурные изменения в государственной организации и управлении. Требовалась жесткая «вертикаль» без сопливого либерализма с «автономиями», «самоуправлением» и иными прогнившими пережитками Бронзового века!

Однако, сделать это у первой мировой империи получилось далеко не сразу, а когда светлая мысль о срочных и необходимых реформах окончательно оформилась в головах владык Ассирии, было уже слишком поздно — время безвозвратно утекло...


* * *


Давайте вновь сделаем краткий экскурс в историю соседей финикийцев и сделаем акцент на некоторых странностях и доселе не разрешенных загадках сопровождавших строительство Ассирийской империи на ранних этапах.

Это поможет нам разобраться в дальнейших событиях, оказавших влияние на судьбу Финикии и всего Средиземноморья в целом.

Выдающийся ассириолог Адольф Лео Оппенгейм в книге «Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации» обращает особое внимание на контрасты ассирийской истории — периоды резких взлетов и могущества сменяются временами столь же глубокого упадка. Вот что говорит Оппенгейм по этому поводу:


«...Путем проведения ежегодных походов ассирийским царям, начиная от Арикденили, удалось создать ряд более или менее эфемерных империй. Они часто внезапно распадались — обычно со смертью царя-завоевателя, но завоевания возобновлялись, и они расширялись снова и снова, а их организация становилась более тщательной. Способность быстро восстанавливать свои силы и увеличивать свою мощь следует считать столь же типично ассирийской чертой, как и удивительную нестабильность структуры управления».


Последние слова являются ключевыми для понимания особенностей Ассирии, как первопроходца на имперском поприще. Центральной проблемой являлась крайняя неустойчивость и малая эффективность государственного механизма, постоянно дававшего серьезные сбои, которые приводили к удручающим последствиям.

Да, ассирийцы «изобрели» империю как тип государства, однако они не додумались до, казалось бы, совершенно очевидной вещи: инкорпорации новых владений в состав метрополии. Система расширенного воспроизводства развивалась строго в ассирийских землях и ближайших окрестностях, а вот наладить устойчивую и разумную экономическую эксплуатацию завоеванных территорий у них никак не получалось.

Это в отличие от куда более позднего Рима, где сперва Сенат, а затем императоры, отлично понимали, что новые владения должны приносить постоянную прибыль, а население что Галлии, что Испании или римского Египта обязано являться таким же производительным ресурсом, как и обитатели собственно Италии. Для этого необходимы стабильность, мир, разумное управление, единое законодательство и развитые коммуникации.

Империя для поддержания своего благосостояния и существования обязана выработать механизм системной эксплуатации завоеванных земель с наивозможно устойчивым развитием и преумножением ресурсов — от сельскохозяйственных и промышленных, до людских.


Охота на Льва. Барельеф из Ниневии.

В среднеассирийский период (1392—935 до н.э.) дело обстояло ровно противоположным образом — ассирийцы не смогли (или не захотели по неясным нам причинам) выстроить схему при которой материальные блага изымались бы в пользу метрополии экономическими методами — через постоянные налоги, пошлины, торговлю и привлечение покоренных народов к производству.

Доход в казну, немалый, но к сожалению, разовый, составлялся из контрибуций — мы помним о фантастически щедрых дарах финикийских городов царю Ашшурнацирапалу II, пришедшему в 868 году до н.э. на побережье Средиземного моря. Тогда дело обошлось сравнительно благополучно, без ненужных жертв в Тире и Сидоне, жители которых решили безропотно покориться завоевателю.

Экономической основой Ассирии являлась порочная схема сбора единовременной дани с покоренных народов, а не концепция постоянного, введенного в систему и упорядоченного общего управления, позволяющего всегда и в любой момент контролировать любую завоеванную область в политическом и торгово-промышленном плане, основываясь на стабильных колониальных властях, назначенных из центра и ему же беспрекословно подчинявшихся.

При всех своих доблестях в битвах ассирийцы (а они на самом деле отлично умели воевать!) решили, что покорившиеся им племена смирятся. Некоторые, как финикийцы, предпочли откупиться и молча принять новую власть. Другие пытались бороться.

Встречая вооруженное сопротивление, Ашшурнацирапал II действовал крайне радикальными методами:


«...Я взял город, перебил множество воинов, захватил все, что можно было захватить, отрубил головы бойцам, сложил напротив города башню из голов и тел, сложил башню из живых людей, посадил людей живьем на колья вокруг города, юношей и девушек его сжег на кострах».


Это фрагмент вполне банального для тех времен «самовосхваления» царя — все деяния ассирийских владык старательно записывались клинописью от первого лица и описаний таких вот сомнительных подвигов до нас дошло предостаточно. Есть и художественные приложения к текстам — например барельефы в Ниневии, со сценами посажения на кол пленных, сдирания с них кожи или закапывания живьем.


Тиглатпаласар III. На заднем плане на колах развешаны пленные.

Со своими бунтующими подданными Ашшурнацирапал был не менее строг:


«...Царь получил сведения о восстании ассирийских поселенцев в крепости Халцилуха, что южнее современного Диярбекира. В свое время эту опорную точку населил жителями Салманасар I. Теперь же местные ассирийцы во главе с начальником поселения Хулаем отложились от Ашшура и вознамерились захватить царский город Дамдамуса. Подобная дерзость требовала примерного наказания. Собрав колесницы и пехоту, Ашшурнацирапал перевалил через горы Кашйяри, осадил и стремительной атакой взял город Кинабу — твердыню восставших. 600 мятежников поплатились жизнью в бою, и им, в принципе повезло, так как 3000 пленных были преданы огню, победители надругались над девушками и даже над юношами. С главаря мятежников Хулая была содрана кожа»[19].


Или вот еще сходная цитата из «самовосхвалений» этого государственного деятеля, рядом с которым отечественный Иван Грозный выглядит сущим филантропом, прекраснодушным либералом и покровителем вдов и сирот:


«...Многих людей живыми захватил я в руки — одним я отрубил кисти или пальцы, другим отрубил носы, уши их, многим людям ослепил глаза. Город разрушил, снес, сжег в огне и пожрал его...»


Сценарий везде был одинаков: горы трупов, отрезанные головы, исключительные насилия, огромные костры. Даже для Древнего мира, где беспощадность по отношению к провинившемуся индивиду или побежденному врагу была делом привычным и само собой разумеющимся, не вызывающим оторопи и ужаса у широкой общественности, ассирийские жестокости выходили из ряда вон и переступали все границы приличий.

Отдельно заметим: ассирийские цари даже не пытались пресечь безобразия, чинимые войском при захвате вражеских городов, а всячески эти бесчинства поощряли, одобряли и культивировали, затем подробно описывая массовые зверства и эпические по масштабам карательные акции в своих «самовосхвалениях».

Спрашивается: в чем причина? Почему именно Ассирия навеки получила дурную славу главного пугала Древнего мира? Самого жестокого и бесчеловечного государства своей эпохи? Настолько жестокого, что римляне, никак не отличавшиеся сентиментальностью и голубиной кротостью, покажутся сияющим образцом великодушия и благородства по отношению к поверженному противнику?

Ответ кроется в функциональной импотенции Ассирийского государства — могучего, агрессивного, способного буквально воскреснуть из пепла после тяжелейших поражений, вновь накопить силы и со всей новоявленной мощью обрушиться на вчерашних противников.

Могучего, но не осознавшего фундаментальной важности мирной экономической инкорпорации захваченных территорий. Завоевал? Прекрасно, честь тебе и хвала за доблесть в бою! А теперь изволь организовать на новообретенных землях устойчивый промышленно-аграрный рост, привяжи новых подданных к метрополии самой важной ниточкой — золотой. Обеспечь стабильность и безопасность. Воспитай грамотные управленческие кадры.

Но нет, ничего подобного не происходило вплоть до воцарения Тиглатпаласара III в 745 году до н.э. Схема не менялась веками: политика террора и массовые акции устрашения ради удержания новых провинций. Иногда доходило до того, что непокорное население истреблялось полностью. А если не истреблялось, то вскоре начинались восстания, и армии царя приходилось снова выступать в поход.

Беспрестанные акты самого вопиющего насилия над покоренными народами выполняли двойную функцию: примерное наказание строптивых и широкая пропаганда — слухи разносятся быстро, вдобавок у страха глаза велики: тысяча казненных в народных устах быстро превратится в десять тысяч. Потенциальные жертвы ассирийской агрессии сто раз подумают, стоит ли сопротивляться или лучше уладить дело, принеся щедрые дары и выразив почтение царю.

Кроме того террор не требует расходов из казны — опьяненная кровью и безнаказанностью солдатня самостоятельно выполнит требуемое. Конечно, это куда дешевле, чем создание и последующее содержание административно-управленческого аппарата! Страх, а точнее леденящий ужас, как основа покорности.

Ассирийцам не удавалось долгосрочно контролировать завоеванное только потому, что они не считали территориальные приобретения расширением собственно метрополии и не считали нужным относиться к подчиненным племенам как к новым подданным с обязательным набором прав и обязанностей — последние являлись только и исключительно источником разовой дани-контрибуции.

Грядущий крах Ассирии обуславливался макроэкономическими причинами и отвратительным режимом управления — не был выработан функционал, способный поддержать устойчивость и равновесие империи. При колоссальном захватническом потенциале, позволившем однажды на короткое время оккупировать даже Египет, вопрос сохранения и развития территорий отходил на второй, а то и третий план.

Когда выяснилось, что эта система постоянно вызывает новые кризисы и не имеет перспектив, звезда Ассирии уже начала путь к быстрому закату.

Но ассирийцы хотя бы попытались принять экстренные меры. Это отсрочило падение империи на неполные двести лет.


* * *


Тиглатпаласар III, сделав неприятные выводы из опыта прежних царствований и новых обстоятельств, произвел стремительные и эпохальные реформы.

Полагаться на верность и честность зависимых царей, как в старые времена? Нет, увольте — история говорит о том, что их «верность» улетучивается как дым, едва за горизонтом исчезает последний уходящий домой ассирийский солдат. Только наместничество! Наместничество, постоянные гарнизоны и самый пристальный надзор!

Массовый террор, как при Ашшурнацирапале или Саламнасаре? В разумных дозах, не надо усердствовать.

Вдобавок, следует ввести унифицированные административные единицы — провинции, области. Ранее существовавшие провинции разукрупнить (крошечные территориальные образования не могут претендовать на самостоятельность) и назначить туда постоянных областеначальников, подотчетных царской власти.

Это была первая попытка централизации империи и установления худо-бедно работающей «вертикали». Начинается постепенная и вялая экономическая интеграция провинций, в историческом будущем так и не достигшая сколь-нибудь серьезного успеха.

Предпочтительными кандидатами на областеначальство были евнухи — они не дадут потомства, а следовательно не надо опасаться возникновения бюрократической династии областного значения, которая однажды возжелает самостоятельности. Если где и сохранялись традиционные для этой местности органы власти (цари городов в Финикии, к примеру), то лишь с номинальными полномочиями и в полной зависимости от решений наместника.

Реформа армии тоже заслуга Тиглатпаласара III — войско становится профессиональным, вводится первая в мире единая экипировка (современная военная форма — прямое ассирийское наследие), создаются опять же первые инженерные войска, идет массовое перевооружение с бронзы на железо, то есть новейший и самый передовой вид оружия.


Царь Ассирии Тиглатпаласар III.

Вернемся, однако, на берега Средиземного моря. Цели, стоявшие перед Ассирией в Леванте и Палестине, были вполне прозрачны и рациональны. Ликвидировать сильное Дамасское царство, устраняя угрозу создания новых коалиций с евреями, ханаанеями и филистимлянами. Выход к границам Египта — последний будет завоеван всего через шестьдесят с небольшим лет. Ну и разумеется необходимо обеспечить полный контроль над побережьем, а следовательно и над финикийской торговлей — это означало, что Ассирия получала через морские пути доступ к богатствам западной части Средиземного моря.

В 677 году до н.э. царь Ассархаддон штурмует и полностью разрушает взбунтовавшийся Сидон. Этого царю показалось мало и на месте Сидона он основывает город имени себя, любимого — Кар-Ашшур-ах-иддин («Град Ассархаддона»), применив прежнюю тактику депортаций: город заселили покоренными халдеями, обитавшими ранее в нижнем течении рек Тигр и Евфрат.

Не взирая на семитское происхождение халдеев, для Финикии это были чужаки. Покориться пришлось не только финикийцам, но и обитателям Кипра, царям кипрских городов, часть из которых были ханаанейскими по происхождению и населению.

В Тире проявили немалую осмотрительность и мятеж сидонян не поддержали. Зная особенности национального менталитета, можно предположить, что руководствовались тирийцы еще и чисто меркантильными соображениями.

Безусловно, ассирийцы с их наместниками, поборами и запретами осточертели, но узнав о бунте в Сидоне Ассархаддон придет с войском и устроит показательную акцию возмездия, устранив главного конкурента Тира — двойная выгода, и нас не тронет, и сидоняне уже не станут мешать бизнесу.

Кроме того, для выражения верноподданнических чувств ассирийцам можно и помочь в столь благом начинании: предположительно, тирийцы сами приложили руку к разрушению Сидона в составе войска Ассархаддона.

Надежды на милость царя оправдались лишь отчасти. Ассархаддон, явно наслышанный о местных нравах (финикийцев давненько вовсю называли подлыми, лживыми и лицемерными, что можно повернуть и другой стороной: приспособляемыми и прагматичными) заключает с царем Тира Баалом I договор, из которого нам известны только отдельные пункты. Тиру передавалась часть владений Сидона (что подтверждает версию об участии тирийцев в карательной операции), грузы потерпевших крушение кораблей Тира становились собственностью Ассирии, а любые серьезные политические и экономические решения могли приниматься только с одобрения наместника.

Шесть лет спустя затюканный наместническим произволом Баал I сам поднял мятеж, но предсказуемо проиграл, лишившись всех владений в Леванте. Ни о какой частичной самостоятельности главного центра финикийской метрополии отныне и речи не шло. Случись надобность послать флот Тира для усмирения какой-нибудь отдаленной колонии, разрешение пришлось бы запрашивать у царя Ассирии. Влияние на ход событий за морем было полностью утеряно.

Остался в силе запрет на торговлю с Палестиной и Египтом, а так же государственный контроль над главным достоянием Финикии, стратегически важным ресурсом: кедровыми рощами. При этом ассирийцы совершенно не покушались на западную торговлю Тира с островами Средиземного моря, Ливией и Иберией. Причина такого неслыханного либерализма объяснима: Ассирии требовалось связующее звено с отдаленными землями на западе, а найти других посредников (да еще столь хорошо разбиравшихся во всех тонкостях ремесла!) было невозможно — греческая международная торговля пока находилась в зачаточной стадии.

Неудивительно, что к окончанию VIII века до н.э. и в начале следующего столетия по археологическим данным отмечается необычный рост населения в Карфагене и городах на южном берегу Иберии[20]. В отдаленном прошлом в колонии уезжали по торговым и, иногда, политическим причинам (вспомним бегство Элиссы с «сенаторами и принцепсами»), а так же из-за вынужденной «гуманитарной» миграции — те же самые беженцы, удиравшие от репрессий в Сирии или Иудее.

Ныне миграция носит аграрный характер — не самая богатая и плодородная земля в Ханаане реквизирована ассирийцами, крестьяне в новых условиях превращаются фактически в крепостных, — если не в рабов! — под безраздельной властью завоевателя.

Единственный разумный выход — искать счастья за морем, а ведь всем известно, насколько изобильны, обширны и, прежде всего, малонаселенны равнины возле Утики, Карфагена или Гиппона с Гадруметом! То же самое и в Иберии — варвары-тартесситы где-то далеко, за горами, а на побережье достаточно пригодной для обработки земли.

После ассирийского завоевания дороги восточных и западных финикийцев начали окончательно расходиться. Тир продолжал вести торговлю, постепенно приходя в упадок и уступая позиции грекам. Лишившиеся наделов крестьяне эмигрировали за море.

Западная колониальная Финикия, сбросив опеку слабеющей и деградирующей метрополии, перешла на принципиально новую стадию развития — в противовес исконным обычаям, переселенцы начали строить собственную государственность и в будущем даже начали претендовать на имперский статус.


Глава II. Первые трудности, первые успехи

Основой любого человеческого сообщества, от огромной империи, до десятка выживших жертв кораблекрушения на необитаемом острове, является продовольственная безопасность. Выжить можно в любых неблагоприятных условиях — на холоде и жаре, под владычеством самого жестокого чужеземного тирана, да хоть после падения астероида размером с Вавилонскую башню, — но только в случае, когда люди могут пользоваться жизненно необходимым: пищей и водой.

Когда возникает избыток провизии, появляются стимулы к развитию. Больше детей, которые не станут умирать от голода. Больше свободного времени — не обязательно от восхода до захода солнца горбатиться в поле, вполне можно нарисовать что-нибудь красивое на стене своего дома или вылепить изящную фигурку. А то и вовсе начать сочинять стихи! Появилось десять лишних мер зерна? Отлично, надо сходить в гости к соседнему племени, живущему в лесу, и обменять пшеницу на замечательную шкуру леопарда или золото, которое дикари намывают в ручейке.

Вся история человечества вращается вокруг ключевого ресурса: продовольствия. Без еды не будет жизни и ее продолжения, не говоря уже о второстепенных последствиях наподобие культуры, искусства и науки. Все эти три категории напрямую зависят от единственного фактора: сыт человек, или голоден.

Неудивительно, что единственным сохранившимся произведением карфагенской научной мысли стал трактат агронома по имени Магон, старательно записавшего советы по ведению сельского хозяйства. И то, данное ученое сочинение известно нам исключительно по римскому цитированию — оригинал погиб в пламени, сожравшем Карфаген.

Магон написал свой труд ориентировочно в III веке до н.э., собрав весь многовековой опыт карфагенян в сложном и трудоемком аграрном искусстве. Промышленное сельское хозяйство, — своего рода античные колхозы, — положенное на научную основу, не возникло из ничего, не появилось за один день. Грандиозным успехам Карфагена в этой области предшествовали эксперименты многих поколений предков. Предков, которые принесли определенные знания из Ханаана, а затем их углубили и развили.


Магон Карфагенянин и Кассий Дионисий, основатели науки о сельском хозяйстве. Гравюра, 1675 г.

Как мы отлично помним, в первые годы после основания, независимый от Тира город Карфаген был невзрачным поселком, над которым главенствовал купленный у ливийцев холм Бирса. Земли рядом с холмом были взяты у ливийских вождей в аренду, за что следовал ежегодный взнос — обычная, ничем не примечательная практика финикийских колонистов, предпочитавших не ссориться с аборигенами. Проще отдать варварам какую-то сумму в серебре или товарах, чем потом возиться со сбором ополчения, поиском наемников и прочими неприятными издержками колониальной войны.

Дело устраивалось к выгоде обеих сторон. Ливийцы пользуются терпимостью карфагенян и свободно селятся в городе, где торгуют своими товарами, а выходцы из Тира, уплатив требуемую сумму, могут развивать хозяйство рядом с Новым городом.

Продолжалась эта идиллия довольно долго. Наверняка не обходилось без мелких конфликтов, стычек из-за наделов, взаимного обмана и прочих чисто житейских мелочей. Но давайте согласимся, что в нынешние цивилизованные времена такое понятие как «рейдерский захват» ничем не отличается от взятия под свою руку плодородного участка в долине реки за горсть финикийских стекляшек и отрез пурпурной ткани.

Причем сделка происходила непременно при уважаемых свидетелях и широко оглашалась — неизвестно, существовали или нет письменные договоры, ливийцы ведь грамоту не разумели, но финикийцы давно изобрели алфавит и вполне могли устроить жуткое коварство, заставив простодушного туземца поставить крестик или галочку под купчей. Поди доказывай потом, что ты не камелопард!

Безусловно, имели место и определенные трения с кочевыми племенами Ливии, жившими разбойными набегами на более богатых соседей. Но в руках Карфагена имелся козырь: крепость. Варвары могут сжечь и разграбить несколько загородных поместий, потоптать урожай, но они не имеют ни малейшего представления о методах взятия укрепленных городов и технологии осады. Карт-Хадашт ливийцам не по зубам.

Аграрной иммиграции из Ханаана — земледельцам, потерявшим землю после ассирийского нашествия, — Африка в условиях жаркого и влажного климата в начальном периоде существования Нового города предоставляла самые радужные перспективы.

Угодий много. Стоит земля недорого или участок можно взять задаром. Ливийцы, люди нецивилизованные, доселе живут в Бронзовом веке (а те что подальше вглубь материка и вовсе в Каменном!), новейшие изобретения в сельскохозяйственной области их пока не коснулись (впрочем, варвары быстро учились). Да тут можно так развернуться, что архаичный Египет с его долиной Нила и Месопотамия будут выглядеть сущими недотепами!

И ведь развернулись! Правительство раннего Карфагена безусловно понимало, что продовольственная безопасность — основа основ. Кормить надо всех: ремесленников в городах, жрецов, аристократов, солдат, экипажи кораблей, рабов, лавочников. Надо, хоть ты тресни, создавать собственную развитую сельскохозяйственную базу! И тут как нельзя кстати ассирийцы забирают у финикийских городов в метрополии землю, вынуждая крестьян эмигрировать...

Термин «забитое крестьянство» к земледельцам приехавшим из Финикии неприменим. Если сравнивать с недавним временами в России, то здесь скорее следует использовать термин «кулачество» — сиречь крепких специалистов с наработанным поколениями опытом земледелия, использующих наемный или, пока что в меньшей степени, рабский труд: рабов мало и они дороги. Семьи, твердо сидящие на земле, умеющие использовать ее природный потенциал, и предпочитающие управлять, а не только самостоятельно махать мотыгой. Вот они и получали дополнительные наделы в раннем Карфагене — обрабатывай сам, нанимай ливийцев, покупай рабов если есть деньги. Только работай! Городу нужно продовольствие!

Но ведь продовольствие требовалось Карфагену не только для себя — необходимо снабжать новые торговые фактории.

Медленно но верно, в течении трех столетий, Карфаген начинает осознавать, что политическая независимость от Тира, развитое сельское хозяйство и проистекающие из него выгоды, ставят жалкий поселок беглой царевны Элиссы в принципиально новую стратегическую позицию.

Мы, — карфагеняне! — стали не просто независимой колонией, а государством. Государством самодостаточным, имеющим постоянный прибавочный продукт, страной со стабильно растущим населением, широкими торговыми связями и неплохими вооруженными силами. Подарки храму Мелькарта в Тире остаются лишь традицией и данью уважения к угасшей метрополии.

Дело за малым — надо расширяться. Объединять под своей властью регионы, откуда можно черпать как новые производительные силы, так и осваивать не охваченные рынки сбыта-потребления. Карфаген интуитивно решил пойти по пути Ассирии в том или ином виде, при этом избежав грубейших ассирийских ошибок.


* * *


Очень любопытен прецедент упоминавшегося выше многоученого агронома и литератора Магона.

Римляне в период Пунических войн испытывали к Карфагену едва ли не физическое отвращение, однако граждане Вечного города были невероятно прагматичным народом, способным брать всё лучшее даже от заклятых врагов.

Нписанный примерно в 160 году до н.э. трактат Катона Старшего «De agri cultura» («Земледелие») римских землевладельцев не устраивал, поскольку Катон давал рекомендации фермерам, не ориентируясь на крупные хозяйства — те самые агрохолдинги Карфагена с чертами советского колхоза.

Катон был слишком архаичен, слишком традиционен в своем консерватизме. Застрял в идеализируемом прошлом с благолепными крестьянами Лация, ведущими освященный столетиями патриархальный образ жизни.

В свою очередь книга карфагенянина Магона (появившаяся задолго до катоновских выкладок!) оказалась куда более актуальной — на плодородных берегах Ливии поместья управлялись лучше и имели более совершенное техническое оснащение, чем в Италии, производительность была выше, а рабский труд использовался рациональнее.

И вот, свершилось удивительное — римский Сенат принимает постановление о переводе трудов Магона на латынь и создает особую комиссию, начальником которой назначает знатока пунийского языка Децима Силана. В 141 году до н.э. двадцать восемь томов были выпущены в свет и получили неслыханную популярность у крупных землевладельцев Римской республики.

Более того, это был первый и последний в истории прецедент обсуждения в Сенате Рима вопросов научной литературы, когда решение о переводе иностранного (да еще и вражеского!) сочинения принималось на государственном уровне.

Сама книга до наших времен на дошла, но цитат из нее предостаточно у Варрона, Цицерона, Плиния и других латинских авторов. Особенно римлян интересовал карфагенский опыт по выращиванию винограда и фруктовых садов, так что почтенный Катон был оставлен в качестве справочника для мелких семейных ферм, а хозяева латифундий принялись увлеченно штудировать Магона и реализовывать его советы на практике.

Мы видим, что более чем за столетие до появления катоновского трактата «De agri cultura», устаревшего сразу по написанию, в Карфагене применялись весьма прогрессивные технологии в аграрной сфере — иначе римляне не проявили бы к Магону столь пристального внимания. Дошло до того, что Луций Колумелла, римский писатель I века н.э. в своем сочинении ««De re rustica» («О сельском хозяйстве», около 42 года н.э.) без всякого стеснения пишет такое посвящение:


«Отнесемся со всевозможным уважением к отцу земледельческой науки Магону Карфагенянину, чьи замечательные двадцать восемь томов были переведены на латынь постановлением Сената».


Основой злаковых культур Карфагена были пшеница и ячмень, производимые в количествах достаточных для экспорта. Финиковая пальма стала одной из государственных эмблем, чеканившихся на монетах, а кроме фиников было в достатке граната, миндаля, инжира и винограда. На возвышенностях паслись бесчисленные стада овец и коров, было развито коневодство, массово содержалась домашняя птица. Про обязательные в Средиземноморье оливки можно и вовсе не упоминать. Карфагенское вино не считалось лучшим и предназначалось для низов; аристократия предпочитала родосские или греческие вина.

Остается лишь добавить, что после римского завоевания Северная Африка становится крупным поставщиком хлеба в Италию. Римляне сожгли Карфаген, но его богатые угодья поставили себе на службу.


* * *


Карфаген закрепился в Ливии, начал быстрый экономический и демографический рост. Ассирийцы до африканских колоний Финикии дотянуться не могли, да и вряд ли были в них заинтересованы — им хватало забот на континенте, а мореплаванием в Ассирии не увлекались.

Впрочем, не всё было так безоблачно. Внезапно объявились конкуренты, причем откуда не ждали — из Греции. Да-да, те самые дорийские и ионийские бескультурные варвары, пришедшие на смену погибшей крито-микенской цивилизации. Варвары, не столь давно восторгавшиеся сидонскими стеклянными побрякушками и разноцветными тканями, осознали, что можно пройти проторенной финикийцами тропкой — как-никак, пример стоял перед глазами.

С середины VIII века до н.э. началась Великая греческая колонизация, в итоге далеко обошедшая колонизацию финикийскую по всем показателям, начиная от численности новых поселений и заканчивая культурным влиянием.

Перед Карфагеном и близлежащими городами-сателлитами вновь встал вопрос безопасности, на этот раз экономической и торговой.

Отчасти причины греческой колониальной экспансии совпадали с финикийскими — возросшее демографическое давление, нехватка плодородной земли, переход угодий под руку аристократов. Была и принципиально иная составляющая: жесточайшая, на грани самоуничтожения, политическая борьба в греческих городах-полисах.

Исчезает архаичная царская власть, господство переходит к аристократии, народ-демос начинает оспаривать привилегии элиты, затем следует владычество тиранов, правивших единолично и выкорчевывавших аристократический произвол; наконец устанавливалась демократия или примат олигархов.

Кстати, слово «тиран» в ту эпоху имело совершенно иной смысл, чем сейчас. Им обозначали человека незаконно присвоившего власть, узурпатора, не имеющего права на какие либо полномочия. Тирания — это всего лишь узурпаторское правление.

О накале противостояния свидетельствует общеизвестный случай в Милете Ионийском — история довольно дикая даже для той суровой эпохи, когда человеческая жизнь стоила недорого. Дети изгнанных аристократических семей были брошены демосом под ноги быкам и растоптаны, в свою очередь аристократы, отвоевав город, осмолили детей своих противников и сожгли живьем.

Нечто сходное происходило в большинстве полисов и проигравшая партия не имела никаких шансов на выживание за одним исключением — бегство. Все-таки в Финикии нравы были менее круты; если принимать версию об эмиграции из Тира основательницы Карфагена Элиссы по политическим мотивам (неудачная попытка переворота), царевну вместе с соратниками всего лишь со скандалом выставили прочь из города, позволив взять сокровища и утварь, а не перерезали поголовно, как это частенько делали в Греции.

Играла свою роль и непрекращающаяся вражда между греческими племенами — после поражения в войне с соседями проще было уехать, чем оказаться на позиции людей второго сорта при чужом владычестве.

Влиял и социальный статус: город Тарент в южной Италии был основан в 706 году до. н.э выходцами из Спарты, так называемыми «парфениями», сословием, происшедшим от детей незамужних спартанок, и не имевшем полных гражданских прав. Парфениев не то насильно выселили из Спарты за попытку мятежа, не то парфении сами уехали, когда аристократия отказала им в равенстве.

Если финикийская колонизация основывалась прежде всего на экономическом базисе и сперва представляла собой длинную цепочку промежуточных баз на пути к Мелькартовым столпам и торговые фактории для обмена товарами с туземным населением, то интерес греков к дальним странам был вызван в большинстве случаев политическими причинами. Отсюда вытекало, что новые полисы сразу получали независимость от бывших метрополий, пускай и сохраняя с ними связь — поначалу греки предпочитали работать со своими купцами, покупая греческие же товары.

На первых порах финикийскому господству на западе Средиземного моря ничего не угрожало. Греки предпочитали восточный путь, как более короткий и удобный. На обращенном к Греции побережье полуострова Малая Азия появляется сплошная цепочка греческих городов в устьях рек, переселенцы проникают в Черное море, и лишь затем начинают приглядываться к западному направлению.

Считается, что первой греческой колонией на западе становятся Питекуссы на острове Искья в Неаполитанском заливе — город был основан в 774 году до н.э., то есть сорок лет спустя после основания Карфагена. Питекуссы были владением выходцев из Халкиды и Эретрии, оба города располагались на острове Эвбея в Эгейском море, а значит путь до Питекусс по морю составлял самое меньшее 1300 километров, а скорее всего значительно больше; надо учитывать изгибы береговой линии и заходы в порты для пополнения припасов.

Почти одновременно (750 год до н.э.) появляется город Кумы — скорее всего жители Питекусс перебрались на близлежащий итальянский берег по соображениям удобства и не опасались нападения этрусков, с которыми быстро наладили торговлю. Дальнейшее было похоже на цепную реакцию: еще до конца VIII века до н.э. кумские колонисты основывают Партенолу (ныне Неаполь), Занклу (Мессину в Сицилии) и Дикеархею (Поццуоли) — колония сама начала создавать колонии.

В диалоге Платона «Федон» мы видим такие строки: «...Земля очень велика и мы, обитающие от Фасиса до Геракловых Столпов занимаем лишь малую ее частицу; мы [греки] теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота».

Примечательная метафора. Писавший на рубеже V-IV веков до н.э. Платон называет Средиземное море «нашим», греческим, считая его от колхидского Фасиса (недалеко от современного Поти, Грузия) до Геракловых столпов — по всей протяженности греческих морских трасс с востока на запад.

История греческой колонизации Средиземного моря невероятно обширна, однако сейчас она нас интересует лишь в той мере, в какой оказывала влияние на Карфаген, ощутивший присутствие и давление новых соперников уже через столетие-полтора с момента возникновения Нового города на ливийском побережье.

И если поначалу карфагеняне не обращали особого внимания на каких-то там нищебродов-халкидян, приплывших в Италию и на Сицилию продавать свою бездарную керамику, то когда жадные глаза и загребущие руки греков обратились к Иберии и ее сокровищам, стало ясно: надо срочно что-то делать!

Загребущие руки принадлежали включившимся в колониально-торговую гонку фокейцам — выходцам из города Фокея, находившегося на западном побережье Малой Азии, в Лидии.


Глава III. Империя как фактор выживания

Казалось бы, ну что за дело фокейцам до Иберии? Тем более находящейся ровно на противоположной стороне Средиземного моря? Кратчайший путь по морю от Фокеи до Мелькартовых столпов составляет 3100 километров — это как от Москвы до Горно-Алтайска, причем добраться из Малой Азии в Тартесс было неизмеримо сложнее, дольше и опаснее! Вдобавок, место занято — на иберийских берегах давно и сравнительно прочно обосновались финикийцы.

И все равно лукавые греки (видимо, сами того не ожидая), нашли свою нишу на Пиренейском полуострове и вероломно покусились на монополию выходцев из Тира, чем вызвали немалое раздражение в финикийской диаспоре.

Сразу оговоримся, что к VIII веку до нашей эры, когда началась греческая колонизация Средиземноморья, облик условного «древнего грека» был весьма далек он распространенного ныне стереотипа. Обычно таковой грек представляется высокодуховным гражданином блистательных Афин в белоснежной тунике и с завитой бородой, рассуждающим о философии Аристотеля за чашей благородного вина, а в свободное от философии время занимающимся атлетическими упражнениями и дискоболом ради поддержания идеальной физической формы.

Увы, но Аристотель родится почти четыреста лет спустя, Афины сейчас больше напоминают убогую деревню, Парфенон построят через три века, а греки с которыми столкнулись финикийцы и ранние карфагеняне являли собой облаченных в грубую домотканину мрачных и суровых парней с нечесаными бородищами, скверным характером и хамскими манерами.

Абсолютное большинство из них не умели читать и вообще плохо себе представляли что это же такое, «чтение» — первый достоверно установленный археологами текст на греческом языке (т.н. «Дипилонская надпись» на кувшине) датируется 740 годом до н.э., причем буквы мало отличаются от финикийских и записаны справа налево.

Тем не менее всего через пять-семь лет после появления «Дипилонской надписи», в 735-733 годах до н.э., эти самые неграмотные варвары основывают Сиракузы на Сицилии приплыв туда из Коринфа — а мы помним, что контроль над проливом между Сицилией и Ливией был ведущим приоритетом Карфагена...

Нравы в среде новых колонизаторов царили отнюдь не благолепные — вспомним неимоверные жестокости, которыми сопровождалась политическая борьба в греческих полисах. Как мы уже рассказывали, греки полагали морское пиратство делом вполне житейским, доблестным и приносящим славу. Приторговывали рабами, устраивали разбойные налеты на прибрежные поселения других племен и в целом вели себя крайне непринужденно.

Карфагеняне и жители прочих старинных финикийских городов побережья, не без веских оснований считавшие себя наследниками и преемниками древней и высокоразвитой цивилизации, насчитывавшей уже в те времена минимум полторы тысячи лет, поглядывали на патлатых дикарей с Пелопонесса с брезгливостью — да кто они такие, в конце концов? Как можно всерьез воспринимать варваров с грязью под ногтями, невесть что о себе возомнивших?!

Однако, греки вскоре доказали, что уметь читать вовсе не обязательно. Главное хорошо уметь считать. Прежде всего — считать деньги. Это полезное умение и переполошило карфагенян, незамедлительно сделавших правильные выводы: появился соперник, причем соперник наглый, воинственный и упорный, которому, в сущности, нечего терять — возвращаться некуда. Да и килевые корабли греков мало уступали финикийским, а вскоре сравнялись с ними по качеству.


Архаичный греческий корабль. Худ. Константинас Воланакис, 1893 г.

Одним из важнейших центров колонизации фокейцев становится Массилия, современный Марсель. Можно лишь подивиться удивительному чутью переселенцев, выбравших настолько удачное место — в отличие от многих античных торговых городов, от которых сейчас остались одни развалины, Массилия-Марсель доселе процветает, являясь не только крупнейшим портом Франции, но и всего Средиземноморья. Это означает, что данная географическая точка имела и имеет особую значимость для экономики, а следовательно и для политики всего региона. Если угодно — перекресток морских и сухопутных дорог, ворота на континент, в будущую Галлию, которая полтора тысячелетия спустя станет королевством Франция.

Немаловажно, что рядом с Массилией, всего в полусотне километров к западу, находится устье судоходной реки Рона, по которой можно подняться во внутренние районы хоть до самого Лугдунума (ныне Лион), который, впрочем, во времена прибытия фокейцев в Галлию еще не был построен. Конечно, тогда на Роне не было плотин и шлюзов, позволяющих миновать пороги, но технология корабельного волока уже существовала — как знать, возможно именно любопытные фокейцы оказались первыми представителями классической средиземноморской цивилизации, проникшими в неизведанные районы Галлии.

Еще один стержневой пункт: Массилия оказалась тем перекрестком, где впервые столкнулись два принципиально разных универсума — кельто-галльский и греческий. Античный мир начал проникновение во вселенную варваров. Сперва через торговлю, а затем с помощью языка, культуры и письменности. Финикийцы же «окультуриванием» аборигенов практически не занимались — какая из этого коммерческая выгода?

Ко времени основания Массилии (общепринятая версия — 600 год до н.э.), на окруженном холмами пологом берегу не наблюдалось никаких признаков цивилизации. За исключением, может быть, хижин лигуров — народа, разделенного на множество племен и расселившегося на пространствах нынешних восточной Франции и северной Италии.

О происхождении лигуров доселе ведутся споры, но доминирует версия, что они являлись доиндоевропейским коренным населением Европы. Это косвенно подтверждают древнеримский историк Руф Фест Авиен и грек Страбон, считавшие, будто лигуры с кельтами враждовали, а их обычаи при внешнем сходстве были принципиально различны.

Как произошло основание Массилии во всех подробностях неизвестно, но мы можем отчасти реконструировать это событие опираясь на логику и сохранившуюся легенду о фокейском мореплавателе Протисе.

Около 600 года до н.э. плюс-минус три-пять лет, Протис с экипажем высаживается в удобной бухте, прикрытой с запада и востока двумя горными хребтами. Вероятно, это произошло ближе к осени, если учитывать, что из Фокеи корабль (или несколько кораблей) Протиса вышли весной, с началом безопасной навигации, к тому же некоторое время моряки после перехода отдыхали в Италии.

