КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400446 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170288
Пользователей - 91014
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Недописанное)

Ребята, представляю вам на вычитку 65 % перевода Путей титанов Бердника.
Работа продолжается.
Критические замечания принимаются.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Начал читать, действительно рояль на рояле. НО! Дочитав до момента, когда освобожденный инженер-китаец дает пояснения по поводу того, что предлагаемый арбалет будет стрелять болтами на расстояние до 150 МЕТРОВ, задумался, может не читать дальше? Это в описываемое время 1326 года, притом что метр, как единица измерения, был принят только в семнадцатом веке. До 1660года его вообще не существовало. Логичней было бы определить расстояние какими нибудь локтями.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Досадно, что Stribog73 инвалид с жалкой российской пенсией. Ну, наверное его дедушка чекист много наворовал, вон, у полковника ФСБ кучу денег нашли....

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
ZYRA про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

stribog73: В НКВД говоришь дедуля служил? Я бы таким эпичным позорищем не хвастался бы. Он тебе лично рассказывал что украинцев убивал? Добрый дедушка! Садил внучка на коленки и погладив ему непослушные вихры говорил:" а расскажу я тебе, внучек, как я украинцев убивал пачками". Да? Так было? У твоего, если ты его не выдумал, дедули, руки в крови по плечи. Потому что он убивал людей, а не ОУНовцев. Почему-то никто не хвастается дедом который убивал власовцев, или так называемых казаков, которых на стороне Гитлера воевало около 80 000 человек, а про 400 000 русских воевавших на стороне немцев, почему не вспоминаешь? Да, украинцев воевало против союза около 250 000 человек, но при этом Украина была полностью под окупацией. Сложно представить себе сколько бы русских коллаборационистов появилось, если бы у россии была оккупирована равная с Украиной территория. Вот тебе ссылочки для развития той субстанции что у тебя в голове вместо мозгов. Почитаешь на досуге:http://likbez.org.ua/v-velikuyu-otechestvennuyu-russkie-razgromili-byi-germaniyu-i-bez-uchastiya-ukraintsev.html И еще: http://likbez.org.ua/bandera-never-fought-with-the-germans.html И по поводу того, что ты будешь убивать кого-там. Замучаешься **овно жрать!

Рейтинг: -3 ( 2 за, 5 против).
pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Остров краденых драгоценностей (сборник) (fb2)

- Остров краденых драгоценностей (сборник) (пер. А. Панасьев, ...) (и.с. ТЕРРА-Детектив) 1.84 Мб, 558с. (скачать fb2) - Джеймс Дики - Виктор Каннинг - Эдгар Коллинз

Настройки текста:



 Виктор Каннинг  Остров краденых драгоценностей

1

 Задержавшись на верхней ступени широкой лестницы, крепко сложенный мужчина лет тридцати в мятом и засаленном темно-синем костюме и поношенных туфлях смотрел вверх, на скользящие в синеве перистые облака, подгоняемые свежим ветром. В это чудное весеннее утро все сияло, залитое солнечным светом. Питер Лэндерс думал, что в такое утро человеку для счастья достаточно одного сознания, что он жив, весь он должен бурлить и ликовать. Но ему самому в это дивное утро было не до того. Весь его вид выдавал человека, окончательно махнувшего на себя рукой.

 Застегнув на запястье ремешок возвращенных часов, он сунул руки в карманы и медленно спустился с крыльца.

 Загорелое лицо, казалось, готово было расплыться в дружеской улыбке. Лучики мелких морщинок в уголках голубых глаз говорили о долгих годах, проведенных в море, под ветрами и солнцем. Но глаза выдавали озабоченного человека, терзаемого невеселыми мыслями.

 Питеру хватило времени для размышлений. Семь дней в тюрьме прошли в горьких раздумьях. Последнее время он стал слишком вспыльчив. Много пил, а пьяный становился агрессивен, озлоблялся, нарывался на драку, вспыхивая по пустякам.

 За решетку угодил он все-таки впервые. И вот там и появилось время подумать о жизни и взглянуть на себя со стороны. Зрелище оказалось пугающим и почти безнадежным.

 Стая чаек тянулась к холмам Девоншира, на кормежку по свежей пахоте. Ветер приносил запах моря. Над крыльцом шелестела молодая зелень ивы. Под её плакучей кроной стоял черный автомобиль.

 Питер молча забрался внутрь. Полный холеный мужчина сразу тронул с места. Марстон был явно не в духе. В центре Плимута они миновали цитадель и свернули к заливу. Марстон остановил машину у пирса. Какое-то время оба сидели молча, глядя на разгулявшиеся волны. Питера, как всегда, волновала стихия. Он с особой остротой ощутил, что опустился и потерял себя. Протянув Питеру пачку сигарет, Марстон сказал:

 – Наверное, мне следовало заплатить за тебя штраф.

 – Ничего, деньги целее будут. Несколько ночей в тюрьме, – именно то, что мне было нужно, – жестко бросил Питер.

 Тон его удивил Марстона. Несколько лет он следил, как Питер катился под гору, всякий раз обижаясь на советы и замечания.

 – Ты решил взяться за ум?

 – Поздновато, – Питер провел ладонью по своим коротко стриженным волосам и подумал: «Слишком поздно. Четыре года вычеркнуты из жизни!»

 С кривой ухмылкой он повернулся к Марстону.

 – Не трать на меня время.

 – И не собираюсь, хватит, в свое время намучился, – отрезал Марстон. – Не будь мы друзьями с твоим отцом, я бы здесь сейчас не сидел.

 – Ты для меня много сделал, не раз устраивал меня на работу, но я все проваливал по собственной глупости. Ты мне помогал выпутываться из одной истории, а я влипал в очередную, – с губ Питера сорвался сухой смешок. – Подбрось меня до города и забудь.

 Помолчав, Марстон мягко спросил:

 – Похоже, на трезвую голову ты от себя не в восторге?

 – Если ты имеешь в виду, понимаю я, до чего докатился – да, понимаю. Репутация для помощника капитана более чем сомнительная: пьяница с невыносимым характером.

 – Я не это имел в виду. Ты взглянул на себя со стороны и пришел в ужас…

 – Увидев, что сижу по уши в дерьме! – Питер резко отвернулся.

 Марстон не отставал. Он положил руку Питеру на плечо, развернув его к себе. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

 – Ты же не станешь убеждать меня в том, что ничего не случилось. За неделю у тебя было время подумать. Я на это и рассчитывал. Просто ты увидел свое будущее, и надеюсь, оно тебе не приглянулось. Главное – чтобы ты понял, что винить нужно только самого себя.

 Питер попытался выскочить из машины, но Марстон придержал его за плечо:

 – Уйти тебе я не дам. Ты должен меня выслушать. Четыре года назад жена ушла от тебя и забрала детей. Ты запил. Почему? Топил в бутылке горе? Нет, просто пострадала твоя гордость и самомнение!

 Марстон говорил чистую правду, Питер не мог не признать. Но принять её тоже не мог. Понятно, что спиваясь и опускаясь, он губил себя. Но почему же понял это так поздно? Без жены, без детей, его понесло по течению, он запил, потерял работу – а ведь служил помощником капитана на престижных рейсах! Прощай, блестящая карьера…

 – Тебя бросила жена – удар серьезный, – продолжал Марстон. – Но такое случается с сотнями людей. Однако не все выбирают тот путь, которым пошел ты. Ты сам его выбрал. Так чего удивляться, что удача от тебя отвернулась?

 Ладонь Питера лежала на ручке дверцы. Рвануть нее, шагнуть наружу, и он свободен! Питер так бы и поступил, но что-то его удерживало. Продолжали мучить мысли, не дававшие покоя всю последнюю неделю.