Бухта, получившая название «Лакидон», была известна и ранее — судя по письменным и археологическим данным ее посещали выходцы из восточной Греции и этруски, но поселений здесь не основали. Протис, скорее всего, точно знал куда направлялся, выбрав именно этот пункт назначения, привлекательный не только защитой от морской стихии — двумя скалистыми мысами, — но и основой основ любой колонизации: достаточным количеством пресной воды, стекавшей с возвышенностей.

Вскоре состоялось знакомство с лигурами, а именно с племенем сегобригов, находившихся на стадии перехода от Бронзового к Железному веку. Это опять же подтверждают археологические данные — в окрестностях нынешнего Марселя раскопано немало деревень сегобригов, относящихся к интересующему нас периоду.

Поскольку лигуры и раньше общались с чужеземцами, приходившими на больших кораблях, царь сегобригов Нанн (Наннон) прослышав о появлении греков нанес визит на побережье — поинтересоваться, что за товары привезли люди из-за моря?

Протис, отлично помня о методах финикийцев, старавшихся не ссориться с туземными племенами и задабривавших варваров невиданными гостинцами, преподнес Нанну богатые подарки — мы почти уверены, что это были стеклянные побрякушки, копеечные амфоры и шерстяные ткани. Сиречь, ничего такого, что могло бы ввергнуть Протиса в нищету, но для захолустных лигуров выглядело изобильными и потрясающе роскошными дарами.

Нанн приглашает Протиса к себе в поселок — еще бы! Какая щедрость! Какая доброта! В дороге Протис умасливает царя проникновенными речами о том, что было бы очень неплохо, прямо-таки замечательно, основать на берегу торговую факторию, по-гречески «эмпирию», куда лепшие друзья славного и могучего повелителя Нанна, — фокейцы, а не какие-то там жмоты-финикияне! — смогли бы привозить еще более удивительные товары и вести с благородными сегобригами выгодную торговлишку?

Так как, ваше величие, по рукам?..

Его величие, будь он самым варварским варваром, прекрасно понимал, что верить чужеземцам на слово не следует, а надо бы привязать их к себе некими священными и нерушимыми узами. Выход напрашивается сам собой: брак, освященный богами. У Нанна как раз на выданье находилась родная дочь-кровиночка, чем не пара?!

Дальнейшее описано у нашего старого друга Юстина в «Эпитоме»:


«…Случилось так, что в этот день царь был занят приготовлением к свадьбе своей дочери Гиптис, которую он готовился отдать в замужество тому, кто будет выбран ему в зятья по обычаю этого племени — во время пира. На пир были приглашены все сватавшиеся [к девушке], в качестве гостей пригласили и греков. Затем привели на пир девушку, и, когда Гиптис получила от отца приказание подать воду тому, кого она изберет себе мужем, она, пройдя мимо всех прочих, повернулась к грекам и подала воду Протису, который, став из гостя зятем, получил от тестя место для основания города. Так была основана Массилия около устья реки Родана, на далеком заливе, где море как бы образует угол».


Семейное счастье продолжалось недолго. По свидетельству Юстина после смерти царя Нанна его сын и преемник Коман, прислушался к наущениям царька одного из соседних кельтских племен, утверждавшего, будто обосновавшиеся на берегу фокейцы «которые кажутся сейчас чужестранцами, станут впоследствии владыками этих областей». Кельт стращал, будто «придет время, когда Массилия станет причиной гибели соседних с ней народов, что надо подавить ее при самом ее возникновении, дабы не уничтожила она, став еще более мощной, и самого [Комана]».

Рациональное зерно в выкладках многоумного галла имелось, причем пророчества затем сбылись от первого до последнего слова. Коман решил уничтожить город хитростью. На праздник Флоралий (римлянин Юстин подразумевает греческую богиню весны и цветения Хлориду, т.е. римскую Флору) новый царь сегобригов отправляет в город повозки с корзинами, в которых скрывались воины, обязанные ночью перерезать опьяненную и сонную стражу и открыть ворота. Коман с основным войском был готов прийти на помощь, укрывшись в предгорьях неподалеку от города.

Заговор раскрыли. Массилиоты упредили удар лигуров разбив их в стремительном встречном сражении. С этого времени Массилия становится уже не дружественным поселением фокейцев, а насторожившейся крепостью, постоянно готовой к обороне:


«С тех пор массилиоты в праздничные дни стали запирать ворота, выставлять ночную стражу, ставить на стенах караульных, наблюдать за чужестранцами, ничего не упускать из виду и даже во время мира охранять город так, как будто идет война. И настолько твердо установлен там этот порядок, что он сохраняется уже не в силу необходимости, а согласно разумному обычаю».


Зачем мы привели эту историю? Для ясного понимания, что фокейцы обосновывались в Галлии всерьез и надолго, начиная с нуля строить свою государственность и распространять военно-политическое влияние за пределы побережья. Они делают то, от чего в докарфагенские времена всячески воздерживались финикийцы — захватывают новые территории на материке.

Массилиоты, люди энергичные и упрямые, образуют вокруг города сразу несколько новых колоний, прекрасно сохранившихся доселе — Ницея (Ницца), Айнион (Авиньон), Антиполис (Антиб), Арелат (Арль).

По некоторым сведениям, на месте Арелата находилась финикийская колония, появившаяся еще в VIII веке до н.э., к моменту греческой колонизации или покинутая, или разоренная фокейцами. Судя по всему это было совместное финикийско-лигурийское поселение — выходцы из Ханаана традиционно разрешали туземцам жить в своих городах.

В 546 году до н.э. фокейская колонизация получает очередной импульс — малоазийскую Фокею захватывают персы и в Массилию прибывают новые поселенцы-беженцы, что позволяет расширить сферу влияния города-государства.

Массилия превращается в региональную державу и крупный торговый узел, связывающий континентальный кельтский мир со Средиземноморьем. Строится солидная крепость, по всем правилам тогдашней фортификации. И, разумеется, массилиоты вовсю занимаются пиратством — объектами романтического промысла являются финикийские корабли на морских трассах ведущих в Иберию, этруски и конкуренты из других греческих колоний.


Современная реконструкция античной Массилии.

Хуже другое: аналогичные события происходят почти на всех берегах — в Италии, Иберии, кое-где даже в Африке, прочно считающейся финикийской зоной влияния. Греческое нашествие разрастается.


* * *


А что же Карфаген? Как наследники великого Тира реагировали на происходящее? Тем более, что у карфагенян укреплялось понимание очевидного факта: греки становятся альтернативой ранее монопольной торговли финикийцев и начинают стремительно захватывать рынки.

С каким багажом подошли жители Нового Города к первому серьезному внешнему вызову в своей, чего скрывать, недолгой истории?

Сто шестьдесят лет спустя после основания, — а именно к 654 году до н.э., знаковой дате в пунийской истории, — Карфаген представляет из себя динамично (даже чересчур динамично по меркам античности!) развивающееся независимое государство. Решены основные задачи, позволяющие заявить о себе как о новой и весьма значительной силе в Средиземноморье — страна полностью обеспечивает себя продовольствием и начинает его экспортировать, Карфаген становится ведущим коммерческим, транзитным и ремесленно-промышленным центром североафриканского региона.

Ведется наступательная политика в Африке, причем в глубину материка, а не только вдоль берегов — подробностей мы не знаем, поскольку сами пунийские летописи погибли в пламени, разожженном Римом, а греко-римских авторов интересовали лишь подробности и аспекты деятельности Карфагена в интересующих их регионах.

Выходцы из Финикии умели не только хорошо торговать, но и прекрасно работали руками.

А прежде всего они оставались невероятно умны и находчивы, совершив несколько технологических прорывов, прямо-таки невероятных для Древнего мира.

Конвейер и конвейерная сборка сложных технических объектов — изобретение карфагенское. Морской державе требуются корабли в достаточном количестве: следует учитывать устаревание, исчерпание ресурса, аварийность, пиратство и растущие потребности в транспорте как в торговой, так и в военной областях — исходя из этих параметров надо вести планирование.

Пунийские кораблестроители в один прекрасный момент сообразили, что стандартизированные детали проще и разумнее оптом заказывать в отдельных мастерских, затем свозить их на верфи и там поочередно собирать корабли из готовых материалов. Согласимся, затраты на производство как по времени, так и по нагрузке на персонал сокращаются на порядок — зачем для каждого отдельного корабля отдельно вытачивать детали, когда можно процесс унифицировать и упростить?

Такой способ постройки флота подразумевал введение неких ГОСТ’ов, обязательного госстандарта, обязательного для всех участвующих в поставках смежников — одна мастерская делает шпангоуты, другая рули, третья весла, четвертая кили и так далее. Все эти детали в процессе сборки корабля должны идеально подходить друг ко другу, а следовательно производителей необходимо обеспечить точными, до миллиметра, шаблонами, чертежами и образцами — иначе ничего не получится!

Измерительные инструменты, конечно же, привязаны к общему эталону, что автоматически подразумевает единую систему измерения, а значит и некое подобие палаты мер и весов.

Более того, столь важной отраслью должно было заниматься отдельное ведомство, разрабатывающее стандарты, занимающееся планированием, новыми проектами (прогресс не стоит на месте!) государственными заказами, работающее с подрядчиками и поставщиками, начиная от бревен или носовых таранов и заканчивая канатами и важными мелочами вроде бочек для пресной воды или снаряжения для экипажа.

Сегодня мы понятия не имеем, занималась ли этим некая государственная контора наподобие «Главкарфагенсудострой» или крупные частные компании (а скорее все вместе в тесной кооперации), но в одном нет сомнений: настолько сложный и высокотехнологичный процесс, связанный с уймой документации, лекал, чертежей, образцов, с финансированием, привлечением обученных специалистов на всех этапах (от разработки новых моделей кораблей до финальной сборки!) требовал единого координационного центра. Фактически, министерства кораблестроения в современном понимании этих слов.

Таковой центр безусловно существовал и работал с очень высокой результативностью.

Напомним, это происходило две с половиной тысячи лет назад.

Позже, к началу Пунических войн конвейерным методом собирали даже огромные и крайне трудоемкие в строительстве квинквиремы, «линкоры античного Средиземноморья» водоизмещением больше 200 тонн с тремя рядами весел и пятью гребцами на каждое весло. Квинквиремы пунийцы переняли у греков из Сиракуз после 389 г. до н.э., но как обычно и случалось в финикийской практике, мгновенно усовершенствовали вражескую технику и поставили производство на поток, грекам и не снившийся — у последних попросту не было таких ресурсов, столь высокого уровня организации и культуры производства.


Карфагенская квинквирема.

На этом творческий потенциал карфагенян ни разу не иссяк, наоборот — они продолжали выдумывать все новые и новые способы сделать жизнь в Новом Городе комфортнее и предсказуемее. История ставила перед пунийцами новые задачи, которые они быстро и эффективно решали.

Выше мы рассказывали об «аграрной миграции» из Ханаана, вызванной совершенно неприемлемыми условиями, в которое были поставлены крестьяне Финикии ассирийской военной администрацией. Однако, здесь будет очень важным и существенным одно уточнение: финикийская цивилизация в основе своей — урбанистическая. Плодородной земли в Ханааане мало, процент крестьянского населения относительно общей численности невелик, значит угодий за морем хватит всем, кто собирается заниматься сельским хозяйством.

Финикия с древнейших времен — это цивилизация городов. Тир. Сидон. Библ. Арвад. То же самое в колониях: Утика, Гадир, Лептис и многие другие. Финикиец прежде всего горожанин, носитель городской культуры и городских нравов. Экономика Финикии — экономика городов, сиречь торговля, ремесло, промышленность; то, чем в деревне не занимаются.

Именно в этом состоит цивилизационное отличие Карфагена от Рима — римляне изначально являлись сплоченной и суровой общиной свободных крестьян-землевладельцев, если угодно — деревенщиной, с деревенским же менталитетом, которым так восторгался Катон Старший в своих трудах о благочинной и патриархальной фермерской жизни по прадедовским заветам. Когда Рим в свою очередь превратится в урбанистическое сообщество, от Карфагена даже и развалин-то не останется — только просоленная римскими легионерами земля...

Приезжие из Ханаана, конечно же, предпочитали жить в городе — не самую многочисленную прослойку крестьянства мы не берем, наделов в долине реки Баграда было предостаточно. «Среднестатистический» финикиец, приплывший в Новый Город из покоренной врагом метрополии, хотел вести привычный образ жизни: выделывать ткани или содержать гончарную мастерскую, заниматься строительством или торговлей. Непременно, обязательно в городе!

Демографическое давление росло не только благодаря «родственникам», сиречь выходцам из Финикии. Стремительно растущая держава привлекала многих иностранцев — этрусков, греков, египтян, нумидийцев, киприотов. Здесь не будут спрашивать, за какие грешки тебя изгнали с далекой родины или почему ты сам решил уехать: работай, плати подати, соблюдай законодательство. И тогда, скорее всего, достигнешь немалого успеха — в плане миграционно-экономической привлекательности Новый Город и подчиненные ему территории в Африке отчасти напоминали Североамериканские Соединенные Штаты середины XIX, начала XX веков. Аристотель не без одобрения, замечает: «...карфагеняне удачно спасаются от возмущений со стороны народа тем, что дают ему возможность разбогатеть».

Карфагенянам, как и более ранним финикийцам, был присущ здоровый космополитизм — раз приехал, живи и приноси пользу. А кто ты такой и откуда взялся, дело, в сущности, десятое. Здесь страна возможностей!

Многим людям хотелось жить не просто в городе, а в столице: больше возможностей для бизнеса — знакомая поныне картина, не так ли? Места на приснопамятном холме Бирса, купленном царевной Элиссой и затем обнесенном стеной, было мало. Карфаген не резиновый!

Стоп! Кто недавно сказал — «строительство»? Поднимите руку и изложите ваши соображения!

Выход из затруднений, связанный с теснотой и ограниченной площадью города был найден в олимпийски короткие сроки. Карфагеняне изобрели квартиры и многоквартирные дома в несколько этажей. До появления печально знаменитых своими спартанскими условиями римских инсул пройдет еще минимум два-три века.

Ладно бы квартиры, пунийцы создали основы урбанистики как науки — археологи в настоящее время говорят о «хорошо спланированной застройке» жилых кварталов города. Ведь столица это не только храмы или общественные здания, это прежде всего витрина и фасад государства, оценку которым следует давать по уровню удобства и комфорта для горожан. Здесь карфагенское умение планировать сыграло важную роль.

Строительного материала, — песчаника, — было хоть отбавляй. Колоссальные его залежи обнаружились на мысу Бон (арабск. Рас-эль-Тиб) ровнехонько через Карфагенский залив, всего в шестидесяти с небольшим километрах от города. Блоки можно грузить на корабли и доставлять в столицу морем, при попутном ветре это максимум четыре-пять часов ходу под парусом.

На мысу Бон сейчас можно увидеть развалины пунийского города Керкуан (название современное, по близлежащей деревне), основанного карфагенянами примерно в VI веке до н.э. С огромной долей вероятности в Керкуане находилась администрация «стройуправления» ответственного за доставку в столицу блоков песчаника, хотя, судя по раскопкам, жители городка занимались и вполне привычными для наследников финикийцев ремеслами — добычей ракушек-иглянок, окраской ткани в пурпур и рыболовством.

К сожалению, Керкуан на сегодняшний день единственный подлинный город эпохи Карфагена, не затронутый позднейшими перестройками и реконструкциями, римскими или арабскими — жители ушли оттуда после Первой Пунической войны, и это место было забыто вплоть до современности, когда археологи обнаружили развалины, отличающиеся изумительной системой водопровода и канализации...


Ванна из розового камня в Керкуане.

Вода и водоснабжение — вот что являлось уязвимым местом Карфагена. Это вопрос глобальной важности.

В первые века своего существования Карфаген не подвергался внешней опасности — с ливийцами наследники царевны Элиссы предпочитали не враждовать, а опасных соперников в ближайшем радиусе не наблюдалось. Тем не менее, обеспечение города водой куда важнее, чем запасы продовольствия — в конце концов, какое-то время в случае осады можно жевать хоть солому или кожаные ремни, но без воды не продержишься и трех дней. Проблему надо решать.

Решили. Как обычно, элегантным и малозатратным способом. Из античной литературы известно лишь о единственном природном источнике воды в Новом Городе — именовался он «фонтаном тысячи амфор». Был это на самом деле фонтан в общеизвестном понимании этого слова, или источник наполнял некий открытый бассейн, откуда горожане могли набирать воду, уже никто и никогда не узнает. Своего акведука в Карфагене не было, а те развалины, что можно теперь наблюдать вблизи от города, принадлежат позднейшей римской эпохе.

В любом случае одного естественного резервуара для обеспечения водой постоянно растущего населения не хватало. Как быть?

Да очень просто! Есть отработанная веками и привезенная из Ханаана технология создания цистерн, в которых сохраняется дождевая вода и стекающий в них конденсат, образующийся после туманов! Климат в середине I тысячелетия до н.э. был куда более влажным и осадков на североафриканском побережье выпадало значительно больше! Затем, хозяевам частных домов никто не запрещает копать артезианские колодцы — остатков таковых сохранилось предостаточно.

Наконец, можно и нужно создавать индивидуальные цистерны-резервуары в подвале каждого дома или, к примеру, под плитами двора — по нашим меркам такие цистерны с каменными крышками выглядели довольно странно. Они имели форму латинской буквы I, были длинными и узкими, с уникальным водонепроницаемым известковым покрытием с примесями пепла и яичной скорлупы. Обеспечение города водой было возложено на граждан, хотя и государственные цистерны так же существовали.

Поскольку в самом Новом Городе после римского неистовства не сохранилось никаких археологических памятников, способных пролить свет на вопросы жизнеобеспечения, базироваться приходится на примере упомянутого выше Керкуана — вряд ли в городе-спутнике Карфагена дела с гигиеной и водоснабжением обстояли хуже, чем в столице. Тем более, что Керкуан являлся важным инфраструктурным объектом: мы ведь помним о залежах песчаника, откуда веками черпался стройматериал для Нового Города? А это значит, что в городе жили не только производители пурпура или лавочники, но и чиновники, управляющие, прорабы, снабженцы — то есть люди небедные, относящиеся к крепкому «среднему классу» и желающие обустроить быт с надлежащими удобствами.

Карфагеняне, как и их финикийские предки, нисколько не чурались маленьких радостей жизни — жилище должно быть удобным и красивым, в ванну следует подавать чистую горячую воду, а после омовения вполне можно забраться по лесенке на плоскую крышу собственного дома, устроиться на кипарисовой разной тахте и принять солнечную ванну...

Вероятно, в Керкуане именно так все и происходило — учитывая сногсшибательный комфорт, с которым были обустроены некоторые частные дома. Керкуан разрушили римляне в 250 году до н.э., тогда как первые термы, общественные бани, в Риме построил Марк Виспаний Агриппа, зять императора Августа, через 225 лет после того, как жители покинули Керкуан и город на два с лишним тысячелетия остался в запустении. Впрочем, и с обычными ваннами в 250 году до н.э. в Риме дело обстояло не лучшим образом, поскольку город снабжался водой всего двумя акведуками, Aqua Appia и Anio Vetus — тут бы граждан водичкой напоить, а не устраивать триумф гигиены...

Принципиально иную картину мы наблюдаем в карфагенском Керкуане. Дефицита воды нет — это очевидно хотя бы потому, что практически в каждом доме установлены ванны и раковины, причем санузел в целом до смешного напоминает современный. В одном из частных зданий мы можем видеть великолепную ванну вырезанную из цельного блока розового камня, с сидением и дополнительным боковым резервуаром, вероятно для кипятка или благовонных отдушек.

Использованная вода сливается в централизованную сточную систему, расположенную под покрытием широких (до четырех метров!) прямых улиц — город, как полагают археологи, застраивался в соответствии с заранее разработанным планом по ортогональной схеме, прямоугольниками, как впоследствии поступали и римляне. В наличии колодцы и система уже известных нам цистерн для хранения воды; дождевая вода сливалась по водосточным желобам, украшенным своеобразными «горгульями».

Скептики возразят: как можно сравнивать небольшой город с населением в 2-3 тысячи человек с мегаполисом наподобие Карфагена?! Можно, поскольку технические решения, которые обнаружены в Керкуане, полностью согласуются с дошедшими до нас сообщениями античных авторов, описывавших Новый Город — от Аристотеля, до Полибия и Страбона. Бесспорно, вошедшие во все летописи шестиэтажные жилые здания, описанные Аппианом Александрийским, относятся к более позднему периоду, но рост города в высоту начался вместе с демографическим бумом. Профессор Ю. Б. Циркин приводит достаточно ясное описание:


«...Такой дом, только не шестиэтажный, а четырехэтажный, представлен в миниатюре на золотой подвеске, найденной в карфагенском порту. Этот дом с плоской крышей не имеет никаких украшений. Его гладкие стены прорезают окна: на самом нижнем этаже (и в этом отличие от двухэтажных зданий) — традиционные «тирские» окна с балюстрадой, выше — квадратные, на третьем — прямоугольные горизонтальные и разделенные по горизонтали же, так что внизу выделяется какая-то часть окна, наподобие форточки или фрамуги, и, наконец, под самой крышей — прямоугольные вертикальные, украшенные пилястрами»[21].


Скорее всего древнейший Карфаген, времен Элиссы и ближайших потомков бежавших из метрополии аристократов, более напоминал восточный Тир, с его узкими улицами и плотной малоэтажной застройкой. Шло время, город начинает перестраиваться по регулярному плану с прямоугольной планировкой. Сервий Грамматик мимоходом замечает, что карфагеняне начали первыми мостить улицы, когда римляне еще месили грязь в болотистой низине между холмов.

Впоследствии в окрестностях Карфагена строятся два грандиозных порта — торговый и военный, выдающиеся инженерные сооружения своей эпохи.

Это покажется совсем уж невероятным, но пунийцы изобретают... Телеграф.


«...Полиэн (162 г. н.э.) сообщает, что во время войны с Дионисием карфагеняне пользовались парой одинаковых (стеклянных) сосудов клепсидр охваченных одинаково расположенными кольцами. На этих кольцах имелись различные краткие распоряжения, например: “прислать военные корабли” или “баржи”, или “не хватает денег” или же “машины”. Одни такие водяные часы карфагеняне оставили в Сицилии, другие же отправили в Карфаген. Вытекание воды и ее остановка у определенного кольца регулировались сигналами факелов»[22].


Факельный телеграф карфагенян упоминается у Полибия; греческий полководец и писатель IV века до н.э. Эней Тактик в трактате «О перенесении осады» рассказывает о некоем способе передачи пунийцами сигналов на дальние расстояния — скорее всего подразумеваются сигнальные башни и световая система оповещения, что так же требовало серьезного подхода к делу и добротной организации.


Античный водяной телеграф

Перечислять все новшества и достижения обитателей Нового Города нет смысла — они проявили свои таланты в самых разных областях, от архитектуры и металлургии, до экономики, сельского хозяйства и, прежде всего, мореплавания, навигации и географии, развивая и углубляя финикийский опыт.

Существует конспирологическая теория о том, будто карфагеняне оказались первыми представителями Старого Света посетившими Америку, но никаких убедительных доказательств этому на сегодняшний день не обнаружено. Впрочем, уровень кораблестроительных технологий Карфагена вполне позволял совершать плавания на сверхдальние расстояния и гипотетически пересекать Атлантику — пунийские корабли были крупнее, надежнее и совершеннее чем дракары исландца Лейфура Эрикссона, который в 1000 году по Рождеству Христову высадится на американском побережье.

Впрочем, оставим фантазии в стороне и вернемся к проблемам насущным. А именно к 654 году до н.э., когда Карфаген начал расширение своих границ за пределы Африки и основал колонию Ибица (пунийское — Ибоссим) на Питиусских островах — основной форпост на пути фокейцев, положивших глаз на богатства западного Средиземноморья...


* * *


Высадку пунийцев на Ибицу можно трактовать как первый всплеск имперского самосознания Карфагена, хотя колонисты вряд ли думали о чем-то подобном — их цели были сугубо прагматическими и утилитарными. Небольшое поселение финикийцев существовало там и раньше, о чем свидетельствует в главе 3 своей «Истории» Страбон. Он же отмечает, что местное население Ибицы в древности было миролюбивым, пускай и отлично владело пращой, а с одеждой ранее ходивших голышом туземцев познакомили финикийцы.

В случае с Ибицей мы видим очевидную разницу подходов к вопросу использования заморской территории архаичных «восточных» финикиян-тирийцев и выходцев из Карфагена. Для первых Ибица являлась традиционной «точкой подскока» на пути в Иберию-Испанию и обратно, с крошечной крепостишкой, складами и простенькой ремонтной базой для идущих транзитом кораблей. Карфагеняне же решили устраиваться здесь капитально, приняв под свое покровительство сородичей, чьи интересы постепенно начали воспринимать как свои собственные.

Питиусские и Балеарские острова запирают выход к Мелькартовым столпам, Гибралтару, а значит и к Атлантическому океану. Атлантика — это прямая дорога к западной Африке, западному и северному побережьям Иберии и к Британским островам, то есть к редким и ценным металлам.

Военно-морская база в Ибице позволит взять под пристальный надзор ключевую торговую трассу западнее Сицилийского пролива. С учетом контроля над таковым, получается уже двойной «фильтр», позволяющий сохранить транспортную и сырьевую монополию. Заодно можно присматривать за вольными финикийскими поселениями на юге Иберии, перед Андалузскими горами — мало ли, что случится? Вдобавок, Ибица — удобнейший плацдарм для возможного наступления на как на собственно Иберию, так и на финикийский Гадир, ревностно оберегавший свою независимость, а точнее монополию на торговлю металлами.

Основополагающий принцип — не допускать чужаков за Мелькартовы столпы. Это сфера исключительных интересов Карфагена. Священный базис. Фундамент.

Так размышляют и действуют только строители империй, пусть даже на первых этапах и неосознанно. С занятием Ибицы Карфаген впервые выходит на международную политическую арену как самостоятельный игрок.

Всего через половину столетия в заливе Лакедон причалит фокеец Простис и начнет возводить Массилию.


* * *


Финикийцы западной части Средиземноморья не представляли из себя единого и сплоченного сообщества, частенько враждовали промеж собой по экономическим мотивам, а потому с началом греческой колонизации не могли выступить единым фронтом против новоявленных конкурентов — о силовом закрытии транспортно-торговой сферы от греков и речи не шло!

Предположим, потопил ты два греческих корабля перекупивших в Иберии груз серебра за сущие гроши (Демпинг! Какая наглость! Какое бесстыдство!), но следующим годом прибудут уже пять кораблей. А еще через год — десять! Помощи у соседей из близлежащего финикийского городка не допросишься, у них ровно те же самые проблемы. Обращаться в метрополию, в Тир, бессмысленно — войны в Передней Азии не прекращаются, на смену ассирийцам пришли не менее свирепые вавилоняне, от былой Финикии осталась лишь бледная немощная тень.

Хочешь не хочешь, а защитить давно освоенные рынки не получается. Надо как-то приспосабливаться. К примеру, играть довольно унизительную роль посредников, имея с этого хоть какой-то мизерный гешефт.

Куда податься бедному финикиянину, которого на глазах всего света белого грабят жуликоватые греческие нувориши?! К кому идти за утешением?

Никто и близко не подозревал, что час возмездия грянет в среднесрочной перспективе и владельцы отощавших кошельков начнут злорадно потирать руки, взирая на унижение былых соперников. Карфагенское правительство справедливо рассудило, что опорой его притязаний на господство в регионе могут стать ближайшие кровные родственники, которым следовало бы побыстрее усвоить фундаментальную истину: лучше признать владычество таких же потомков выходцев из Тира, чем терпеть нахальных и агрессивных греков!

Подъему Карфагена как империи способствовали цивилизационная идентичность с иными финикийскими колониями, единство языка, религии и тысячелетних традиций. Империя как принцип и форма государственного строительства становится единственным адекватным ответом вызову, брошенному греками — иначе не выживешь.

Не надо списывать со счетов и нарастающее технологическое превосходство пунийцев — от развитого искусства фортификации, до возможности стремительно восстановить или нарастить численность флота путем конвейерно-стапельной сборки. Войны обычно выигрывает тот, кто владеет более современным и эффективным оружием — что было наглядно доказано бесславным финалом Бронзового века...


* * *


Общеизвестно, что гладко всё бывает только на бумаге — в нашем случае, на папирусе. Невозможно щелкнуть пальцами, провозгласить «Хочу создать империю!», и у тебя тотчас появится собственное Нововавилонское царство (о котором мы еще кратко расскажем ниже, в связи с очередными громкими событиями в угасающей финикийской метрополии).

Фокейцы являлись лишь катализатором предстоящих невероятных изменений в облике и истории Средиземноморья, тогда считавшегося центром обитаемой вселенной

Ведущим фактором, оказывающим воздействие на глобальные политические процессы региона оставалась Иберия. А точнее, взаимоотношения не раз упоминавшегося нами Тартесса с греками и экономические последствия этих связей.

Если еще лет двести-триста назад на этом поле было всего два игрока — финикийцы с центром в Гадире и собственно тартесситы, — то после 600 года до н.э. участников гонки за металлами существенно прибавилось. К импортеру-монополисту и владельцу транспортной сети (опять же единственному) присоединились фокейцы, плюс выходцы из других городов-государств Греции, итальянские этруски, и, конечно же, карфагеняне, стремившиеся не упустить свой кусок пирога.

В прошлом тартесситы, осознав смысл термина «неэквивалентная торговля» насмерть обиделись, и прилежно воевали с Гадиром, стараясь не допустить финикийцев к рудникам — борьба шла с переменным успехом. Гадир в свою очередь становится центром притяжения и консолидирующим звеном в цепочке финикийских городов Иберии — никакого единого государства не появилось, скорее это была непрочная федерация колоний, заинтересованных в совместной эксплуатации иберийских богатств с покровительством метрополии в Тире.

Ситуация кардинально меняется к VII веку до н.э. — Финикию захватывают ассирийцы, Тир и Сидон утрачивают самостоятельность, а с нею исчезает и политическая подчиненность западных колоний.

Вроде бы живи да радуйся, вот она — независимость, о которой так мечтали жители Утики, приструненные когда-то Хирамом Великим. Но у медали была и оборотная сторона — поддержки со стороны Тира теперь ждать не приходится, далекое отечество не поможет ни деньгами, ни флотом. Придется выкручиваться самостоятельно.

Иберийские финикийцы с трудом, но выкрутились, при этом потеряв лишь небольшие территории в районе Гадира. Сохранился относительный status quo — вывоз металлов из Тартесса на восток продолжается, а библейский пророк Иезекииль живший примерно в 622-570 годах до н.э., дает нам этому подтверждение в пророчестве о разорении города Тира:


«...Фарсис, торговец твой, по множеству всякого богатства, платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом»[23].


Фарсис — это Тартесс, остающийся ведущим поставщиком. Весьма примечательно упоминание олова, которым уплачено за тирийские «товары» — есть обоснованное подозрение, что западные финикийцы, особенно гадитане, не сидели сиднем в укрепленных городках на берегах Иберии, а плавали в Британию, к оловянным россыпям Корнуолла, добывать ценнейший элемент для выплавки бронзы.

Сами они, киркой, разумеется, не махали, — не купеческое это дело! — вполне достаточно прихватить в дорогу разноцветные стекляшки, на которые столь падки тамошние кельты и заняться обоюдовыгодным обменом с последующей трех-пятитысячепроцентной прибылью на перепродаже олова в Италии, Египте или Ассирии! Это же золотое дно! Клондайк, как выразились бы двадцать пять веков спустя!

Падение Финикии вовсе не означало разрушения финикийского Универсума, на что всерьез надеялись многие завистники и недоброжелатели выходцев из Тира. Густая сеть прибрежных колоний и раньше-то была полунезависимой, с минимальными обязанностями перед метрополией. Повседневная жизнь колонистов мало изменилась. Разве что появилось больше политической самостоятельности и ответственности за собственную безопасность.

Пример тому, финикийские колонии в западной части острова Сицилия: после 650 года до н.э. они объединились в федерацию городов Мотия, Панорм и Солунт, дополнительно заключив союз с местным племенем элимов-элимийцев, имевшем довольно мутное происхождение — не то выходцы из легендарной Трои, не то остатки одного из «народов моря».

Пакт с элимийцами был критически необходим финикиянам, поскольку на востоке Сицилии начало твориться невообразимое. Греки! Толпы греков!

В начале VIII века до н.э. там объявились халкидяне, построившие сразу три города. Им вдогонку примчались коринфийцы, основавшие Сиракузы. К концу столетия подоспели колонисты из находившейся рядом с Афинами Мегары, назвавшие свое поселение без всякой фантазии и творческого подхода — тоже Мегарой. VII век ознаменовался прибытием незваных гостей с Крита и Родоса.

Сицилия начала превращаться в банку со скорпионами, ибо греки немедля погрязли в кровавых склоках промеж собой, а в свободное от громких конфликтов с соплеменниками время начали заглядываться на богатую западную часть острова. В Мотии, лидере сицилийской федерации, к середине VII века до н.э. появляется крепостная стена, ранее отсутствовавшая за полной ненадобностью — с элимийцами и другим местными племенем, сиканами, финикияне жили в мире, а атаки с моря ждать не приходилось из-за абсолютного господства финикийского флота.

Древнегреческий историк Фукидид (460-400 гг. до. н.э), благодаря которому до нас дошли эти сведения, отличался чрезвычайной дотошностью и пристрастием к деталям — по большому счету он был первым настоящим историком античности, а не просто летописцем или обычным свидетелем неких событий, оставившим потомкам частные записи. Фукидид прилежно описывает создание федерации Мотии, Панорма и Солунта, их союз с аборигенами-сицилийцами, замечает, что от Сицилии до Карфагена рукой подать, но...

Но казалось бы, перед лицом греческой опасности мотийцы могли бы обратиться за помощью к сородичам — Карфагену, до которого по прямой через пролив всего-то чуть больше двухсот километров. Сутки морского пути. Ничего подобного! Ни малейшего упоминания. Никаких союзов, посольств, дружественных визитов.

Отсюда вывод: финикияне Сицилии предпочли остаться пусть и крошечным, но независимым государством и в случае опасности решили обороняться самостоятельно, без привлечения сил более могущественного южного соседа. Вероятно, до какого-то времени они воспринимали Карфаген как одну из многих других колоний, наподобие Гадира или какой-нибудь там Малаки. Осознание того факта, что после утраты суверенитета метрополией, всем западным финикийцам следовало бы держаться вместе, во избежание крупных неприятностей, пока не пришло — мол, сами справимся.

Сходные процессы имели место и в прочих регионах компактного проживания финикийских колонистов — отдельные (и почти беспомощные!) городки, иногда федерации или конфедерации нескольких поселений. Иберийские колонии тяготели к Гадиру. В Африке появился союз Лептиса Великого, Эа и Сабраты — едва ли не древнейших финикийских колоний, которым насчитывалось более семи веков!

Совсем неподалеку, в пятистах километрах к востоку от Лептиса (ныне Хомс, Ливия), в 630 году до н.э высадились греки с эгейского острова Феры и Крита, начали строить город Кирену и основали Киренское царство, просуществовавшее чуть больше столетия, до включения в состав персидской империи Ахеменидов. Ответом стало объединение финикийской Триполитании.

В разных, порой самых причудливых, политических формах началось спонтанное укрупнение бывших финикийских колоний — из былой сети факторий, локальных баз и торговых городов, поставленных перед фактом внешней угрозы, создаются неустойчивые и слабые союзы и федерации, объединенные, опять же, по этническому признаку. Эдакий «финикийский студень», рыхловатый и нестабильный.

Оставалось найти того, кто сумеет собрать все звенья цепи воедино и сплотить под новым знаменем напуганную воистину эпохальными переменами финикийскую вольницу.

Кандидат был один — Карфаген.


* * *


Сложилась уникальная, ни прошлом, ни в далеком будущем, невиданная ситуация. За всю историю человечества ни один в мире столетиями разделенный народ не сумел создать империю, при этом потеряв метрополию, которая, в свою очередь, никогда не являлась единым государством.

Рождающаяся Карфагенская держава — нонсенс. Единственный в своем роде прецедент, когда могучее государство образовалось на базе разрозненных торгово-транспортных узлов. Бывших купеческих заимок, без особого желания начавших медленное объединение исключительно по причине внешней цивилизационной опасности и боязни утратить прежде всего экономическую субъектность.

(Мы слышим возражения: а как же Великобритания в XVII-XIX веках н.э.? Ведь очень похоже? Ничего подобного. Британская империя создавалась из метрополии, а не без метрополии, со сжатой по времени стремительной колонизацией. И, конечно, без рассеяния англичан по миру на протяжении минимум пятисот лет, а тем более без «имперской инициативы», исходящей из захолустнейшего регионального центра, вдобавок еще и разругавшегося с королевской властью. Это сходство зеленой мартышки с зеленым крокодилом, которых объединяет даже не фактический цвет шкуры, а оттенок таковой).

Греки, чьи масштабы колонизации впоследствии многократно превысили показатели финикийцев, даже близко не подошли к уровню Карфагена в области государственного строительства, так и не сумев создать единую страну на фундаменте своих колоний, затем растворившихся в Pax Romana, Римском мире.


Великая греческая колонизация.

Другое дело, грекам блестяще удалось то, что не вышло у Карфагена — нанести сокрушительный «культурный удар» по всем последующим поколениям вплоть до XXI века. Всё, что мы имеем сейчас в области культуры — философию, театральные комедии и трагедии, архитектуру, стихосложение, историю, литературу и так далее по десяткам позиций, родом происходит из Древней Греции, которую карфагеняне полагали варварской.

От финикийцев и Карфагена мы в наследство получили только алфавит, морскую навигацию, принцип конвейерной сборки и понятие о финансовой деятельности. Неплохо, но слишком мало.


Часть IV ТРИУМФ


Глава I. Беспокойные соседи

На пути к империи хватало препятствий.

Карфаген «споткнулся» на отлично знакомой нам Массилии — городе-государстве выходцев из Фокеи, которые с напористостью носорога и энтузиазмом неофитов осваивали берега южной Галлии, выращивая собственные колонии, будто опята на пне.

Центральным камнем преткновения оставался проклятущий Тартесс, чьи вожди были строптивы, несговорчивы и воинственны, никак не желая отдавать фантастические богатства своей страны в руки финикийских профессионалов, способных извлечь из недропользования максимальную выгоду при несущественных затратах. И конечно же, безусловно, бесспорно согласных поделиться с тартесситами какой-то частью прибыли. Очень небольшой частью, но об этом финикийцы вслух при посторонних не распространялись.