 Марстон догадывался, что у него на душе. Ведь он знал его с детства, а когда умер отец Питера, взял на себя ответственность за его судьбу.

 – Уйдешь – я ставлю на тебе крест, – жестко заявил он.

 Питер оглянулся, по лицу его скользнула улыбка:

 – Я остаюсь. Но ты теряешь время. Ты и так очень много для меня сделал! А я все испортил. Что-то во мне есть такое…

 От его улыбки Марстон перестал сердиться и почувствовал прежнюю почти отеческую любовь.

 – У меня есть для тебя работа, – сообщил он. – Последний шанс, который тебе предоставляется. Не воспользуешься – я больше никогда пальцем не пошевелю.

 – Что именно?

 Питера совсем не вдохновляла перспектива получить незавидную работу, которая не прибавит уважения к себе.

 – Третий помощник капитана на «Янычаре», – буркнул Марстон. – Сегодня он выходит из Роттердама в Сантос. Здесь будет завтра. Судно так себе. Ходит под панамским флагом. Смешанный груз. Команда – сброд. Платят немного.

 Питер засмеялся:

 – Как раз по мне, да?

 – Точно. Помощник капитана, – спивающийся бродяга, готовый пьянствовать с себе подобными, – вот кто нужен на «Янычаре». Согласен? – спросил Марстон.

 – Ты же знаешь, что согласен, – буркнул Питер. – Есть что-то надо, а вариантов у меня никаких.

 Марстон заметил его унылый тон и кивнул.

 – Прекрасно. А теперь я кое-что тебе открою. В этой работе есть и другая сторона. Именно потому к тебе и обратились. Не к тому забулдыге, каким ты был последние четыре года, а к когда-то блестящему офицеру флота с прекрасным послужным списком, трезвому, заслуживающему доверия человеку, который умеет смотреть опасности в глаза. Таких моряков сэр Эндрю Фристаун предпочитает видеть на своих судах.

 Питер задумался. Он давно потерял всякую надежду вернуться под флаг сэра Фристауна, как впрочем и на контракт с любой другой приличной судоходной компанией.

 – Что за всем этим скрывается? – поинтересовался он.

 – Многое. Возможно, твоя судьба. Если ты, конечно, справишься. Работа сложная, но Роджерс тебе все объяснит.

 – Роджерс?

 – Мы когда-то с ним учились. Его наняла группа крупных страховых компаний по весьма специфическим делам. – Марстон сделал паузу, потом завел мотор и продолжал. – Он чрезвычайно умный человек, Питер. За всю жизнь он не совершил и нескольких ошибок. В свое время мы славно потрудились с Роджерсом и сэром Эндрю. Конечно, на тебе свет клином не сошелся, поэтому мне не хотелось бы являться к нему до того, как ты примешь четкое решение.

 Питер швырнул в окно сигарету.

 – Поехали!

 Мистер Роджерс оказался высоким нескладным джентльменом с крупным белым лицом. Он двигался неловко, неуверенно, однако голос звучал жестко, в неторопливой речи были педантично расставлены все акценты.

 Питер не сомневался, что мистер Роджерс его внимательно рассматривает и изучает. Это мешало Лэндерсу, и он облегченно вздохнул, когда Роджерс наконец-то повернулся к нему и заговорил.

 – Мистер Лэндерс, за последних три года в Англии и на континенте совершена серия ограблений, исчезло множество драгоценностей. Компании, на которые я работаю, понесли ущерб в полмиллиона фунтов стерлингов. Ограблены немало известных людей, но никаких следов пропавших украшений найти не удалось. Обычными каналами сбыта краденого они не проходили. Мы пришли к выводу, что драгоценности вывозят на кораблях в Южную Америку, там переделывают и перепродают. Одно из заподозренных судов – «Янычар». Я полагаю, вам, как любому нормальному человеку, дорога собственная шкура?

 – Естественно, – кивнул Питер.

 – А тут придется ей рискнуть. Несколько месяцев назад на «Янычара» поступил наш человек – и он погиб. Утонул. Теряли мы людей и на других судах. Так что геройство совершенно ни к чему. Нас не интересует мелочь, вроде капитанов. Нужно проследить за всей организацией. Ваша задача – все видеть и слышать, не вызывая подозрений. Если до прихода в Сантос появится информация, свяжитесь с нашим человеком в Сан-Паулу по телефону. – Роджерс протянул Питеру бумажку. – Учтите, за любую существенную информацию назначено приличное вознаграждение. Вам оно не помешает.

 Губы Питера дрогнули в улыбке:

 – К деньгам я отношусь как всякий нормальный человек.

 – Прекрасно. Тут вы схожи с сэром Эндрю Фристауном, а он крупный держатель акций одной из наших самых влиятельных компаний. И умеет быть благодарным, – заметил Роджерс.

 Марстон кивнул, подтверждая.

 – Не спрашивай, Питер, чего мне это стоило, но сэр Эндрю обещал взять тебя в свою компанию, если ты добьешься успеха. Вот твой реальный шанс.

 Лэндерс был счастлив, его переполняло чувство благодарности, но слов недоставало, да они и не были нужны. Он уже проникся важностью нового дела. При мысли о возможных перспективах его переполняла энергия и решимость сделать все возможное.

 «Янычар» оказался старой калошей, явно не предназначенной для океанских переходов. Капитан-француз в старших помощниках держал датчанина, и бутылки с джином и шнапсом звенели с самого утра. Питера немало веселила его двусмысленная роль. Раньше он с от души присоединился бы к командирской компании, но теперь все чаще замечал, что пьет больше по роли, а не для удовольствия. Роль пьяницы давалась Лэндерсу легко и непринужденно, учитывая его образ жизни последних лет. Но свое поведение за столом Лэндерс теперь обдумывал заранее, хотя и выглядел рубахой – парнем.

 Вначале «Янычар» потащился в Лиссабон, оттуда в Лагос, и наконец взял курс через Атлантику на Сантос. Уже через несколько дней Питер без проблем вписался в командирское застолье. Он пил без просыпу, гулял на берегу и вскоре стал своим. Раньше он просто наслаждался бы такими беззаботными кутежами, забывая в пьяном угаре о прошлом. Но сейчас сознавал, что перед ним засиял шанс вернуться к настоящей жизни – и не хотел терять его из виду!

 Когда выпадала возможность, он незаметно выливал джин под стол, чтобы оставаться начеку, но ни разу так и не сумел увидеть или услышать что-нибудь интересное. «Янычар» казался обычным замызганным пароходом, а команда – грязным, неотесанным сбродом.

 Погода весь переход стояла отвратительная, и небо сменило гнев на милость, когда до Сантоса оставалось три дня хода. Едва погода установилась, капитан объявил банкет по поводу своего дня рождения. Подразумевалось, что выпивки будет море.

 Питер принял две дозы и перешел к третьей, выжидая момент, чтобы её выплеснуть, как вдруг все зашаталось. Перед глазами Лэндерса лица собутыльников, завертелись в табачном дыму. Хватаясь за край стола, Питер сообразил, что в его стакане оказалось не только спиртное.

 Потом чьи-то руки подхватили его, поволокли от стола и бросили на койку. Когда он пришел в себя, голова все ещё кружилась и все тело горело. Лэндерс кое-как встал, нащупал дверь и, выбравшись наружу, побрел по палубе в надежде отыскать укромное местечко, чтобы отоспаться на холодке. Даже в этом очумелом состоянии его преследовала назойливая мысль: спать нельзя, именно сейчас начинается его работа. Но ничего не помогало, и Лэндерс провалился в кромешную мглу.

 Разбудил его корабельный кот. После сотен драк в доках и на причалах уши у него были рваными, покрытыми множеством рубцов, шкура от соли стала жесткой, как наждак. Ткнув мордой в шею, кот явно намеревался вызвать Питера на драку. Толком не проснувшись, Питер отпихнул кота. Тот отступил и, громко мурлыча, растянулся на палубе.

 Окончательно придя в себя, Питер разглядел в его желтых глазах откровенное презрение. Над спиной зверя высилась покрытая ржавчиной стена рубки, а над рубкой – темная саржа ночного неба.

 Лэндерс погнал кота, и тот убрался, унося остатки его дремоты. Слушая, как бьется пульс, раскалывая голову, он запустил пальцы в волосы, провел пересохшим языком по зубам – и поморщился. Чувствовал он себя отвратительно. Где-то на корме на миг приоткрылась дверь, донеслась заунывная музыка. Питер чувствовал себя совершенно разбитым.

 С величайшей осторожностью он встал на ноги и полез в карман за сигаретой, но нашел только пустую пачку. Тогда Питер медленно двинулся вдоль борта. На капитанском мостике горел слабый свет, тут же гасший во мраке тропической ночи.

 Пару дней назад прямо под рубкой штормом вырвало целую секцию лееров, и дыру затянули канатом. Сейчас там собрались капитан, первый помощник и несколько матросов. Неслышно ступая, Лэндерс приблизился к ним и увидел, как капитан швырнул за борт массивный пакет. Откуда-то снизу донесся собачий лай, кто-то сердито выругался и собака тотчас умолкла. Лэндерс шагнул к борту и заглянул вниз.

 В тусклой дымке проступали очертания длинной крепкой рыбацкой лодки. Парус был спущен, но не убран, тихо фырчал мотор, и лодка шла бок о бок с «Янычаром» с той же скоростью. На палубе лодки кто-то копался, через открытый люк трюма пробивался скудный свет, холодно мерцала рыбья чешуя, возле румпеля высилась гора свежевыловленной рыбы. Собака обежала её и остановилась над люком. Это был маленький, белый терьер с пушистым хвостом и черной отметиной над глазом.

 Лэндерс зашагал навстречу капитану. Голова его по-прежнему туго соображала, но ясно было, что происходящее имеет прямое отношение к его задаче. Люди, стоявшие у борта, услышав шаги, обернулись и неотрывно уставились на Питера. Снова зарычал пес, и тут Питера осенило… До него дошло, что все это значит; но дошло слишком поздно.

 Раздался свирепый крик капитана, матросы кинулись навстречу Лэндерсу и скрутили ему руки. Питер не сопротивлялся, лихорадочно пытаясь найти выход из создавшегося положения.

 – Что случилось? – спросил Питер, решив прикинуться дураком.

 И тут кулак капитана врезался ему в лицо. Затихший было гул в ушах расколол голову, в висках загрохотало, боль всколыхнула гнев в крови. Стерпеть такое он не смог и, стряхнув матросов, нанес ответный удар. Он чувствовал, что попал, и услышал ругань капитана, опрокинутого на спину. Но тут трое насели на Питера и подмяли его под себя. Мелькнула чья-то рука, затрещала ткань рубашки и лезвие ножа полоснуло по руке. Боль обожгла лицо – капитан ударил снова, да так, что Питер отлетел в сторону. Канат, протянутый вместо вырванного штормом куска леера, на миг задержал его, но тут же обвис. Выбросив руку вперед, Лэндерс пытался за что-нибудь зацепиться, но почувствовал, что канат уходит из рук, и полетел вниз. Упади он чуть правее, угодил бы на бушприт рыбачьей лодки.

 Придя в себя, Питер обнаружил, что тихо скользит по поверхности океана в кильватере «Янычара». Воздух, оставшийся в одежде, удерживал его на плаву. Сквозь мрак пробивались огни парохода. Судно удалялось, очертания его расплывались, постепенно таяли во тьме его огни.

 Всю войну Лэндерс провел на минных тральщиках и корветах флота Его Величества. И боялся он в ту пору одного: оказаться в воде, без всякой надежды на спасение. Но хотя три его корабля пошли ко дну, такого с ним не случалось. Всякий раз он покидал тонущее судно на лодке или на плоту, пребывая в относительной безопасности. Никогда не оставался один на один с океаном.

 А через восемь лет после окончания войны угодил в такую переделку… В этой неожиданности была какая-то злая ирония; правда, сейчас Питеру не был в состоянии её оценить. Его слишком занимала забота, как бы не пойти на дно.

 С невероятным трудом ему удалось перевязать рану на руке носовым платком; потом он сбросил ботинки. Теперь он лег на спину и медленно поплыл, едва шевеля руками и ногами. Эти воды кишели акулами и барракудами. Привлекать к себе внимание – чистое безумие.

 Питер знал, что до ближайшей точки материка оставалось не меньше двухсот миль. «Янычару» оставалось два дня хода до Сантоса. Рассчитывать, что его подберут, не приходилось. Но как рыбачья лодка, которую он видел у борта «Янычара», смогла забраться так далеко от материка? Воспоминание о лодке заставило Питера с горечью задуматься о причинах провала. Он был слишком беспечен, слишком неосторожен. Попадись ему ещё раз этот капитан… Но Питер не обманывал себя: помощи ждать не приходится, никто его искать не будет.

 Потихоньку дрейфуя, Лэндерс с бешенством думал, что впустую истратил последний шанс, предоставленный Марстоном. Каким он мог рассчитывать, что капитан «Янычара» и его подручные не решатся на крайние меры! Разве можно было лезть на рожон? А ведь он просто сам нарывался на неприятность. Теперь он пойдет на дно, а капитан запишет в журнале, что третий помощник пропал без вести… Напился на вахте и упал за борт.

 У Марстона с Роджерсом, безусловно, возникнут подозрения. Но что толку, если нет доказательств. А капитан за то, что не сболтнет лишнего, получит кучу денег. Лодка с мешком краденых драгоценностей причалит к берегу в какой-нибудь крошечной бухточке, таможенники никогда о ней и не узнают.

 Лэндерс плыл, скользя по океанской глади, чуть шевеля руками и ногами, вода слабо фосфоресцировала. Слабое сияние уходило в сторону и гасло. Это немного согревало душу, показывая, что его сносит течением. Бумажник в заднем кармане брюк намок и потяжелел. Вода постоянно попадала за воротник, под рубашку, и непрестанно хлюпала, словно кто-то неутомимо, хотя и неритмично, откупоривает бутылки. До боли родной звук…

 Глубина здесь была не меньше мили. Питер лежал на спине и каждой клеточкой тела ощущал угрозу, исходящую из океанских глубин и притяжение бездны. Опустив ноги, Питер стал неторопливо ими перебирать. Его все не оставляла мысль о чудовищной толще воды внизу. Бездна подергивала его за ноги, как куклу за ниточки, словно предлагая спуститься пониже.

 Оставалось воздеть руки к небесам и пойти ко дну. Не станет на свете Питера Лэндерса, ну и что? Кто о нем вспомнит? Кому он нужен? Плыл по течению, вот и вынесло в Южную Атлантику. Питер горько иронизировал над собой. Завалил работу, свою последнюю работу. А ведь сделал на неё такую ставку! Четыре года понадобилось, чтобы понять, – все его беды – от разочарования. Он потерял то, чем дорожил больше всего, растоптал чувство собственного достоинства. Разве в праве он был рассчитывать на особое расположение судьбы? Разве он единственный, кто разочаровался в жизни?

 С того памятного утра, когда он вышел из тюрьмы и встретился с Марстоном, Питер сильно изменился. Теперь им владело одно желание – выполнить поручение и начать новую жизнь. Впервые за последние годы он был счастлив. И вот – все кончено.