Давайте повторим приводившийся ранее отрывок из «Эпитомы» Юстина и попробуем взглянуть на него с другой стороны.


«...После правления испанских царей первыми захватили власть над [этой] провинцией карфагеняне. Это произошло потому, что предки жителей [нынешнего] Гадеса по повелению божества, полученному ими через сновидение, перенесли из Тира, откуда происходят и карфагеняне, [культ] Геркулеса в Испанию и основали там город; когда же соседние испанские племена стали завидовать росту этого города и начали нападать на гадитан, то карфагеняне послали помощь своим соплеменникам. В результате удачного похода карфагеняне, правда, защитили гадитан от несправедливых нападок [испанцев], но сами еще более несправедливо подчинили своей власти часть [этой] провинции».


Никаких точных дат у Юстина мы не найдем, но современные исследователи сходятся во мнении, что первая колониальная война Карфагена произошла после захвата Ибицы и основания там хорошо укрепленной базы боевого флота — без таковой никакие операции в Атлантике, за Мелькартовыми столпами, были бы невозможны: слишком далеко. И то, кратчайшее расстояние от Ибицы до Гадира по морю не менее восьмисот километров!

В свою очередь формулировка Юстина «испанские племена начали нападать на гадитан» свидетельствует, что финикийцы хоть тушкой, хоть чучелком пытались пробраться к рудникам и получали стойкий отпор с переходом иберийцев в контрнаступление. Если гадитанам понадобилась военная поддержка со стороны, значит военные кампании Гадира шли не самым позитивным образом. Оно и понятно — тартесситы превосходили неприятеля в численности; много ли финикийцев обитало в Гадире? Подкрепления же гадитане могли найти только в соседних колониях, или усиливать войско (это ведь какие убытки!) набирая наемников.

Выходит, что война карфагено-гадитанской коалиции против «испанских племен» (а это мог быть только и исключительно Тартесс, обладавший достаточными силами для противостояния финикийцам) состоялась между 650 и 600 годами до н.э., а Гадир выступал в роли суверенной силы, просившей пунийцев о подмоге — иначе откуда бы взялась формулировка «послали помощь своим соплеменникам»?

За указанные нами даты говорит то обстоятельство, что Юстин и полунамеком не указывает на присутствие четвертой стороны конфликта — то есть греков, которые непременно поучаствовали бы в заварухе за одну из сторон, причем, скорее всего за иберийцев. Фокеяне появятся чуть позже.

Война Юстином позиционируется как «удачная» — тартесситов оттеснили от гадитанского берега, обезопасили сам Гадир, а карфагеняне «подчинили своей власти часть провинции». Обратим внимание на последние слова: Новый Город захватил земли в Иберии, что стало вторым после Ибицы этапом проникновения на запад. И не просто на запад, на Атлантическое побережье, а поближе к природной сокровищнице Тартесса: Карфаген получает плацдарм на европейском материке, где можно обустроиться, подкопить силы и...


Финикийский саркофаг из Гадира.

...И однажды ударить по Тартессу, сорвав банк. Рудные залежи Иберии и прямые коммуникации с «оловянным» Корнуоллом — это джек-пот. Мечта. Сказка.

Едва финикийцы Гадира осознали, что пустили хорька в курятник и просчитали возможные последствия, альянс распался. Выводы гадитанских старейшин без труда поддаются реконструкции: мы отбились от иберийских варваров, но рядом обосновался хищник покрупнее и, что самое печальное, это люди с таким же деловым мышлением и менталитетом как у нас самих! Прибыль любой ценой и устранение конкурентов!

Что на самом деле произошло в те времена между военным руководством карфагенской экспедиции (или губернатором новообразованной колонии) и гадитанами выяснить уже не получится — летописи Карфагена погибли, а греко-римские историки подробностями внутренних финикийских раздоров не интересовались. Возможно, пунийцы предлагали Гадиру протекторат и покровительство с дележом доходов. Не исключено, что гадитане (жившие здесь более четырех веков!) посоветовали дражайшим родственничкам не совать нос в чужой амбар и убираться подобру-поздорову — это не ваша территория, имейте совесть!

Понятие «совесть» для финикийца заканчивалось там, где начинались экономические интересы. Карфаген начал ощущать собственную силу. Освященные столетиями традиции? Нападение на условных «своих»? Таких же финикиян? Какая чепуха! Теперь из Тира пальчиком не погрозят и репрессий не предпримут — был Тир, да весь вышел. А вы, господа хорошие, если не согласны на вполне приемлемые условия сотрудничества и свой процент от сделок с Тартессом, получите то, что заслужили.

Не хотите по-хорошему? Будет по-плохому!

Вскоре после завершения войны с иберийцами карфагеняне берут штурмом Гадир — вероятно, это произошло в самом конце VII века до н.э. Монополией на торговлю должен владеть только один — на то она и монополия!

Это был окончательный крах сложившейся за многие века системы, когда потомки выходцев из Ханаана (при всех имевшихся разногласиях и локальных конфликтах) старались поддерживать друг друга и не доводить дело до применения оружия. В крайнем случае всегда можно было обратиться к третейскому судье — царю Тира или тамошнему совету старейшин.

Вероломство? Братоубийство? Ничего подобного. Глобальная политика, в которой нет места слюнтяйству и рефлексии. Растущая держава отлично понимала свои интересы и без колебаний воспользовалась правом сильного.

Марк Витрувий Поллион, римский архитектор I века до н.э., приводит некоторые подробности взятия Гадира, которых нет у других авторов:


«...Рассказывают, что осадный баран был некогда изобретен следующим образом. Карфагеняне разбили лагерь для осады Гад. Захватив форпост, они стали пытаться его разрушить. Но, не имея железных орудий для его разрушения, они взяли бревно и, поддерживая его руками и беспрерывно ударяя его концом по верху стены, сбрасывали верхние ряды камней и таким образом шаг за шагом постепенно разнесли целиком все укрепление. После этого плотник из Тира, по имени Пефрасмен, был этим изобретением наведен на мысль поставить мачту и подвесить к ней другую поперек в виде безмена и, раскачивая ее взад и вперед, он мощными ударами разрушил стены Гад»[24].


К почтенному Витрувию у нас есть два несущественных вопроса. Первое: благодаря ассирийским барельефам IX века до н.э. мы знаем, что таран вовсю использовался во времена хорошо знакомых нам царей Ашшурнацирапала II и Саламнасара II, а скорее всего и значительно раньше — спрашивается, при чем тут карфагеняне? Может быть, они позднее «изобрели» стенобитное орудие независимо от ассирийцев? Вряд ли, военные технологии распространяются с быстротой неимоверной, финикийцы не раз испытавшие на себе ярость Ассирии наверняка были отлично знакомы с тараном.

Наверное, Витрувий подразумевает, что стенобитная машина была применена карфагенянами впервые в западном Средиземноморье, перестав быть монополией ассирийцев.

Во-вторых, почему вдруг «плотник из Тира» носит греческое имя? Здесь ответ более очевиден: Витрувий вдохновлялся греческими же источниками, а греки, как впоследствии римляне, предпочитали не ломать язык, используя привычные для себя имена — вспомним, как Мелькарт превратился в Геракла-Геркулеса...

Гадир пал. Пунийцы сносят его укрепления с прицелом на будущее: нельзя допустить восстановления гадитанского влияния на подступах к Тартессу, который, в свою очередь остается один на один с новым противником. Ранее тяготевшие к Гадиру финикийские колонии на южном побережье Иберии оценили случившееся и без долгих колебаний признали если не абсолютный сюзеренитет, то по меньшей мере лидерство Нового Города, проводившего вполне осознанную политику — Тартесс любой ценой было необходимо изолировать, перекрывая выход к морю, а значит и предотвращая любые попытки самостоятельной торговли и поиска альтернативных транспортных услуг для доставки металлов на восток.

Отличный план: тартесситы сидят в глубине материка, в руках Карфагена и финикийских союзников-вассалов все до единой гавани, следовательно теперь можно диктовать свои условия и ценовую политику. Иберийская элита к этому времени давно привыкла к хорошим винам, тонким тканям и прочим предметам роскоши, доставляемым из-за моря. Если обеспечить себя продовольствием Тартесс был в состоянии, то с ремесленным производством дела обстояли довольно уныло — прикажете военным вождям снова облачаться в звериные шкуры? Женам местных царьков носить некрашеную домотканину и пить прокисшее пиво из козлиных рогов, а не стеклянных кубков?

Да они на коленях приползут, умолять будут — только возьмите нашу руду!

И в этот самый момент на сцену выходит Массилия, сломавшая карфагенянам столь красивую и выгодную партию. Как мы и говорили выше, на фокейском камушке строители новой империи весьма чувствительно оступились.

Мы не знаем, насколько Карфаген был заинтересован в торговле с лигурами и галлами — да, в районе Массилии-Марселя археологами найдены типично финикийские артефакты, наподобие храмового алтаря или гробниц, известно о существовании в самой Массилии небольшой финикийской общины, но и только. Этого явно недостаточно, чтобы говорить о настойчивых попытках проникновения финикиян в Лигурию и южную Галлию.

Постоянные контакты, безусловно, поддерживались, однако представляя себе менталитет и сферу интересов западных финикийцев, разумно предположить, что неуживчивые и покрытые татуировками галлы им были сравнительно безразличны — какой гешефт можно с них получить? Мёдом торговать? Рыбой? Льном? Сравним бочку мёда с ящиком самородного серебра из Тартесса! Это не смешно!

И тем не менее практически сразу после возникновения Массилии происходят несколько крупных столкновений массилиотов с пунийцами — война идет исключительно на море.

Но почему? Какой смысл? Если Карфаген пренебрегает (а скорее отодвигает на третий, а то и четвертый план по важности контактов) варварской Лигурией и совсем уж дикарской Галлией, то отчего вдруг Массилия становится непримиримым противником?

Ответ прост: пиратство. Пиратство и вытекающее отсюда нарушение стабильных коммуникаций между Карфагеном и Иберией, а так же дружественными пунийцам этрусками в Италии. Археологические данные показывают, что к концу VII века до н.э. число карфагенских изделий в Этрурии снижается до минимального уровня, то есть ранее процветавшая торговля угасает и Новый Город фактически уходит с этого обширного и доходного рынка.

Около 565 года до н.э. фокейцы основывают на Корсике порт Алалия (Алерия) — всего лишь в 120 километрах от крупнейшей гавани этрусков Пуплуна (Популония, ныне Пьомбино) на западном берегу Италии и перекрывают пролив между Корсикой и Апеннинским полуостровом. Впрочем, термин «перекрывают» не совсем корректен — он скорее относится к военному лексикону, а не к фокейскому разбойничьему беспределу на торговых путях между Карфагеном и Этрурией в Тирренском и Лигурийском морях.


Воин лигуров V. в. до н.э.

Терпеть такое, разумеется, было абсолютно невозможно. Греков необходимо как следует проучить.

Фукидид в «Пелопонесской войне» мельком замечает — «фокеяне побеждали в морских сражениях карфагенян», традиционно не уточняя даты, но такие победы были возможны только до захвата Карфагеном господства на море. Фукидиду вторит Павсаний, утверждающий, будто фокейцы имели на тот момент более сильный флот. Наконец Юстин, докладывает нам:


«...После этого [см. выше, война с Команом, сыном царя Нанна]массилиоты вели тяжелые войны с лигурами, столь же тяжелые войны — с галлами. Это умножило славу города, а многократные победы широко прославили греческую доблесть среди соседей. Не раз обращали массилиоты в бегство и войска карфагенян, когда началась с ними война из-за захвата рыбачьих судов, и даровали им, побежденным, мир. С испанцами они вступили в дружбу, с римлянами они почти с самого основания своего города заключили договор, в высшей степени добросовестно соблюдали его и во всех войнах усердно помогали своим союзникам вспомогательными отрядами».


Этот отрывок из «Эпитомы» (книга XLIII, глава 5) невероятно важен, поскольку проливает скупые лучики света на общеполитическую обстановку в Лигурии и южной Галлии в интересующий нас период. Давайте разберем попунктно.


• Мы ничего не знаем о «тяжелых войнах» финикийских колонистов с туземцами — единственное исключение Гадир, но там и ставки были фантастические. Греки же, построив Массилию и отпочковавшиеся от нее «колониальные колонии», ожесточенно враждуют не только с лигурами, обитающими по берегам моря, но и с галлами, чьи земли находятся дальше к северу. Это значит, что фокейцы начали агрессивно расширять свои территории, особенно ввиду новой волны переселенцев вслед за взятием малоазиатской Фокеи персами.

• После сентенции о «захвате рыбачьих судов» сразу возникает вопрос: а кто, собственно, и чьи суда захватил? Юстин это не уточняет — предположительно, он думал, что античный читатель «Эпитомы» и так неплохо осведомлен. Нам же остаются только догадки, из которых наиболее логична и непротиворечива такая версия: пираты-фокейцы взяли на абордаж или рыболовные суда карфагенян, или этрусские корабли — этруски же были давними партнерами Нового Города. Случилось это в море, или при разбойничьем налете на одну из гаваней, безразлично, но потери гражданского флота оказались столь значительными, что карфагеняне решили ответить военными мерами и были в итоге разбиты превосходящими силами противника. Впрочем, добивать пунийцев греки, не стали, а «даровали мир» — то есть имели место некие переговоры о разграничении областей влияния и Карфаген пошел на серьезные уступки.

• Пункт значения исключительного: «С испанцами они (фокейцы) вступили в дружбу». Снова на подмостках Средиземноморского театра иберийской Тартесс, судорожно ищущий любых союзников против Карфагена. Греки? Да хоть троглодиты или псиглавцы! Иберии позарез необходима альтернатива диктаторской монополии западных финикиян! Образуется фокейско-тартесситский альянс для противостояния пунийцам.

• Договор и дружба с римлянами. В будущем Массилия окажется одним из самых верных союзников Рима против Карфагена — массилиоты ничего не забудут и ничего не простят.


Неизвестно, сколько лет (десятилетий?) карфагеняне терпели навязанный «мир». Фокейцы продолжали наступление — греки основывают колонию Майнака (ныне Торре-дель-Мар, Испания) в одном дне неспешного конного перехода от финикийской Малаки, всего тридцать километров к востоку. Это могло означать одно: Карфаген столь чувствительно потрепали, что по условиям капитуляции он не имел права возражать против возведения вражеских поселений на землях, веками контролируемых финикийцами.

Появляется город Алонис, на мысу сейчас именуемом Кабо-де-Ла-Нао, возле нынешнего испанского города Хавеа — ровно напротив карфагенской базы в Ибице! Запредельные самоуверенность и нахальство, сто километров хода по морю! Севернее Алониса фокейцы строят Гемероскопийон (теперь Дения). Снова выбрано удобнейшее место — к северо-западу от мыса Нао Андалузские горы ниже, чем основной хребет, перевалы проходимы в любое время года, а значит путешествия с караванами в Тартесс более безопасны и занимают меньше времени.

Массилиоты преодолели карфагенское сопротивление на пути к богатствам Иберии и покусились на главную священную корову пунийцев — выход в Атлантику. Фокеец Эвтимен, если верить античным источникам, якобы достигает устья реки Сенегал в Западной Африке. У Плиния Старшего мы встречаем мимолетное замечание — «Свинец с Касситеридеких островов впервые привез Мидакрит», а легендарные «Касситериды» это некая обобщенная Британия и окрестные архипелаги. Не исключено, что упомянутый Плинием Мидакрит был фокейцем из Массилии, первым после финикиян добравшемся до Туманного Альбиона.

К сожалению, сейчас нет никаких материальных доказательств того, что Эвтимен и Мидакрит выходили в Атлантический океан, но давайте поверим древним историкам — они были людьми ответственными и добросовестными, ясно понимавшими, что их тексты будут служить справочником для мореходов-практиков, а значит информацию надо предоставлять максимально достоверную. Репутация прежде всего!


* * *


Карфаген, получив весьма чувствительный (но не смертельный) щелчок по носу от Массилии, предпочел на время отступить и заняться насущными делами в Африке, господство над северным берегом которой так же открывало обширные и захватывающие дух перспективы.

Транссахарская торговля и караванные пути с юга на север! Слоновая кость! Выносливые чернокожие рабы! Золотой песок! Редкие благовония! Уникальные породы древесины! Экзотические животные! И так далее почти до бесконечности.

Карфаген, как и прежде Финикия, ориентировался на запросы индивидуального потребителя, а не на оптовое снабжение соседей и партнеров продукцией массового спроса — зерно, сотнями тысяч тонн, всем заинтересованным лицам можно было по-прежнему купить в Египте, а оливковое масло декалитрами в Греции и Италии.

Отдельные финикийские города и федерации Африки постепенно сближаются с Карфагеном — Лептис, Сабрата, Гадрумет. Надежнее жить вместе. Не прекращается основание новых колоний на континенте (Керкуан самый известный пример). Торговые коммуникации с внутренними районами Африки становятся достоянием Нового Города, а значит вскоре можно будет нарастить численное и технологическое превосходство, сторицей отплатив грекам за обидное поражение на море.


Глава II. Тем временем на исторической родине

Давайте ненадолго отвлечемся от событий в западной части Средиземного моря и вернемся обратно в Ханаан, чтобы прояснить дальнейшую судьбу финикийской метрополии.

Как мы отлично помним, после взятия Сидона ассирийцами в 677 году до н.э. царь Тира Баал I попадает в вассальную зависимость и скрепя сердце терпит власть наместника Ассирии. Несколько лет спустя Баал поднимает мятеж, но вполне предсказуемо проигрывает грозному царю Ассархаддону, теряет все земельные владения в Ханаане и выплачивает очередную колоссальную дань.

Ассирийцы образуют провинцию Цури (Тир), а к Баалу приставляют личного посланника Ассархаддона — блюсти интересы империи, командовать, тащить и не пущать. На этом любая политическая автономия Тира и заканчивается.

Кто бы мог подумать, что непобедимой Ассирийской империи осталось существовать лишь три четверти века!

Передняя Азия снова взбурлила, исторгнув на поверхность исторического океана Нововавилонское царство. Египет, пережив почти двадцатилетний период зависимости от Ассирии, начинает стремительное возрождение — так называемый «Саисский ренессанс», под рукой фараона Псамметиха I (664-610 гг. до н.э), основателя XXVI династии, усмирившего региональных сепаратистов-номархов и начавшего объединение страны. Египет снова выходит на международную арену как крупная держава.


Нововавилонское царство.

Ассирия же подвергается одновременному натиску сразу с четырех сторон — египтян с юга, ирано-мидийцев с востока, греков (снова эти проныры!) с запада и даже иудеев — царь иудейский Иосия вводит строгое монотеистическое вероисповедание, что являлось культурно-идеологическим вызовом прежним традициям, поддерживаемым ассирийцами.

Стоит напомнить слова Адольфа Лео Оппенгейма о том, что история Ассирии — это череда резких взлетов с могучим завоевательным потенциалом и столь же невероятных периодов упадка, обычно заканчивавшихся восстановлением сил и новым, еще более масштабным натиском на ближние и дальние земли. Но только не на этот раз — несовершенная и почти не поддающаяся попыткам реформ система империи возродиться не сумела. Удар по ассирийской государственности был нанесен в самое ее сердце.

...Ассирийцы и вавилоняне представляли из себя один народ с общей культурой и единой религией — отличие заключалось лишь в диалектах аккадского языка, причем разница была даже меньше, чем в случае с русским и белорусским языками. Ассирия считала Вавилон центром «Месопотамской Вселенной», священным городом, а его обитателей — такими же ассирийцами, лишь чуточку отличающимися от титульной нации говором и некоторыми обычаями.

Вавилоняне были настроены иначе. Они прекрасно помнили величие Старовавилонского царства, пришедшего в ничтожество, как и все окрестные державы, в темные времена Бронзового коллапса. Ассирийцев жители Вавилона считали выскочками и узурпаторами, виновниками нескольких гражданских войн, а прежде всего — святотатцами, поскольку при подавлении восстаний Ассирия доводила дело до полного разгрома столицы. Правда, затем Вавилон всегда восстанавливался за государственный счет, становясь еще величественнее и красивее.

Совсем недавно, половину столетия назад, царь Ассархаддон завоевал Египет с взятием Мемфиса — это была вершина ассирийской славы. Но в 626 году до н.э., безвестный вавилонский чиновник по имени Набопаласар поднимает в городе мятеж, объявляет себя царем, захватывает города Ниппур и Урук на юге, а затем напрямую выходит к ассирийским рубежам севернее Вавилона.

Мидийцы, племя иранского происхождения, вдоволь настрадавшиеся от безумных ассирийских жестокостей, поняли что настал час расплаты и вторглись с востока, немедля заключив союз с вавилонскими «сепаратистами». Ассирия, оказавшаяся в клещах, окапывается на севере за рекой Евфрат и пытается держать оборону.

Помощь приходит откуда не ждали — сын фараона Псамметиха, Нехо II, пристально наблюдавший за внезапным мятежом в Месопотамии, решает, что излишнее усиление Вавилона с мидийцами мешает его глобальным планам по контролю за Сирией и Палестиной, и отправляет экспедиционный корпус в помощь бывшему злейшему врагу.


Фараон Нехо II.

Парадокс? Нет, большая политика — Нехо видел молниеносно потерявшую былое значение Ассирию в качестве государства-лимитрофа, преграждающего иранцам и вавилонянам путь на запад и юг.

Армии ассирийского царя Ашшур-Убаллита II (один из сыновей Ассархаддона) и Египта под личным командованием фараона, встречаются в июне 609 года до н.э. возле захваченного Вавилоном города Харран (ныне Турция), безуспешно осаждают его целое лето, ведя позиционные бои, а когда в сентябре на горизонте показывается войско Набопаласара и его мидийских союзников, фараон Нехо благоразумно отступает на западный берег Евфрата.

Что случилось с Ашшур-Убаллитом неизвестно, и вряд ли подробности его гибели когда-нибудь будут прояснены. После 609 года это имя, как и титул царя Ассирии, навеки исчезают из исторических хроник.

Первая настоящая империя Древнего мира (Китай не в счет за его полной изоляцией от Передней Азии и Европы) завершила свой долгий и кровавый путь.

В 605 году до н.э. Набопаласар умирает в Вавилоне, ему наследует Навуходоносор II — в аккадском звучании имя этого поистине великого государственного деятеля произносится как Набу-кудурри-уцур. Правил он пятьдесят три года.

Неистощимой энергии Навуходоносора можно лишь позавидовать. Он моментально, всего за неполные четыре года, вышибает египтян с Евфрата, из Сирии и Палестины, а потомку фараона Нехо, Псамметиху II, приходится думать уже не над расширением Египта до Месопотамии, а над куда более грустными обстоятельствами: вавилоняне добрались до Синайского полуострова и были готовы к захвату дельты Нила — Навуходоносор припомнил Египту помощь ассирийцам. Вторжение удалось остановить ценой огромных потерь.

Царь Вавилона не забыл и древнюю традицию. Одна из его памятных надписей гласит: «Я послал армию в Ливан и нарубил кедра с Ливанских гор для строительства храмов в Вавилонии». Со времен аккадо-шумерского царя Нарам-Суэна, первого владыки Месопотамии, прихватившего кедры в качестве добычи, прошло больше тысячи шестисот лет...

В 586 году до н.э. Навуходоносор подавляет восстание в Иудее, берет штурмом Иерусалим, разрушает храм Соломонов и, повторяя ассирийские традиции, депортирует едва ли не десятую часть иудейского населения — начинается общеизвестное «Вавилонское пленение».

На карте обитаемого мира появляется империя номер два — Новый Вавилон.


* * *


Ровно в это же самое время, на никому в Вавилоне и Египте не интересном дальнем средиземноморском западе, фокейцы основывают Массилию и начинают враждовать с карфагенянами, что на фоне исторических изменений в Передней Азии выглядит возней в песочнице детишек ясельного возраста.


* * *


В славном городе Тире за происходящим в Междуречье наблюдали буквально разинув рты от изумления. То есть как — Ассирия исчезла?! Да быть не может! Всего семьдесят лет назад Ассархаддон лишил город всех привилегий, а тирийского царя превратил в сущее ничтожество, не смеющее пикнуть без дозволения наместника!

Отличный шанс воспользоваться ситуацией!

Как именно граждане Тира поступили с опостылевшей ассирийской администрацией, когда северная империя обвалилась буквально на глазах, нам неведомо — могли выставить прочь из города, а могли навесить камни на шеи и покидать в море, за все прежние оскорбления и притеснения. Настало время вернуть Финикии независимость, а значит и былое влияние!

Без союзников это сделать трудновато, потому тирийский царь Итобаал III сделал ставку на Египет — государство, к которому финикийцы спокон веку относились с изрядным благоговением и поддерживали с ним тесные связи не первую тысячу лет. Заодно был заключен союз с Иудеей, где к тому времени создали вполне приличную армию.

Вышла ошибочка, да какая! Итобаал переоценил силы египтян, потерявших под напором Вавилона азиатские провинции и вставших в глухую оборону на Синае. Иудею же Навуходоносор буквально стер в пыль.

В 587 году до н.э. вавилонский правитель начинает осаду Тира, продлившуюся целых тринадцать лет. Тирийцы бросают старую часть города, находившуюся на побережье, закрепляясь в цитадели на близлежащем острове площадью около шестидесяти гектаров и расположенном в восьмистах метрах от берега. Большую часть войска составляли наемники из разных регионов — египтяне, лидийцы, арвадцы.

Если блокада с суши была непроницаемой, то незнакомые с мореплаванием вавилоняне никак не могли препятствовать подвозу продовольствия и воды морем, что позволяло Тиру уверенно противодействовать врагу на протяжении столь долгого времени осады.

Конечно, ни о какой внешней политике или возобновлении контроля над бывшими финикийскими протекторатами и речь не шла — нам бы день простоять, да ночь продержаться, какие там колонии!

Библейский пророк Иезекииль, никак не симпатизировавший Вавилону, саркастично пишет:


«Сын человеческий! Навуходоносор, царь вавилонский, утомил свое войско большими работами при Тире; все головы оплешивели и все плечи стерты, а ни ему, ни войску его нет вознаграждения от Тира за работы, которые он произвел против него»[25].


Финикийцы всегда были упрямы и капитулировали только в случае, когда иного выхода не оставалось. Они предпочли несколько раз сдаться безжалостной Ассирии, но почему-то решили оказать стойкое сопротивление Навуходоносору. Что за странность?


Навуходоносор II – вавилонская камея.

Вавилоняне, как мы знаем, были родными братьями ассирийцев, но по совершенно непонятной причине стиль их поведения на захваченных землях был прямо противоположным. Никаких жутких зверств. Никаких массовых расправ, казней, пирамид из тупов, огромных костров и прочих леденящих кровь ужасов ассирийского периода.

Депортации? Сколько угодно — необходимо лишить покоренный народ его элиты, способной вызвать неспокойствие и бунты. Но в остальном Вавилон проводит политику замирения, интеграции и разумной экономической эксплуатации новых земель. Лояльным к новой власти местным вельможам и купцам даются изрядные послабления, соблюдаются их интересы не противоречащие интересам общегосударственным.

Это принципиально новый подход в деле управления империей — Навуходоносор или осознал непростительные ошибки Ассирии, или действовал по наитию, оказывая милости и объявляя вольности, пускай этого царя никак нельзя назвать мягкосердечным или слабовольным.

В механизме эволюции государственного строительства будто бы сменились настройки и произошел качественный скачок вперед, по историческим меркам буквально за одно мгновение. Как и почему это случилось, ученым еще предстоит выяснить.

Ассирийцы осаждали бы финикийский Тир с двоякой целью — подавить мятеж и сурово покарать бунтарей, да так, чтобы все окрестные племена содрогнулись от ужаса. Вавилоняне поступают иначе. Пока Тир наглухо блокирован с суши, окрестные территории без особых эксцессов интегрируются в состав империи. Кажется, тирийцы это заметили, начав отчаянно торговаться — раз Вавилон не собирается нас истребить поголовно, значит можно заключить мир на приемлемых условиях.

Взять город Навуходоносору так и не удалось. Зато получилось договориться. Царь Тира Итобаал отправляется в почетный плен в Вавилон, где живет при дворе в восточной роскоши и играет необременительную роль заложника. Вместо него, с одобрения (или по назначению) Навуходоносора номинальный трон занимает Баал II — происхождение нового царя неизвестно, но скорее всего он был из тирийского аристократического рода, настроенного по отношению к вавилонянам нейтрально или благожелательно. Случилось это ориентировочно в 573 году до н.э.

Далее началась чехарда. Чем Баал II не устроил Навуходоносора опять же неясно, но после его смерти вавилонский повелитель поставил на управление Тиром двоих финикийских суффетов (судей), которые выполняли роль примерно идентичную двум римским консулам. Возможно, тут были задействованы межклановые интриги и противостояние «демократической» и «монархической» партий.

Потом царская власть снова восстанавливается, и в период с 564 по 551 годы до н.э., сменяется сразу семь царей, о деяниях которых ничего не известно, причем некоторые из монархов правили меньше года. Или это был период крайней внутренней нестабильности в Тире, когда от надоевших царей избавлялись старыми проверенными методами в виде кинжала и чаши с ядом, или аристократия намеренно выбирала на трон дряхлых старцев, которые не станут вмешиваться в серьезные дела и тихо умрут своей смертью.

В любом случае «замирение» Тира состоялось, а Навуходоносор, потратив тринадцать лет и уйму денег на осаду города, ничего особо не выиграл, кроме формального признания тирийцами власти Вавилона. Тир, по условиям мирного договора, даже на допустил в пределы города вавилонский гарнизон, сохранив невиданную при ассирийцах автономию.

Однако, метрополия Финикии за время вышеописанного политического шторма в Благодатном Полумесяце утеряла главное — любой контроль над колониями, почувствовавшими вкус независимости. В 550 году до н.э. присланного из Тира в Утику наместника встретили бы громовым хохотом — братишки, где вас носило сто двадцать лет?!

Город выручила изумительная финикийская приспособляемость к обстоятельствам и выработанная столетиями изворотливость опытных торгашей. В Тире быстро сумели понять, что вхождение в либеральнейшую (по сравнению со страхолюдной Ассирией, конечно) Нововавилонскую империю дает немалые преференции в бизнесе. Свободная торговля даже с самыми отдаленными уголками огромного царства Навуходоносора! Никаких завышенных пошлин и сборов! Транспортная безопасность — вавилоняне быстро сумели навести идеальный порядок на дорогах и безжалостно растоптали разбойничью вольницу, образовавшуюся после крушения Ассирии.

Тир вместо запада обратился на восток.


Остров Тир, со временем превратившийся в полуостров. Фото 1934 г.

С запада требовалось одно — ценный товар. Эй, карфагеняне, как насчет слоновой кости? Берем по двадцать сиклей за бивень!

— По двадцать семь с половиной без учета логистических расходов, — ответили из Карфагена. — И не будем торговаться, все равно дешевле нигде не купите. У Египта бешеная наценка, а все независимые от фараонов транссахарские пути сообщения теперь контролируются Карт-Хадаштом. По рукам?...

— По рукам!


* * *


Кто бы знал, что Новый Вавилон окажется «царством одного царя» и после смерти Навуходоносора страна пойдет вразнос, продержавшись в общей сложности восемьдесят семь лет. Нет, вовсе не потому, что Навуходоносор построил неэффективную структуру. Обстоятельства были сильнее, а новый тип государственного устройства у вавилонян перехватит более молодой и сильный народ — персы.

До окончательной гибели Тира как сердца Финикии оставалось чуть более двух столетий.


Глава III. По военной дороге шел в борьбе и тревоге...

Мы подошли к важному моменту. Впервые после полулегендарной царевны Элиссы в письменно зафиксированной и дошедшей до наших дней карфагенской истории появляются имена. Имена действующих лиц.

Период до 550 года до н.э. античные писатели обрисовывают общими фразами — карфагеняне пошли туда, пунийцы сделали это, из чего произошли те или иные события. Никаких персоналий.

Причина кажущейся небрежности очень проста: греки, а уж тем более римляне, рассматривали Карфаген исключительно в прикладном поле, сиречь во взаимодействии с эллинской, и римо-латинской цивилизациями. Новый Город финикийцев для древних авторов являлся не более чем внешним фактором, раздражителем, на фоне которого описывалась история собственно Греции с ее колониями, а впоследствии Рима.

Внутренние дела, государственное устройство, алхимия карфагенской власти, быт пунийцев, события в самом Карфагене историков древности (равно как их читателя где-нибудь в Коринфе или Афинах) интересовали в последнюю очередь. Разве что, в целях пропаганды и «черного PR» можно было красочно расписать страшилки об ужасающих жертвоприношениях, сексуальной распущенности или кровожадных божествах — читающая публика во все эпохи обожала такого рода клубничку, наш XXI век исключением не является.

...Этот человек носил имя Малх — от семитского корня melek, «царь», «владыка». Мы понятия не имеем, был он коротышкой или имел высокий рост, слыл толстяком и обжорой или наоборот, был поджар и умерен в пище, носил бороду или чисто брился.

Осталось только имя. Но при совершенно удручающем дефиците сведений об интересующем нас периоде, одного имени вполне достаточно.

Нет сомнений, что «Царем» или «Повелителем» раба или вольноотпущенника не назовут, сына лавочника или рыбака скорее всего тоже. Значит аристократ. Аристократии в Карфагене было две разновидности — потомки эвакуировавшихся почти три столетия назад из Тира вместе с Элиссой «принцепсов и сенаторов» и богатые купцы. Точнее, самые богатые — владельцы крупных торговых флотов, верфей, значительных земельных угодий, недвижимости и так далее.

Структура высшей (да и любой другой) власти Карфагена нам неизвестна — сперва правила Элисса, потом «десять старейшин», далее следует провал и «Карфагенские тёмные века». Бытует мнение, что со временем пунийцы привели систему управления к некоему «общему знаменателю» выработанному как в метрополии, так и в колониях: республика. Аналог — греческие полисы с избирательной системой для полноправных граждан, народным собранием и выборным государственным аппаратом.

Тонкий момент: Карфаген, как «страна мечты и возможностей» был населен не только гражданами — в крупном порту и торговом городе жило множество иностранцев, занимающихся здесь коммерцией, право голоса которым, безусловно, не давали. Как и в Тире времен Элиссы с Пигмалионом, в городской политике ведущую роль играл пунийский «средний класс».

Эта идеализированная и умозрительная картина может относиться лишь к ранним годам существования Карфагена, затем внутриполитический пейзаж резко изменился. Римляне воспринимали Пунийскую державу как жесткий олигархат, при этом отлично сознавая, что в самом Риме сенаторская прослойка выделилась в сверхлитную замкнутую группу, эволюционировав из былого совета старейшин патрицианских родов в отдельное сословие с огромными привилегиями.

Если даже римские сенаторы и магистраты (сами будучи олигархами), в более поздние времена удивлялись карфагенской олигархической власти, то можно представить себе, что творилось в Новом Городе в последние столетия его существования: коррупция, местничество, столкновения группировок и прочие неприятные издержки владычества нескольких семейств — своего рода «семибанкирщина», печально известная нам по 1990-м годам ХХ века. Это, впрочем, не отменяло ни народного собрания, ни выборов — но голоса избирателей всегда можно купить, а противников запугать, не так ли? Римская республика тому яркий пример.

В любом случае ко временам возвышения Нового Города карфагенская элита создала результативную и довольно сложную систему государственного управления, координации и контроля, не допускавшую хаоса в самых важных областях — торговле и поддержании непрерывной работы транспортной сети.

Назначаемые знатью комитеты-министерства отвечали за множество самых разных аспектов городской (а затем и имперской) жизни — строительство, флот, коммуникации, склады, армия, управление по делам колоний и снабжения, охрана сухопутных границ в Африке, сельское хозяйство, иностранные дела. Огромный многоуровневый механизм с развитой бюрократией, социальными лифтами (на все государственные должности сыночков знати не наберешь) и обязательными межведомственными трениями — хотелось бы взглянуть, к примеру, на конфликт кораблестроителей с военными из-за партии строевого леса, по нерадению поставщиков доставленной не тому заказчику и им «приватизированной»...

Предположим (лишь предположим!), что к середине VI века до н.э. летописный Совет Десяти, эдакое античное «политбюро», еще заседал и решал вопросы общегосударственной важности. В частности, о возмутительной, просто-таки нетерпимой обстановке, сложившейся в результате действий греко-фокейских агрессоров в бассейне Лигурийского и Тирренского морей!

— А позовите-ка сюда гражданина Малха! — провозглашает один из старейшин. — Только не того, Малха, что сейчас руководит прокладкой новых улиц от гавани к холму Бирса, а другого — который намедни урегулировал вопрос с ливийцами...

Собравшиеся согласно покивали — перепутать разных Малхов нетрудно, так как число аристократических имен крайне ограничено, отчего и появлялось в разные времена по десятку, а то и по два десятка, различных Баалов, Абдмелькартов или Ганнонов.

Под «урегулированием ливийского вопроса» достойный старец (хотя ему не исполнилось и тридцати; просто член совета унаследовал от папаши полусотню торговых кораблей с грузооборотом в несколько сотен тысяч тонн в год и общим доходом сравнимым с трехлетним бюджетом какого-то там паршивого Рима) подразумевал окончательное избавление Карфагена от старинной, но изрядно поднадоевшей и убыточной традиции, возникшей при царевне Элиссе.

Ливийские племена по-прежнему требовали с Карфагена ежегодный взнос за пользование окрестными землями — исключением был холм Бирса, купленный Элиссой за наличный расчет. Два с половиной столетия карфагеняне платили, не желая открытого конфликта с ливийцами, или просто по привычке — фиксированную сумму мы не знаем, но вряд ли она была обременительной для богатевшего города. Или наоборот, «арендная плата» возрастала, поскольку территории постоянно расширялись и аграрная отрасль требовала все новых и новых площадей.

Ливийцы или окончательно зарвались, требуя неподъемных денег, или просто надоели своим сквалыжничанием, попутно устраивая набеги на зажиточные фермы финикийских эмигрантов, надеясь пополнить натурой недостачу в балансе. Карфагенянам это опостылело — именно Малху поручили разобраться с африканцами, дали ему войско и отправили в поход. Войско, заметим, пока составлялось из карфагено-финикийского ополчения и небольшого числа наемников.