 Но тут он взбунтовался против бесславного конца. Через пару часов рассветет, а там всякое может случиться. Он совершенно точно знал, сколько провел в воде – водонепроницаемые часы с подсветкой циферблата не подводили. Он упал за борт в час пятнадцать и находился в воде два часа десять минут.

 Сейчас он был донельзя зол на себя, и эта злость придавала силы. На плаву его удерживала мечта о том прекрасном дне, когда он повстречает капитана. Всю свою злость он копил для этой встречи…

 Но мысли то и дело сворачивали в сторону. Питер прикидывал, сколько кораблей идут этим маршрутом, и как часто? Что происходит с драгоценным грузом на берегу? Представитель страховых компаний считал, что найдется масса покупателей, готовых прикупить распиленные камни. Лэндерс вспомнил, с какой горечью Роджерс говорил о главарях таинственной организации…

 Но все проблемы отодвинуло одно – как выжить?

 Еще через час его ладони отяжелели, словно налились свинцом, руки онемели, мышцы разбухли и заныли. Питер устал. Он не желал это признавать, но как игнорировать слабость, если она тебя одолевает?

 Потянуло утренним бризом. Ночь уходила, слабый порыв ветра поднял рябь, плеснул водой в лицо Лэндерса. Вдруг он понял, что погружается, причем так быстро, словно кто-то тащит его вниз. Пришлось серьезно побарахтаться, чтобы вернуться на поверхность. Едва отдышавшись, он поплыл по-настоящему. И работал руками до тех пор, пока не прошло потрясение. Затем вновь лег на спину и доверился течению.

 Задумавшись, он заснул, отчего едва не потонул. Промокшая насквозь одежда потянули вниз. Но желание уснуть становилось неодолимым. Вода уже не казалась теплой. Он судорожно клацал зубами и ничего не мог поделать. Разве что до крови прикусить палец.

 Руки и ноги занемели, голова гудела, а рассвет все не наступал. Неужели ветер обманул? И не сулил рассвета? На мгновения Лэндерс отключался, но руки и ноги машинально продолжали двигаться. В забытьи Питер видел короткие ослепительные сны.

 Волна покрупнее накрыла его с головой, Лэндерс очнулся, но последний сон все ещё стоял перед глазами. Он сидел в кают-компании последнего корабля из тех, на которых служил, в глубокой тарелке перед ним дымилось мясо по-ирландски. гора тушеного мяса. Питер проснулся, но запах не уходил. Он потянул носом и неожиданно понял, что сон тут ни причем. Здесь, посреди океана, он вдыхал запах тушенного мяса!

 Лэндерс принюхался – никакой ошибки. Запах приносил ветерок, тянувший над самой водой. Приносил настоящий и вместе с тем фантастический аромат.

 В мгновение ока стряхнув остатки сна, Питер изо всех сил приподнялся над водой и огляделся, выискивая свет, сигнальный огонь или хоть какой-то признак судна. Напрягая слух, среди шума волн он пытался различить посторонний звук, низкий, ровный шум работающего гребного винта. Но увы, ничего не видел и ничего не слышал. Однако он не собирался расставаться с надеждой, ниспосланной словно спасательный круг.

 – Эй, кто там? Где вы?

 Питер кричал, сколько хватало сил. В крики он вкладывал все свои силы и орал до тех пор, пока не сорвал голос и теперь только хрипел.

 Светало. Питер бултыхался в воде, выпрыгивал из неё и вглядывался в расходившуюся тьму. Небо становилось серым, потом из-за горизонта внезапно появился край солнца и даль постепенно окрасилась розовым и золотым. Но где же судно, почему Питер его не видит?

 Лэндерс снова закричал, хотя надежда, что его услышат, таяла. Он перестал выпрыгивать из воды, лег на спину и затих. Надвигалось отчаяние. Корабль прошел стороной, может даже неподалеку. Где-то на камбузе колдует кок, в кают-компании уже звенят посудой, а он здесь тонет…

 И, вглядываясь в рассветный сумрак, он снова закричал, пока опять не сорвал голос, издал последний хрип и вернулся в прежнее положение.

 Лэндерс уже не надеялся, что его подберут, смирился с печальным концом. Он бесследно исчезнет в пучине, и не останется ни холмика, ни креста. Ему слышались пение и рокот, но он был слишком утомлен бесплодной борьбой.

 Безвольно уронив руки в воду, Питер уставился в небо. Из серого оно превращалось в светлое. Давно знакомое ему чудо – утренняя заря, озаряющее небо разноцветными лучами. Высоко в небе серебрились облака. Волны розового перламутра залили восток небесной сферы.

 Рокот нарастал. Питер тряхнул головой, отгоняя видение, но шум в ушах не исчез. Он вдруг почувствовал, как тело подняло вверх и стремительно понесло вперед. Ноги потянуло вниз, Лэндерса завертело, впереди все кипело, в пене гудели водовороты. Из волн прибоя выступали покрытые слизью черные камни.

 Волна потащила Питера на скалы. Впереди вздымался склон горы, очерченный густой тенью валунов и озаренной лучами восходящего солнца травой. Земля! Пока Лэндерс в отчаянии следил за калейдоскопом красок рассвета, земля была рядом, просто у него за спиной.

 И теперь он поплыл навстречу новой жизни, к полосе клокочущего прибоя. Вот откуда шел рокот, звучавший в его ушах. Собрав остатки силы, он рванулся вперед; возносясь на гребень, каждый раз он видел пепельную линию пляжа, начинавшегося сразу за полосой прибоя.

 Огромная волна яростно швырнула Питера на камни, сразу лишив его надежды выбраться из этой передряги живым. Бросив Лэндерса на отмель, океан тут же рвал его назад, перекатывал по дну и тянул на глубину. Питер вынырнул, жадно глотая воздух, оказался на мраморно гладкой поверхности очередного океанского вала, и его буквально размазало по валуну размером с приличный дом. Он видел берег, теперь такой близкий, и пришел в ужас, что море может опять утащить его к себе.

 Оставайся у Питера силы, он в два счета выбрался бы на берег. Но сил уже не было. Он ещё продолжал бороться за жизнь, но уже в бессильном отчаянии. Сопротивляясь откату волны, он схватился за шершавый риф, но не удержался и опять ушел под воду. В глазах зеленело, плыли пузыри, прибой гремел как поезд, проносящийся по тоннелю.

 Он готов был сдаться, но снова вынырнул. Тело Питера с маху впечатало в плоский камень, по бокам которого стекала пена. Распухшими пальцами он уцепился за водоросли, обрамлявшие макушку глыбы. Так он умудрился выдержать две волны, но третья оторвала его и снесла за собой. Жадно глотая воздух, он смотрел сквозь шипящие брызги и пену.

 На скале, чуть левее себя, он увидел девушку. Скала была выше остальных, её вершину покрывали пятна лишайника и птичий помет.

 «Я схожу с ума», – решил Питер, снова уходя под воду.

 Волна повертела Питера, но тут же выплюнула и оставила в покое. Он сделал попытку стать на ноги, но смог только сесть. Выплюнув его на камни, океан, казалось, на время позабыл о нем. Лэндерс был не в состоянии даже двинуться с места, но подняв голову, снова увидел девушку. Она прыгнула в воду со скалы и уже плыла к Питеру, резко и сильно загребая воду. Теперь новая волна накрыла их обоих, покатив по отмели клубок рук и ног в бурлящей пене зеленой воды.

 Потом Лэндерс ощутил у себя подмышками девичьи ладони. Силы оставили его окончательно, и теперь приходилось положиться на силу и волю девушки. Он слышал её тяжелое дыхание и смутно осознавал, что она пытается вытащить его на берег, борясь с прибоем и умело используя стремительно несущуюся к берегу накатную волну.