Ход войны неизвестен. Потери сторон неизвестны. Юстин сообщает, что конфликт с «афрами» закончился победой Малха. Успешного полководца заметили и поставили перед ним новую задачу: навести порядок на близлежащих средиземноморских островах, прежде всего — на Сицилии, которую следовало бы окончательно подчинить влиянию Карфагена.

В предыдущей главе мы оставили Сицилию в весьма двусмысленном положении. Западная часть острова находилась под властью финикийского союза трех городов во главе с Мотией, составлявших альянс с туземным племенем элимийцев. На востоке, как плесень, росли греческие города. Росли десятками.

Греки — это пиратство, грабежи на побережьях, торговля рабами из числа пленных финикийских моряков, конкуренция в торговле, демпинг и иные неисчислимые мерзости.

Худший сценарий предполагал полный захват греками Сицилии — Мотийская федерация при согласованном ударе сразу нескольких греческих полисов не продержалась бы и полугода, а значит был бы нанесен непоправимый урон карфагенским интересам. Случись такое, Сицилийский пролив между островом и Африкой стал бы крайне небезопасен подобно Тирренскому морю, где вовсю бесчинствовали фокейцы из Алалии, крепко перекрывшие Новому Городу доступ на италийский рынок сбыта.

Так жить нельзя! Малх, вот тебе деньги, корабли, армия и спецуполномоченный по снабжению с правом чрезвычайного управления! Сицилия, истошно стонущая под железной пятой захватчиков, ждет избавителя!

Мало того, что мы впервые узнали имя карфагенского военачальника, которому поручили важнейшую стратегическую операцию за пределами Африки, так еще и датировка Сицилийского похода определяется с точностью плюс-минус десять лет — это уже подлинная история, а не догадки, не предположения и не абстрактные построения!

Благодарить следует Павла Орозия, ученого и богослова IV-V веков нашей эры, жившего как раз в Карфагене (точнее, в городе построенном римлянами на месте пунийского Карфагена). Орозий указывает, что война на Сицилии проистекала одновременно с завоеваниями персидского царя Кира II Великого, что дает разброс между 550 годом до н.э. (взятие Киром Мидийского царства) и 539 годом соответственно (захват Вавилона). Поход Малха уверенно датируется серединой VI века до н.э, то есть 550-540-ми годами.

Воевать на Сицилии было с кем. Греки давненько заглядывались на финикийскую часть острова и даже решились на лихую авантюру примерно в 580 году до н.э., когда небольшое войско выходцев с Родоса и малоазийского Книда решила потеснить финикийцев и захватить мыс Лилибей прямиком ввиду Мотии, всего в двух-трех километрах от города.

Возглавлял это сомнительное предприятие некий Пентатл, потомок книдских выходцев из Спарты — оно и видно, силы много, ума мало. Финикияне вместе с элимийцами поползновения греков решительно пресекли, Пентатл погиб, а остатки его отряда бежали морем и осели на Липарских островах к северу от Сицилии.

Напомним, что Мотийская федерация о подмоге у Карфагена тогда не просила — Новый Город как раз зализывал раны после серии поражений в войне с Массилией.

Тридцать лет спустя пунийцы восстановили силы, построили большой флот и решились на вторжение в Сицилию, которое пропагандистски обставили как помощь финикийским братьям в бескомпромиссной борьбе с греческими варварами. Ни в единой исторической хронике не указывается, с кем конкретно из греков воевал Малх на острове, но реальный кандидат в противники карфагенян есть — имя ему Фаларис, тиран города Акрагант.

Интересующиеся могут подробно узнать о Фаларисе из литературы или Мировой Сети (мы советуем статью Э.Д. Фролова «Бык Фалариса: миф и реальность в предании об акрагантском тиране VI в. до н.э.», есть в свободном доступе в Интернете). Сами лишь отметим, что этот персонаж являлся личностью запредельно отталкивающей, вызывающей отвращение даже у древнегреческих авторов, обычно вполне лояльно относившихся к соотечественникам, какие бы преступления они не совершали.


Бык Фалариса, средневековая гравюра.

Здесь возникает забавная связка между легендами о Фаларисе и жуткими байками римлян о Карфагене. Тиран Акраганта прославился в том числе и тем, что изобрел экстравагантное орудие казни — полого быка из меди с дверцей на боку. Внутрь бросали приговоренного, затем под быком разводили огонь и жертва изжаривалась заживо. Ноздри быка были устроены таким образом, что крики казнимого искажались, напоминая бычье мычание.

Якобы (якобы!) карфагеняне вывезли медного быка в свой город и далее использовали по прямому назначению, из врожденной карфагенской кровожадности и природной страсти к мучительству ближнего своего. Затем разрушивший Карфаген римлянин Сципион Эмилиан распорядился вернуть быка обратно в Акрагант. Сообщают нам об этом, конечно же, патриотически настроенные римляне, включая лично Цицерона...

(О да, Сципиону Эмилиану, после одного из самых грандиозных сражений в античной истории, только и следовало заниматься устройством дальнейшей судьбы акрагантского быка. Поверить в это довольно сложно).

Малх побеждает, западная Сицилия переходит под прямое управление Карфагена. Далее начинаются малообъяснимые странности.

Следующим пунктом экспедиции Малха становится Сардиния, что на первый взгляд вполне разумно: чем больше островов к западу от Италии подчинено, тем эффективнее контроль за морскими перевозками и успешнее борьба с пиратством. Требуется как можно больше укрепленных баз флота!

И надо же — неудача! Войско карфагенян оказалось наголову разгромлено местным племенем сардов (шерданов), происхождение коего покрыто мраком полной неизвестности. Предполагается, что сарды относились к «народам моря», во время Катастрофы Бронзового века атаковали Египет, были разбиты фараоном Рамземом II, а затем поселились на острове, получившем свое название от данного народа.

Не исключено, что в столкновении сардов с армией Малха принимали участие и фокейцы из Массилии и Алалии, считавшими этот район сферой своих жизненных интересов.

Юстин в XVIII главе «Эпитомы» пишет следующее («Мазей» — адаптированное к греческому произношению имя Малх):


«...[Карфагеняне] перенесли войну в Сардинию, они потеряли там большую часть войска и потерпели страшное поражение. Вследствие этого они приказали уйти в изгнание с уцелевшей частью войска полководцу своему Мазею, под руководством которого они некогда покорили большую часть Сицилии и совершали подвиги в войне против афров. Воины, убитые этим приказанием, отправили в Карфаген послов, которые сначала просили о разрешении возвратиться на родину и о прощении, а затем заявили, что оружием добьются того, чего не добились просьбами. Так как карфагеняне презрели их просьбы и угрозы послов, солдаты спустя несколько дней сели на корабли и с оружием подступили к городу. Здесь, призывая в свидетели богов и людей, [они заявили], что пришли не завоевывать город, но возвратить себе родину; они намерены доказать своим согражданам, что в предыдущей войне не доблести им не хватило, а счастья. Осадив город и перехватывая обозы с продовольствием, они довели карфагенян до полного отчаяния».


Это, знаете ли, крайне серьезный прецедент! Серьезнее некуда. Впервые перед Карфагеном встает призрак гражданской войны.

Во-первых, не поддается никакому логическому объяснению факт изгнания Малха. Военная фортуна переменчива. Если после неудачи в бою, пусть даже крупной, изгонять всех подряд, то никаких полководцев не напасешься. Совсем недавно Карфаген проиграл войну с Массилией, но о том, что пунийских флотоводителей-навархов за это выставили без пенсиона и содержания из Нового Города нам ничего не известно.

Другое дело, если Малх проявил совершенно ненужное рвение, нарушив приказы и директивы центра. То есть, окрыленный сицилийским успехом, полез на Сардинию по собственной инициативе, не рассчитал силы, встретил решительный отпор и оказался в изрядном проигрыше, потеряв много людей и материальных ценностей. Вот за такую самодеятельность вполне могло последовать очень жесткое наказание — данная версия никак не подтверждается историческими документами, но выглядит достоверной.

Во-вторых, те, кто принимал решения собственно в Новом Городе, совершили непростительную ошибку, применив принцип коллективного наказания к «уцелевшей части войска» — в основе это были не наемники, а граждане Карфагена, о чем недвусмысленно повествует Юстин. Потеря карфагенского гражданства, а значит и всех привилегий, которое оно давало, лишало солдат Малха любых надежд на будущее — неудивительно, что ополченцы предпочли пойти на открытый конфликт с родным городом, взяв его в осаду.

Важное примечание: никакого военного противодействия армии Малха Карфагеном не оказывалось, следовательно, ополчение являлось единственным крупным вооруженным отрядом, участвовавший в этих экстраординарных событиях. Вероятно, в городе находилась внутренняя стража, но помешать блокаде она не могла физически за малочисленностью или необученностью...

Попутно назрела и семейная драма. Сын Малха именем Карталон как раз вернулся из Тира — отвозил десятую части сицилийской добычи отца в тирийский храм Мелькарта в полном соответствии с древней традицией: нельзя пренебрегать благоволением высших сил. Если верить Юстину, Карталон был жрецом и его беспрепятственно пропустили в город для совершения некоего священнодейства — отсюда, кстати, вытекает, что возраст Малха можно оценить как «зрелый», если не «пожилой»: у военачальника взрослый сын, облеченный жреческим достоинством.

Карталон, в пурпурной с золотом одежде, приходит в отцовский лагерь и от имени горожан просит пропустить в Карфаген обозы с продовольствием. Малх справедливо возмущается:


«...Как ты, нечестивейший человек, осмелился <…> появиться среди такого множества граждан, пораженных несчастьем? Как ты мог войти в лагерь убитых горем людей, одетых в траур, надев на себя символы спокойствия и счастья, словно пришел на какое-то торжество? Не мог бы найти других, перед кем бы почваниться? Не нашел более подходящего места, чем место отцовского позора, где горюет злосчастный изгнанник? <…> И вот — так как ты в отце своем видишь только изгнанника, я сам буду считать себя больше полководцем, чем отцом, [и сделаю тебя устрашающим]примером, чтобы никто впредь не посмел издеваться над горем и несчастьями своего отца».


Малх отдает приказ распять Карталона не снимая с него жреческих регалий и выставить столб-крест перед стенами города на всеобщее обозрение. Распятие — это вовсе не римское изобретение, такой вид казни использовался в Месопотамии и Палестине во времена, когда о Риме никто и слыхом не слыхивал. Существует предположение, что смерть Карталона была еще и жертвоприношением, поскольку жертвы Баал-Хаммону (или Сатурну в римской интерпретации), одному из центральных карфагенских божеств, облачались в одежды жрецов в качестве знака посвящения богу.


Баал-Хаммон, одно из главных божеств карфагенского пантеона.

Карфаген или капитулировал, или Малх сумел взять приступом стены с воротами. Юстин косвенно подтверждает версию о республиканском устройстве государства — мятежный полководец обращается к народному собранию, оправдывает свои действия чрезвычайными обстоятельствами и требует смерти виновникам «несправедливого изгнания». Народ санкционировал казнь десяти (снова десять!) «сенаторов», и заодно одобрил некие «законы Малха», которые он якобы «вернул» городу. Значит, карфагенская элита ранее изменила традиционное законодательство в свою пользу?..

Как и в случае конфликта Элиссы и Пигмалиона в Тире, мы снова наблюдаем апелляцию к «среднему классу», который опять побеждает. Представляется, что выступление Малха сыграло важную роль в противостоянии олигархата и граждан; граждане временно взяли верх. Правда, затем они же казнили и самого Малха, за претензии на царскую власть — вероятно, республиканская форма правления на то время была в Карфагене достаточно устойчивой и способной устранить угрозу личной диктатуры. Впрочем, долго такое положение не продержалось.

В летописях появляется второе личное имя карфагенской истории. Юстин рассказывает:


«...После него [Малха]верховным военачальником стал Магон, стараниями которого возросли и богатства Карфагена, и пределы его владений, и военная слава».


С возвышением Магона в Карфагене начинается принципиально новая эпоха — основывается династия Магонидов, военных вождей, которые и сделали последние шаги на пути к созданию империи.


* * *


«Магон» переводится как «Щит», но не в буквальном понимании этого термина, а скорее как «Божественная защита» или «Защищаемый богом» — имя среди финикийцев чрезвычайно распространенное. В хрониках встречается не менее дюжины самых разных Магонов, начиная от известного нам агронома, чью книгу перевели на латынь по прямому распоряжению римского Сената, и заканчивая путешественниками, дипломатами и военачальниками периода всех трех Пунических войн.

Деятельность Магона по прозвищу Великий пришлась на период приблизительно с 550 по 520 годы до н.э. Не исключается, что он был родственником одного из «сенаторов», казненных Малхом, но достоверно это не известно — так или иначе, Магон принадлежал к карфагенскому олигархату и очевидно находился среди лидеров группировки отстранившей и предавшей смерти оскандалившегося полководца, возжелавшего царского трона.

После подчинения западной Сицилии вызовы брошенные Карфагену никуда не исчезли — решать «фокейский вопрос» было необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Кризис лишь усугублялся и обострялся.

За примерами далеко ходить не надо. Вспомним Гадир, ключ к металлам Иберии, за обладание которыми карфагеняне ввязались в войну с финикийцами-гадитанами. Греки, возомнив себя хозяевами положения, строят в устье реки Бетис (ныне Гвадалквивир) так называемую Гавань Менесфея (легендарный царь Афин в «Илиаде» Гомера) и обустраивают неподалеку Оракул имени этого же героя.

Гавань возвели в тридцати километрах к северу от Гадира, на побережье Атлантики. Прямой выход на Тартесс! Больше того — в античные времена река Бетис была судоходна более чем на двести километров выше по течению, вплоть до поселения Сефеле (ныне Севилья) и района нынешнего города Кордова, тогда еще не основанного! Без согласия тартесситов, видевших в фокейцах противовес опостылевшим финикиянам и Карфагену, Гавань Менесфея никогда не появилась бы...

Теперь представьте, что у вас есть волшебная тумбочка, в которую вы еженедельно кладете пачку дешевых сигарет, китайскую пластиковую игрушку и вышитый носовой платок, а взамен на следующее утро обнаруживаете там слиток золота или пачку стодолларовых купюр. Но в один далеко не прекрасный день возле тумбочки вы находите неизвестного голодранца, поставившего рядом раскладушку и требующего или делиться, или выметаться вон, иначе больно получите по голове — голодранец покачивает увесистой дубинкой, а карман оттягивает свинцовый кастет.

Ваши действия?

Авторы, не откладывая дела в долгий ящик, пошли бы за ружьем и позвали на подмогу родственников. И будь что будет!

Карфагеняне поступили точно так же.

Для начала Магон проводит молниеносную реформу армии. Ополчение, составляющееся из граждан Карфагена, или упраздняется вовсе, или ему отводится роль «народной дружины», обязанной поддерживать порядок собственно в метрополии — отныне термин «метрополия» мы будем употреблять применительно к Новому Городу и его владениям в Северной Африке, а вовсе не к Тиру.

Основой войска становятся наемники. Видимо, на столь радикальное решение Магона подтолкнул «казус Малха», когда карфагеняне вынуждены были сражаться с собственным городом. Реформа принималась во избежание подобных инцидентов в обозримом будущем. Одна неприятность: наемники хороши и верны пока у нанимателя есть деньги. Много денег. Очень много денег.

Если Магон пошел на данный шаг и до начала противостояния с Римом структура армии почти не изменялась, значит Карфаген был уверен в своей экономической и финансовой безопасности. Мы вновь наблюдаем изменения в традиционном финикийском менталитете — после нарушения основополагающих принципов не лезть в глубину материка и стараться не враждовать с туземцами, начинаются внушительные траты на профессиональную армию, составленную из чужаков: ливийцев, иберов, да тех же греков, которым все равно кого резать, лишь бы хорошо платили! Заодно появляется единообразное снаряжение и «военная форма» — Магон разумно перенял ассирийско-вавилонские инновации.

Теперь граждане Карфагена «призыву» не подлежали — занимайтесь коммерцией и торговлей, платите налоги, на страже вашего спокойствия стоят обученные и прекрасно экипированные войска! Однако, карфагеняне потеряли важный рычаг воздействия на власть, поскольку вооруженный народ всегда может восстать против тирании или оказать сопротивление захватчику, даже когда кончится золото и наемники перестанут подчиняться!

Именно это впоследствии и погубило Карт-Хадашт при столкновении с армией, комплектующейся по призыву из числа граждан-патриотов — армией Рима...

Резко активизируется дипломатическое ведомство — для противостояния греческой орде Карфагену срочно необходимы сильные и прежде всего цивилизованные союзники!

Египет? Нет, благодарим, не надо.

Фараон Амасис II (570-526 гг. до н.э.) делает ставку на дружбу с богопротивными греками, в которых видит соратников в борьбе с Персидской державой, пришедшей на смену блистательному, но недолговечному царству Навуходоносора II. Амасис вообще слывет грекофилом — приглашает ко двору ученых мужей из Эллады (да-да, там и такие появились! Алфавит разучили, варвары чумазые!), жертвует на восстановление сожженного храма Аполлона в Дельфах аж целую тысячу талантов (безумные деньги!), заключает договоры о дружбе со Спартой, Киреной и Самосом. Да и в целом внимание Египта сосредоточено на востоке — персы наступают...

Совсем другое дело — италийские этруски.

(Заметим, что Рим, неприметный городишко в Лации, к 550-530 годам до н.э., находится под властью предпоследнего римского царя Сервия Туллия, впервые в своей истории обзаводится крепостной стеной, с трудом осваивает письменность, а численность населения Римского царства не превышает 60-80 тысяч человек, расселенных на площади сопоставимой с территорией современной Москвы. К тому же надо помнить, что Сервий Туллий по происхождению этруск).

Этрурия, а если быть точными, конфедерация двенадцати ведущих этрусских городов-государств северо-западной Италии, идеально подходила на роль военного союзника в борьбе с греками. Этруски сами немало пострадали от нашествия, нарушившего привычные и успешные торговые связи. Италийцы неплохо понимали в мореплавании, пускай и не достигли грандиозных успехов — предположительно, с VIII-VII веков до н.э. этруски начали копировать и усовершенствовать корабли финикиян, располагая неисчерпаемым судостроительным ресурсом: сосновыми рощами Лация, Этрурии-Тосканы и Корсики, с которой их позднее изгнали фокейцы.


Этрурия и центральная Италия.

И, наконец, важную роль играют давние отношения между этрусками и пунийцами — археологи подтверждают, что возникли они с конца VIII века до н.э. через торговые фактории финикиян и их прямых наследников из Нового Города на западном побережье Италии.

Любопытно, что гранатовое дерево было вывезено в Этрурию (и впоследствии распространилось по всему Апеннинскому полуострову и далее по Европе) карфагенянами или же этрусскими моряками. В Древнем Риме дерево называлось «Malum punicum», «пунийское/карфагенское яблоко», да и сегодня гранат носит в официальной биологической номенклатуре название «Punica granatum», сиречь «Карфагенское зерно» — так что когда вы едите гранат или пьете гранатовый сок, вспомните, что эта культура досталась нам от навеки сгинувшего Карт-Хадашта при посредничестве этрусков...


* * *


Вернемся в мир большой средиземноморской политики. Магон вряд ли сам отправился к этрускам заключать договоры о союзе. В свете греческого пиратства путешествие за море слишком опасно, для этого есть высокопоставленные чиновники карфагенского «министерства иностранных дел», которым, собственно, и платят жалование за то, чтобы они рисковали головой в неспокойных морях.

Другого выхода попросту нет — Этрурия держава сравнительно небольшая, но высокоцивилизованная, обладающая современными технологиями и неплохой армией, хотя войско в каждом из городов свое и побудить этрусков к совместным действиям можно лишь перед лицом нешуточной угрозы.

В наличии общий враг, взаимные экономические интересы и старинные доброжелательные отношения: за время общения с финикиянами этруски даже переняли часть религиозного культа, начав отождествлять свою богиню Уни (римская Юнона) с ханаанской Астартой-Иштар.

Дадим слово ясному солнышку философии, политики, логики и многих иных наук Аристотелю из Стагира. Благодаря ему нам известно о нескольких важнейших военно-политических договорах между Карфагеном времен Магона и этрусками. Как ни жаль, Аристотель относится к этому событию опять же с прикладной точки зрения, как к фону для своего трактата «Политика», приводя лишь в качестве примера:


«...Равным образом государство не возникает ради заключения союза в целях предотвращения возможности обид с чьей-либо стороны, также не ради взаимного торгового обмена и услуг; иначе этруски и карфагеняне и вообще все народы, объединенные заключенными между ними торговыми договорами, должны были бы считаться гражданами одного государства. Правда, у них существуют соглашения касательно ввоза и вывоза товаров, имеются договоры с целью предотвращения взаимных недоразумений и есть письменные постановления касательно военного союза»[26].


Аристотелю вторит и Геродот, повествуя о союзе пунийцев с «тирсенами» или же «тирренами», как греки сначала обозначали все не-эллинские племена, а затем прочно привязали это название к этрускам: Тирренское море — Этрусское море.

Итог дипломатической деятельности Магона и его посланцев впечатляет. По Аристотелю, Карфаген заключил с этрусками несколько подробнейших, детальных соглашений, охватывающих все стороны общей деятельности двух народов.

«Ввоз и вывоз товаров» безусловно подразумевает торговые квоты, запрет или разрешение на отдельные категории изделий и, обязательно, пошлины с налогами. Зная о щепетильном отношении Карфагена к монополии на торговлю с западом, соглашение должно учитывать и территориальные ограничения — не плавать дальше некоей обозначенной точки, что мы затем увидим в первом договоре с Римом.

Не менее интересно «предотвращение взаимных недоразумений» — это уже проходит по ведомству налаживания системы безопасности: ненападение на суда высоких договаривающихся сторон, вероятно некая сигнализация на море для безусловного опознавания союзника (Флаги? Изображения на парусе? Окраска бортов?), третейские суды в гаванях при теоретическом нарушении пункта первого.

«Письменные постановления касательного военного союза» мы даже комментировать не станем — если въедливый и дотошный Аристотель говорит именно о «письменных», значит он или его информаторы были знакомы с копиями, широко распространявшимися и сохранившимися в списках. Архивное дело давно появилось и активно развивалось.

Понятие о закрытости отдельных международных договоров, разумеется, возникло уже тогда и какие-нибудь «секретные протоколы к пакту Карфаген-Этрурия» без всяких сомнений существовали (правда, мы их никогда не прочтем, к величайшему сожалению!), но о военном союзе следовало громко оповестить все заинтересованные стороны включая фокейцев, против которых этот союз и был направлен. Дабы знали, что любое нападение на этруссккий корабль является нападением на Карфаген, а равно и наоборот.

В свете всего изложенного в предыдущих главах и неплохо представляя себе финикийско-карфагенскую ментальность с врожденным, пронесенным через долгие столетия образом мыслей ушлого торгаша, теперь замахнувшегося на создание империи, можно представить себе, как продвигалось обсуждение с этрусками пунктов договора «о ввозе и вывозе товаров».

Никаких сомнений, дело шло поистине с сатрапическим размахом — условия обязательные и необязательные, права сторон, клаузулы, финансовые гарантии, схема возмещения убытков, возможность передачи споров в суды включая жреческие, и так далее, и тому подобное. Хорошо, что тогда не изобрели примечаний мелким шрифтом. А может быть и изобрели, кто знает...

Впрочем, как показывает история, этруски неплохо разбирались в коммерции и в целом не прогадали. Им этот союз был столь же необходим по вполне объективным причинам.

При Магоне Великом возникает военно-экономический альянс Карфагена и Этрурии, противостоящий не только и не столько абстрактным грекам, расселяющимся где им придет в дурную голову, сколько народившемуся объединению Массилии и Тартесса. Забота о безопасности судоходства в западной части Средиземного моря была необходима, но оставалась целью сопутствующей.

Приоритет номер один — борьба за рынки экспорта и импорта. За безусловную монополию и изгнание или усмирение обезумевших от сиюминутных успехов конкурентов!

Мы наблюдаем сугубо экономический конфликт, приправленный нарастающими этническо-цивилизационными противоречиями. Если взаимопроникновение культур финикийцев и этрусков в некоторой мере наблюдалось, то греки и варвары-тартесситы являлись безусловными и неприятными чужаками.

Поселите в своей квартире сомалийского пирата из глухой деревни образца XXI века, никогда не видевшего унитаза и не знакомого с алфавитом, и вы примерно поймете, какие чувства испытывали пунийцы-финикияне при виде варваров, покусившихся на их достояние. А ведь обитатели Финикии почти двадцать веков назад, при фараоне Джосере и его верховном визире Имхотепе, строителе первой пирамиды, считали себя верными поклонниками и продолжателями великой культуры Древнего Египта!

Со времен Магона начинается не просто война за рынки. Начинается столкновение цивилизаций — эллинской и финикийской. Греки были куда более молоды, и, если использовать терминологию Н. Гумилева, более пассионарны, более активны, более устойчивы к переменам и невзгодам.

Финикийская цивилизация, подойдя к самому своему апогею, наивысшему взлету, начала стареть. О дряхлости речь не идет — в 550-500 годах до н.э. Карфаген представляется нам могучим мужем с мощной мускулатурой, занесшим копье над врагом, но...

Но ему уже хорошо за сорок лет. Элладе разве что двадцать пять — выносливости побольше и юношеского безумия хватает.

Однако, никто не замечал, что рядом подрастает выкормленное волчицей малолетнее дитя, пренебрегающее музицированием, книгами и рисованием, но прилежно занимающееся физкультурой и упражнениями со щитом и мечом.

Имя безнадзорному ребенку — Рим.

И однажды деточка вырастет.


* * *


Предположительно, лидером этрусской конфедерации являлся город Цере (современный Черветери), а главной целью союзников стала Алалия (Алерия) на Корсике, как основной источник напряженности в Тирренском море.

После 546 года до н.э., когда персы захватили собственно Фокею, основные потоки греческих беженцев устремились в Массилию и Алалию — очень уж хлебные местечки. Массилиоты вели обоюдовыгодную торговлю с Галлией и Иберией, Алалия же превратилась в ведущий центр благородного пиратского ремесла — мы помним, что в античности морской и побережный разбой не считался чем-то зазорным или недостойным, вовсе наоборот, пиратство приносило славу, добычу и воспевалось поэтами со времен Гомера.

Неудивительно, что Магон Великий, как главнокомандующий, назначил Алалию приоритетной точкой для нанесения решительного удара — ликвидация этого змеиного гнезда разом снимала множество проблем, прежде всего экономических: фокейцы перестанут опустошать этрусские берега, возобновятся стабильные коммуникации между Африкой и Италией, возродится торговля, а греки лишатся важнейшего форпоста, позволяющего быстро перебрасывать подкрепления на Сардинию, которая по договору с этрусками должна была войти в зону влияния Карфагена.

Одна из первых грандиозных морских баталий с участием Нового Города состоялась в 535 году до н.э. Обратимся к описанию Геродота:


«...По прибытии на Кирн фокейцы пять лет жили там вместе с прежними поселенцами и воздвигли святилища богам. Так как они стали [потом] разорять окрестности и грабить жителей, то тирсены и карфагеняне, заключив союз, пошли на них войной (те и другие на 60 кораблях). Фокейцы также посадили своих людей на корабли числом 60 и поплыли навстречу врагам в так называемое Сардонское море. В морской битве фокейцы одержали нечто вроде Кадмейской победы: 40 кораблей у них погибло, а остальные 20 потеряли боеспособность, так как у них были сбиты носы. После этого фокейцы возвратились в Алалию. Там они посадили жен и детей на корабль и, погрузив затем сколько могло на него поместиться имущества, покинули Кирн и отплыли в Регий.

Что до людей с погибших кораблей, то по крайней мере бо́льшую часть их захватили в плен карфагеняне и тирсены и, высадившись на сушу, побили камнями»[27].


Сардонское море находится юго-западнее Корсики (Кирна), между островом Сардиния и Балеарскими островами, где Карфаген владел крупной военно-морской базой на Ибице — вероятно, союзный флот вышел как раз оттуда. Фокейцы же, прослышав о подготовке столь масштабной операции (военную разведку изобрели еще в Древнем Египте и Месопотамии две тысячи лет назад) выдвинулись навстречу Магону Великому не желая давать бой на своей территории и стараясь не допустить эскадру неприятеля к Корсике — вполне разумный шаг, лучше нанести упреждающий удар, чем сидеть в обороне. «Битву при Алалии» правильнее будет называть «битвой в Сардонском море».

Геродот полагает, что греки победили, однако называет победу «Кадмейской», подразумевая общеизвестный в Греции сюжет о походе аргосцев против Фив, когда на поле сражения пали шестеро из семи вождей Аргоса (до появления аналогичного по смыслу термина «Пиррова победа» осталось еще два с половиной столетия).

Позволим себе проявить долю скепсиса. Геродот был греком родом из Галикарнаса, сочувствовавшим своим соотечественникам, и потому из патриотических соображений приписавшим фокейцам «победу» — о какой в принципе победе может идти речь, если потоплены две трети флота, а оставшаяся треть по итогам сражения оказалась небоеспособной и вынуждена была бесславно отступить?

Кстати, о потерях эскадры Магона Великого Геродот предпочел умолчать, хотя писал свою «Историю» по горячим следам: со времен сражения при Алалии прошло меньше столетия и событие такого масштаба еще было у каждого на слуху!

Затем наблюдается и вовсе загадочное явление: уцелевшие фокейцы спешно эвакуируются из Алалии со чада и домочадцы, прихватив всё, что можно было утащить с собой. Почему? На протяжении тридцати лет, с самого основания города, греки устраивали отсюда кровавые набеги на Италию с близлежащими островами и ничегошеньки не боялись — ни боевого флота этрусков, ни возможного десанта, ни местных племен, известных своей свирепостью. Безусловно, город был укреплен — фокейцы всегда возводили стены, см. пример с Массилией. Отчего они не предпочли отсидеться в Алалии, послать за подмогой и дождаться подкреплений от массилиотов?

Выскажем осторожное мнение, что Геродот слегка преуменьшил масштаб разгрома фокейского флота — он не мог громко восхвалять карфагено-этрусский триумф по вполне понятным причинам: греческий читатель не понял бы автора, открыто возвеличивающего врага. Возможно, потери греков были гораздо серьезнее, чем доносит античный историк: мужское население Алалии понесло столь невосполнимый безвозвратный урон, что оборонять город оказалось делом бессмысленным и самоубийственным, единственный приступ сломил бы любое сопротивление.

Выход очевиден — немедленное бегство и попытка спасти женщин и детей.

Нашу версию подтверждает и последний пассаж Геродота о побиении камнями военнопленных. Ничуть непохоже на хозяйственных финикийцев! Пленные — это ценный товар, который можно продать работорговцам и получить за молодых и сильных мужчин неплохие деньги! Зачем разбазаривать добро, когда эпоха массовой работорговли еще не началась и рабы остаются весьма ликвидным активом?

Демонстративная жестокость карфагенян и этрусков на фоне панического бегства греков из Алалии имеет единственное рациональное объяснение: Магон Великий объявил войну на уничтожение. Хватит, натерпелись! Фокейская зараза должна быть выкорчевана под корень! Бес-по-ща-дно! Никакого обращения в рабство, никаких переговоров о почетной сдаче — резать всех, не взирая на пол и возраст!

(Это отчасти напоминает ассирийские террористические методы устрашения покоренных народов, но с некоторой разницей: Карфаген и Этрурия выбивали захватчиков с территории, которую считали своей — этруски давным-давно жили на Корсике, за столетия до появления фокейцев).

Уцелевшие греки сперва отправились в основанный халкидянами Регий (ныне Реджо-ди-Калабрия) расположенный на самом кончике итальянского «сапога», но там или не прижились, или предпочли независимость, основав севернее город Хилея (Элея). Былой силы фокейцы из Алалии уже не обрели.

Побиение камнями пленных было, видимо, карфагенской инициативой — этрускам из Цере, по Геродоту, якобы затем стало стыдно за этот некрасивый инцидент и они по совету Пифии из Дельф во искупление провели гимнастические игры с конными состязаниями и принесением жертв в честь убитых. Более реалистичная версия гласит, что ни о каком стыде и речи не шло, а церетане лишь хотели установить хорошие отношения с бывшими противниками, поселившимися в Хилее, ставшей со временем важной перевалочной торговой точкой на пути в Элладу.

Завершил кампанию справедливый дележ добычи. Этруски получили во владение всю Корсику, а Карфаген — Сардинию. Правда, для начала Новому Городу следовало усмирить диких сардов, тех самых, что недавно разгромили Малха — процесс занял много лет, но карфагеняне вытеснили варваров в горы, а сами построили на побережье две крупные колонии — сохранившиеся доселе города Кальяри и Сульчи, в противовес независимому финикийскому поселению Нора, не пожелавшему признавать власть африканских родственников

Поставленная задача была с блеском выполнена: Магон Великий продемонстрировал всему Средиземноморскому Универсуму, что Карфаген обладает внушительной военно-морской мощью, в полном объеме восстановилась торговля с Этрурией, Тирренское и Лигурийское моря открылись для свободного и сравнительно безопасного плавания. Наряду с Сицилией Сардиния становился важной базой, позволяющей присматривать за путями к Мелькартовым столпам.

Ну и наконец, грекам было предельно доходчиво разъяснено, что связываться с новой растущей империей выйдет себе дороже. Беда фокейцев состояла в том, что они не сумели или не пожелали выступить против Карт-Хадашта единым объединенным фронтом — появись в битве при Алалии корабли массилиотов, перевес в силах мог бы оказаться на греческой стороне, а история могла пойти совершенно иным путем.


* * *


Настало самое время обратить взгляд на запад.

Расстановка сил в регионе после выигранной войны с Алалией и захвата Сардинии существенно изменилась, фокейское господство на море было эффективно оспорено.

Карфаген наращивает флот, в промышленных масштабах строит огромные боевые корабли и нацеливается на вожделенную природную сокровищницу.

Тартесс.


* * *


В самом Тартессе наблюдали за событиями на далеких средиземноморских островах безучастно — нет никаких сведений о вмешательстве Иберии в противостояние Карфагена и фокейцев.

У тартесситов хватало своих трудностей. На западе Пиренейского полуострова пунийцы обустроили плацдарм для наступления в районе Гадира. Ставка на прочный союз с Массилией себя не оправдала, греки блюли прежде всего собственные интересы и учинили совсем уж непредставимую подлость: лишили Иберию исключительной монополии на экспорт ключевого материала для производства бронзы — олова.

Выше мы говорили о том, что фокейцы, основавшие сразу несколько колоний близ устья реки Рона, получили удобные водный и караванный пути в материковые регионы Галлии. Освоение новых, ранее неизвестных рынков, заняло не одно десятилетие, но обитателям Массилии и городов-спутников было не занимать энергии, смелости и решительности для проведения тщательной разведки в северном и северо-западном направлениях — территория нынешней Франции для обитателей берегов Средиземного моря в ту эпоху выглядела сущей «черной дырой», неизведанной, опасной и загадочной.

Стараниями греков появляется «оловянный коридор» проходящий по землям кельтских племен секванов и рутенов с выходом в бассейн реки Сены, а значит к Ла-Маншу и далее к богатому оловом Корнуоллу. Дорога через Галлию в обход Тартесса была более чем вдвое короче (около тысячи двухсот километров в общей сложности против двух с половиной тысяч), а налаживание связей с кельтами способствовало развитию торговли с землями, о которых ранее в Средиземноморье имели самое расплывчатое представление, а то и вовсе никакого.

Пример тому «кратер из Викса» — обнаруженный в 1953 году в Бургундии огромный бронзовый сосуд греческой (возможно, спартанской) работы для смешивания воды и вина объемом 1100 литров. Кратер находился в кельтском захоронении датируемом 500 годом до н.э. и наверняка был сделан на заказ — судя по буквенным маркировкам на отдельных частях кратера, для удобства транспортировки он был разборным и собирался в единое целое после доставки клиенту. Гробница в Виксе отстоит от Массилии на пять сотен километров к северу, но, как видно, для фокейцев не составляло затруднений доставить покупателям двухсоткилограммовый сосуд, который в свою очередь был привезен массилиотами морским путем из Греции...

«Оловянный коридор» через Галлию лишает Тартесс важной статьи доходов. Снижается добыча меди и серебра — вовсе не потому, что месторождения истощаются (их впоследствии вовсю эксплуатировали римляне), а из-за технологической отсталости, не позволявшей тартесситам расширять имеющиеся шахты, и недостатка рабочих рук.

Спустя четыре века Рим будет использовать на испанских рудниках труд не менее чем 40 тысяч рабов. У Тартесса таких людских резервов для добычи металлов не было — потребление росло, спрос повышался, а вот расширить производство возможности не имелось.

Летописи доносят до нас имя царя Тартесса Аргантония. Вновь обратимся к Книге I «Истории» Геродота:


«...Жители этой Фокеи первыми среди эллинов пустились в далекие морские путешествия. Они открыли Адриатическое море, Тирсению, Иберию и Тартесс. Они плавали не на “круглых” торговых кораблях, а на 50‑весельных судах. В Тартессе они вступили в дружбу с царем той страны по имени Арганфоний. Он царствовал в Тартессе 80 лет, а всего жил 120. Этот человек был так расположен к фокейцам, что сначала даже предложил им покинуть Ионию и поселиться в его стране, где им будет угодно. А затем, когда фокейцы не согласились на это, царь, услышав об усилении могущества лидийского царя, дал им денег на возведение стен в их городе. Дал же он денег, не скупясь, так как окружность стен [Фокеи] составляет немало стадий, а вся стена состоит целиком из огромных тщательно прилаженных камней».


Столь внушительные инвестиции делались не ради благотворительности и неизбывной любви к эллинам: Тартессу требовалась поддержка, а в обозримом радиусе ее могли оказать только фокейцы.

Возникают обоснованные сомнения в личности самого Аргантония — слишком длительный срок правления и неправдоподобный возраст. На сегодняшний день ученые сходятся в версии, гласящей, что Геродот перепутал имя личное и титул: на самом деле «аргантоний», это перевранное кельтское «argantoda», в переводе или «казначей», или «хранитель сокровищницы» с корнем «arg», «серебро».


Аргантоний. Каменное изображение, Тартесс.

Предположительно, «аргантониями», «владыками серебра» метафорически обозначали сразу нескольких царей Тартесса, правивших подряд приблизительно до 545 года до н.э., после чего царская династия исчезает — советский исследователь Ю.Б. Циркин и вовсе считает, что эта династия была не собственно тартессийской, а кельтской, возглавлявшей племя, подчинившее своему влиянию окрестные народы. Своего рода «варяги, призванные на царство». Геродот употребляет применительно к гипотетическому Аргантонию слово «тиран», то есть, в греческом понимании этого термина, человека силой захватившего власть.

Если объединение (федерализация) Тартесса основывалось на доминировании одного племени, да еще и пришлого — кельтского! — то очевидно, что при ослаблении центральной власти из-за экономического спада усилились сепаратистские настроения среди иберийских региональных царьков. Иберийская федерация после исчезновения единого центра распадается на множество княжеств, которые оказываются легкой добычей целеустремленного и опасного хищника — Карфагена.

Тартесс был окончательно захвачен пунийцами не позднее 510 года до н.э. при сыновьях Магона Великого Гасдрубале I или Гамилькаре I Магонидах — подробностей войны мы не знаем, но колоссальные битвы вряд ли мели место, иначе о них сохранились бы хоть какие-нибудь косвенные сведения, обязательно заинтересовавшие античных историков. Скорее всего карфагеняне действовали методом кнута и пряника, подкупая иберийских князьков и без особых усилий уничтожая непокорных.

Юго-западная Иберия и долина Бетиса-Гвадалквивира включаются в состав империи.


* * *


Настолько точная датировка подчинения Новым Городом земель Тартесса основывается на убедительном фундаменте — первом в истории письменном договоре между Римом и Карфагеном.

В 509 году до н.э. происходит воистину всемирноисторическое событие: римляне изгоняют царя Тарквиния Гордого и провозглашают Республику, высшая исполнительная власть в которой принадлежит двум консулам, избираемым сроком на год.

Первыми консулами Рима были Луций Юний Брут и Марк Гораций Пульвилл. Не смотря на сложную внутриполитическую обстановку в самом Риме и войну с этрусками, поддержавшими беглого царя Тарквиния, консулы в этом же году подписывают соглашение с Карфагеном — державой, с которой новорожденная республика обязана считаться.

Благодаря старательности Полибия мы можем ознакомиться с этим документом, причем Полибий жалуется на невероятно архаичную латынь:


«Мы сообщаем его [договор ]в переводе, сделанном с возможною точностью, ибо и у римлян нынешний язык настолько отличается от древнего, что некоторое выражения договора могут быть поняты с трудом лишь весьма сведущими и внимательными читателями. Содержание договора приблизительно следующее:

«Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами с союзниками на нижеследующих условиях: римлянам и союзникам римлян возбраняется плыть дальше Прекрасного мыса, разве к тому они будут вынуждены бурею или неприятелями. Если кто-нибудь занесен будет против желания, ему не дозволяется ни покупать что-либо, ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвы. В пятидневный срок он обязан удалиться. Явившиеся по торговым делам не могут совершить никакой сделки иначе, как при посредстве глашатая или писца. За все то, что в присутствии этих свидетелей ни было бы продано в Ливии или в Сардинии, ручается перед продавцом государство. Если кто из римлян явится в подвластную карфагенянам Сицилию, то во всем римляне будут пользоваться одинаковыми правами с карфагенянами. С другой стороны, карфагенянам возбраняется обижать народ ардеатов, антиатов, ларентинов, киркеитов, тарракинитов и всякий иной латинский народ, подчиненный римлянам. Если какой народ и не подчинен римлянам, карфагенянам возбраняется тревожить города их; а если какой город они возьмут, то обязуются возвратить его в целости римлянам. Карфагенянам возбраняется сооружать укрепления в Лациуме, и если они вторгнутся в страну как неприятели, им возбраняется проводить там ночь»[28].


Считается, что данное соглашение в общих чертах повторяет упомянутые Аристотелем более ранние договоры «о ввозе и вывозе товаров» с этрусками. Обязательное условие «не плыть дальше Прекрасного мыса» означает, что за таковым находится монопольная зона торговли Карфагена, сиречь — недавно захваченный Тартесс и его рудники, куда потенциальным конкурентом совать нос «возбраняется» и уж тем более воспрещено что либо там покупать! Отсюда и версия о том, что Тартесс оказался в руках карфагенян непосредственно перед заключением договора с римлянами.

Нахождение «Прекрасного мыса» Полибия гипотетично, но в текущее время он ассоциируется с мысом Палос возле современной Картахены (о историческая ирония! Картахена — это тоже Карфаген, Карт-Хадашт в испанской огласовке, город основан Гасдрубалом Красивым в 227 году до н.э.). Только этим объясняется строжайшее ограничение на мореходство — за Палосом начинается бывший Тартесс!

Непонятно, почему карфагеняне напрямую запретили насквозь «сухопутному» Риму (едва народившаяся Республика о флоте даже не помышляла и не вела морской торговли) плавать в сторону Палоса. Вряд ли это была превентивная мера для предотвращения недоразумений в будущем.

Как представляется, дело обстоит до крайности тривиально — бюрократия во все эпохи и во всех странах была ленива и не изобретательна, карфагенские чиновники подняли архивы, отыскали шаблон, по которому в прежние времена составляли договоры с этрусками и переписали в соответствии с новой обстановкой, заменив разве что топонимы.

Для пунийцев непонятный и возникший ниоткуда Рим выглядел всего лишь одним из многих этрусских городов-государств. Кто таков этот консул Луций Юний Брут? То есть как — кто? Разумеется, этруск! Сын сестры изгнанного царя Тарквиния Гордого, чья династия происходит из этрусского города Тарквинии! С берегов Северной Африки разница между этрусками и латинами-римлянами была совершенно незаметна и не принципиальна — точно так же как и сейчас американцы обобщено называют граждан бывшего СССР «русскими».


Луций Юний Брут, первый консул Рима.

Следовательно, к Римской республике применимы ровно те условия, что и ранее к этрускам! Официальное международное соглашение обязано содержать непременный пункт, обозначающий границы жизненно важных интересов Карфагена — полуостров Палос. Западнее — ни ногой! А есть у Рима флот или нет, обстоятельство несущественное.

Очень интересен предпоследний параграф договора:


«Если какой народ и не подчинен римлянам, карфагенянам возбраняется тревожить города [латинских народов]; а если какой город они возьмут, то обязуются возвратить его в целости римлянам».


Термин «хуцпа» как «неописуемая наглость», безусловно был знаком карфагенянам в том или ином виде благодаря семитскому происхождению, но тут римляне выторговали для себя совершенно невероятное условие.

Предположим, что Карфаген «случайно» берет некий независимый латинский город (ничего себе «случайность»!), но по договору пунийцы обязаны его вернуть... Верно, не бывшим хозяевам, а римлянам! Выходит, Рим уже тогда начал ощущать себя единственным хозяином Лация, а Новый Город, признал эти права, подписав соглашение.

Повторимся: по состоянию на 509 год до н.э. карфагеняне рассматривали Рим исключительно в качестве не самого влиятельного этрусского полиса, а сотрудничество с ним — как ворота для торговли в центральной части Италии, где обитали малоизвестные варварские племена, никак не относившиеся к хорошо знакомым и союзным этрускам. Почему бы и нет — этим дикарям тоже необходимы хорошие ткани, украшения тонкой работы и керамика! Не уступать же перспективный рынок проклятущим грекам?..

Согласно договору ведущим узлом римо-карфагенской торговли становится Сицилия — недаром особо оговаривается, что именно на Сицилии как римляне (читаем — и все прочие абстрактные «этруски»), так и пунийцы пользуются равными правами в отличие от Ливии-Африки и Сардинии, где непременно требуется посредничество «глашатая или писца», то есть официальных карфагенских чиновников.

Карфаген позиционирует Сицилию как зону свободной торговли — очень выгодное предложение для римлян, а равно прочих входящих в орбиту Рима италийцев!

Никаких пошлин, налогов, количественного ограничения по товарам и вывозу капитала. Зная финикийцев мы можем предположить, что для третьих стран (греки, персы, Египет) были введены существенные ограничения и барьеры — этруски совокупно с Римом считались условными «друзьями» в противостоянии с фокейцами, а значит им и предоставлялся режим наибольшего благоприятствования в торговле.

Если совсем кратко: вы не покушаетесь на дорогу к Мелькартовым Столпам и Иберию, а Новый Город будет готов вести с вами взаимовыгодное сотрудничество!


* * *


Однако, на этом чудеса международной политики конца VI и начала V веков до н.э. не заканчиваются.

Богатый Карфаген попадает в поле зрения Ахеменидской империи персов — впервые в истории, с исчезновением Ассирии и Нового Вавилона, Западное Средиземноморье и Северная Африка заинтересовали владык Месопотамии в качестве регионов, которые следовало бы прибрать к рукам. Тем более, что персы, благодаря покоренным восточным финикийцам из Тира и Сидона, начали активно осваивать мореходство.

Карфаген довольно изящно выкрутился из этой непростой ситуации. Давайте выясним, как именно.


Глава IV. Персидский вызов

В предыдущих разделах мы последовательно наблюдали за бурными похождениями большинства незваных гостей Финикии — от ассирийского царя Тиглатпаласара I, в 1110 году до н. э. впервые удостоившего монаршим вниманием берега Средиземного моря, до вавилонянина Навуходоносора II, в 575 году завершившего многолетнюю и нерезультативную осаду Тира мирным договором.

Сменилась эпоха, сменился и завоеватель — с 539 года до н.э. в Финикии хозяйничали персы.

Здесь необходимо объяснить, кто же таковы персы-иранцы, откуда они взялись и каким образом построили очередную империю Благодатного полумесяца, на голову превзойдя в этом нелегком деле ассиро-вавилонских предшественников.

Примерно между 1100 и 800 годами до н.э. на земли расположенные от Междуречья на западе до реки Инд на востоке пришли народы объединенные общей группой языков: индоиранской. О прародине иранских племен доселе ведутся ожесточенные споры, но большинство ученых сходятся на версии, что истоком экспансии персов были Южный Урал и Урало-Поволжье, откуда они мигрировали в Среднюю Азию и далее на Иранское нагорье.

Самые ранние исторические сведения о персах зафиксированы ассирийцами в правление царя Саламнасара III, того самого, против которого выступила коалиция финикийцев, евреев, египтян и аммонитян в битве при Каркаре. В ассирийских записях этот народ именовался Parsuaš, парсуа, парсуаж. Тиглатпаласар III, царь-реформатор, воевал с парсуа в 743 году до н.э., за десять лет до захвата Финикии.

К иранским народам относятся и мидийцы, которые помогли вавилонянину Набопаласару сокрушить остатки Ассирийской империи. Мидия как таковая являлась весьма странным образованием, особенно на фоне «старых», давно сложившихся и развитых держав наподобие Египта, Вавилона или той же Ассирии.


Мидия и Новый Вавилон.

Одно время в научной среде господствовала доктрина, гласящая, будто Мидийское царство было едва ли не самым первым государством иранцев, игравшем важную роль на геополитической арене VII-VI веков до н.э., а границы Мидии доходили до нынешних Анкары в Турции и Аральска в Казахстане. Современные археологические данные эту теорию ставят под сомнение.

Ираноязычная Мидия виделась историкам как некая «протоимперия», а такие страны автоматически подразумевают высокий уровень государственного устройства — развитую систему управления и учета, обширный чиновничий штат, восхваляющие деяния царей летописи — словом, все то, что мы наблюдали у ассирийских соседей мидян. Однако, никакого письменного наследия Мидия после себя не оставила, и этот факт вызывает изрядное недоумение — как такое в принципе возможно?

В центре современного иранского города Хамадан можно увидеть холм площадью около тридцати гектаров — это археологический заповедник, где с 1913 года ведутся неспешные раскопки бывшей столицы Мидии (а затем и Персии) Эктабаны. Древнейшие слои относятся к интересующему нас мидийскому периоду, в наличии остатки крепости, царского дворца, системы стоков, зернохранилищ. Но...

Но в Эктабане отсутствуют любые мидийские надписи! И, что удивительно, нет ни малейших намеков на какой либо царский архив, канцелярию или делопроизводство — это при том, что от Ассирии нам в наследство достались тонны глиняных табличек с клинописными текстами! Одна лишь библиотека царя Ашшурбанипала из Ниневии, содержащая более 25 тысяч текстов, многого стоит!

Эктабана поражает девственной культурной пустотой — ни словечка, ни самого простенького клинышка выцарапанного на стене!

Зададимся вполне естественным вопросом: как повелители Мидии управляли огромным государством без хоть какой-то, пусть даже самой примитивной, письменности? В Египте иероглифическое письмо сложилось в конце IV тысячелетия до н.э., то есть минимум за две с половиной тысячи лет до появления на Иранском нагорье мидян! Шумерское клинописное письмо не младше египетского, а финикийцы вовсю пользуются алфавитом уже долгие столетия!

Ладно бы только архив мидийских царей — всякое может случиться, вдруг записи хранили где-то в другом месте или археологи пока до них не докопались. К XXI веку не обнаружено вообще никаких материальных доказательств того, что мидийцы пользовались письменностью — ни единой мидийской надписи на территории Ирана или в окрестных странах в настоящий момент не обнаружено.

Вывод: Мидия отличалась от соседей крайне низкой государственной и социальной организацией. По сравнению с Ассирией или Вавилоном — сущие варвары. Даже если предположить, что завоевательный потенциал мидян был довольно высок, то как они управляли территориями от Аральского моря до Малой Азии и западной Индии? Как собирали и учитывали дань? Как доносили приказы до провинций? Или они ограничивались раннеассирийской схемой разовой контрибуции — пришли, увидели, победили, экспроприировали золото и вернулись домой?

Это, увы, нам не известно. Остается смириться с тем фактом, что подробностей об административной схеме, истинных границах и концепции государственного устройства первого иранского государства мы, скорее всего, никогда не узнаем.

Известно лишь то, о чем сообщили нам вавилоняне эпохи Набопаласара и Навуходоносора II — мидийские союзники сыграли важную роль в уничтожении остатков Ассирии и противодействии египетскому наступлению на Междуречье. Затем отношения с Вавилоном стали более прохладными и Мидия, не реализовавшая собственный «имперский проект», осталась региональной державой, не оказывавшей существенного влияния на глобальные исторические процессы, а потом и вовсе сгинула под ударом родственного народа...

С персами ситуация сложилась принципиально иным образом: у них были высокоразвитые ближайшие соседи — царство Элам, простиравшееся вдоль берега Персидского залива примерно до устья рек Тигр и Евфрат и занимавшее нынешний горный район Хузестан в Иране. Происхождение народа эламитов точно не прояснено, предполагается, что они являлись смесью пришлых семитских племен с местными смуглокожими горцами.

Элам царство старинное, уважаемое, первые упоминания о нем относятся к 2680 году до н.э. Эламиты в глубокой древности тесно взаимодействовали с шумерами и аккадцами, исходно владели собственной пиктографической письменностью, затем перешли на заимствованную клинопись. Многоученые и культурные люди — в понимании Древнего мира, конечно! Элам давно и прочно входил в цивилизационную систему Месопотамии, пускай с географической точки зрения и находился слегка на отшибе.

Отдаленность от ведущих центров наподобие Вавилона или Ниневии не мешала эламитам вмешиваться в большую политику, последовательно поддерживая, к примеру, многочисленные восстания против Ассирии — армия Элама с древности славилась изрядной свирепостью, а лучники считались непревзойденными. Что, впрочем, ничуть не мешало ассирийцам периодически устраивать воинственным горцам показательную порку.


Разрушение Суз ассирийскими войсками.

В 646-645 гг. до н.э. царь Ашшурбанипал в ответ на недавнее вторжение эламитов в южную Вавилонию нанес сокрушительный контрудар, разорил страну, разграбил и сжег столицу Элама Сузы. Приведем очередное пышное «самовосхваление» ассирийца, посвященное этому событию:


«Я открыл сокровищницы ее, где были груды серебра, золота и всякого имения и добра, которые собрали древние цари Элама и те, что жили уже в наше время, которыми ни один враг, кроме меня, не овладел. Я вынес их и велел сосчитать, как добычу. Я разрушил ступенчатую башню в Сузах, построенную из кирпичей в синей глазури. Я увез в Ассирию богов и богинь с казной их, с имением их, с пожитками их, также и со жрецами их. Я взял в Ассирию тридцать две статуи царские, золотые, серебряные, медные и мраморные. Я повелел увезти кумиры мужеские и женские, охранявшие храмы, все, сколько было их. Я выломал туров свирепых, украшавших большие ворота. Я сравнял с землей храмы эламские. За ничто счел я богов и богинь эламских. И в священные леса их, куда никакой чужеземец не мог входить, ниже ступать на опушку, мои воины вошли, и видели таинства их, и предали огню. Я разорял области эламские один месяц и двадцать пять дней».


Судя по внушительному списку добычи и упоминаниям об архитектурных ценностях (ступенчатый зиккурат, кирпичи покрытые синей глазурью, статуи из мрамора и драгоценных металлов, украшавшие городские ворота изваяния туров), Элам являлся процветающим и цивилизованным государством.

В Британском музее Лондона хранится вывезенный с раскопок в Ниневии барельеф «Пир Ашшурбанипала», где повелитель Ассирии с супругой изволят трапезничать в саду. Играют музыканты, придворные холуи обмахивают опахалами царственную чету, а на одном из деревьев в качестве украшения висит отрубленная голова эламского царя. Сцена полностью в рамках ассирийской эстетики — металлическое кольцо продето сквозь уши трофейной головы и наброшено на ветку садового растения, похожего на молодой кедр, наподобие елочной игрушки...


Голова эламского царя на дереве с рельефа «Пир Ашшурбанипала».

Иранцы, задолго до нашествия Ашшурбанипала поселившиеся к юго-востоку от Элама в области именуемой Персидой, благодаря соседям знакомятся с письменностью (впоследствии они создали собственный оригинальный вариант клинописи), с организацией войска и общей месопотамской культурой — наблюдают и учатся. Вероятно, персы находились в политической зависимости от Элама, как данники или вассалы. Эламский язык используется наравне с родным и с аккадским, языком «межнационального общения», на котором говорили ассирийцы и вавилоняне.

Существует мнение, что имена персидских царей Куруша (Кир в греческой огласовке) и Камбуджия (Камбис у греков) имеют не индоевропейское происхождение, а эламское — то есть первые прославившиеся иранские цари или благодаря династическим связям, или из уважения к культуре соседа, принимали имена распространенные в Эламе.

Не известно, что происходило у эламитов после ассирийского «потопа» (цари Ассирии очень любили сравнивать свои завоевания с этим природным явлением) — может быть, завоеватели попытались основать там новую провинцию с областеначальником во главе, а возможно в период ослабления империи ушли обратно на север и эламиты принялись восстанавливать страну из руин. Однако, после 609 года до н.э, в Элам прибыли войска вавилонских царей, сперва Набопаласара и вслед за ним и наследника, Навуходоносора II, поскольку данная территория после гибели Ассирии была разделена между Новым Вавилоном и Мидией.

Серьезного сопротивления очередные гости с севера не встретили и по приказу Набопаласара принялись активно заниматься «вавилонизацией» Элама — восстановили столичный город Сузы (значит, он лежал в развалинах более 35 лет), вернули похищенные ассирийцами статуи, построили храм Иштар — богини общемесопотамской и прежде всего вавилонской, в противовес главному божеству эламитов Иншушинаку, «господину Суз», поклонение которому носило очевидный политический характер и символизировало былую независимость.

Все надписи в городе, начиная от официальных памятных табличек и заканчивая маркировкой кирпичей, отныне наносятся только и исключительно на аккадском языке: оставшиеся местные жители должны бесповоротно уяснить, что теперь они — вавилоняне, точно такие же, как и прибывшие на жительство в восстановленный город переселенцы с севера. Наречие Элама можно сколько угодно использовать в быту и повседневном общении, но официальная документация должна вестись на государственном языке.

Навуходоносор II не забывает и об экономической интеграции присоединенного региона — в Сузах археологами найдены вавилонские гири и сосуд, служащий эталоном объема жидкостей или сыпучих материалов, то есть система мер и весов приводится к единому госстандарту.

Все перечисленное, — языковая и религиозная политика, реконструкция города по образцу Вавилона, назначение прибывшей из столицы администрации, миграция в Сузы вавилонян, единообразие в делах торговли — является однозначными и неоспоримыми признаками имперского строительства. Один народ, один Вавилон, один царь, если угодно.

С юга за происходящим в Эламе исподлобья наблюдали персы — Навуходоносор II не стал их завоевывать скорее всего по причине персидской бедности: куда выгоднее включить в состав империи процветающие области к северу и западу от Междуречья, с иранских варваров и взять-то в сущности нечего!

Персы оказались в двойственном положении. Элам, как центр тяготения персидского общества, сюзерен и наставник, захвачен вавилонянами, следовательно появились все предпосылки к реальной самостоятельности и независимости — отныне можно выступать в качестве игрока, преследующего лишь собственные интересы, не оглядываясь на мнение царей из Суз. С другой стороны, Вавилоном брошен очевидный вызов — эламиты для персов были народом очень близким, пускай происхождение обоих племен принципиально различно, да и военные конфликты прежде случались. Теперь персы остались один на один с могучим противником, который пока не обращал на них пристального внимания. Но это сегодня, а что будет завтра?

Наконец, с северо-востока нависает Мидия — мидийцы, споров нет, кровные родичи персам, но очень неприятно когда таковые приходят с войском и требуют дань только потому, что они сильнее и многочисленнее!

Если применять к возникновению персидской государственности и, позднее, империи, теорию британского историка и культуролога Арнольда Тойнби (1889-1975 гг.), изложенную в фундаментальном труде «Постижение истории», то можно констатировать, что «ассиро-вавилонский импульс», этот масштабный вызов, и стал причиной консолидации племен персов, вынужденных на него ответить.

Ответ оказался настолько глобальным и непредсказуемым, что громкое эхо долетело до самого Карфагена, находящегося больше чем в 4000 километрах к западу от Персиды. Для сравнения, это протяженность Соединенных Штатов Америки от Вашингтона до Сан-Франциско с востока на запад.


* * *


Стремительность и размах персидских завоеваний вызывают невольное благоговение — древние иранцы оставили далеко позади не только Навуходоносора II, но и всех ассирийских царей оптом. Империя персов в период максимального расширения раскинулась на пространствах от Греции и африканской Киренаики до Индии, охватывая порядка 8 миллионов квадратных километров — всего в 2,8 раза меньше площади Советского Союза. Ассирия в апогее могущества могла похвастаться лишь жалкими 1,4 миллионов квадратных километров.

Давайте проследим, как же персы дошли до жизни такой.

В современной историографии традиционно используется название «империя Ахеменидов», по имени основателя царской династии Ахемена (древнеперсидское произношение — Хахаманиш), полулегендарного вождя персидских племен, жившего в VII веке до н.э.

Внук Ахемена Куруш I (годы правления предположительно 640-580 гг. до н.э), судя по ассиро-вавилонским записям уже носил царский титул, но мы не знаем, был он государем полновластным или номинальным, подобно царям финикийского Тира. Видимо, Куруш являлся кем-то наподобие избираемого военного вождя, которому в чрезвычайной ситуации советом старейшин или народным собранием делегировались царские полномочия — то есть федеративное объединение персидских племен уже было готово к трансформации в единое государство.

Камбуджия I (580-559 гг. до н.э.), как и предшественники, был политически зависим от Мидийского царства, но, опять же, форма зависимости нам неясна — вассалитет, обязательный военный союз, автономия в составе «протоимперии» мидян? При Камбуджии был заложен прочный фундамент государственности, на котором основывались фантастические успехи его сына, Куруша II, коего мы для удобства впредь будем именовать по установленной греками традиции Киром II Великим.

Если верить Геродоту, матерью Кира Великого была мидиянка именем Мандана, дочь тамошнего царя Астиага (персидск. Иштувегу), что лишь подтверждает тесную связь двух ираноязычных народов.

Получив престол, Кир II в кратчайший срок устроил в много повидавшем за минувшие века Благодатном полумесяце нечто совершенно невообразимое! Какое-то безродное племя, почитавшее не исконных божеств Месопотамии, а непонятного Ахура-Мазду в роли Единого Творца, вихрем пронеслось по землям такого привычного и знакомого Обитаемого Универсума, перевернув Вселенную с ног на голову! И случилось это за неполные три десятилетия — мгновения по историческим меркам!


Кир Великий, древнеперсидский рельеф.

Приведем краткую хронологию событий. Годы, разумеется, даются до Рождества Христова.

553-550 гг. — воспользовавшись внутренним недовольством в Мидии Кир II выступает с войском против родного деда по матери, царя Астиага в союзе с мидийским военачальником и царедворцем Гарпагом, изменившем своему повелителю. Войско Астиага взбунтовалось, выдало его персам, а Кир Великий взял и разграбил столицу мидян Эктабану, попутно объявив себя царем Персии и Мидии.

547-546 гг. — царь Лидии Крез, обеспокоенный усилением персов, заключает союз с греческой Спартой и пытается захватить Каппадокию, ранее принадлежавшую Мидии. Кир Великий мгновенно принимает контрмеры, после крупных сражений при Птерии и Тимбре подходит к главному городу лидийцев Сарде, берет его после двух недель осады, после чего отбывает на восточные границы. Лидийское царство вслед за Мидией отправляется в историческое небытие.

546-545 гг. — в отсутствие Кира II лидийцы пытаются поднять мятеж, к которому присоединяются некоторые греческие колонии на побережье полуострова Малая Азия. Персидские полководцы Мазар и упомянутый выше Гарпаг быстро и эффективно расправляются с восставшими, заодно взяв город Фокея, жители которого вынуждены были эвакуироваться в отлично нам знакомые Массилию и Алалию. Вся Малая Азия переходит под руку Кира Великого.

539 г. — персы захватывают ослабевшее Вавилонское царство и ликвидируют его самостоятельность. Кир в дополнение к прочим титулам становится царем Вавилона, а следовательно и всей Месопотамии — это был грандиозный триумф, Вавилон тогда считался центром Вселенной и человек им владеющий, вполне мог претендовать на звание повелителя мира. Последний владыка Нововавилонского царства Набонид отправился в почетную ссылку в отдаленную провинцию, где и умер в безвестности.

Палестина, Сирия и Финикия, входившие в состав Вавилона, покорились новому царю безропотно. Особенно довольны были финикийцы — как же, пределы государства расширились на порядок, от Малой Азии до Индии теперь единое законодательное и экономическое пространство, а следовательно возникли невероятные возможности для расширения торговли! Открылась безопасная сухопутная дорога в Индию, представьте только!

В отличие от ассирийцев и вавилонян Кир Великий сознавал важность обладания военным флотом, а построить таковой и предоставить обученные экипажи могла только и исключительно Финикия. Персы возродили город Сидон — мы рассказывали о его разрушении царем Ассирии Ассархаддоном в 677 году до н.э. при участии конкурентов сидонян из Тира. Появившееся в окрестностях Сидона по приказу ассирийцев и заселенное депортированными халдеями поселение Кар-Ашшур-ах-иддин ни политического, ни экономического успеха не имело, а Сидон почти полтора столетия лежал в запустении.

Последовали всевозможные вольности и милости. Финикия получает широкую автономию, даруется местное самоуправление, Хирам III в Тире благоуспешно правит вплоть до 532 года до н.э., и впервые с 677 года до н.э. упоминается имя царя Сидона — некий Эшмун-Азар, сведений о котором практически не сохранилось, за исключением любопытнейшей надписи на саркофаге египетской работы, найденном в 1885 году. Хронология этой надписи доселе гипотетична, но считается, что она относится к периоду персидского контроля над Финикией.


Саркофаг Эшмун-Азара в египетском стиле.

Надпись гласит следующее: при Эшмун-Азаре были воздвигнуты храмы Астарте, Эшмуну, Баалу Сидона и Астарте-шем-Баал — выходит, персы нашли претендента на трон, основали новую сидонскую династию, а строительство большого количества храмов указывает на то, что Сидон начали отстраивать заново, ибо прежний город был уничтожен полностью...

Следует сделать очень важное замечание. Греческие и, прежде всего, римские авторы с достойной иного применения навязчивостью в один голос твердят об ужасах финикийской и карфагенской религии — жуткие огненные жертвоприношения, умерщвление младенцев и прочие душераздирающие сцены кочуют по страницам античных сочинений от одного летописца к другому. Разница только числе жертв и окружающих декорациях, чем страшнее, тем лучше.

Религиозные воззрения древних иранцев отчетливо разделяли доброе и злое начала, свет и тьму, ахуров (силы добра) и дэвов (силы демонические). Почитание дэвов, которыми вполне могли оказаться божества иных народов, преследовалось. Царь Ксеркс, внук Кира Великого, оставил нам такое самовосхваление:


«...Когда я царем стал, была среди этих стран, которые выше написаны, (такая, где было) волнение. По воле Ахура-Мазды эту страну я сокрушил и ее на (прежнее) место поставил. И среди этих стран была (такая), где прежде дэвы почитались. Потом, по воле Ахура-Мазды, я этот притон дэвов разгромил и провозгласил: “Дэвов не почитай”. Там, где прежде дэвы почитались, там совершил поклонение Ахура-Мазде и Арте небесной».


Уничтожение дэвовских культов Ксерксом особенно показательно на фоне строительства храмов в Финикии, входящей в империю Ахеменидов — никаких запретов или репрессий против «жуткой» религии! Можно вспомнить и злосчастного Карталона, сына Малха, отвозившего после карфагенской экспедиции на Сицилию дары в тирийский храм Мелькарта в 550-е годы до н.э.; вавилоняне тоже проявляли терпимость к богами финикиян.


Ахура-Мазда, верховное божество иранцев.

Отсюда следует, что персидские имперские власти не видели в финикийских культах ничего такого, что было бы достойно порицания, а тем более запрета. Почитание Мелькарта, Эшмуна или Астарты не входило в противоречие с государственной религиозной доктриной Персии и божества Тира с Сидоном не рассматривались как ложные или злые.

Даже если между жреческими элитами иранцев и финикийцев существовали какие-то неизвестные нам трения на теологической почве, вопрос был улажен к довольству обеих сторон. Персам требовался плацдарм с лояльным и покорным населением для наступления на Египет с Элладой и обижать финикиян решительно не стоило по мотивам политическим.

В первую очередь Ахеменидам был необходим флот.

Финикийский флот.


* * *


Правительство Карфагена получало информацию о грандиозных переменах в Передней Азии в полном объеме — связь с Финикией поддерживалась постоянно, карфагенские купцы добирались до самого Вавилона и Персиды, да и нашествие фокейцев, как малоприятное следствие завоеваний Кира Великого, было наглядным примером. Другое дело, что Карфаген изначально не воспринимал персов как угрозу не только своим торгово-экономическим интересам, но и безопасности государства в целом.

Если рассудить здраво, торговля с востоком при Ассирии и Новом Вавилоне никогда не останавливалась. Саламнасар с Ашшурбанипалом или Навуходоносор с Набонидом охотно покупали слоновую кость и экзотических зверей из Африки, металлы Иберии или карфагенское оливковое масло. Ассирийская и вавилонская державы были насквозь «сухопутными», происходящее за морем их занимало в последнюю очередь.

Равно и Карфаген был сосредоточен на западном и африканском направлениях — обстановка в Благодатном Полумесяце интересовала пунийцев строго в разрезе торговых отношений: каковы цены, насколько безопасны караванные пути, не повышены ли пошлины? А кто нынче сидит царем в Вавилоне, ассириец или перс, не имеет принципиального значения.

Оказалось, что еще как имеет! Династия Ахеменидов вовсе не собиралась почивать на лаврах Кира Великого, довольствуясь Месопотамией, Персидой, Лидией и Сирией с Палестиной. Маловато будет!

Направление следующей атаки определялось самой географией — Египет. Последнее не покоренное древнее царство Благодатного Полумесяца, чьи фараоны не только мутили воду в завоеванных иранцами провинциях, подталкивая их к мятежу ради ослабления нового соперника, но и столковались с непримиримыми врагами иранцев: греками. Заодно египтяне поддерживали Лидию и царя Креза в войне с персами, но в этом не преуспели.

Сын и наследник Кира Великого Камбис II получил трон в 530 году до н.э., физически устранил своего брата Бардию как возможного претендента на престол и подавил смуты, возникшие после гибели отца в походе на Скифию. Камбис быстро поставил себя как правитель авторитарный, жесткий и намеревающийся править самодержавно.


Царь Персии Камбис II берет в плен фараона Псамметиха III. Персидская печать VI в. до н.э.

Крупные военные операции требуют долгой и тщательной подготовки — у Камбиса было предостаточно возможностей наблюдать за деятельностью Кира Великого, учиться и набираться опыта. Вторжение в Египет готовилось пять лет, сопровождаясь дипломатической и разведывательной активностью — персы заключили союз с ведущим государством Эгеиды, островом Самос и его тираном Поликратом, обладавшим сильным флотом. Пришлось договариваться с кочевыми племенами Синайского полуострова, которые обязаны будут снабжать армию. Подкупаются египетские чиновники, недовольные правлением фараона — так были добыты планы оборонительных укреплений, мостов и дорог.

Персидская армия сосредотачивается в Палестине, финикийцы предоставляют Камбису II корабли. Кампания оказалась молниеносной — в мае 525 года до н.э. иранцы одерживают победу в генеральном сражении при Пелусии (недалеко от нынешнего Порт-Саида, на рубежах Египта и Синая), захватывают Мемфис и берут в плен последнего египетского правителя из XXVI династии Псамметиха III.

В августе Камбис II провозглашается фараоном Египта и торжественно восходит на древнейший престол Обитаемого мира в городе Саис, принимая тронное египетское имя Месут-Ра, «Рожденный от бога Ра». Второе имя нового фараона, посвященное божеству Гору, звучало как Сема Тауи, «Соединивший Две Земли». Что было истинной правдой.

Ливийцы, жившие западнее Египта, а так же греки прибрежного Киренского царства и отколовшегося от него полиса Барка, предпочитают признать власть Камбиса и прислать ему щедрые подарки. Западная граница Ахеменидской империи в Африке теперь проходит всего в полутысяче километров от финикийского Лептиса Великого и в тысяче восьмистах километрах сухопутного пути до Карфагена. Если морем и напрямую, то Новый город окажется еще ближе — около тысячи двухсот километров. Ровно столько, сколько от Карфагена до Тартесса...

Пунийцы были поставлены перед фактом. Полуостров Киренаика — это не отдаленная и захолустная Персида и даже не Вавилон! Это буквально в двух шагах! Окажись в руках царя, фараона, возлюбленного сына Ахура-Мазды, Ра, Мардука и прочая и прочая Камбиса II многочисленный флот, все усилия последних трех столетий ради построения собственной империи Карт-Хадашта пойдут прахом! Катастрофа! Немыслимо!

Легкая победа над Египтом и приобретение богатейшего царства Древнего мира с колоссальными людскими и экономическими ресурсами дали Камбису повод для размышлений о дальнейшем расширении государства. Геродот пишет, что намечалось три похода — на оазис Аммона (ныне Сива), в Нубию (Эфиопию) и, конечно же, на Карфаген.

Пунийцев спасла финикийская солидарность.


«...Царь приказал своим кораблям плыть на Карфаген. Финикияне, однако, отказались подчиниться царскому приказу. Они объявили, что связаны страшными клятвами и выступить в поход на своих потомков для них великое нечестие. А без финикиян корабли остальных [подвластных царю городов] не могли тягаться с карфагенянами. Так-то карфагеняне избежали персидского ига. Ведь Камбис не пожелал силой заставить финикиян [выступить в поход], потому что они добровольно подчинились персам и вся морская мощь персидской державы зависела от финикиян [и держалась] на них»[29].


Цитируемый отрывок примечателен благодаря огромному массиву информации, уложенному Геродотом всего в несколько строк.

Первое: своих не бросают. Финикийцы могли сколько угодно враждовать между собой (вспомним штурм Гадира карфагенянами), но в случае общей внешней угрозы они предпочитали сопротивление, пускай и в виде открытого саботажа. Слова Геродота о «страшных клятвах» не обязательно художественное преувеличение — возможно, между Тиром и Карфагеном действительно существовало некое соглашение, основанное на религиозном фундаменте. Преступить клятву перед богами для человека древности было очень сложно, почти немыслимо — исключения составляют статистическую погрешность и всемерно осуждаются античными авторами как неискупимое прегрешение.

С другой стороны, не исключены и сугубо прагматические соображения: карфагеняне для Тира были не только прямыми родственниками и потомками, но еще и основным поставщиком бесчисленных заморских товаров. Переход средиземноморской торговли под персидский контроль означал мор, глад и разорение, а прибыль для финикийца всегда оставалась делом не менее священным, чем клятва пред ликом Мелькарта.

Второе. Если царь Камбис, правитель пусть своенравный, но разумный и обладающий огромным военным опытом, отдал приказ плыть на Карфаген, значит, он был уверен в своих силах и в успехе предприятия. Сколько именно финикийских кораблей находилось в его распоряжении достоверно неизвестно, но их число должно быть очень внушительно — во всяком случае не менее двух или трех сотен. Пятнадцать лет назад, в сражении при Алалии, карфагеняне выставили шестьдесят боевых кораблей в качестве «флота метрополии»; несомненно за минувшие годы эскадра Нового Города усилилась, но вот вопрос — до какого предела?..

Не совсем понятно, что подразумевается под «остальными подвластными царю городами», чей флот не был способен противостоять Карфагену. Покоренные греческие полисы с побережья Малой Азии? Египтяне? Другие финикийские города помимо Тира? Так или иначе эти силы рядом с эскадрой тирян выглядели несерьезно.

Третье: империя Ахеменидов настолько нуждалась в финикийском флоте, что прямое неисполнение приказа царя (пускай и обставленное со всей возможной учтивостью и ссылками на жуткие и нерушимые клятвы) сошло тирийцам с рук без пошлых последствий в виде пресловутого монаршего гнева с отрезанием голов, посажением на кол или массовым распятием — в патриархальной Ассирии церемониться с ослушниками не стали бы, строжайше покарав виновных.