 Потом он плашмя лежал на песке, не в силах отодвинуться от воды ни на шаг. Девушке удалось-таки вытащить его на берег. Его глаза были закрыты, голова кружилась, в груди кололо, и он жадно глотал воздух, которого не хватало легким. Девушка собралась уходить, и Лэндерс даже слышал хруст галька под её босыми ногами. Словно спал или лежал тут вечность. Только сейчас, поняв, что он спасен, Питер понял, насколько он обессилел. Новая волна разбилась на песке у его ног. И вновь заскрежетала галька.

 С огромным трудом он сел, открыл глаза и увидел девушку. Та поправляла съехавшую юбку, вода стекала по рукам и ногам. Белая блузка прилипла к телу. Красная лента на волосах развязалась и сползла на шею.

 Она что-то сказала Питеру по-испански, а может быть по-португальски, показывая рукой в море. Потом помогла ему встать. Он пытался было идти самостоятельно, но через несколько минут ей пришлось его поддерживать. Взобравшись на крутой обрыв, они оказались на узком плато. Там паслись овцы, тут же с любопытством уставившиеся на Питера и его спасительницу. Два огромных пса бросили отару и принялись обнюхивать мокрые штанины Питера. А он уже стоял у костра, вдыхая восхитительный запах тушенного мяса, поднимавшийся над закопченным котелком. Девушка заглянула в ветхую палатку и вынесла оттуда одеяло. Сбросив мокрую одежду, Питер завернулся в одеяло и рухнул на траву. Глаза закрывались, голова падала на грудь.

 Девушка протянула ему миску с мясом, но Лэндерс отказался.

 – Спасибо…но я хочу спать.

 Тогда миску ему всунули насильно. Принявшись за еду, Питер почувствовал просто волчий аппетит. Девушка тем временем разложила на траве его мокрые рубашку и брюки. Потом присела против Питера.

 – Вы англичанин или американец, сеньор?

 Лэндерс удивленно поднял глаза.

 – Англичанин.

 Она гордо заявила:

 – Отец научил меня хорошо говорить по-английски.

 – Отлично, – но Лэндерс её почти не слышал. Еда и усталость его доконали. Ресницы слипались. Питер собрался было поблагодарить девушку, но тут его окончательно сморил сон. Он успел ещё ощутить, что девушка подкладывает ему под голову что-то мягкое, что пес обнюхивает его лицо… и отключился. 

2

 Когда Питер Лэндерс проснулся, воздух над плато был напитан густым ароматом трав. От кустиков с крошечными красными цветочками тянуло запахом эфира. Морские птицы кружились над океаном, где несколько часов назад Питер боролся за свою жизнь. Уступы горных хребтов вздымались к зубчатой вершине. А на краю плато стояла девушка.

 Натянув все ещё влажные рубашку и брюки, Питер шагнул к своей спасительнице. На её блузке проступали пятна морской соли. Девушка поразила Питера дикой, странной, угловатой красотой. Овал лица с крепким подбородком выдавал сильную натуру, глаза под длинными ресницами смотрели тепло и радушно.

 После развода отношение Питера к женщинам переменилось. Он стал получать удовольствие от компании смазливых девиц, от скоротечных портовых романов, и большего не желал. Обжегшись однажды, повторения он не хотел. Но эта девушка… В конце концов, она спасла ему жизнь! Уже потому он испытывал к ней теплые чувства и рад был, что Господь наделил её такой необычной и яркой внешностью.

 Испытывая замешательство, Питер мучительно подыскивал слова.

 – Obrigado, senhorita. Muito obrigado.

 Она кивнула в ответ и рассмеялась, сверкая белыми зубами.

 – Не за что меня благодарить, сеньор. Я рада вам помочь.

 – Я и забыл, что ты говоришь по-английски. Это хорошо. Раз ты спасла мне жизнь, то должна знать, как я теперь себя чувствую.

 – Вы в порядке, сеньор?

 – Да, спасибо. Но куда я попал?

 – Это Альваро.

 – Остров?

 – Да.

 – До Бразилии далеко?

 – Это тоже Бразилия, сеньор. Но континент отсюда далеко. Примерно двести миль.

 – Как выбраться отсюда на материк?

 – До Порт Мария, – она махнула рукой куда-то в сторону горы, – часа два ходу. Вам повезло, сеньор. Сегодня как раз отходит судно, потом его не будет две недели.

 – Да, повезло. Когда оно отходит?

 Питер взглянул на часы. Десять. нет, ему действительно повезло. Он жив и готов действовать. Сон и еда его совершенно преобразили. В Сан-Пауло ждут – не дождутся его доклада.

 – Когда все погрузят, сеньор.

 – А если оно уже ушло? – Теперь Питер был одержим идеей поскорей добраться до материка.

 Девушка покачала головой.

 – Так рано? Нет, сеньор. Капитан не покинет остров, не отобедав у Коммере Грации.

 – Значит, успею, – пробормотал Питер, взглянул на островитянку и рассмеялся – такой забавной показалась ему пастушка. Он вытащил из кармана бумажник, где оставалось немного фунтов и двадцатидолларовая банкнота, выигранная им в покер на «Янычаре». Она размокла и Лэндерс даже надорвал её, вынимая из влажного бумажника. Девушка, внимательно следившая за ним, заметила:

 – Вы не рассказали, как попали в воду.

 Лэндерс рассмеялся и протянул пастушке деньги.

 – Нет времени рассказывать… История долгая и ещё не закончена. Но все равно тебе спасибо. Возьми, когда будешь в городе, купи себе нейлоновые чулки.

 Она взяла, взглянула на банкноту и рассмеялась. Смех её был как звонкое веселое журчание волны на гладких камешках. Лэндерс тоже рассмеялся. Ему передалось её безоблачное настроение, и он вспомнил свое отчаяние за миг до спасения, когда Господь послал её. Только благодаря ей он остался жив.

 Питер мягко положил руки девушке на плечи, чувствуя, как все ещё дрожит от смеха её тело, и ласково поцеловал её.

 – Спасибо тебе за все.

 Он повернулся и пошел в гору. Дойдя до перевала, остановился и оглянулся. Островитянка провожала его взглядом. Питер поднял руку, девушка помахала в ответ. И тут же отвернулась, прикрикнула на собак и принялась сгонять овец, разбредшихся по всему плато.

 К концу второго часа Лэндерс решил, что девушка ошиблась, оценивая расстояние. Пусть даже двигался он медленно, ведь идти пришлось босиком, но до сих не одолел даже гору, за которой лежал Порт Мария.

 Питер взобрался на скалу и огляделся. Вокруг – только горы, по склонам – трава и кусты, выше – завалы камней у подножия отвесных скал над мрачными ущельями. Внизу тропа шла через заросли мирта, густые папоротники, дикий инжир неизвестные ползучие растения. Сухопутные крабы разбегались с тропы, дожидаясь, когда незванный гость минует их владения. Клешни крабов шевелились, как у роботов, настороженно сверкали черные бусинки глаз.

 Гора впереди возвышалась над всем островом. Справа серебрился океан. Извилистая тропинка вела к подножию горы, держась направления на северо-запад. Питер спешил изо всех сил. Ему хотелось поскорее оказаться на борту судна, отправляющегося на материк. Когда он дозвонится до человека из Сан-Паулу, многим не поздоровится…

 Тропа скользнула к зубчатому гребню. Питер упорно лез в гору, тщательно выбирая путь. Он весь взмок, порезал ногу об острый камень, и теперь хромал, ругаясь и горя желанием побыстрее оказаться в порту.

 Взобравшись, наконец, на гору, он понял, что стоит на краю огромного кратера потухшего вулкана. Это было дикое место: пустынные склоны, утыканные высокими разрушенными временем камнями, черные скалы, выветренный туф… На дне кратера собралось небольшое озеро. На его черную зеркальную поверхность падала серповидная тень от края кратера. Тропинка шла по краю, потом нырнула вниз, и за уступом скал Питеру неожиданно открылся вид на бухту и Порт Мария.

 С высоты ни город, ни бухта ничего особенного не представляли: кучка домов, площадь, причал в небольшой гавани, прикрытой с моря лесистым мысом. У причала стояло каботажное судно с желтым дымком из трубы. К мысу шла горстка рыбацких лодок.

 Тропа нырнула вниз и вскоре перешла в проселок, тянувшийся по небольшими полями. Вдоль дороги тек ручей, пробираясь к океану. Лодки входили в гавань со спущенными парусами, на моторах. Лэндерса больше интересовало судно, он заспешил, опасаясь опоздать.

 Круглая бухта с тихой голубой водой сообщалась с океаном узким проходом между двумя мысами. Внизу Лэндерс увидел широкую площадь, обсаженную пальмами; высокие белые и желтые дома, обступившие её с трех сторон, были обращены фасадами к океану. Дома большие, прочные, с тройными арками над окнами, колоннами у входа и изразцовыми карнизами на стенах. Они уступами спускались по каменистым склонам, кварталы разделяли узкие переулки.

 Минуя первый дом, Питер услышал протяжный пароходный гудок и поспешил к пристани.

 У подножия холма стояла церковь. Священник в черном подметал пологую лестницу, ведущую к портику редкой красоты. Приветствуя Питера, он вскинул руку.

 Наконец Лэндерс оказался на портовой площади.

 На причале кишел народ. На бак судна по широким сходням грузчики таскали большие картонные коробки. Там царили шум и суматоха. На палубе скопилась толпа. Протиснувшись через зевак, Питер в конце концов добрался до трапа. На него никто не обращал внимание. Большинство островитян выглядели не лучше его.

 Питер отыскал матроса, вспомнил нужную португальскую фразу и спросил, когда судно отчаливает. Матрос ответил, что через час.

 Облегченно вздохнув, он почувствовал, что чертовски устал, голоден и умирает от жажды.

 – Где тут можно перекусить?

 Моряк кивнул в сторону площади.

 – У Грации.

 На площади Питер увидел собаку. Черная отметина над глазом придавала псу чертовски залихватский вид. Миновав Лэндерса, пес затерялся в толпе и Питер потерял его из вида. Но в душе его вспыхнул охотничий инстинкт. Именно этого пса видел он на рыбацкой лодке, причалившей к борту «Янычара». Сомнений тут быть не могло.

 Большинство лодок уже вернулись в бухту, и теперь рыбаки перегружали плетеные корзины с уловом на тележки, запряженные осликами. Пес, видимо, бежал с одной из этих лодок.

 Все они были одной конструкции, одинаково оснащены и отличались только цветом краски да названиями. На борту каждой лодки красовался нарисованный огромный глаз. Итак, одна них подходила к «Янычару». Он начал понимать. Все лодки вышли в океан вместе. Темной ночью одна из них встретилась с «Янычаром» в заранее условленном месте, и вернулась к своим. Вернулись в Порт Мария все вместе. Никакой таможни здесь нет. Вряд ли подвергается досмотру и каботажное корыто, раз в две недели приходящее с Альваро на континент.

 Как все просто! Краденые драгоценности на сотни тысяч фунтов попадают в Южную Америку с черного входа.

 Усталости как не бывало. Питер переводил взгляд с лодки на лодку. Теперь он был настроен твердо и решительно. Бандиты считают, что он погиб. Но он жив и готов к борьбе. Раз Питеру крупно повезло, должен воспользоваться шансом, предоставленным Марстоном и Роджерсом. И чем больше информации он передаст человеку в Сан-Паулу, тем лучше.

 Канал поставки краденых драгоценностей идет через этот остров. Оставшись здесь, он может раскрыть всю преступную сеть. Если сейчас сбежать на материк, Марстон с Роджерсом могут решить, что Лэндерс просто струсил и выбрал самый легкий путь, чтобы выйти из игры. Об этом нечего и думать. Так что он должен сделать все, что в его силах. Даже забыв про перспективу работы у Фристауна, ему хотелось самому разобраться во всей истории. У него был свой счет с командой одной из лодок, бросивших его в океане на верную смерть.

 Лэндерс зашагал в сторону площади. На раздумья оставался час.

 На полпути к площади открытая площадка перед двухэтажным зданием была заставлена столиками и огорожена живой изгородью из виноградной лозы и каких-то неизвестных Питеру лиан. Вывеска гласила «Bodega Gracia». Питер поднялся на три ступеньки, сел за столик и стал наблюдать за жизнью Порто Мария. Пора было принимать решение.

 Горожане неторопливой двигались по площади, – в этом климате не спешат. На низкорослых женщинах поверх темных юбок красовались яркие красно-желто-зеленые блузки и легкие шали. Они оживленно болтали с высокими, смуглыми, преисполненными собственного достоинства мужчинами.

 Большинство рыбацких лодок уже пришвартовались к причалу. От него к большому бараку из рифленого железа сновали запряженные в тележки ослики.

 Трое мужчин занимали стол в противоположном от Питера углу террасы. С любопытством покосившись на чужака, они тактично отвели глаза.

 Через площадь Питер видел готовое к отходу судно у причала, толпу людей возле рыбацких лодок, слушал, как океанский бриз шуршит над головой сухими листьями пальм, и чувствовал, как возбуждение переходит в настойчивую жажду действий.

 «Если это возможно сделать, – думал Питер, – я сделаю!»

 Он превосходно понимал, что упустить подобный шанс он просто не имеет права. Ему поверили, ему доверились. И если честно, шанс ему выпал только по счастливому стечению обстоятельств.

 Сейчас он единственный, кто способен справиться с делом. Могут ли эти люди рассчитывать на снисхождение, если в грош не ставят человеческую жизнь? Если их не остановить, кто-то снова окажется у них на пути, но вряд ли ему повезет, как Лэндерсу. Чем дольше Питер пробудет на острове, тем больше разузнает. Только бы продержаться две недели до следующего рейса! Но как это сделать, не вызвав подозрений островитян?

 «Не нужно лишнего геройства!» – говорили ему в Плимуте. Что, если он останется в городе, а контрабандисты что-то заподозрят? Несмотря на зной, по коже Питера пробежал озноб, словно он уже почувствовал между лопаток лезвие ножа. Эх, если бы прожить здесь пару недель, не вызывая ни у кого подозрений!..

 За спиной Лэндерса раздался голос:

 – Сеньор?

 Он оглянулся. У столика стояла негритянка, настолько толстая, что ног вообще не видно. Ткань гигантского балахона ткань вздувалась, словно парус, надутый ветром. Хозяйка не обременяла себя заботой о чистоте наряда; зато на животе её располагалось цветастое изображение Триумфальной арки, перевернутый вверх тормашками Эмпайр Стейт Билдинг – на спине, а пудовые груди сминали Тадж Махал. По широким полям соломенной шляпы были разбросаны вылинявшие цветочки. Женщина добродушно улыбалась, и улыбка была под стать её телосложению. Черная, яркая, пышная Коммера Грация служила живым памятником во славу плоти и жизнелюбия.

 Питер произнес первое когда-то выученное португальское слово.

 – Cerveja.

 Негритянка удивленно подняла бровь, услышав его акцент, и вперевалку зашагала прочь от столика. Потом вернулась с пивом, оценивающе оглядела гостя и вдруг спросила по-английски:

 – Мистер, вы с корабля, или добирались вплавь?