Камбис сделал вид, будто ничего особого не произошло, оставил мысль о походе на Карфаген и отправился вдоль реки Нил на юг, завоевывать Нубию, где потерпел тактическую неудачу из-за просчетов в снабжении армии.

Второй запланированный поход на оазис Аммона до XXI века считался событием легендарным: Геродот сообщает, будто войско числом в 50 тысяч мечей в полном составе сгинуло во время песчаной бури. Никаких доказательств тому не было вплоть до 2009 года, когда итальянские археологи Анджело и Альфредо Кастильони обнаружили в пустыне неподалеку от оазиса кости и многочисленные артефакты эпохи Ахеменидов включая персидское военное снаряжение. Видимо, экспедиционный корпус Камбиса заблудился в песках Сахары, взяв неверное направление и бесславно погиб.

В конце 524 года до н.э. царь спешно вернулся из Нубии в Мемфис, подавлять восстание поднятое свергнутым фараоном Псамметихом, которого недальновидно оставили в живых и даже не отправили в ссылку — мы снова наблюдаем преступный либерализм персов.

Подход иранцев к политике в завоеванных царствах отличался от кровавых ассирийских методов как небо и земля. Конечно, по факту мятежа Камбис продал в рабство дочь бывшего фараона, сына и наследника казнил способом, о котором в подробностях говорить не хочется, а сам Псамметих «выпил чашу бычьей крови», от чего и умер — по сравнению с ассирийцами, непременно устроившими бы после бунта египтян массовый геноцид, Камбис выглядит белокрылым голубем и неслыханно милостивым государем. Его отношение к Египту после восстания изменилось к худшему, выборочные репрессии последовали, но до образцово-показательной резни в классической стилистике царя Ашшурнацирапала II дело так и не дошло. Tempora, как говаривали потом римляне, mutantur.

В любом случае действия персов по расширению своего влияния в Африке закончились неудачей: нубийцы сумели отбиться, захвату богатых оазисов помешали природные условия, а до Карфагена было не дотянуться благодаря отказу финикийцев от сотрудничества.


* * *


...Не исключено, что далекая от верноподданнического благоговения и покорности выходка тирийских моряков и послужила причиной восстановления города Сидон, давнего соперника Тира — Камбис отомстил за неподчинение по-царски утонченно, потратив немалую сумму из казны на строительство города и даже отыскав каких-то безвестных претендентов на сидонский трон. Откуда взялся новый царь Сидона Эшмун-Азар никому не ведомо, но такое событие безусловно не могло произойти без одобрения персидской администрации, причем вопрос о «назначении» зависимого царя решался не провинциальными чиновниками, а на самом высоком уровне...

Обо всем случившемся, разумеется, тирийцами было немедля доложено в Карфаген — во всех подробностях. Пусть делают выводы.

Карфагенянам было о чем призадуматься — впервые в истории Нового Города ему брошен вызов не варварами, наподобие ливийцев или тартесситов, и не энергичными, но бестолковыми греческими пиратами, а самой настоящей супердержавой. Государством, в олимпийский срок подчинившем едва ли не две трети Древнего мира.

Дальнейшие события показали, что не реализованная задумка иранского царя и, по совместительству, египетского фараона, вовсе не являлась сиюминутным капризом. Это была осознанная и долгосрочная политика Персии.

Настало время разрабатывать меры противодействия.


* * *


Камбис II умер от заражения крови в 522 году до н.э., порезавшись не то ножом, не то мечом. Наследников мужского пола он не оставил, что стало причиной смуты: на короткие семь месяцев власть в Вавилоне захватил мидийский жрец и самозванец Гаумата, выдававший себя за Бардию, младшего сына Кира Великого, давно зарезанного по приказу Камбиса.

Гаумату свергли в результате заговора вавилонских аристократов и убили, вельможи призвали на престол Дария (персидск. Дараявауш), прямого потомка основателя династии Ахемена в шестом поколении, сына сатрапа Бактрии и Персиды Гистаспа — формально Дарий имел все права титул как представитель младшей ветви старинного царского рода, а женитьба на Атоссе, дочери Кира Великого, лишь упрочила его положение.

Первые годы царствования Дарий I международной политикой почти не занимался, хватало трудностей в собственном государстве — пришлось подавлять многочисленные мятежи, ликвидировать очередного самозванца (в Персиде объявился второй после Гауматы лже-Бардия) и проводить затем административную реформу. Иранцы в течении нескольких лет были увлечены внутренними делами, наводя порядок в пределах своих границ.

...Персидская тень отступила и нависала над горизонтом Карфагена в сравнительном отдалении, но ведь никуда не исчезло зло привычное, если можно так выразиться — домашнее. Неугомонные греки.

Спустя десять дет после захвата Камбисом Египта и не состоявшейся войны на море с персами, Карфагену пришлось отбиваться от греческого наступления у себя дома, в Африке. На сей раз богатые земли Ливии вызвали нездоровый интерес у спартанцев.

Истоком конфликта стали династические проблемы в Спарте. В 520 году до н.э. скончался тамошний царь Анаксандрид II, оставивший сыновей от двух браков. Наследовать должен был царевич Дориэй (знаменитый Леонид, впоследствии прославившийся в битве при Фермопилах был его младшим братом), родившийся от первой жены, но народное собрание встало на сторону его единокровного брата Клеомена. Дориэй со своими сторонниками покидает Спарту. Обратимся к Геродоту:


«...Дориэй разгневался и не захотел признать царем Клеомена. Он попросил спартанцев себе людей в спутники и выселился на чужбину, даже не вопросив дельфийского оракула, в какой земле ему следует поселиться, и не выполнив никаких обычаев, установленных в таких случаях. В гневе он отплыл в Ливию, а путь ему указывали жители Феры. Прибыв в Ливию, Дориэй основал поселение в прекрасной местности на реке Кинипе»[30].


Пренебрежение дельфийским оракулом и древними обычаями Геродотом безусловно осуждается. Автор дает понять, что выбор Ливии для основания новой спартанской колонии был неверным. Карфагеняне это мнение разделяли в полной мере, поскольку Дориэй не нашел ничего лучше, как в 515 году до н.э. высадиться в Триполитании, в двадцати пяти километрах к востоку от финикийского Лептиса Великого, прочно входящего в зону интересов и влияния Нового Города.


Спартанский бронзовый доспех времен царевича Дориэя.

Где сотня греков, там скоро появится тысяча, а где тысяча, там и десять тысяч — взгляните хоть на Сицилию! Обеспокоенные жители Лептиса обратились к карфагенянам с просьбой восстановить status quo, сиречь выставить спартанцев прочь, применяя не бесполезные уговоры, а грубую физическую силу как аргумент, наиболее понятный выходцам из Спарты. Что и было сделано при помощи зависимых ливийских племен два или три года спустя после появления Дориэя — греки едва унесли ноги. Попутно Карфаген окончательно включил Лептис в состав империи.

Дориэй на этом не успокоился. Осознав ошибку, он отправляется в Дельфы и получает от оракула совет поискать счастья на Сицилии, которая опять же рассматривалась Карфагеном как неотъемлемая собственность Нового Города.

Наглость спартанцев не знала пределов — Дориэй основывает город Гераклею рядом с финикийским Панормом и Солунтом! Советский антиковед И. Ш. Шифман в исследовании «Возникновение карфагенской державы» (1963 г.) прямо говорит: «...Это обстоятельство показывает, что походы Дориэя должны рассматриваться не только как следствие его личных неудач в борьбе за царскую власть в Спарте, но и как проявление определенной последовательной политики греческих полисов, направленной на вытеснение карфагенян из Западного Средиземноморья, прежде всего из Сицилии».

В Карт-Хадаште окончательно разозлились и снарядили крупную военную экспедицию на Сицилию, которая совместно с финикийскими полисами Мотийской федерации и племенем элимийцев после ожесточенной войны разгромила войско Дориэя и разрушила Гераклею в 510 году до н.э.

Во время сражений с Дориэем о Карфагене неожиданно вспомнили персы, что описано Юстином в главе XIX «Эпитомы».


«...Сицилийские племена из-за постоянных обид со стороны карфагенян обратились за помощью к брату спартанского царя Леонида [Дориэю]. Началась трудная война с Сицилией, тянувшаяся долго и с переменным счастьем. Пока все это происходило, в Карфаген прибыли послы от персидского царя Дария. Они принесли с собой царский указ, которым запрещалось пунийцам приносить человеческие жертвы и есть собачье мясо. Кроме того, царь предписывал сжигать тела умерших, а не зарывать их в землю. В то же время [царские послы] просили помощи против Греции, с которой Дарий собирался воевать. Но карфагеняне отказали в военной помощи из-за непрерывных войн с соседями, в остальном же они с готовностью повиновались [царю], чтобы не показалось, что они во всем оказывают ему противодействие».


На первый взгляд, трактовка этого странного фрагмента чрезвычайно затруднена из-за совершенно сказочных деталей. Но, если вдуматься, сказка оборачивается былью, пускай и совсем иной, чем задумывал автор.

Гней Помпей Трог, книгу которого пересказывает Юстин, пользовался сразу несколькими литературными источниками, включая римские, греческие и, с огромной вероятностью, сохранившиеся к его эпохе карфагенские — по крайней мере начало «Истории Филиппа» повествующее об основании Карфагена и царевне Элиссе, рассказ о сражениях Малха и отрывок о Магоне Великом явно списаны с пунийских летописей (или их копий) и частично дополнены соображениями самого Трога «с римской точки зрения».

Откуда Помпей Трог взял историю про посольство Дария не известно, однако приведенный отрывок является частью подробного описания войны Карфагена под руководством сыновей Магона, Гамилькара и Гасдрубала, на Сицилии против «сицилийских племен». Что же это за племена? Точно не элимийцы, верные союзники финикиян. Может быть, сикулы или сиканы, тоже местные аборигены? Но скорее всего, информатор Трога подразумевал греков, которые к тому времени уверенно полагали себя сицилийцами.

Скажем больше: таинственный автор использованной Помпеем Трогом хроники сам был сицилийским греком, враждебным Карфагену — он с удовольствием повествует о карфагенских неудачах, поразившей войско полководца Гамилькона эпидемии и самоубийстве последнего. При этом летописец совершенно не обращает внимания на громкие победы пунийцев в Африке, сосредотачиваясь только на Сицилии.

Версия о греко-сицилийском происхождении источника Трога разом снимает все вопросы и противоречия. Греки и так писали о Карфагене всевозможные гадости, при этом стараясь не замечать или преуменьшить военные достижения противника и преувеличить свои — вспомним очевидные нестыковки в описании Геродотом битвы при Алалии.

Фрагмент о посольстве Дария выглядит дистиллятом, концентрированной антикарфагенской пропагандой, которую греки вкладывают в уста персидских посланников.

О ужас, человеческие жертвоприношения»! Таковых, кстати, никто в Карфагене не отрицал и не скрывал, единственно, масштабы гекатомб «несколько преувеличены» недругами пунийцев. Сами греки тоже были небезгрешны — тема человеческих жертв обширно присутствует в мифологии Эллады, в горах Аркадии в честь богини Артемиды ежегодно вешали людей, известны жертвы Гекате, Зевсу и Дионису. Возможно, эта практика в Греции носила более скромный характер чем в Карфагене, жертвы людей постепенно заменялись на животных, а возможно и нет. В любом случае человеческие жертвы в Древнем мире не воспринимались как нечто невероятное, наказуемое или вопиющее — раз боги требуют, их желание следует удовлетворить. Это нормально.

Затем: какой кошмар, карфагеняне жрут несчастных песиков! И тоже ничего предосудительного: мясо собак иногда использовалось в пищу, причем по данным археологов собачьих костей от общего числа домашних животных в Карфагене найдено всего три процента (L.H. Van Wijngaarden-Bakker, 2007 «The Animal Remains from Carthage, Campaign 1993») — собака под соусом ну никак не являлась ежедневным и любимым блюдом жителей Нового Города. Однако, у персов собака почиталась культовым животным и безвестный сицилиец мог об этом знать, использовав нечестный прием, чтобы уязвить пунийцев якобы от лица Дария.

Абсолютно невероятным и еретическим выглядит «предписание» Дария о кремации умерших. Иранские верования, что маздаизм, что появившийся за ним зороастризм, категорически отвергали сожжение трупов как осквернение священного огня; такое действие у персов считалось неискупимым прегрешением. А вот у древних греков кремация была широко распространена и стала едва ли не доминирующим похоронным обрядом, особенно ввиду дефицита земли в Элладе: кладбища лишь занимают полезную площадь! Эта несуразица в сообщении Трога вновь подтверждает греческое происхождение текста.

Да и вообще, с какой стати персам указывать Карфагену, как отправлять свои религиозные обряды? Иранцы не трогали храмы в Финикии, а царь Камбис II после завоевания Египта старательно доказывал покоренному народу свою легитимность не только облачаясь в ритуальные одежды фараонов, но и участвуя в жреческих обрядах, принося жертвы египетским богам и одаривая храмы, не взирая на официальную религию иранцев и почитание Ахура-Мазды. Геродот с Диодором пишут о «святотатствах» Камбиса в Египте, но веры им мало — греки редко хорошо отзывались о своих противниках, будь то персы или карфагеняне.

Так неужели сицилийский информатор Помпея Трога выдумал историю о посольстве Дария в Карфаген от начала до конца? Нет. Посольство было, другой вопрос какие цели оно преследовало, и отчего вдруг иранцы решили, что могут приказывать карфагенянам — в частности, настоятельно требовать военной помощи?

Ответ кроется в системе подчинения и вассалитета империи Ахеменидов. Дарий рассуждал как полновластный царь, в чьи владения входила Финикия, бывшая метрополия Карфагена. Если я, Дарий I, Государь Всея на Свете, простер свою могучую длань над городом Тиром, выходцы из которого основали Карфаген, следовательно оный Карфаген так же подчиняется мне, царю царей, единственному, сиятельному и великолепному!


Царь Персии Дарий I. Изображение с греческой вазы.

Логично? Логичнее некуда! Вассал моего вассала — мой вассал, и точка! Другое дело, что Дарий подходил к вопросу с чересчур архаичной позиции, искренне полагая, что если в старые времена Вавилон повелевал Финикией и Тиром, то значит и Тир точно так же обладал властью над Карфагеном. Из этого вытекает, что царь Персии и Вавилона наследует все до единого владения по цепочке.

Карфаген — независимое государство? Да не смешите меня, так не бывает! Раз независимое, то почему карфагеняне доселе привозят богатые дары в тирийский храм Мелькарта?

Если отмести в сторону все неправдоподобные детали (собаки, жертвоприношения, кремация трупов), то остается единственный реальный факт: персы, пребывая в святом заблуждении, что имеют дело с вассалами Тира, приказали Карфагену поддержать своего царя в войне с греками.

Карфагеняне немедленно дали понять, что у них есть собственная гордость, суверенитета Дария (да удлинится бесконечно его завитая борода и т.д.) пунийцы над собой не признают и флот с войском не дадут — у самих проблем выше головы. Да вы хоть на спартанцев взгляните, досточтимые господа послы! Совсем заедают, проклятые!

Но мы, безусловно, выражаем уверения в совершеннейшем и неизбывном почтении к августейшей персоне богоравного Дария! Извольте принять подарки и подношения, а теперь пройдем в банкетную залу... Эй, кто-нибудь, позовите рабынь посимпатичнее!

Власти Карфагена ни в коем случае не хамили гостям — отлично знали, с кем имеют дело. Зачем ссориться со сверхдержавой из-за глупого недоразумения? Да и тактические соображения говорят об очевидном: сухопутная граница с персами совсем недалеко, на Киренаике, это во-первых. Во-вторых, если вести правильную политическую линию, то в перспективе Ахемениды могут стать союзниками против греков. В-третьих, а что, собственно, нам сейчас сделает Дарий, возжелав показать свое неудовольствие? Царь просит подкреплений, а значит накрепко увяз в Греции. Снарядить морскую экспедицию против Карфагена он не в состоянии, пешком из Египта персидскому войску идти далеко и накладно, см. историю с погибшим под оазисом Аммона отрядом Камбиса II.

Послы, несолоно хлебавши, отбыли обратно в Вавилон. В ведомстве по иностранным делам Карфагена злорадно потирали руки — отшить персов удалось с неоспоримым изяществом. Дарию придется признать, что он имеет дело с самостоятельной державой, но в будущем Персия может рассчитывать на союзническую помощь при условии равных обязательств.

Карфагенские дипломаты выиграли время: внешнеполитический подход Ахеменидов к средиземноморской империи Нового Города существенно трансформировался уже при следующем царе, Ксерксе I, сменившем Дария на троне в 486 году до н.э.

Готовя большой поход на Грецию, примерно в 480 г. до н.э. Ксеркс отправляет в Карфаген очередное посольство, о котором мы знаем от Диодора Сицилийского:


«Ксеркс, <...> желая изгнать всех греков из своих домов, послал посольство к карфагенянам, чтобы призвать их присоединиться к его предприятию, и заключил с ними договор о том, что он будет вести войну с греками, живущими в Греции, в то время как карфагеняне должны в то же время собрать большие вооруженные силы и покорить греков, которые живут на Сицилии и в Италии. В соответствии с этим соглашением, карфагеняне собрали большое количество денег, набрали наемников из Италии и Лигурии, а также из Галатии и Иберии; и в дополнение к этим войскам они набрали людей своей собственной расы со всей Ливии и Карфагена, и в конце концов, после трех лет в постоянной подготовки они собрали более трехсот тысяч пехотинцев и двести боевых кораблей»[31].


Отныне ведется игра на равных, с прозрачным разграничением сфер интересов. Ксеркс предлагает Карфагену открыть «второй фронт» — пока персы атакуют собственно Элладу, пунийцам следует ударить в тыл и окончательно подвести черту под греческим вопросом именно в тех регионах, которые Новый Город полагал областью своего абсолютного доминирования — в центральном Средиземноморье.

Персы, подобно Дарию, уже не требуют обязательного предоставления карфагенских отрядов себе в помощь, как обычно поступали с данниками — наоборот, международная и военная политика Персии согласуется с политикой партнера, действия против общего врага ведутся сообща, но каждая сторона сохраняет самостоятельность, без признаков подчиненности.

Это была безусловная победа Карфагена — величайшая империя эпохи, царство царств Ахеменидов, спустя почти 60 лет после своего стремительного взлета, признала Новый Город как силу, достойную действовать совместно и равноправно с иранцами.


* * *


Вершить судьбы Древнего мира отныне должны были две империи — западная, кафагенская, и восточная, персидская.

Не получилось.

Карфаген и подвластный иранцам Вавилон недооценили противника. Греки накопили достаточно сил, чтобы оказать достойное сопротивление.

На небосводе мировой истории вспыхнула яркая звезда классической Греции — цивилизации, сумевшей пронести свое пламя через тысячелетия.


Часть V НАКАНУНЕ ЗАКАТА


Глава I. На запад!

Персидская затея по захвату Греции провалилась с таким грохотом, что отголоски этого события слышны по сей день — мировой «язык истории» греческий, а не фарси, дорический ордер в архитектуре используется уже две с половиной тысячи лет, а Парфенон в Афинах для нас куда ближе и понятнее, чем руины Персеполиса. В цивилизационном столкновении победителями вышли греки.

Хронология греко-персидского противостояния насыщена, продолжительная и в целом общеизвестна — по меньшей мере легенду о трехстах спартанцах и царе Леониде знает любой школьник. А поскольку нас интересует прежде всего Карфаген, то здесь стоит упомянуть лишь три ключевых события, благодаря которым глобальный альянс Нового Города с иранцами отошел в область возможного, но не сбывшегося.

Два крупных сражения, — морское при Саламине и сухопутное при Платеях, — в 480 и 479 гг. до н.э. соответственно остановили прорыв персов в Европу и позволили общеэллинскому союзу перейти в контрнаступление. Саламинский бой свел на нет преимущество царя Ксеркса на море — по Геородоту и Диодору Сицилийскому у персов было около 1200 кораблей, в большинстве финикийских, с хорошо обученными опытными экипажами. Современные исследователи сходятся на более скромной цифре — 500 кораблей, которые смогли дойти до Саламина, тогда как остальные были повреждены или затонули во время недавних штормов.

Греки выставили 373 корабля, заманили флот Ксеркса в узкий пролив, где было невозможно использовать финикийское преимущество в маневренности, зажали в клещи и разгромили. Это поражение не было фатальным, но расчет Ксеркса на стремительную победу в кампании не оправдался — пришлось смириться.

Разгром на Платейской равнине в следующем году окончательно подвел черту под персидскими планами завоевания Греции — если предыдущие успехи Эллады под Марафоном и Саламином лишь приостановили продвижение Ксеркса, то в битве при Платеях иранцы потерпели истинную катастрофу: войско погибло, Персия начала отступление в Азию.

Обстановка на западе тоже складывалась не лучшим образом. Если доверять сообщениям Диодора о карфагено-персидском союзе, то открытие Новым Городом «второго фронта», не взирая на огромные затраты и длительную трехлетнюю подготовку, обернулось крупной неудачей.

Поводом для очередного карфагенского вмешательства на Сицилии стали, как водится, лютые распри между греческими колониями острова — удивительно, как сицилийские греки друг друга не перерезали без постороннего вмешательства! К 480 году до н.э. на острове доминировали две группировки — основанные выходцами из Коринфа Сиракузы в союзе с Акрагантом, и колония Занкла (позже Мессена) вкупе с расположенным на севере острова городом Гимера, тяготевшие к союзу с Карфагеном. История осложняется еще и крайне запутанными родственными связями тиранов перечисленных городов, сделавшими бы честь любому дамскому роману с политическим уклоном — сейчас уже и не разберешься, кто на ком был женат, кто за кого вышел замуж и почему матримониальные отношения привели к тому или иному альянсу...


Современная реконструкция храма Победы в Гимере.

Давайте предельно упростим ситуацию: тираны Гимеры и Занкла, Терилл и его зять Анаксилай, опасались растущего влияния Сиракуз, ставившего под угрозу независимость их городов. Терилла из Гимеры изгнал тиран Акраганта Ферон, а просить помощи можно было разве что у карфагенян, продолжавших контролировать западную часть острова в союзе с элимийцами.

Кроме того, карфагенский олигархат изрядно нервировала возможность дальнейшего усиления блока Сиракуз и Акраганта, что могло поставить под угрозу исконно финикийские территории — потеря Сицилии как важнейшего звена в средиземноморской торговле и коммуникациях была абсолютно недопустима!

Терилл отправился жаловаться на акрагантийцев в Карфаген, к потомку Магона Гамилькару — Геродот называет Терилла «гостеприимцем» Гамилькара, значит отношения Гимеры и Нового Города были достаточно тесными и среди греков Сицилии имелась влиятельная прокарфагенская партия. Анаксилай, женатый на Кидилле, дочери Терилла, отдает своих детей в заложники карфагеняням — в знак верности.

Происходит это очень вовремя, перед решительным наступлением царя Ксеркса на Грецию! Пунийцы осознают, что представившийся шанс уникален — ждать подкреплений с востока сицилийским грекам не приходится, поддержка Персии Карфагену гарантирована, значит можно рискнуть и начать действия по полному освобождению Сицилии и приведению греческих полисов к покорности. Не захотят признать власть Карт-Хадашта? Что ж, скатертью дорога — грузитесь на корабли и плывите, куда глаза глядят: прецедент с эвакуацией Алалии у всех на памяти.

Гамилькар бен Магон обладал достаточным опытом — он участвовал в африканских походах, воевал на Сардинии и против спартанца Дориэя, занимал должность карфагенского суффета, подобную консулу Рима. Считается, что два избираемых суффета Нового Города делили обязанности — один командовал войском и флотом, второй занимался торгово-экономическими вопросами. Для решающего наступления на Сицилию Гамилькару предоставили эскадру в 200 боевых кораблей и армию числом в 300 тысяч бойцов — обе цифры явно преувеличены Диодором и в настоящее время эскадра оценивается примерно в полсотни боевых триер, а наемное войско в 50-60 тысяч человек, что, впрочем, тоже немало.

Поражение флота Ксеркса, на голову превосходящего численностью противника, в битве при Саламине стало возможным из-за просчета и самонадеянности персидского командования — случись столкновение в открытом море, иранцы наверняка взяли бы верх.

Соединение же Гамилькара с самого начала постигла череда несчастливых обстоятельств, усугубленных разгильдяйством исполнителей. Еще на пути в Сицилию во время шторма были потеряны грузовые суда перевозившие лошадей и колесницы, что не могло не сказаться на общей боеспособности. Высадилась армия в порту финикийского Панорма, в четырех десятках километров к западу от Гимеры.


«...[Гамилькар] двинулся вместе со своим войском в Гимеру, флот шел вдоль побережья за ним. И когда он прибыл в область города, о котором мы только что говорили, он разбил два лагеря, один для армии, а другой для флота. Все корабли он вытащил на сушу и окружил их глубоким рвом и деревянным частоколом, и укрепил лагерь армии, который он поставил так, что тот был обращен к городу, и тянулся так, что охватывал местность от стен, вытянутых вдоль лагеря флота до холмов, нависающих над городом. <…> Затем, взяв свои лучшие войска, он двинулся к городу, и окружил гимерцев, которые вышли против него, и убив многих из них, он поразил жителей города страхом. В результате Ферон, правитель акрагантян, который вместе со значительным войском стоял, чтобы защитить Гимеру, в страхе поспешно послал в Сиракузы, умоляя Гелона прийти на помощь как можно быстрее»[32].


Организация двух постоянных военных лагерей, — флотского и пехотного, — говорит нам о том, что Гамилькар готовился к длительной осаде Гимеры, которую следовало вернуть его «гостеприимцу» Териллу.

Получив паническое сообщение из Гимеры, тиран Сиракуз Гелон, человек деятельный и решительный, поднимает свое войско и идет на подмогу союзнику — расстояние не самое внушительное, немногим больше полутора сотен километров. Сиракузянам пришлось преодолеть горный участок массива Сицилийские Апеннины, где теоретически их можно было перехватить.

Гамилькара подвела разведка — дозоры по непонятной причине выставлены не были. Внезапно появившаяся кавалерия Гелона начала охоту на рассыпавшиеся по местности в поисках добычи отряды пунийцев и «взяли в плен столько, сколько каждый человек мог гнать перед собой». Диодор называет цифру в 10 тысяч пленных, но это очередная нескромная «патриотическая легенда» греков. Предполагается, что обе армии были сопоставимы по числу, при этом у Гелона было преимущество в коннице — значительная часть карфагенской кавалерии погибла при транспортировке морем.

Сколько продолжалось позиционное противостояние неизвестно, но срок исчисляется минимум несколькими днями — Гелон успевает построить собственный укрепленный лагерь обнесенный рвом и частоколом, за два часа такое не делается.

И вновь глупый случай: сиракузяне перехватывают гонца, отправленного Гамилькаром за конными подкреплениями в союзный пунийцам Селинунт на юге острова, что объясняет, почему карфагенское войско предпочитало отсиживаться в своих лагерях — без кавалерии, как серьезной вспомогательной силы, исход сражения с греками был неочевиден.

Гелона посещает муза — на основе полученной информации об ожидаемой Гамилькаром помощи, тиран Сиракуз составляет простой, и одновременно гениальный план. Перед рассветом, в ранних сумерках, конные сиракузяне подходят к воротам флотского лагеря Карфагена, выдают себя за отряд из Селинунта, проникают внутрь, а там... Пусть Арес и Афина рассудят!

На соседних возвышенностях греки разместили наблюдателей, обязанных подать сигнал факелами, когда увидят, что конница отказалась за частоколом и начала поджигать корабли: Гелон решил отрезать неприятелю путь назад; в море карфагенян не возьмешь, значит надо лишить их флота.

Ночью пешая армия Сиракуз скрытно построилась, изготовившись к бою и стала ожидать знака.


Смерть Гамилькара бен Магона в битве при Гимере. Гравюра XIX века.

Разработанный Гелоном сценарий был реализован с блеском: пунийская стража поверила подошедшим к лагерю всадникам и пропустила их, греки на галопе ворвались на стоянку Гамилькара, собиравшегося приносить жертву богу моря Йамму (Посейдон в греческом варианте), убили его и начали разбрасывать горящую паклю со смолой по палубам кораблей. На холмах вспыхнули сигнальные факелы. Гелон отдает приказ атаковать лагерь карфагенской пехоты.


«...Кровопролитие было велико, и бой колебался туда и сюда, как вдруг высоко взметнулось пламя с кораблей и до каждого бойца дошло известие, что главнокомандующий убит; поэтому греки стали смелее и приободрились духом от полученной новости и, в надежде на победу, надавили на варваров с большей смелостью, а карфагеняне, впав в уныние и отчаявшись в победе, обратились в бегство. Так как Гелон отдал приказ не брать пленных, последовало великое избиение врага в бегстве, и в конце концов не менее ста пятидесяти тысяч из них были убиты. Все, кто спасся из боя и бежал на сильную позицию, на первый порах отразили нападавших, но на позиции, которую они заняли, не было воды и жажда заставила их сдаться победителям»[33].


Геродот выдвигает свою версию гибели Гамилькара — якобы он добровольно бросился в жертвенный огонь, но скорее всего эта легенда служит оправданием возникшего в Карфагене героического культа последнего сына Магона, принесшего себя на алтарь отечества...

Летописная традиция символически объединяет день битвы при Гимере с датами сражения спартанского царя Леонида при Фермопилах (Диодор, 8-10 сентября 480 г. до н.э.) или морского боя при Саламине (Геродот, 28 сентября 480 г. до н.э.), что линий раз показывает отношение обоих эллинских авторов к карфагенскому «удару в спину» — пока Греция, излучая пафос превозмогания, билась не на жизнь, а насмерть с богопротивными персами, подлые и вероломные финикияне осмелились попрать своей нечистой стопой священную землю Сицилии! Риторически-назидательный мотив в совпадении дат очевиден: боги рассудили, греки превозмогли, враг повержен, и так будет с каждым, кто покусится!

Убрав в сторону риторику, на выходе мы получим неутешительный для пунийцев результат: стратегическая инициатива обеих держав, Ахеменидской и Карфагенской, потерпела неожиданный и очень обидный крах. Поражение Эллады в войне открывало самые заманчивые варианты будущего: раздел бассейна Средиземного моря с персами и усмирение греческой прыти — отдаленные колонии со временем можно было бы додавить усилиями объединенных флотов, перехватить торговлю с Галлией, усилить присутствие в Италии. Конечно, однажды Персия и Карфаген сцепились бы в непримиримой схватке, но это забота следующих поколений...

Судьба рассудила иначе.

После поражения при Гимере Карфаген отделался сравнительно невеликими убытками — пришлось заплатить Сиракузам компенсацию «за военные издержки» в сумме 2000 талантов серебром. Аттический серебряный талант тогда весил 26,2 килограмма, то есть тирану Гелону досталось 52,4 тонны драгоценного металла, для перевозки которых хвалило бы максимум одного-двух кораблей, с учетом дополнительных грузов. Греки явно продешевили — 2000 талантов это не так много как кажется; современный банковский слиток серебра весит 30 кг., значит в руках сиракузян оказался эквивалент 1747 слитков. Учитывая, сколько вывезенного из Тартесса серебра было накоплено Новым Городом, сумма не самая значительная.

Дополнительно пунийцы должны были профинансировать строительство двух храмов, в которых демонстрировался выбитый на камне текст мирного договора с Сиракузами — традиционно такие храмы возводились в главных городах высоких договаривающихся сторон или на месте события, которому они посвящены. Развалины одного из святилищ, Темпио-делла-Виттория, доселе сохранились на месте сражения при Гимере, в нынешнем сицилийском городке Термини-Имерезе, по автотрассе на Палермо. Второй храм, построенный в Карфагене, по известным причинам не уцелел.

Важная деталь договора: Карфаген не сделал никаких территориальных уступок грекам. Гимера осталась во владении Ферона из Акраганта, но и только. Перейди соседние финикийские города под власть Сиракуз, древнегреческие авторы непременно (и с большим удовольствием) сообщили бы потомкам об этом факте.

Спрашивается, почему Сиракузы не развили и не закрепили успех? Надо полагать, что влияние оказали два фактора: неудача Карфагена в одной битве никак не означает поражения могучего, невероятно богатого и обладающего крепким тылом государства. Через год-другой Новый Город восстановит силы и отомстит. Внутренняя обстановка на Сицилии тоже не располагает к большой войне с финикийскими полисами, вполне достаточно бесконечных конфликтов греков с греками. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

К похожим выводам пришли и в Карфагене. Исходные позиции формально сохранены — запад острова остался пунийским, торговля не нарушена. Потеря армии, эскадры и смерть Гамилькара Магонида неприятны, но в сравнении с разгромом персов при Саламине, а тем более с катастрофой при Платеях, Гимеру можно считать малозначительным инцидентом, особенно в свете рухнувшей надежды на долгосрочный и успешный военный союз с Ахеменидами. Сицилию на много десятилетий можно оставить в покое.

Настало время обратить взор в другую сторону. Пора всерьез взяться за Африку и пространства Атлантического океана за Мелькартовыми столпами.


* * *


Мы уже говорили о том, что люди Древнего мира были ничуть не глупее нас с вами. Наоборот, суровая и беспощадная эпоха, в которой жизнь конкретного индивидуума не представляла исключительной ценности, делала их куда более агрессивными, изворотливыми, хитрыми и нацеленными на выживание. Карфагенянин, перс или грек образца V века до Рождества Христова в массе был невежествен в высоких науках, суеверен и глубоко религиозен, но только не глуп — эти люди знали как извлечь выгоду, великолепно освоили прикладные дисциплины наподобие морской навигации, разбирались в политике, имели достаточное представление об окружающих народах, а если строили государство — понимали, каковы его цели, интересы и варианты будущего, в котором жить детям и внукам.

После Гимеры и поражений царя Ксеркса в 480-479 гг. до н.э. карфагенянам следовало заново оценить обстановку. Говоря бухгалтерским языком, подвести баланс. В западном средиземноморье установилось, пусть и хрупкое, равновесие сил. Фокейская Массилия сосредоточилась на Галлии, этруски в Италии враждовали с набирающим силу Римом и греческими колонистами, влияние Нового Города в Иберии никем всерьез не оспаривалось. Сицилийские греки с упоением продолжали взаимную резню, то свергая тиранов в пользу демократии, то снова восстанавливая тиранию. Эллада, отбившись от персов, погрязла в локальных войнах между городами и приграничных стычках с Ахеменидами. Находившийся под властью Персии Египет угрозы не представлял.

Все были заняты своими частными делами и устраивать глобальных завоевательных походов против соседей вроде бы пока не собирались. Региональные сферы влияния были поделены между действующими игроками — насколько справедливо, это другой вопрос. Очередной передел мира откладывался на неопределенный срок.

Что теперь делать Карфагену, особенно с учетом возрастающего демографического давления? Подданные государства сыты и благополучны, рождаемость растет, назревает кризис на рынке труда — те самые «лишние люди», которых столетия назад Финикия отправляла в заморские колонии.

Ответ лежал под ногами в прямом смысле данных слов — Африканский континент.


Вероятно именно на таких торговых кораблях финикийцы обогнули Африку.

Условная «Ливия», сиречь окрестности Карфагена и североафриканская линия берегов Средиземного моря от полуострова Киренаика до современного Танжера, за минувшие пять столетий были изучены финикийцами если не досконально, то достаточно подробно для того, чтобы с одного взгляда отличать разные регионы по конфигурации побережья, мысам, скалам и заливам. Берег освоен, настало время расширять проникновение в глубину материка.

Старинная финикийская схема, — торговые фактории без политического влияния на туземные племена, — в «имперской конфигурации» Нового Города не работала. Для действенного контроля за подчиненными территориями и народами, надзора за караванными путями, требуются крепости на доминирующих высотах.

Где крепость, там постоянное экономически эффективное население, гарнизон, собственное производство и торговля. Яркий пример сохранившийся до наших дней — алжирский город Константина, в древние времена носивший название Цирта, латинизированный вариант финикийского слова «карт», «город». Неприступные отвесные скалы с пригодными для застройки плоскими вершинами, глубокие каньоны — идеальное место для обороны. Недаром Цирту от карфагенян унаследовали нумидийцы, затем греки и римляне, а сам город благополучно существует уже более двух с половиной тысяч лет.

Подобных Константине «картов» по всей северо-западной Африке разбросаны десятки, особенно много их в современных Тунисе и Алжире — бывшие «выселки» Карт-Хадашта. Город Алжир, столица одноименного государства, тоже имеет финикийско-карфагенское происхождение, и тогда назывался Икосим.

О том, что Африка это не только Ливия и средиземноморское побережье, карфагенянам было отлично известно. Ценный груз доставлялся из отдаленных южных земель через Сахару, купцы рассказывали удивительные истории о бескрайних лесах и саваннах кишащих невиданным зверьем, загадочных негритянских племенах, чьи воины могучи и выносливы, россыпях золота и прочих бесчисленных чудесах.

Откровенного вранья, преувеличений и украшательств в байках караванщиков было не меньше половины, но рациональные умозаключения о неисчерпаемом богатстве юга можно было сделать по ассортименту привозимых товаров — звериные шкуры и слоновая кость, эбеновое дерево, перья страусов, благовония, мирра, драгоценные карбункулы, пряности, чернокожие рабы огромного роста и неимоверной силы.

Материальные доказательства изобильности неведомых стран за Сахарой имелись с переизбытком — одни только таможенные сборы в Лептисе Великом ежегодно приносили с бюджет десять талантов! Это не считая Сабраты, Замы, Утики, Гиппона и десятков иных транзитных пунктов!

Впрочем, у карфагенян были и научно-практические данные о неисследованной Африке.

Египетский владыка Нехо II, отлично знакомый нам по истории с не удавшейся военной экспедицией в помощь последнему ассирийскому царю Ашшур-Убаллиту II против вавилонянина Набопаласара, увлекался не только сражениями, но и географией. География — невероятно важная наука, способная указать любому уважающему себя фараону новые направления для торговли, завоеваний или поиска полезных ископаемых, с которыми в Египте отродясь было очень туго.

Геродот рассказывает, будто около 600 года до н.э. Нехо II призвал к себе финикиян, дав им указание выйти из Красного моря, плыть вдоль восточного берега Африки, миновать затем Мелькартовы (Геракловы) столпы и так вернуться в Египет. Постановка задачи указывает на очевидное: египтяне крепко подозревали, что Африка — гигантский полуостров, соединенный с Азией лишь узеньким Суэцким перешейком.

Возможно, не просто подозревали, а располагали твердой и проверенной информацией, основываясь на предыдущих морских походах, сведения о которых нам недоступны — папирус материал нестойкий, огромный массив летописей Древнего Египта был безвозвратно утерян уже ко временам Рима, не говоря про позднейшие эпохи. Вдруг придворные ученые мужи фараона раскопали в пыльных архивах нечто такое, что побудило Нехо II повторить изыскания пращуров?..


«...Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному. Осенью они приставали к берегу, и в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы Столпы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю, пусть верит, кто хочет), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне»[34].


Здесь Отец Истории из Галикарнаса имеет все притязания на доверие потомков благодаря своему собственному недоверию — последняя фраза доказывает, что финикийцы миновали экватор и солнце оказалось «справа», то есть в северном полушарии.


Представление Геродота об обитаемом мире.

Продолжительность плавания, — более двух лет, — вполне правдоподобна, даже с учетом остановок для сева пшеницы, самого популярного злака тех времен. Опыт подобных «сельскохозяйственных зимовок» был наработан предыдущими поколениями финикийцев, когда-то схожим методом осваивавших северную Африку: высадились, распахали землю, дождались урожая, собрали зерно, поплыли дальше. Может быть, до 814 г. до н.э. такая промежуточная стоянка находилась и в районе Карфагена.

Оправдание экспедиции одним лишь любопытством Нехо II недостаточно, имелись насущные экономические причины: выше по течению Нила, между первым и четвертым порогами находилось враждебное египтянам Мероитское царство (еще известное как Куш), затруднявшее свободный доступ в центральноафриканский регион.

Шустрые карфагеняне ко временам правления Нехо вполне освоились в Ливии и претендовали на торговую монополию с территориями южнее Сахары — а мы помним, что великая пустыня в ту эпоху занимала куда меньшую площадь чем в XXI веке и ее пересечение было связано со значительно меньшими трудностями.

Фараон вполне мог снарядить дальний морской поход с прицелом на развитие внешней торговли и разведку потенциальных рынков экспорта-импорта, минуя Куш.

Экспедиция, обогнув Африку, вернулась в Египет через Средиземное море, путешественники могли останавливаться для пополнения припасов и отдыха в финикийских прибрежных городах, а то и в самом Карфагене. Если рассказ о невероятном плавании стал известен Геродоту полтора столетия спустя, то в Тире и Новом Городе о нем знали и подавно, причем в подробностях — нельзя недооценивать финикийскую въедливость и обстоятельность, особенно в области мореплавания и навигации, как национального искусства и достояния.

Невероятно жаль, что подробный отчет об этом походе сгинул под волнами времени, а таковой не мог не существовать. Древнеегипетская придворная бюрократия обязана была предоставить фараону полученные сведения — в конце концов, на что израсходованы ассигнования из бюджета?!

Однако, в нашем распоряжении имеется аутентичный документ о другом плавании, на тот раз совершенном карфагенянами, с похожей целью — исследование атлантического побережья Африки и основание там колоний Нового Города. Этот текст настолько примечателен, что его стоит привести полностью, без изъятий и сокращений.


* * *


Ганнона, царя карфагенян, Перипл ливийских земель, находящихся за Геракловыми Столпами, тот, который он посвятил в храме Кроноса и который сообщает следующее:


I. Постановили карфагеняне, чтобы Ганнон плыл за Геракловы Столпы и основывал города ливиофиникийцев. И он отплыл, ведя шестьдесят пентеконтер, и множество мужчин и женщин, числом в тридцать тысяч, и везя хлеб и другие припасы.

II. Когда, плывя, мы миновали Столпы и за ними проплыли двухдневный морской путь, мы основали первый город, который назвали Фимиатирион, около него имеется большая равнина.

III. Плывя оттуда на запад, мы соединились у Солунта, ливийского мыса, густо поросшего деревьями.

IV. Соорудив там храм Посейдона, мы снова двигались на восток в течении полудня, пока не прибыли в залив, густо поросший высоким тростником, там было много слонов и других пасущихся животных.

V. Уйдя от залива на расстояние однодневного морского пути, мы основали города на берегу моря, называемые Карийская стена, Гитт, Акра, Мелитта и Арамбис.

VI. Плывя оттуда, мы прибыли к большой реке Ликс, текущей из Ливии. Вокруг нее пасут скот кочевники-ликситы. У них мы оставались до тех пор, пока не стали друзьями.

VII. Выше них жили эфиопы негостеприимные, по-звериному обитая в стране, пересеченной высокими горами, с которых, говорят, течет Ликс. А вблизи гор живут совершенно другие люди — троглодиты. Ликситы рассказывают, что в беге они побеждали лошадей.

VIII. Взяв у ликситов переводчиков, мы плыли мимо пустыни на юг два дня, а оттуда снова совершили дневное плавание на восток. Там мы нашли посредине какого-то залива небольшой остров, имевший окружность в пять стадий. На нем мы основали колонию, назвав ее Керной. Мы определили по пройденному пути, что она лежит по прямой линии к Карфагену. Ведь морской путь от Карфагена до Столпов был равен пути оттуда до Керны.

IX. Оттуда мы прибыли в озеро, плывя по некой большой реке, название которой Хретис. На этом озере имеются три острова, большие по размеру, чем Керна. От них, проделав дневное плавание, мы прибыли в самую отдаленную часть озера, над которой поднимаются высокие горы, населенные дикими людьми, одетыми в звериные шкуры. Эти люди, швыряясь камнями, наносили нам раны, не давая сойти на берег.

X. Плывя оттуда, мы вошли в другую реку, большую и широкую, в которой было много крокодилов и гиппопотамов. Оттуда же, повернув обратно, мы снова прибыли к Керне.

XI. А оттуда мы плыли на юг двенадцать дней, проходя вдоль страны, которую целиком населяли эфиопы, убегавшие от нас и не остававшиеся. Говорили же они непонятно, даже для ликситов, бывших с нами.

XII. А на последний день мы бросили якорь у высоких лесистых гор. Там были благоухающие и разнообразные деревья.

XIII. Плывя от них в течении двух дней, мы оказались на неизмеримом морском просторе, против которого на берегу была равнина. Там мы видели огни, приносимые отовсюду, через определенные промежутки времени. Их было то больше, то меньше.

XIV. Запасшись водой, мы плыли оттуда вперед вдоль берега пять дней, пока не приплыли в большой залив, который, как сказали переводчики, был Западным Рогом. В этом заливе есть большой остров, сойдя на который мы ничего не видели, кроме леса, а ночью мы видели много зажигавшихся огней, и игру двух флейт слышали мы, кимвалов и тимпанов бряцание и крик великий. Страх охватил нас, и прорицатели приказали покинуть остров.

XV. Быстро отплыв, мы прошли мимо страны горящей, заполненной благовониями. Огромные огненные потоки стекают с нее в море. Из-за жары сойти на берег было невозможно.

XVI. Но и оттуда, испугавшись, мы быстро отплыли. Проведя в пути четыре дня, ночью мы увидели землю, заполненную огнем. В середине же был некий огромный костер, достигающий, казалось, звезд. Днем оказалось, что это большая гора, называемая Колесницей Богов.

XVII. Плывя оттуда три дня мимо горящих потоков, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом.

XVIII. В глубине залива есть остров, похожий на первый и имеющий бухту. В ней находится другой остров, населенный дикими людьми. Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью. Переводчики называли их гориллами. Преследуя, мы не смогли захватить мужчин, все они убежали, карабкаясь по кручам и защищаясь камнями. Трех же женщин мы захватили. Они кусали и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за ними. Однако убив, мы освежевали их, и шкуры доставили в Карфаген. Ибо дальше мы не плавали, так как пища у нас кончилась.


* * *


«Перипл», περίπλους, слово греческое. Точный перевод — «плыть вокруг»; сперва Периплами называли описания морских путешествий, а затем и лоции, указывающие на особенности побережья, заливы, гавани и прочие важные детали, необходимые мореплавателю.


Маршрут плавания Ганнона.

Приведенное сообщение о плавании Ганнона исходно было выбито на каменной плите в карфагенском храме Баал-Хаммона (греч. Кронос), переписано неизвестным нам греческим автором и переведено на греческий же язык — отсюда большое число эллинизмов, с обязательным переложением имен богов в доступный афинскому или коринфийскому читателю формат.

Ганнон, один из сыновей погибшего в битве при Гимере Гамилькара Магонида, позиционируется переводчиком как «царь» — термин понятный для греков. Однако, формулировка «постановили карфагеняне» подразумевает, что решение принималось неким выборным совещательным органом, представляющим граждан города. Был это «совет десяти» или народное собрание мы не знаем, но у абстрактных «карфагенян» хватило полномочий выделить из казны колоссальную сумму для снаряжения столь масштабной экспедиции и назначения суффета Ганнона командующим.

Точная датировка похода Ганнона не установлена, но в научной среде доминирует мнение о том, что экспедиция состоялась не раньше 480 и не позже 450 гг. до н.э., возможно через несколько лет после сражения при Гимере, когда Карфаген «замкнулся на себя» и начать активно осваивать материковую Африку. Для поддержания военного баланса требовалось восстановить средиземноморскую эскадру, — не бросать же все нажитое непосильным трудом в Иберии, на Сицилии и Сардинии ввиду отступившей, но не исчезнувшей греческой угрозы! — и построить многочисленный транспортный флот для перевозки колонистов. Этот процесс мог занять десятилетие или полтора, так что мы вряд ли ошибемся, назвав 470-465 гг. до н.э. наиболее подходящими датами.

Политическая цель экспедиции декларирована в первых же строчках Перипла: основание новых городов ливиофиникийцев, то есть потомков от смешанных браков карфагенян с местным населением. Выражаясь понятнее — плебса. Надо полагать, что полноценного карфагенского гражданства ливиофиникийцы не получали, для них были недоступны многие возможности и привилегии, а следовательно эта общественная прослойка находилась в потенциальной «группе риска» — кому понравится откровенная дискриминация по признаку гражданства? Так и до бунта недалеко!

«Лишних людей» следует привлечь к государственной пользе, при этом не вызывая массового раздражения и крамольных мыслей. Хотите получить гражданство с полным объемом прав горожанина? Основывайте собственный город! Нет денег для такого затратного предприятия? Вызовите сюда представителя казначейства, пусть составит подробную смету — стоимость снаряжения, продовольствия, оружия, подъемные на каждую семью!..

Одно условие: строить новые города будете там, где вам укажут ответственные лица. Карфаген в настоящий момент остро интересует Западная Африка — обширнейший не освоенный рынок, не доступный конкурентам: Мелькартовы столпы и проход в океан заперты карфагенским флотом, появление греков маловероятно, так что сосредоточиться придется на обороне от туземцев, буде таковые окажутся агрессивны и недоговороспособны. Кстати, возьмите с собой побольше разноцветных стеклянных бус, они всегда нравились дикарям!

Шестьдесят пентеконтер и тридцать тысяч переселенцев — это очень много. Неясно, какой именно тип корабля имел в виду греческий автор используя в переводе слово «пентеконтера» — в пятидесятивесельную парусную галеру пятьсот человек и необходимый груз попросту не вместятся! — возможно, это лишь метафора подразумевавшая «большой корабль», наподобие бирем или трирем, давно строившихся Карфагене. Крупнотоннажное судостроение во времена античности было делом обыденным:


«...Фукидид и Страбон упоминают о кораблях грузоподъемностью в 10 000 талантов (262 тонны). Цицерон говорит о грузовых кораблях, поднимавших 52 тонны. <...> Лукиан в своем диалоге „Корабль“, в главе 5, описывает александрийское судно „Исиду“, перевозившее зерно. Длина этого корабля равнялась 55.4 м, ширина — около 14.5 м; таким образом, отношение длины к ширине составляло 4:1. Средней же величиной коммерческого корабля можно считать грузоподъемность в 3000 талантов, т. е. 78.8 тонн. Сохранились и данные о числе пассажиров, помещавшихся на античном транспортном судне: из текста Деяний (27, 37) видно, что корабль Павла мог принять 276 пассажиров; в биографии же Флавия Иосифа, в главе XV, речь идет даже о 600 пассажирах»[35].


Одновременно переселить три десятка тысяч человек — предприятие непростое. На голый берег колонистов не высадишь. Требуются сельскохозяйственные орудия, домашние животные для разведения, запас продовольствия на первое время. Не обойтись без профильных специалистов: каменщики, плотники, судостроители, агрономы, ткачи наконец — что им голыми ходить, если одежда поизносится?! В дорогу надо взять тысячи мелочей — гвозди, посуда, кайла, стамески, кувалды, столярный и кузнечный инструмент, гончарные круги, иголки для шитья! Без развития на новом месте сырьевой базы не обойтись, надо помнить о выращивании пшеницы, добыче камня для строительства, рубке леса, поиске металлов...

Считается, что логистику в ее современном виде изобрели в США во время Второй мировой войны для снабжения растянутого на тысячи километров Тихоокеанского театра боевых действий, но первопроходцами в этой науке были люди Древнего мира. Попробуй предусмотреть все необходимое для эдакой толпы колонистов! Организовать своевременную доставку грузов в порт, упаковать, рассчитать точное число инструментария, провианта и товаров на каждую тысячу человек с учетом длительности плавания. Что-нибудь забудешь, и колония может погибнуть — огромные затраты не окупятся, а ведь основание новых городов за Мелькартовыми столпами должно способствовать процветанию Карфагена как метрополии!

Вот и сидели днями и ночами за папирусом неприметные клерки морского ведомства Карфагена, составляя списки поселенцев, рассчитывая нормы продовольствия и отправляя заказы подрядчикам...


* * *


Подробнейший разбор Перипла Ганнона с привязкой перечисленных в нем топонимов к современной географии любой интересующийся может найти в главе третьей работы И. Ш. Шифмана «Возникновение Карфагенской державы» (есть в свободном доступе в Интернете), а мы ограничимся лишь несколькими замечаниями.

Флот Ганнона добрался до Гвинейского залива и берегов современного Камеруна — «огромный костер, достигающий, казалось, звезд» и гора, называющаяся «Колесницей богов» из части XVI Перипла идентифицируются как вулкан Камерун, находящийся на побережье и прекрасно наблюдаемый с моря. Расстояние от Карфагена до Камеруна по морю, при условии кратчайшего пути вдоль африканского побережья, никак не меньше восьми тысяч километров, а скорее все десять тысяч. Убедительное доказательство не только профессионализма пунийских моряков, но и не утерянного со времен расцвета Финикии исследовательского пыла.

Если первая часть Перипла посвящена строго деловым вопросам — сколько городов основано и где именно, — то во второй половине мы наблюдаем описательную беллетристику, созданную ради собственного удовольствия и развлечения читателя. Жюль Верн античности. Таинственная музыка в прибрежных лесах, злобные троглодиты в звериных шкурах, дикие животные и «огромные огненные потоки, стекающие в море» — объяснение последнему явлению появилось только в XIX веке. Карфагеняне наблюдали последствия подсечно-огневого земледелия народов языка банту, выжигавших огромные пространства.

Слово «горилла», обозначающее самую крупную на сегодняшний день человекообразную обезьяну, имеет карфагенское происхождение — в Перипле гориллами названы покрытые шерстью «дикие люди»; точное значение использованного переводчиками термина неизвестно, однако карфагеняне это слово запомнили и записали. Американский миссионер и натуралист Томас Севидж заново открыл и описал горилл в 1847 году и, не долго размышляя, присвоил им название взятое из записи Ганнона.

Чучела (или шкуры) горилл сохранялись в Карфагене до самого падения города, о чем рассказывает Плиний:


«...До этих островов доплыл карфагенский начальник флота Ганнон (Hanno Poenorum imperator). Он сообщил, что у живущих там женщин все тело покрыто волосами, а мужчины были столь быстроноги, что убежали от преследования. Ганнон положил (posuit) шкуры двух туземных самок в карфагенском храме Юноны как свидетельство правдивости своего рассказа и как достопримечательность; там их показывали до взятия Карфагена римлянами»[36].


Первостепенная задача — переселение и наделение землей «лишних людей» из Карфагена была выполнена, Перипл упоминает семь вновь основанных колоний. Если считать, что колонисты распределялись между ними поровну, то выходит, что в каждом новом городе поселили примерно по 4200 человек. Однако, Ганнон не уточняет, входили или нет постоянные экипажи судов в число тридцати тысяч людей, покинувших Карфаген. Непонятно, сколько кораблей вернулось в метрополию; командование экспедиции обязано было оставить поселенцам транспорты для связи с Новым Городом и соседними колониями, не вывозить же товар на плотах?..

Малопонятны обстоятельства закладки «храма Посейдона» (Йамму) на мысе Солунт, ныне ассоциируемом с мысом Гир к северу от марокканского Агадира. Греческий автор, известный под именем Псевдо-Скилак Кариандский и писавший век спустя, в середине IV века до н.э., упоминает об этом святилище, подтверждая слова Ганнона:


«...А после Ликса река Крабис и гавань, и город финикийцев по имени Тимиатерия. От Тимиатерии до мыса Солоента, который более всего выдается в море, вся эта страна в Ливии самая знаменитая и священная. На самом же окончании мыса находится большой алтарь пени Посейдона. На алтаре вырезаны фигуры, львы, дельфины; и говорят, что его сделал Дедал».


Версию об афинском скульпторе Дедале, персонаже полумифическом, мы отвергаем — делать ему в Африке было абсолютно нечего, да и жил он (если вообще жил, а не являлся собирательным образом) столетиями раньше. Однако сам факт того, что карфагенский алтарь Йамму в Солунте приписывается Делалу показателен — храм был большой и роскошный. Это восьмой пункт на побережье Атлантики, посещенный Ганноном и ограничиться только строительством храма карфагенский суффет никак не мог: кому нужно пустующее святилище?

Другое дело, если при храме было основано постоянное поселение, а в обязанность жрецов входило обращение аборигенов в карфагенскую веру — финикийцы всегда возводили храмы своих богов в колониях и не чуждались прозелитизма, достаточно припомнить Астарту, принятую этрусками Италии как Уни-Юнону.

К XXI веку ни малейших следов этого храма обнаружить не удалось — можно предположить, что после крушения Карфагена он был забыт, со временем разрушился или через несколько веков пал от ярости римлян, тщательно уничтожавших все, связанное с былым грозным противником и его религией.

Экспедиция Ганнона не была единственной. Нам очень повезло, что побывавший в Карфагене любознательный грек не поленился заглянуть в храм Баал-Хаммона, переписать на папирус выбитые на камне буквы финикийского алфавита и сделать перевод, может быть слегка беллетризировав оригинальный текст.

Аналогичный «Перипл Гамилькона», родного брата Ганнона, утерян безвозвратно — а ведь Гамилькон, несколькими годами позже, совершил плавание за Мелькартовы столпы в северном направлении: вдоль берегов Иберии, через Бискайский залив к Галлии, и далее в сторону Британии, к «Эстриминидским островам» — подразумеваются «оловянные» Касситериды, Корнуолл, возможно Ирландия. Сведения о походе Гамилькона попали к нам через вторые, а то и третьи руки, через римских писателей Плиния Старшего и Руфа Феста Авиена, не вникавших в подробности. Можно лишь предположить, что исследования Гамилькона так же были вызваны экономическими причинами — разведать безопасный морской путь к островным залежам олова.


* * *


Атлантика воспринималась карфагенянами как безраздельная и неотторжимая собственность Нового Города, куда всем прочим ход заказан. Следы карфагенского присутствия найдены археологами на Азорских и Канарских островах, так же на Мадейре. Там выходцы из Нового города занялись традиционным финикийским ремеслом — добычей редкого и очень дорогого красителя, но только не раковинного пурпура, а лакмуса.


Карфагенские монеты найденные на Азорских островах.

Если за раковинами-иглянками в Средиземном море приходилось нырять, что было сопряжено с определенным риском, то лакмус получали из лишайника Рочеллы красильной (Roccella tinctoria), в изобилии произраставшего на островах — «лишайниковый пурпур» оказался менее светостоек и со временем выцветал, но выход был найден: в смешении с другими красителями лакмус оставлял устойчивый цвет, заодно придавая ткани мягкость и необычный блеск...

Предполагается, что гуанчи, аборигенное население Канарских островов, со времен падения Рима вплоть до 1402 года по Рождеству Христову, находившиеся в изоляции от материка, унаследовали от карфагенян отдельные обороты и фразы пунийского языка, сохранившиеся за полтора тысячелетия. После испанского завоевания Канар в конце Средневековья туземные наречия вышли из употребления, и эту гипотезу уже не проверить.

Существует версия о том, что гуанчи являются потомками некоего североафриканского племени, насильственно депортированного карфагенянами на Канарские острова в качестве рабов или колонистов под протекторатом Нового Города. Если это так, то в Карфагене периода расцвета переняли распространенную ассиро-вавилонскую практику переселения элиты неугодных народов подальше от мест привычного обитания — может быть, пращуры канарских гуанчей подняли в Ливии мятеж и после поражения были отправлены пунийцами с глаз долой на необитаемые острова? Неизвестно.


Гуанчи Канарских островов. Средневековый рисунок.

Весьма любопытную историю поведал нам Псевдо-Аристотель в книге «Рассказы о диковинах», глава 84:


«...Передают, что в море за Геракловыми Столпами карфагеняне обнаружили необитаемый остров, полный всевозможной растительности, полноводных рек, пригодных для навигации, изобилующий удивительными плодами; (остров этот находится) на расстоянии многих дней плавания. Поскольку между карфагенянами часто возникали столкновения из-за обладания столь счастливым местом, — пока там никто не поселился, карфагенские власти распорядились, чтобы всякий намеревающийся туда отправиться был приговорен к смерти; а также умерщвлены все там уже побывавшие, чтобы предотвратить массовое переселение на остров, дабы не было соперников карфагенскому владычеству и могуществу».


Псевдо-Аристотель цитирует другого автора — сицилийского грека Тимея из Тавромения, написавшего на рубеже IV и III веков до н.э. подробнейшую «Историю», посвященную Сицилии и ее ближайшим соседям.

С карфагенянами Тимей, несомненно, общался — остров небольшой, близкие соседи, до Карфагена от города Тавромений максимум двое суток морского хода при попутном ветре. Вряд ли настырный, очень трудолюбивый и невероятно любопытный грек пренебрег возможностью посетить Новый Город — не дошедшая до нас «История» Тимея насчитывает не менее 38 книг, фрагменты из которых приводят в своих сочинениях многие другие античные литераторы и историки.

Приведенный фрагмент только на первый взгляд кажется странным — «острова блаженных», абстрактное райское местечко с пышными садами, полногрудыми красавицами и удивительными фруктами не более чем общераспространенный миф, а позднее метафорический литературный образ, наподобие русского Тридевятого царства или острова Буяна с царством славного Салтана. Так было принято описывать таинственные заморские земли — острова Элизиум, Огигия, Гесперии и прочие идеализированные места, «там, где нас нет». Традиция, ничего не поделаешь.

Но если отвлечься от описания Тимеем условного «Элизиума», и взглянуть на отрывок непредвзято, вырисовывается довольно любопытная картина, характеризующая карфагенский «имперский строй».

Речь идет об Азорских островах — Тимей дает не требующее дополнительных толкований указание направления: за Геракловыми столпами, на расстоянии многих дней пути. Канары не подходят — их видно с побережья Африки, расстояние меньше сотни километров. Мадейра уже была известна финикийцам из Гадира. «Многие дни пути» разделяют Африку и Европу только с Азорами — около 1800 километров.

Азорский архипелаг вполне можно назвать «райским уголком» не противореча Тимею: острова омываются теплым Гольфстримом, зимой температура не опускается ниже 12-15 градусов Цельсия, реликтовые леса, озера, горячие вулканические источники, неимоверное количество китов и дельфинов в прибрежных водах.

Если карфагенский корабль случайно занесло штормом на Азорские острова, можно быть уверенным — экипажу там понравилось, моряки вернулись домой и растрепали всем заинтересованным о новой и незаселенной земле с отличным климатом и удобными бухтами.

Что случилось дальше, можно лишь догадываться, но Тимей из Тавромения приводит неутешительную информацию о последовавших со стороны властей Карфагена жестких репрессиях. И.Ш. Шифман в своих работах выдвигает версию, будто Азорский архипелаг начал колонизироваться частными лицами — достаточно богатыми, для обеспечения дальнего похода в центральную Атлантику.

Финикийцы никогда не возражали против частной инициативы, движущей силы любого бизнеса — невидимая рука рынка, эффективные собственники, свободная конкуренция и прочие хорошо знакомые нам мантры. Но после образования Карфагена как независимого государства, по причинам внутриполитическим, невидимую руку можно было отрубить, а зарвавшегося эффективного собственника отправить за борт с камнем на шее: достаточно упомянуть о судьбе финикийского Гадира или подчинении Лептиса Великого.

Плебс, класс без полноценного гражданства и средств, в авантюре с Азорами участвовать не мог — для ливиофиникийцев государство организовывало массовые выезды на природу за счет бюджета: вот вам ничейная земля, вот деньги с инструментами, только работайте и платите налоги.

Так что же произошло? Опальный олигарх, возжелавший создать новый «центр силы»? Или революционно настроенная «золотая молодежь», которой опостылела династия Магонидов — семья, на протяжении десятилетий доминировавшая в карфагенских властных структурах? Кто-то очень честолюбивый и столь же безответственный решил основать собственное маленькое царство? Впрочем, почему «маленькое»? Сейчас на Азорском архипелаге, далеко не в самых стесненных условиях, обитают 250 тысяч человек, площади островов достаточно для заселения составом восьми экспедиций Ганнона!

Карфаген принимает радикальные меры — полетели головы, вводится прямой запрет на плавания к Азорам. В сообщении Тимея слышится отзвук столкновения официальной власти с некоей оппозицией, решившей эмигрировать из метрополии. Новый Город решительно пресек попытку создать независимый анклав, а лояльно настроенные к правительству карфагеняне Азорскими островами не заинтересовались — слишком далеко, вне торговых трасс, а значит экономически нецелесообразно.

Запрет был настолько суровым, что об Азорах забыли уже в античности; вновь открыли острова только португальцы в 1429 году по Рождеству. Архипелаг считается самой западной точкой Атлантики, где безусловно побывали моряки из Карфагена. Предположения о возможном посещении финикиянами или пунийцами Америки, как мы и говорили, остаются в сфере догадок и вероятностей — ни единого заслуживающего доверия доказательства посещения Американского континента в период античности на сегодняшний день нет, а все «финикийский надписи» якобы обнаруженные в США и Бразилии в XIX веке оказались грубыми фальшивками.

Заметим лишь, что если убедительные свидетельства пребывания карфагенян в Новом свете однажды появятся, это станет событием номер один в научном мире.


Глава II. Финикии больше нет

Около столетия продолжалась борьба Карфагена за Африку, пускай бороться было особо не с кем — по уровню технического и цивилизационного развития пунийцы на порядок превосходили африканские народы. Приращение земель в V веке до н.э. делает Карфаген одним из ведущих поставщиков сельскохозяйственной продукции на рынки средиземноморья, появляются крупные латифундии, для обработки земли требуется дешевая рабочая сила, в следствие чего начинается эпоха массовой работорговли. Патриархальные времена, когда рабы являлись штучным ценным товаром уходят безвозвратно.

В самом Карфагене грянула долгожданная «конституционная реформа» — со времен Магона Великого формулу власти в Новом городе можно было бы определить как «наследственную военную диктатуру» клана Магонидов. Абсолютной диктатурой, когда все решения зависели только от одного человека, господство потомков Магона назвать сложно, народное собрание и совещательные органы действовали, но последнее слово оставалось за «полководцами», как именует это семейство Юстин.

Давайте вновь обратимся к «Эпитоме», глава XIX.


«...Между тем погиб на войне в Сицилии Гамилькар, оставив трех сыновей: Гимилькона, Ганнона, Гисгона; у Асдрубала было столько же сыновей: Ганнибал, Асдрубал и Сапфон. Все они в то время вершили дела в Карфагене; а именно: они напали на мавров, воевали против нумидийцев, а афры были принуждены освободить карфагенян от уплаты дани за землю, на которой был основан их город. Так как эта многочисленная семья полководцев стала в тягость свободному государству, ибо они одни всем распоряжались и все решали, то с течением времени из числа сенаторов избрали сто судей, которые, по возвращении полководцев с войны, должны были требовать у них отчета в их действиях, чтобы полководцы из страха перед такой ответственностью пользовались своей властью на войне, не нарушая государственных постановлений и законов».


Это была революция — Карфаген превращается в аристократическую республику во главе со сверхэлитарным замкнутым сословием. Никаких социальных лифтов для представителей низов, «совет ста» (Аристотель называет другое число, сто четыре «эфора», т.е. выборных магистрата) набирается только и исключительно из представителей богатейших семейств.

Тем не менее, Аристотель в трактате «Политика» открыто восхищается карфагенским строем:


«...И карфагеняне, как полагают, пользуются прекрасным государственным устройством, которое во многих отношениях отличается от остальных. <…> Действительно, многие стороны государственной жизни устроены у карфагенян прекрасно. Доказательством слаженности государственного устройства служит уже то, что сам народ добровольно поддерживает существующие порядки и что там не бывало ни заслуживающих упоминания смут, ни тирании. <…> Всего же более отклоняется от аристократического строя в сторону олигархии карфагенское государственное устройство в силу вот какого убеждения, разделяемого большинством: они считают, что должностные лица должны избираться не только по признаку благородного происхождения, но и по признаку богатства, потому что необеспеченному человеку невозможно управлять хорошо и иметь для этого достаточно досуга. Но если избрание должностных лиц по признаку богатства свойственно олигархии, а по признаку добродетели — аристократии, то мы в силу этого могли бы рассматривать как третий тот вид государственного строя, в духе которого у карфагенян организованы государственные порядки; ведь они избирают должностных лиц, и притом главнейших — царей и полководцев, принимая во внимание именно эти два условия».


Отец Философии не скупится на превосходные эпитеты в адрес Карфагена, что в целом необычно для грека — может быть, Аристотель сумел абстрагироваться от традиционно неприязненного отношения эллинов к пунийцам и счел нужным похвалить их за удачные реформы? Ему нравится концепция назначаемых судей, нравится то, что олигархат дает возможность другим людям разбогатеть, что «пар народного гнева» умело выпускают с помощью предохранительного клапана — предоставления гражданам новых земель по методу Ганнона. Да и вообще карфагенская властная схема «заслуженно пользуется хорошей славой».

Полибий из Мегалополиса, через полтора столетия после Аристотеля написавший свою «Всеобщую историю» более скептичен, рассказывая о повальной коррупции в Карфагене и продаже за взятки государственных должностей, что вполне соотносится с исключительной властью олигархата. Мы не представляем каков был правовой статус «совета ста», какими он обладал полномочиями по закону — контролирующий, исполнительный или законодательный орган? Совмещение всех ветвей власти?

Или это была «корпорация» в прямом понимании термина — совет крупных предпринимателей, решавший вопросы экономического взаимодействия между различными отраслями, от сельского хозяйства, до судостроения, морской и континентальной торговли? Если так, неудивительно, что все решали деньги и в совете царило стремление к неограниченной прибыли: мы успели достаточно изучить финикийский образ мышления, чтобы понимать — первично золото, остальное можно купить...

Закончив с Африкой и достигнув максимальных пределов расширения на материке, к рубежу V-IV веков до н.э. Карфаген вновь переносит внимание на острова Средиземного моря, с переменным успехом ввязываясь в бесконечные конфликты между сицилийскими греками. Чуть позже пунийцы начинают наступление в Иберии — теперь Новый Город заинтересовала юго-восточная часть Пиренейского полуострова, которая и была без особых затруднений покорена.

В IV веке заключаются сразу два договора с Римом (в 348 и 306 гг. до н.э соответственно), носящие вполне мирный характер — разграничивались сферы интересов и подтверждались пункты первого соглашения. Римлянам нельзя плавать дальше Прекрасного мыса и вообще заглядывать в Иберию, торговать и основывать города в Ливии и на Сардинии, зато Сицилия для Рима остается зоной свободной беспошлинной торговли, как и Вечный город для карфагенян.

В договоре 306 года до н.э. применительно к римлянам используются формулировки «возбраняется приставать к берегам», «если будет занесен бурею» и прочие пункты, свидетельствующие о том, что ранее насквозь «сухопутные» обитатели Лация начали осторожно осваивать море. Пока молодой римский флот ни малейшей угрозы для Карфагена не представлял, но в число запретных для посещения областей (против первого договора) уже входит Африканское побережье.

Тем временем в Элладе, в Передней Азии и в Финикии происходило нечто настолько невероятное и выходящее за пределы понимания, что все эпические завоевания персов с их предшественниками меркли перед новой силой, пришедшей с Балкан.

Из Македонии.


* * *


До определенного момента Финикия жила под могучим крылышком державы Ахеменидов вполне сыто и безмятежно, чему способствовали единые правила игры на рынках от Черного моря до Индии, внушительный карфагенский экспорт «элитных товаров», проходивших в основном через Тир, и сравнительная стабильность империи в период с 550 по 404 гг. до н.э.

Идиллия закончилась, когда египетский аристократ Амиртей поднял восстание, освободил от персидского владычества Нижний Египет и провозгласил себя фараоном. Древнейшее царство средиземноморского мира вернуло себе независимость, пускай и ненадолго.

При всем пиетете, который финикийцы издавна испытывали к Египту, в Тире и Сидоне поглядывали на события в дельте Нила с немалой долей опасения и сомнения. Персия, конечно, изрядно ослабла со времен Кира Великого и Дария, погрязла в междоусобицах и нескончаемой грызне с греками, но оставалась великой державой, которая непременно захочет вернуть утраченное достояние — Египет слишком ценный актив, для того, чтобы о нем забыть!

Какой дорогой пойдет персидское войско? Верно, одной-единственной — через Палестину и Финикию. Кому снабжать армию царя и оплачивать текущие расходы? Правильно, богатеньким финикиянам! Справедливости ради надо сказать, что персы будут покультурнее совсем уж озверелых ассирийцев, но и они из невинного солдатского озорства непременно что-нибудь да подпалят и примутся задирать юбки всем особам женского пола, оказавшихся в поле зрения! Сплошные убытки и отрицательный баланс!

Подозрения финикийцев оправдались с избытком. Шестьдесят лет подряд персидские цари пытались отвоевать Египет, организовав пять больших походов — все, кроме последнего, были неудачными. Фараоны XXX династии, — последней истинно египетской, — отчаянно сопротивлялись, привлекали на свою сторону греческих наемников и даже пытались перейти в контрнаступление ненадолго захватив Палестину и Сирию в 365 г. до н.э. и снова откатившись назад...

В 349 году до н.э. в Сидоне и финикийском Триполисе, находившемся между древними городами Библ и Арвад поднимается мятеж — центром восстания против Ахеменидов становится именно Сидон, восстановленный из руин при Камбисе в противовес своенравному Тиру. Причиной называется «высокомерие персов», но чтобы довести терпеливых финикиян до открытого бунта требовались куда более веские основания. Как раз в прошлом году царь Артаксеркс III решил попытать счастья и устроил очередную, уже четвертую с начала века, военную экспедицию против египтян. Был бит, отступил с большими потерями и ущербом для репутации.


Царь персов Артаксеркс III.

Исократ Афинский, знаменитый ритор и, как сказали бы в наши времена, политолог, в речи к владыке Македонии Филиппу II, утверждает:


«...Египет отпал еще при его [Артаксеркса]отце; тем не менее египтяне боялись, как бы царь, сам выступив когда-нибудь поход, не преодолел трудностей, связанных с переходом через реку и всей прочей оборонительной подготовкой. А теперь этот царь избавил их от такого страха. Собрав самое большое, какое он только мог, войско и отправившись против них в поход, он вернулся оттуда не только побежденный, но и осмеянный всеми, недостойный, по общему мнению, быть ни царем, ни полководцем. Кипр, Финикия, Киликия и соседние с ними страны, откуда персы получали флот, принадлежали тогда царю; но теперь одни отпали, другие находятся в состоянии войны и переживают такие бедствия, что царю от этих народов нет никакой выгоды».


Получается, что Финикия и другие области империи Ахеменидов после поражения Артаксеркса III в Египте почувствовали слабость царской власти и решили что настало время для совместного выступления против персов. Бунт в Сидоне поддержали Кипр, Иудея и Киликия, финикийцы запросили помощи у Египта и получили таковую — четыре тысячи греческих наемников. Сидонский царь Теннес вместе с греками отбил в 346 г. до н.э. две попытки персов усмирить восстание, но...

Но Персидская держава быстро показала, что ее рано списывать со счетов. В 344-343 гг. до н.э. Артаксеркс после краткой, но кровопролитной войны возвращает себе Кипр собирает огромную армию и выдвигается в сторону Палестины. Численность войска (около 300 тысяч клинков по Диодору) рассчитывалась с прицелом на покорение Египта, для подавления восстания в Финикии можно было бы обойтись куда меньшими силами.

Насмерть перепуганный царь Теннес, считая положение безнадежным, решается на измену родному городу, отправляя к Артаксерксу посланника: я сдаю Сидон и соглашаюсь участвовать в египетском походе, а славный повелитель и обожаемый государь оставляет мне трон. Выгодная сделка, ваше персидское величество!

С более мудрыми и сдержанными Навуходоносором, Камбисом или Киром Великим наверное получилось бы договориться, но в текущий момент персидское величество пребывал во гневе. Да что там во гневе, в звериной ярости! Последние годы Артаксеркс только и делал, что носился по провинциям своей державы, выполняя несвойственные царю функции пожарной команды — бунтовали сатрапы и подчиненные народы, донимали греки, насмехались египтяне!

Греческие наемники по приказу Теннеса открывают ворота Сидона. Дальнейшие события были выдержаны в наихудших реалиях Ассирии эпохи грозного Ассархаддона, повторяясь даже в мелочах — беспощадная массовая резня, пожарище, сорок тысяч трупов, уцелевшие подлежат депортации в Вавилонию. Теннесу вполне заслуженно снесли голову — предал дважды, сначала Персию, потом Финикию.

Как это нам знакомо, верно? 335 лет назад Ассархаддон сделал ровно то же самое.