 Голос женщины звучал шутливо, добродушный смешок прорвался откуда-то из бездонных глубин её глотки.

 Питер вздрогнул. В шутке было слишком много правды. Коммера Грация ещё раз улыбнулась.

 – Удивлены? Но во время войны мы перевидали массу английских и американских моряков.

 – Верно, я англичанин, с корабля, – настороженно подтвердил Питер. В душе его ещё тлела надежда на лучшее. Только бы ему поверили!

 Грация продолжала ухмыляться.

 – У нас многие говорят по-английски. А я вообще свободно.

 – Это точно, – подтвердил Лэндерс, подумав, что если оставаться, придется сочинить целую легенду.

 – А знаете, почему? Я – британская подданная. Знаете, мистер, здесь нет даго, итальяшек, испашек всяких – женщина похлопала себя по груди. – Один из моих бывших мужей был большим начальником на сахарных плантациях Ямайки. Поганый тип, но благодаря ему я стала англичанкой. А вы чем занимаетесь, мистер? Моряк или просто бич?

 Питер рассмеялся, продолжая напряженно размышлять. Если женщина поверит словам Питера, это может пройти и с другими.

 – Я моряк, – Лэндерс старался говорить небрежно и уверенно. – Но влип в скверную историю.

 – В Сантосе?

 – Да, – Питер сейчас походил на рыбака с морского траулера, и старался говорить в том же духе. – Нужно было смыться, тут подвернулась эта калоша. Хочу немного оглядеться. Может, какая работа найдется.

 Женщина понимающе кивнула:

 – Приличный человек всегда найдет работу, мистер.

 Питер хлебнул пива. Если удастся остаться на острове, об этом следовало бы сообщить человеку в Сан-Паулу.

 – Здесь есть телефон? – спросил Лэндерс.

 Женщина проницательно посмотрела на него, явно заинтересованная, в какую же историю влип он в Сантосе. Но потом лицо её озарилось широкой улыбкой, и она похлопала Питера по плечу:

 – Нет здесь телефона, мистер.

 Питер удивился.

 – А что же вы делаете, если стрясется беда?

 – Телефон от беды не спасет, – вздохнула женщина.

 – Но полицейскому как-то нужно связываться с материком, – заметил Питер.

 – Нет у нас никаких полицейских, не волнуйтесь! – успокоила негритянка. – На кой черт нам полицейский и телефон? – Скрестив громадные руки на груди, она мягко колыхалась, посмеиваясь. – Скажем, спит человек с чужой женой. Что, телефон поможет? Или украл сосед овцу. Телефон её вернет, что ли? Нет, мистер англичанин. Не нужны нам ни телефон, ни полицейский. У нас есть Квисто.

 На площади Питер заметил мужчину – такого крупного, что не заметить его было просто невозможно. Казалось, под ногами его прогибалась земля. Человек тяжело шагал к бухте, на ходу читая газету и раскрыв над головой красный зонт.

 Горожане его радостно приветствовали, и гигант отвечал взмахами газеты. Полуголые ребятишки бежали за осликом, горланя какую-то считалку. Гигант что-то шутливо прорычал в их адрес. Дети рассыпались, словно стайка встревоженных воробьев. Мужчина расхохотался, словно штормовой прибой рассыпался по прибрежной гальке. На нем был свободный белый костюм, пеньковые плетенки на ногах, огромная широкополая панама; шелковый пояс охватывал необъятную талию.

 Сложив зонтик, гигант поднялся по ступеням и присоединился к мужчинам на террасе. Грация подала ему выпить, что-то сказала и тот покосился на Питера. Лэндерс это заметил и отвернулся.

 Он думал, что за пару недель можно собрать массу полезной информации. Но глупо здесь оставаться, если существует хоть какой-то риск. Чужак вызовет любопытство островитян, и в два счета можно попасть впросак. Так что самое разумное – отправляться на корабль. И тут за спиной Питера раздался густой, сочный голос:

 – Сеньор!

 Человек с шелковым поясом стоял у столика Лэндерса. Сняв шляпу, он поклонился и представился:

 – Луис Конкистадор дас Тегас.

 Манеры его были столь благородны, имя произнесено с таким достоинством, что Питер невольно привстал, собираясь ответить таким же поклоном. Но вместо этого протянул мужчине руку, которая сразу утонула в огромной ладони; рукопожатие было коротким и энергичным.

 – Рад познакомиться. Лэндерс, Питер Лэндерс.

 – Коммера Грация сказала мне, что вы из Англии. Добро пожаловать в Порто Мария, сеньор. Мы любим англичан. Сорок лет назад мне даже довелось учиться в Оксфорде. Но увы, меня отчислили. В дамском обществе я всегда имел успех, но с начальством общего языка не нашел. Покинув Оксфорд, я отправился в Сорбонну. Там мой характер оценили по достоинству, дас Тегас подмигнул, и Питер улыбнулся, начиная испытывать симпатию к великану.

 Тому было явно за пятьдесят; карие глаза на крупном мужественном лице скрывались под навесом седых мохнатых бровей. С пояса его свисала сетка с ножом, трубкой, серебряным портсигаром и записной книжкой. На смуглом лице дас Тегаса, как в зеркале, отражалось каждое движение его души. Он энергично жестикулировал, но за его очевидным радушием отчетливо угадывалась неоспоримая властность, и Питер подумал, что когда собеседник теряет над собой контроль, последствия наверняка сопоставимы со взрывом корабельного котла.

 Гигант опустился на стул и провел ладонью по длинным волосам, локонами завивавшимися на плечах. Он что-то крикнул через плечо хозяйке, и та тотчас принесла два бокала с пивом. Дас Тегас поднял свой, глянул поверх пены на Питера, кивнул ему, осушил бокал одним огромным глотком и поморщился.

 – Неважное пивцо, но помогает поддерживать тонус. Ну а каков у человека тонус, таков и сам человек. Лучшая женщина Альваро – моя, – гигант шлепнул Коммера Грацию по спине. – Верно я говорю?

 – Святую правду, сеньор Квисто. У вас все самого лучшего качества, – они расхохотались. – Я уже говорила, мистер англичанин интересуется, есть у нас, в Порто Мария, полицейский?

 – Полицейский? – протянул Квисто и покачал головой. – Нет тут полицейского, сеньор. Я за всех: и полицейский, и адвокат, и налоговый инспектор. – Тут Квисто остро глянул на Питера. – Зачем вам полицейский? Неприятности?

 – Ну… – Питер заколебался, почесал заросший подбородок, и, оценив свой внешний вид и замызганную одежду, сразу сообразил, на чем сыграть. Пока Грация с Квисто ждали ответа, на пароходе, отправляющемся в Сантос, завыла сирена, эхом отразившись от скал и поднял в небо тучу чаек. Покосившись на судно, Питер перевел взгляд на Квисто и увидел, как подрагивают в легкой усмешке уголки его губ. Что-то в этой улыбке заставило его рискнуть. – Если честно, меня не очень-то тянет назад.

 – Да никто вас и не гонит, мистер, – попыталась успокоить его Грация.

 – Могу помочь с комнатой…

 Ее перебил Квисто.

 – Подожди, Грация, – он в упор посмотрел Питеру в глаза. – Даете мне слово, что ничего дурного вы не совершили?

 Питер облегченно вздохнул. Если эти двое ему поверят, можно оставаться.

 – Ничего серьезного за мной нет. Ну, погуляли мы с дружками, сами понимаете, выпили как следует, и…короче, драка вышла. – Питер с трудом импровизировал, запинался, голос его дрожал. – Я и решил, что лучше на время исчезнуть. И вернуться, когда все забудется.