Иранцы, не столь давно заново отстроив Сидон, теперь сравняли его с землей. По легенде, Артаксеркс за хорошую сумму продал сгоревший город — под развалинами находилось немало сплавившегося золота и серебра, желающие могли заняться сбором металла.

Акция возмездия достигла цели: Тир и другие города Финикии выразили покорность. Артаксеркс III отправился в Египет, устроил там разгром подобный сидонскому и вернул себе титул фараона.

Едва ли царь мог подумать, что Персидской империи осталось существовать всего 12 лет, а в Македонии подрастает мальчик по имени Александр, которому суждено похоронить государство Ахеменидов и навеки изменить судьбу мира, пустив бурный поток истории в эллинистическое русло...


* * *


Мы не станем даже пытаться описать историю возвышения и завоеваний Александра Македонского — этой теме посвящены тысячи книг, исследований и монографий, к ним и рекомендуем обратиться.

Отметим наиболее важный момент. Создание империи иранцев стало защитной реакцией и ответом на вызов, брошенный Вавилоном. В свою очередь не прекращающееся в течении почти двух столетий персидское давление на Грецию и эллинскую цивилизацию вызывает зарождение внутри этой цивилизации сил сопротивления внешней инвазии и стремление оградить культурное и языковое пространство — столкнулись два микрокосма, два мира.

В Элладе в полную силу заработал защитный механизм, получивший материальное воплощение в империи Александра. Дорийские и ахейские греки относились к македонянам с определенным пренебрежением, но «эллинскую мечту» реализовали именно балканские «полуварвары», а не Афины, не Спарта и не Коринф.

Поход на персов планировал еще отец Александра, Филипп II — мы только что цитировали речь Исократа, в которой афинянин прямо советует царю Македонии начать войну с Ахеменидами, приводя идейные и пропагандистские обоснования такого решения: примирить враждующие друг с другом греческие государства, объединиться, от души всыпать общему врагу и «принести свободу» порабощенным персами народам.


Исократ Афинский.

Исократ сформулировал цивилизационный запрос Эллады, Александр Македонский принял его к исполнению. Теоретическая база была проста, логична и доступна для понимания каждому:


«Исократ понимал, что Греция — это сообщество государств, которое находится в постоянном внутреннем противоборстве. Полисы постоянно находятся во взаимной вражде. После победы над персами тут же одна за другой следуют несколько кровопролитных, изнуряющих эти города-государства войн. Исократ понимает, что бурлящая энергия эллинского народа должна быть введена в какое-то, с его точки зрения, конструктивное русло. Таковым руслом может стать экспансионистский проект. Энергия, которая разрушает Элладу изнутри, должна выплеснуться наружу и направиться на извечного врага греков — на персов. <…> Консолидированную энергию македонян и греков следует направить на восток. Избыток населения должен переселиться в Малую Азию, получить там возможность развивать хозяйство. Тем самым проблема внутреннего греческого конфликта будет решена»[37].


Формула Исократа сработала с потрясшей современников эффективностью.

Вторжение Александра Македонского в Малую Азию в 334 году до н.э. изрядно удивляет малочисленностью армии. 32 тысячи пехотинцев — «сборная» Эллады, исключая спартанцев, отказавшихся от похода, и союзные варвары-фракийцы. Около 5 тысяч кавалеристов, плюс неизвестное количество македонцев отправленных за проливы еще Филиппом II, начавшим подготовку к войне до своей смерти в 336 г. до н.э. Предположительно, Александр располагал войском в 45-55 тысяч человек — этого явно недостаточно для покорения империи Ахеменидов, способной выставить в наихудшем случае стотысячную армию, а при благоприятных обстоятельствах все триста тысяч!

Следует, однако, принимать в расчет мотивированность и общий настрой греков. Время мстить!

В мае 334 года до н.э. Александр наносит сокрушительное поражение наспех собранной армии персидских сатрапов на реке Граник и подчиняет Лидию. Последовательно капитулируют Фригия, Эфес, Сарды и многие города малоазийского побережья. Сопротивление оказывают Галикарнас с Милетом, но быстро пали и они. Македонцы захватывают все доступные гавани, стараясь лишить неприятельский флот точек базирования и пополнения.


Александр Македонский.

Персидский царь Дарий III получает известия о том, что Александр двигается вдоль побережья в Сирию, собирает войско числом в 120 тысяч человек и пытается перехватить греков на границе Киликии и Сирии, возле местечка Исса (современный Инкендерун, Турция). Дарий баталию проигрывает с огромными потерями, в руки Александра Македонского попадают мать, жена, двое дочерей и младший сын царя; сам Дарий спасается бегством, отступив за Евфрат.

Согласно Плутарху, царь предлагает за семью фантастический выкуп — десять тысяч талантов, все земли к западу от Евфрата, женитьбу на любимой дочери и военный союз. Александр отказывает.

Греки захватывают Дамаск. Дорога на юг, в Финикию и Египет, открыта.

Казалось бы, финикийцы должны с радостью встретить освободителя от владычества персов, однако Александр Македонский неожиданно встречается с ожесточенным сопротивлением города Тир, которому оказала поддержку Карфагенская держава.


* * *


К сожалению, древнегреческие авторы целиком и полностью сосредоточены на подвигах и завоеваниях Александра, обходя своим вниманием отдельные политические нюансы, которые могли бы нас заинтересовать в свете карфагенской внешней политики. Оно и понятно — греки видели в своей современной истории два столетия персидского доминирования в Азии и натиск иранцев на Европу, балансировавшую на краю пропасти Элладу, неисчислимые обиды и разорения причиненные Киром, Дарием, Ксерксом и их потомками.

И вот после столь мрачной эпохи внезапно появляется лучезарный герой, ведомый дланью богов. Герой, который всего за четыре года сумел как раскаленный нож сквозь масло пройти через Лидию, Сирию и Палестину, стать фараоном Египта, и уничтожить Персидскую империю. Карфагенские интриги на этом фоне выглядят настолько ничтожно, что упоминать их недостойно и отчасти неприлично — на солнце не должно быть пятен!

Сенсационные новости приходящие по нескольку раз в месяц с регулярными торговыми кораблями из Финикии и Эллады должны были поставить руководителей Карфагена в тупик. Представьте вашу реакцию на сообщения о том, что прямо сейчас армия Кубы высадилась на побережье США, отбила Флориду, Техас и Джорджию, победила в нескольких решающих сражениях, а президент Трамп бежал в Канаду и предлагает кубинцам выкуп в сто миллиардов долларов и дочку Иванку Трамп в жены Раулю Кастро?

Представили? Вот то-то же.

Ситуация выглядела абсолютно нереальной. Фарс из Зазеркалья. Всего сто (да какие сто?! Пятьдесят, не больше!) лет назад Македония была отсталой дикарской страной на Балканах с варварским населением, где не было крупных городов, где царила такая нищета, что персы при Дарии I, заглянув в Македонию по дороге в Грецию, побрезговали там оставаться, а слове «культура» в лучшем случае знал лишь один македонец из пятидесяти, и то услыхав его на всякий случай хватался за топор!

И вот, извольте видеть — царь Александр подошел к стенам Тира. Как такое прикажете понимать?!

Однако, это была реальность, с которой следовало как-то взаимодействовать. И принимать решения очень быстро, в соответствии с постоянно меняющейся обстановкой.

При всех предыдущих конфликтах и недоразумениях, при огорчительной легенде об изгнанной царевне Элиссе, Тир оставался для карфагенян полузабытой и отчасти романической прародиной, местом сакральным, городом притяжения и поклонения, обителью древних финикийских богов.

Тир — это тысячелетняя память финикийской цивилизации, пережившей шумеров и аккадцев, ассирийцев, вавилонян, персов. Тирийцы помнят фараона Снорфу из Древней династии Египта, при котором начали строить первые пирамиды, к появлению Александра уже считающиеся невообразимой, баснословной древностью! Предки македонян во времена Снорфу вряд ли научились ходить на двух ногах и с трудом выкусывали блох в основании хвоста!

Первоначальное восприятие Александра Македонского, что в Тире, что в Карфагене, не должно было отличаться от понятий «удачливый авантюрист» и «выскочка, попавший в полосу везения». Опыт подсказывал: в один прекрасный день деревенского парвеню настигнет горькое разочарование и череда случайных успехов обернется погребальным костром. Ничего личного, обычная арифметика — персы превосходят македонян по всем статьям: мобилизационный резерв, ресурсы, богатство, организация. Да, империя Ахеменидов не та, что прежде, но доселе могуча! Всего двенадцать лет назад царю Артаксерксу III хватило энергии и сил для молниеносной и беспощадной расправы с Кипром, Палестиной и Египтом!

Вывод напрашивается сам собой: надо принять во внимание действия свалившегося как снег на голову «освободителя», но открыто переходить на сторону Александра Тиру категорически не следует — македоняне через два-три месяца уйдут из Финикии, а там заглянет на огонек царь Дарий с войском и спросит: это кому вы тут изменнически присягали, любезные граждане Тира? Вам напомнить, что случилось с Сидоном при Артаксерксе? Прекрасно, давайте освежим память!

После бескровного занятия Дамаска, где македонцы обнаружили часть персидской казны и богатые склады оружия с провиантом, завоевателям покорились финикийские Библ и Сидон — сидоняне минувшие годы отстраивались после сожжения города и не питали к персам никаких теплых чувств. Сидонский царь Стратон, посаженный на престол Дарием III, под давлением народного собрания сдал город и был отстранен от власти Александром, быстро нашедшим замену — отыскался некий Абдалоним, потомок древних царей, живший в честной бедности и занимавшийся садоводством.

Не обращая внимания не сопротивление купеческой верхушки Сидона, Александр назначает Абдалонима царем, передает ему персидское имущество и часть золота, захваченного в Дамаске, приведя в восторг горожан. Разумный политический ход — теперь северная Финикия с ее гаванями поддерживала македонцев. Мгновенная капитуляция Библа с Сидоном объясняется не только искренней нелюбовью к опостылевшим персам. Библ почти не был укреплен, а оборонительные сооружения Сидона не успели в полной мере восстановить.

Соображения Александра были просты и обоснованны. Первостепенной целью является Египет — богатейшая провинция Персидской империи. Египет это еще и значимый символ, легендарное царство, владеть которым желали все великие завоеватели прошлого! Но для похода в дельту Нила требуется спокойный и покорный тыл.

Александр не питал иллюзий относительно национального характера обитателей Финикии. Оставшись верными персидскому царю тирийцы будут способны на любые подлости, от поддержки деньгами оппозиции македонянам в Элладе (прежде всего Спарте), до прямого удара в спину — придет Дарий, погрузит войско на корабли Тира, приплывет в Египет, что дальше?! Кроме того, город Тир не только и не столько важнейший транспортный узел восточного средиземноморья и сильный флот — это еще и ключ к Эгейскому морю!

Первоначально казалось, что кровавой развязки можно избежать, да и сам Александр рассчитывал решить дело полюбовно — исторические примеры говорили, что справиться с Тиром очень непросто, достаточно вспомнить бесплодную осаду города Навуходоносором два с половиной столетия назад!

Тирийцы, не без веских оснований полагая себя самыми умными, хитрыми и пронырливыми, решили усидеть на двух стульях — оказать северному варвару царские почести на нейтральной территории, при этом сохранив полную автономию и свободу в принятии решений. Необходимо было тянуть время и водить македонцев за нос до последнего, а там или ишак сдохнет, или царь умрет. Потенциальная возможность триумфального возвращения Дария оставалась невероятно высокой, в самой Элладе могли поднять антимакедонское восстание Спарта и Афины...

Граждане Тира не учли одного: прямолинейный Александр не был расположен к пышным расшаркиваниям, утонченной дипломатии и нудным переговорам с бесконечным обсуждением параграфов, подпунктов и примечаний мелким шрифтом. С привычным к восточному этикету и старинным обычаям Навуходоносором подобный трюк еще можно было провернуть, но только не с горячим и нетерпеливым македонцем!

К Александру, вставшему лагерем неподалеку от города, прибывает посольство Тира, одаривает его золотым венком и, сочась елеем, начинает вести сладкие речи о том, что непобедимому и высокородному царю Македонии следовало бы считать Тир не покоренным городом, а союзной и лояльной территорией. Александр, осознавая, с кем имеет дело, отвечает — это, безусловно, замечательно, но не могли бы почтенные старейшины допустить его, непобедимого и высокородного, в пределы стен Тира, для принесения жертвы Гераклу, коего в Финикии именуют Мелькартом? Разумеется, вместе с войском, которое должно будет принять участие в церемонии?


Фигура Мелькарта-Геракла из финикийского храма.

— Как можно!? — оглаживая завитые бороды и закатывая глаза заголосили посланцы. — Да никогда такого не было! Древнейшие и нерушимые традиции запрещают входить чужестранной армии в Тир! Даже сам Навуходоносор, царь Вавилонский, себе такого не позволял! Благоволите, в Палетире находится замечательнейший, очень старинный и освященный бесконечными веками алтарь Мелькарта — приносите там хоть сотню жертв!

Здесь надо объяснить разницу между Тиром и Палетиром. Мы рассказывали о том, как с началом осады города Навуходоносором II тирийцы оставили поселение на берегу, перебравшись на остров, отделенный от материка восьмисотметровым проливом. Прибрежный Палетир, «Старый Тир», со временем утратил былое значение, главное святилище Мелькарта с сокровищницей было перенесено на хорошо укрепленный остров, но храм Палетира был древнее — именно из-за него вспыхнул конфликт между Пигмалионом, царевной Элиссой и жрецом Архебом, приведший к возникновению Карфагена почти пять столетий назад...

Формально ничего оскорбительного в предложении тирийских послов Александру не наблюдалось. Старый храм Палетира уважался не менее, а то и более, чем островной. Если пользоваться формулировками из далекого будущего, алтарь в Палетире был «намоленнее». Да и про традиции посланники не соврали: вавилонский гарнизон во времена оны в Тир не допустили, персидский тоже.

В требовании Александра «войти с войском» благочестия было меньше всего — жертвы жертвами, богопочитание богопочитанием, но оставлять за спиной непокоренный город с его богатствами, эскадрой и интриганами во власти не следовало. Все гавани на пространстве от Малой Азии до Палестины должны быть подчинены, иначе не миновать крупных осложнений с флотом Дария!

Предлог был выбран идеальный. Согласившись, тирийцы безропотно сдают город, так как выгнать македонцев с острова после церемонии жертвоприношения уже не получится. Отказав, они попадают под обвинение в оскорблении величества и святотатстве — македонские цари полагали, будто ведут свой род от Темена, царя Дориды и Аргоса, праправнука самого Геракла. Александру из рода Гераклидов злодейски отказали в праве почтить предка!

Римский историк Квинт Курций Руф, создавший подробнейшее жизнеописание македонского царя «История Александра», приводит его слова, адресованные тирийским послам:


«...Александр не сдержал гнева, с которым и обычно не мог совладать. «Так вы, — воскликнул он, — полагаясь на то, что занимаете остров, презираете наше сухопутное войско? Но я скоро покажу вам, что вы живете на материке! Знайте же: или вы впустите меня в город, или я возьму его силой». С этими словами он отпустил послов. Друзья стали уговаривать тирийцев, чтобы они сами предоставили свободный доступ в город царю, которого приняли и Сирия и Финикия. Но они достаточно полагаясь на неприступность места, решили выдержать осаду».


Жребий был брошен. Перехитрить Александра не получилось.


* * *


Осада Тира продолжалась с января по июль или август 332 года до н.э., став одним из классических образцов военного искусства Древнего мира. С любой точки зрения Тир был неприступен и нештурмуем, особенно если у атакующей стороны отсутствовал боевой флот — широкий пролив между островом и Палетиром достигал глубины пяти метров, стены города якобы поднимались на 45 метров, но это очередное преувеличение со стороны античных хронистов, желавших подчеркнуть доблесть македонян. Предположительно, высота стен могла достигать 10-15 метров, на особо опасных направлениях немногим выше. Вдобавок, тирийцы располагали минимум полусотней боевых кораблей; у Александра Македонского флота не было (уточним — временно не было).


Осада Тира с моря флотом Александра.

К городу не подойти, дальнобойности метательных машин не хватает. Финикияне могут отсиживаться за стенами вечно — продовольствием и водой их снабжают по воде, излишек небоеспособного населения кораблями эвакуирован в Карфаген: зачем лишние рты во время осады?

В Тир морем прибыло посольство Карфагена. Квинт Курций Руф уточняет зачем именно: «для празднования по обычаю предков священной годовщины», из чего мы можем высчитать точные даты — это праздник «пробуждения Геракла» в месяце перитий, продолжающемся с 16 февраля по 17 марта. Следовательно карфагеняне с дарами Мелькарту, числом 30 человек, появились в городе в самом начале осады и оставались там до последнего дня.

Руф уверяет, будто «пунийцы начали убеждать тирийцев мужественно вынести осаду, обещая скорое прибытие помощи из Карфагена, ибо в те времена моря были в значительной мере во власти пунического флота». Это объяснимо: оставались надежды на поражение Александра Македонского от царя Дария, с которым в Карфагене не хотели ссориться — важный торговый партнер, сильный флот, да и вообще невозможно представить, что государству Ахеменидов способен всерьез угрожать пусть и талантливый, но все-таки авантюрист с крошечной по меркам Персидской империи армией!

Талантливый авантюрист тем временем начал реализовывать план, который и приведет к падению неприступного Тира. Остров следует превратить в полуостров! Насыпать дамбу между берегом и крепостью!

Строительного материала хватало с переизбытком — сваи изготавливались из ливанского кедра, промежутки между свай засыпались камнями взятыми из разобранных домов Пателира. По мере приближения к укреплениям города работу начали осложнять обстрелы со стен и вылазки финикийского флота, базировавшегося в двух тирийских гаванях — Сидонской с севера и Египетской с юга.


Дамба к острову Тир и направления штурма.

Американский исследователь конца XIX — начала ХХ веков, профессор Калифорнийского университета Бенджамин Айд Уиллер, скомпилировав доступные античные источники, составил впечатляющее описание боевых действий, развернувшихся вокруг строящейся дамбы:


«...неприятельский флот принял участие в деле: финикийские суда, с многочисленным экипажем, вооруженным луками и пращами, сновали около рабочих, осыпая их градом стрел и камней. Работы пошли медленнее. Пришлось строить баррикады для ограждения дамбы от выстрелов, а потом даже целые башни с катапультами и механическими самострелами; пришлось обивать эти башни звериными шкурами для защиты от огня. Но тирийцы тоже не дремали. Увидав, что под прикрытием башен работы могут продолжаться, они решились сжечь эти башни. Взяв большую барку, служившую для перевозки лошадей, они нагрузили ее соломой, хворостом, серой и смолою; поставили на ее носу две высоких наклоненных вперед мачты, между которыми на веревках навешали бочонков с маслом и жидкой смолою; нагрузили корму камнями, так что нос высоко поднялся; затем, пользуясь попутным западным ветром, подогнали эту барку к самым работам македонян и зажгли ее. Огонь перешел по ветру на башни и дамбу, на которые сверху из бочонков лились масло и смола. Борьба с таким врагом была непосильна македонянам и многонедельная работа их сразу оказалась разрушенною»[38].


Уже третью тысячу лет продолжаются споры начатые в античности: объяснимы ли победы Александра Македонского его военным гением или ему постоянно сопутствовало фантастическое, на грани мистики, везение? Счастье, объяснимое лишь божественным вмешательством? Силами не человеческими и смертным не подвластными?

В истории с осадой Тира отчетливо прослеживается воля Посейдона, удачно замаскировавшаяся под законодательные уложения, красочно повествующие о дезертирстве и измене присяге — Александр внезапно обзавелся жизненно необходимым ему профессиональным флотом.

Слухи о поражении царя Дария в битве при Иссе и занятии македонцами Финикии быстро распространились по Эгейскому архипелагу. Мобилизованные персами финикийские экипажи из Арвада, Библа и Сидона поспешили домой, отказавшись от службы Ахеменидам; многие молча подняли паруса и скрылись в утреннем тумане — дезертирство по предварительному сговору в чисто уголовном виде.

Одновременно с этим Пифагор, царь Саламина, крупнейшего города Кипра, в союзе с другими полисами острова присылает мощное подкрепление — 120 кораблей. Киприоты тоже имели существенные претензии к персам после карательной экспедиции Артаксеркса III во время восстания 344-343 гг. до н.э. Численность объединенного кипро-финикийского флота оценивается от 190 до 250 кораблей, что давало подавляющее преимущество над эскадрой Тира.

Точкой сбора Александр назначил порт Сидона, где развернулось производство осадных метательных машин, пригодных для применения с корабельных палуб. Вскоре флот блокирует обе гавани Тира и под его прикрытием продолжается строительство дамбы — она пролегала по кратчайшему расстоянию от берега и располагалась примерно там, где в современном Тире находится улица Хирам, ведущая от ипподрома римской эпохи в Палетире к центру бывшего острова.

Скорейшее взятие Тира было делом техники и времени. Карфагенские посланники на вопросы о военной помощи начинают отводить взгляд и уклончиво отвечать, что, мол, войско и флот заняты на Сицилии, самому Карфагену угрожает невероятная опасность, а потому гражданам бывшей метрополии следует надеяться только на себя.

Это было очевидной ложью. В 332 году до н.э. пунийцы не вели активных действий на Сицилии. Последнее крупное столкновение с Сиракузами датируется 345-339 годами, а следующая война с тираном Сиракуз Агафоклом начнется только в 312 году до н.э. Ко времени осады Тира македонцами, на Сицилии могли происходить лишь незначительные стычки, никак не требовавшие присутствия всей карфагенской армии и крупных морских сил. Курций Руф пишет, будто в это время сиракузяне высадились в Африке и угрожали Новому Городу, но и это неточно — Агафокл предпринял вылазку в Ливию спустя двадцать с лишним лет в 311 году до н.э., был разбит и ретировался обратно на Сицилию...

Карфагеняне, наблюдая постепенное разрушение стен Тира, поняли, что недооценили противника. Высылать флот в подкрепление тирийцам было бы нерациональной тратой огромных средств с непредсказуемым, а скорее всего отрицательным результатом — достаточно оценить мощь собранной царем Александром армады в две-две с половиной сотни кораблей. Включаем сюда длительный многодневный переход кораблей от Карфагена до Палестины, снабжение экипажей и десанта провиантом, необходимость держать постоянные боевые соединения в западной части Средиземного моря и получаем...

Ничего не получаем. Дорого и бесперспективно.

Александр проявил редкое упрямство, взявшись за дело, неудавшееся самому Навуходоносору — другой на месте македонца плюнул бы и ушел восвояси завоевывать Египет. Но только не потомок Геракла!

Тир оборонялся доблестно, однако силы были слишком неравными, да и кораблям с продовольствием стало почти невозможно прорываться сквозь морскую блокаду. Падение города было предрешено.


«...Сначала стена была взята в том месте, где распоряжался Александр; он без труда отбросил тирийцев, как только македонцы перешли мостки и стали твердой ногой на земле; Адмет первым взошел на стену; зовя своих вслед за собой, он тут же пал, пораженный копьем, но Александр, идя за ним, вместе с «друзьями» овладел стеной. И так как теперь в его власти были уцелевшие башни и куртины, то он прямо по стенам отправился к царскому дворцу, потому что оттуда всего удобнее было спуститься в город.

Финикийцы, стоявшие со своими судами у гавани, обращенной в сторону Египта, ворвались в нее, разнеся цепи, которыми она была заперта, и нанесли тяжелые повреждения тирийским кораблям, там стоявшим; на других напали в открытом море; некоторых прижали к берегу. Киприоты вошли в другую гавань со стороны Сидона, которая не была заперта цепями, и сразу овладели в этом месте городом. Многие тирийцы, видя, что стена захвачена, оставили ее и, собравшись в так называемом Агенории, отсюда ударили на македонцев. Александр пошел на них со щитоносцами; сражавшиеся были перебиты; за бежавшими началась погоня. Началась страшная бойня: город был уже захвачен не только со стороны гавани, но в него проник и полк Кена»[39].


Ненужного благородства Александр Македонский не проявил — Тир следовало достойно наказать. Перед началом осады в городе проживало вероятно 75-85 тысяч человек, из них около половины успели выехать в Карфаген на пунийских кораблях до установления блокады. Греко-римский историк Арриан говорит о восьми тысячах погибших во время штурма тирийцах, тридцать тысяч были проданы македонцами в рабство, еще две тысячи распяты на столбах вдоль берега — в назидание.

Царь Тира Азимилк, группа высших аристократов и посланники Карфагена в полном составе укрылись в храме Мелькарта и были помилованы.

Коренное финикийское население Тира или загодя эмигрировало, или погибло, или попало в рабство; некоторое количество граждан города спасли сидоняне из состава флота Александра. Македонский царь повелел отдать опустевшие дома окрестным ханаанеям и сирийцам, вскорости в Тире поселилось немало греков.

После смерти Александра Великого и раздела его империи Египетское царство вместе с Палестиной и Финикией попадают под власть греко-македонской династии Птолемеев. Финикия стремительно эллинизируется: к середине III века до н.э. исчезают любые упоминания о финикийских царях, городами начинают править архонты — назначаемые Птолемеями должностные лица с полномочиями уровня современного губернатора. Кое-где сохраняются народные собрания и суффеты-судьи, оттесненные на второй план. Восточные торговые города трансформируются в полисы по греческому образцу, принимая классический античный облик.

С завоеванием Тира Александром Македонским цивилизация восточных финикийцев прекращает свое существование.

Отголоски великой эпохи будут слышны, утихая, еще на протяжении нескольких веков, но сама цивилизация окажется поглощена, трансформирована и изменена до полной неузнаваемости победившим эллинским миром.

Если считать началом развития финикийской вселенной первые доказанные контакты обитателей города Библ с Ранним царством Египта в 2600-е годы до н.э., то выходит, что Финикия трудилась, боролась, исследовала, торговала и покоряла моря на протяжении двух тысяч трехсот лет.

Достойный уважения срок. Нам бы такие показатели!


* * *


Напоследок хотелось бы упомянуть о несостоявшейся войне, которая формально была объявлена, но так и не состоялась.

Вновь обратимся к записям Курция Руфа, который мимоходом делает важное замечание в завершении своего рассказа о падении Тира:


«...Печальное для победителей зрелище было подготовлено яростью царя [Александра]: 2 тысячи человек, на убийство которых уже не хватило ожесточения, были пригвождены к крестам на большом расстоянии вдоль берега моря. Послов карфагенских царь пощадил, но объявил Карфагену войну, которая из-за крайних обстоятельств была отложена».


Из доступных жизнеописаний Александра времен античности можно сделать вывод, что царь Македонии был не только целеустремлен, решителен и упрям, но и очень злопамятен. На протяжении семи месяцев осады он мог наблюдать корабли под карфагенскими парусами, заходящие в Тир и доставляющие в город продовольствие, воду и оружие. Александр, разумеется, знал и о том, что Карфаген дал возможность многим тирийцам бежать под свою защиту.

Отметим весьма странный факт — Флавий Арриан и Курций Руф в своих сочинениях подробно описывают сколько и какой именно добычи, исчисляемой тысячами талантов, было взято у Дария после битвы при Иссе, захвате Дамаска и затем в персидских городах, но вообще не упоминают от трофеях, полученных в Тире. Непременное перечисление взятых с боем ценностей у древних историков считалось правилом хорошего тона, подчеркивая славу победителя.

Ни слова, ни намека. Казалось бы, богатейший город побережья, чья казна неисчерпаема! Вспомним сожженный персами Сидон и потеки расплавленного золота!

Объяснить необычную молчаливость биографов Александра Македонского можно только тем, что ожидаемой добычи царь не получил, а если и получил, то в размере удручающем, не достойном упоминания — потратить несколько месяцев на осаду, приложить огромные старания, а в результате увидеть опустевшие сокровищницы царского дворца? Взять Тир, и найти там пять-десять талантов, завалявшихся по пыльным углам? Да свои же засмеют!

Эта версия объявления войны отдаленному Карфагену выглядит наиболее правдоподобной — Александр мог простить снабжение пунийцами провиантом прямых родичей по крови (дело житейское и в чем-то благородное!), но спустить с рук открытый грабеж? Карфагеняне не только эвакуировали мирное население, но и спешно вывозили ценности, которые по праву должны были принадлежать царю-завоевателю!

С точки зрения прямолинейного македонца, не привыкшего мыслить в финикийских категориях, это должно было выглядеть запредельно бесчестным и отвратительным поступком. Особенно, если предполагаемая нами акция пунийцев по «спасению» сокровищ включале и опустошение кладовых храма Мелькарта-Геракла — о которых, между прочим, тоже нет упоминаний. Да, Александр после штурма Тира посетил храм, принес ему дары, однако описание посещения им сокровищницы храма предсказуемо отсутствует...

Но этим странности не ограничиваются. Обратимся к специфическому источнику, Талмуду, письменному сборнику иудейских религиозно-этических норм и толкований законов ортодоксального иудаизма. Александр оставил свой след и в Талмуде — в отличие от ассирийцев, вавилонян или персов он пощадил Иерусалим, с пониманием отнесся к уложениям религии евреев и произвел на последних вполне благоприятное впечатление, не взирая на оголтелое язычество македонца.

Талмуд изобилует бесчисленными легендами переданными через пятые и десятые руки, историческая и хронологическая правда гипотетичны, акцент делается строго на иудеях, но в одном из отрывков (Талмуд Вавилонский, трактат Синедриона) посвященных Александру Македонскому мы встречаем настораживающий пассаж, который надо иметь терпение внимательно прочитать, чтобы вникнуть в смысл:


«...В 24-й день месяца Нисана с евреев сняты были изветы их врагов. В этот день африканцы судились с евреями перед Александром Македонским. “Палестина, — говорили они, — принадлежит нам, ибо она везде в Библии называется страной Ханаан, а мы потомки Ханаана, сына Хамова”. Тогда Гевига бен Песиса, еврейский мудрец, которого Талмуд изображает горбатым уродом, сказал мудрецам: “Пустите меня судиться с ними пред царем; если они победят, то скажете: вы одержали победу над идиотом (т. е. можно будет послать другого умнейшего еврея состязаться с ними); если же я одержу победу, то скажете: Тора (учение) нашего учителя Моисея одержала верх”. Ему позволили, и он предстал пред царем. Когда африканцы начали излагать свои притязания, он отвечал: “Откуда приводите вы ваши доказательства — из Торы? из нее же я докажу вам нашу правоту. В Библии (Быт. 9) сказано: и сказал он (Ной): проклят Ханаан: рабом да будет он своим братьям! Раб же, приобретший имущество, кому принадлежит оно: разве не его господину? (т. е. нам — потомкам Сима и, вероятно, царю Александру, потомку Яфета) К тому же, сколько уже времени вы не служили нам!” Услышав его слова, царь сказал африканцам: “Отвечайте ему!” — “Царь, — сказали они, — дай нам срок три дня” (обдумать ответ). Он дал им время. Но три дня прошли, а ответа они не могли придумать. Тогда они убежали, бросив засеянные поля и засаженные виноградники»[40].


Давайте переведем талмудическую заумь на общедоступный русский язык.

Для начала исключим благочестивые цитаты из Торы (Пятикнижия Моисея), по умолчанию обязанные доказать религиозному читателю правоту еврейских мудрецов столкнувшимися с некими «африканцами» пред ликом Александра, выступающего в качестве справедливого судьи.

Вычленим главное. Увы, перед нами не возвышенная теологическая дискуссия, а банальнейший спор хозяйствующих субъектов.

«Африканцы» в терминологии Талмуда — это карфагеняне. Почему?

Вавилонский Талмуд проводит четкую дифференциацию между «африканцами», «египтянами» и «арабами», по очереди ходившими к Александру кляузничать на евреев. Африканец — не египтянин, равно и наоборот, хотя те и другие живут в Африке.

Затем, «африканцы» предъявляют недвусмысленные претензии на земли Ханаана как природные ханаанеи, то есть прямые потомки ветхозаветного патриарха Ноя, сына его Хама, и внука по имени Ханаан, являвшегося отцом Сидона, именем которого и назван известный нам город. Никакие другие дети Африки, — египтяне, кушиты, эфиопы, ливийцы, берберы и прочие, — кроме карфагенян претендовать на происхождение от Ханаана никак не могут.

Самое важное: фраза «Палестина принадлежит нам» и финальное «бежали, бросив засеянные поля и засаженные виноградники» подразумевает однозначное: на момент завоевания Финикии и Палестины Александром, карфагенянам принадлежала там недвижимая собственность в виде земельных угодий, вероятно управляемых через посредников из Тира, не исключено, что родственников.

Повторимся: Талмуд как исторический источник предельно сомнителен, но в приведенной цитате мы можем услыхать эхо ожесточенных конфликтов вокруг немногих плодородных участков земли в Древней Палестине и Финикии, представлявших немалую ценность. То, что многословные велеречивые евреи, ежеминутно ссылающиеся на Тору, ввязались в этот спор и приплели к легенде Александра Македонского в качестве высшего авторитета, судьи, говорит о немалом влиянии «африканцев»-карфагенян в Ханаане. А их «побег» намекает на изгнание македонянами пунийцев из Финикии — война-то формально объявлена, а землю вполне можно отдать лояльным иудеям...

Слова Руфа о «крайних обстоятельствах» не позволивших Александру всерьез сцепиться с Карфагеном подтверждаются дальнейшими событиями. Карфаген где-то далеко, город-абстракция, а царь Македонии жил в повседневной реальности. Александр преследует единственно важную цель — сокрушение Персидской империи.

По дороге к Мемфису Александр осаждает и штурмует Газу, город филистимлян, посмевший оказать сопротивление. Египет сдается без боя, македонянина провозглашают фараоном и воплощением бога Амона. Основывается город Александрия, вскоре ставшая одной из ведущих столиц античности, соперничавшей в великолепии с Карфагеном и Римом.


Поход Александра Македонского в 333-331 гг. до н.э.

В 331 году до н.э Александр уходит из Египта в Месопотамию, победоносно завершая замысел своего отца Филиппа и вдохновителя греческой экспансии Исократа — империя Ахеменидов повержена во прах.

Но это уже совсем другая история.


* * *


Квинт Курций Руф пишет о последних днях Александра Великого:


«Сам он в душе лелеял необъятные планы: после покорения всех стран к востоку от моря переправиться (из-за вражды к Карфагену) из Сирии, в Африку, затем, пройдя все просторы Нумидии, направить свой поход на Гадес (ведь молва утверждала, что именно там находятся столбы Геркулеса)»


Это была бы грандиозная, почти неосуществимая экспедиция. Великолепный план — высадиться с огромной армией на Африканском роге в Эфиопии, обойти Сахару с юга и запада, вторгнуться в Карфаген с неожиданного направления — с материка! Десять тысяч километров пешего пути!

Но в 323 году до н.э. Александр скоротечно умер в Вавилоне в возрасте 32 лет. Ходили слухи, будто его отравили карфагеняне через своего лазутчика Гамилькара Родана, притворившегося политическим изгнанником, но большинство ученых мужей сходятся на мнении, что царь Македонии скончался или от излишеств, или от малярии.

Столкновение цивилизаций вновь было отсрочено.

В свете подвигов Александра никто пока что не обращал внимания на дитя, ставшее могучим юношей — Рим.


ЗАВЕРШЕНИЕ ТОМА I

В нашу задачу не входило подробное хронологические описание финикийско-карфагенской истории со скрупулезным перечислением дат, имен или сражений. Вполне сознательно выведены за скобки многочисленные войны Нового Города на Сицилии с тиранами Гиероном, Агафоклом и другими, с ионийскими греками в Ливии, с собственными мятежными наемниками на Сардинии и так далее почти до бесконечности.

В противном случае повествование растянулось бы втрое против нынешнего и читатель начал зевать от скуки — постоянно одно и то же! Создающиеся и распадающиеся нестабильные союзы, штурмы-осады похожие друг на друга как зерна граната, не прекращающиеся распри карфагенян с греками, дрязги между самими греками и конфликты греков со всеми остальными.

Читать о повседневной рутинной жизни не интересно, пускай таковая повседневность заключается в многовековой череде битв и походов. Сражения тоже могут надоесть, особенно если таковых переизбыток.

Концепция была сформирована следующим образом: показать сначала финикиян, а затем их прямых потомков из Карфагена во взаимодействии с иными цивилизациями Древнего мира. В развитии, на которое влияли внешние и внутренние вызовы. Причем первым внутренним вызовом, приведшем в итоге к формированию «коммерческой цивилизации» стала финикийская бедность эпохи Бронзового века — отсутствие природных ресурсов и сельскохозяйственных земель вынуждают финикиян заняться сбором морских раковин, стеклоделием и ремеслом, тогда как более богатые соседи в Египте и Месопотамии строят свои общества на фундаменте продовольственного изобилия и внешней экспансии.

Но можно ли считать восточную и западную Финикию полноценной цивилизацией, подобной, к примеру, Египту? Мы ведь знаем, что начиналось все с нескольких городов на побережье Леванта с мизерным населением и отсутствием любых исторических перспектив. Причем население с течением веков если и увеличивалось, то очень ненамного — размещать негде, площади слишком ограничены...

Основные цивилизационные «маркеры» — письменность, единая религия, язык, культура городов, развитое производство, — в Финикии присутствуют. Но прежде всего мы наблюдаем преемственность, как ведущий признак развивающейся цивилизации. Западные финикийцы, покинув метрополию и переселившись на отдаленные берега, на протяжении столетий сохраняли свою идентичность, не растворяясь в безбрежном океане окружавших народов. Изменив структуру государства и подход к внешней политике, Карфаген унаследовал от древнего Тира то, что делало финикийцев финикийцами — божеств праотцов, письменную традицию, почти не менявшийся со временем диалект, урбанистическую основу общества.

Другое дело, что в отличие от Эллады, пунийцы не стремились делиться своим культурно-цивилизационным наследием с покоренными и соседствующими племенами. Они не пожелали «карфагенизировать» Ливию, Иберию или западную Африку по своему образцу. То есть превратить (насильно или по доброй воле) всех прочих в условных «карфагенян».

Греки умудрились за минимальный срок эллинизировать даже суровых римлян, пускай и встречая сопротивление ретроградов наподобие Катона, убежденных, что «греческая зараза» погубит Рим.

Причина нежелания