 – И это все? – Квисто громогласно расхохотался. – Да, вы не первый и не последний моряк, бегущий из Сантоса в Альваро. Моряки не могут не влипать в подобные истории. Оставайтесь на острове, сеньор. Грация за вами присмотрит.

 Довольно посмеиваясь, Квисто поднялся.

 – Ну разумеется, мистер, я вас пристрою. Мне не впервой приютить человека, попавшего в беду. – И она вперевалку отправилась обслуживать компанию, облюбовавшую местечко у входа.

 Питер проводил Квисто до крыльца. Отходящее судно давало последние гудки. На причале шумела толпа. За кормой вспенилась вода, матрос уже сворачивал швартовы.

 Квисто проницательно взглянул на Питера.

 – Но если дело серьезно, советую поторопиться на борт.

 Лэндерс рассмеялся.

 – Через пару недель все уляжется.

 – Я вам верю, сеньор, – широкое открытое лицо Квисто дышало добротой.

 – Не будь я в вас уверен, вы бы уже стояли на борту вон того парохода.

 Квисто пнул ногой осла, который отдыхал, валяясь в пыли. Животное поднялось с явной неохотой. Взобравшись ему на спину, гигант добавил:

 – Приходите вечером поужинать. Мне будет приятно побеседовать с англичанином.

 – Благодарю, – поклонился Лэндерс. – В котором часу?

 – В котором часу? – удивленно переспросил Квисто. – Ах, да, конечно. Ну, давайте в семь.

 Пароход дал последний гудок, выпустил облако рыжего дыма и отвалил от пристани.

 Питер остался. Две недели ему предстояло быть начеку. На «Янычаре» его перехитрили. Здесь, на острове, ошибаться нельзя, если он хочет вернуть самоуважение и чувство собственного достоинства. И вернуться на службу к Фристауну.

 Он снова поднялся на террасу, и только там вдруг вспомнил: на острове есть человек, отлично знавший, как тут появился Лэндерс. Девушка, спасшая ему жизнь.


3

 Грация кормила Питера на кухне. Пока он ел, она возилась с посудой.

 – Порто Мария – единственный город на острове? – спросил он, вспомнив про девушку – спасительницу и свидетельницу.

 – Единственный.

 – И селений тоже нет?

 – Нет, только несколько пастушеских хижин на том берегу. Они живут там неделями.

 Лэндерс немного успокоился: девушка могла надолго задержаться на пастбище. Можно было рискнуть.

 Потом Грация повела Питера в кладовую – длинную комнату с решетками на узких окнах. Вдоль стен тянулись штабеля товаров. Он понял, что Грация торгует всем, что завозят на остров: одеждой, инструментами, красками, консервами.

 Хозяйка подобрала Питеру рубашки, полотняный костюм, парусиновые туфли и все прочее. Когда он вытащил бумажник, она покосилась на мятые, все ещё сырые банкноты, и отмахнулась.

 – Не сейчас, мистер англичанин, пока запишем на ваш счет.

 Придирчиво осмотрев Питера, она осталась довольна.

 – Вот теперь другое дело. Теперь бы вам ещё поспать немного.

 Наверху оказалась маленькая скромно обставленная мансарда окнами на площадь. В распоряжении Лэндерса оказались железная койка, умывальник, облупленное зеркало и календарь на двери. В окно палило солнце, и едва Грация ушла, Питер скинул рубашку и бросился на кровать. Проспал он часа три и проснулся, когда Грация потрясла его за плечо.

 – Я принесла вам чай, мистер.

 Питер сел. Негритянка налила в чашку чай, и когда Лэндерса потянулся за чашкой, увидела платок, которым Лэндерс перевязал руку.

 – Вы ранены?

 – Кто-то зацепил меня меня в драке ножом.

 Поджав толстые губы, Грация принялась разматывать платок.

 – Вам здорово повезло, – заметила она. – Дюйм в сторону, и попало бы по сосудам. Хорошо, что вы вовремя убрались из Сантоса.

 Негритянка сходила за бинтом и пластырем. К счастью, рана была свежей и соленая вода её промыла.

 Закончив перевязку, Грация сообщила:

 – Я велела принести вам горячую воду и бритву.

 Питер подошел к окну. Тени пальм становились все длиннее. Через площадь он наблюдал, как детвора барахтается в прибое на кромке пляжа. Казалось, вокруг царят мир и покой. Питер почувствовал, как приходит умиротворение, он ощущал себя спокойным и свежим.

 Дверь мансарды со скрипом открылась. Девушка принесла большой железный кувшин. Она кивнула Питеру, вылила горячую воду в умывальник и принялась застилать постель.

 Ее черные прямые волосы, чуть не доставали до плеч. На шее – тонкая золотая цепочка с крестиком, на пальцах рук и запястьях поблескивали дешевые кольца и браслеты. Она не спешила, так что Питер успел хорошо её рассмотреть: высокие скулы, изящный ротик, маленький подбородок. Похоже, она настороженно наблюдала за Лэндерсом. Простое строгое черное платье было ей коротковато и вообще мало, и потому казалось, что вся она состоит из одних только длинных загорелых рук и ног. Питер ловил себя на мысли, что хоть она и не обращает на него внимания, но знает, кто их новый постоялец.

 – Ты говоришь по-английски? – спросил Питер.

 Девушка повернулась. Лицо, ещё миг назад спокойное, преобразилось, оживилось, и теперь дерзкие глаза буквально обжигали Питера:

 – Время от времени, сеньор.

 – Как тебя зовут?

 – Анита.

 – Ты здесь живешь? – спросил Лэндерс.

 Она кивнула, наклонилась, подняла с пола его грязную рубаху и, выпрямившись, оказалась совсем близко. Ее глаза нахально изучали его лицо и обнаженный торс – мускулистый, бронзовый от загара. И вдруг, хихикнув, она резко развернулась и выпорхнула из комнаты. Питер усмехнулся и принялся умываться и бриться.

 Через несколько часов он был вполне готов к визит в дом Квисто. Костюм сидел отлично, Питер расчесал свежевымытые волосы и закурил.

 Насвистывая, он спустился на террасу, на свежий воздух. Двое мужчин, тянувших пиво, оглянулись на Лэндерса. Он догадался – Грация уже разболтала о новом постояльце. Неторопливым шагом Питер побрел через городскую площадь к океану; долго он там смотрел на волны, и от стихии веяло добром. Удивительно, но он остался цел и невредим, хотя не мог об этом даже и мечтать.

 Всего несколько часов назад он считал себя обреченным, а теперь пребывал в безопасности, прикрытый вполне правдоподобной легендой. Прежде всего предстояло найти хозяина пса и определить, кому принадлежит проклятая лодка. Потом разобраться, что к чему. Его предупреждали – не геройствуй, но Питер и не собирался подставляться! За две недели можно собрать любой материал. Угрожало ему только разоблачение от собственной спасительницы. Пока она пасет своих овец, он в безопасности. Но если в ближайшие дни девушка заявится в Порто Мария… Придется найти способ уклониться от встречи. Что толку волноваться, когда все ещё впереди? Чем больше Питер размышлял, тем увереннее себя чувствовал.

 Квисто приглашал к семи, Лэндерс явился точно, но никто его не встретил. Большая вилла в испанском стиле высилась на скале над городом. От сада уходил в океан мыс, вместе со своим близнецом замыкавший бухту.

 В саду Лэндерс отыскал Квисто, дымившей сигарой в беседке. Тот радостно приветствовал гостя, явно удивленный его пунктуальностью. Хозяин очень благообразно выглядел в старомодном черном костюме, коротком жилете и жесткой от крахмала отутюженной рубашке. Квисто повел Питера по саду.

 Буйно растущий сад показался Питеру запущенным. Террасы осыпались, створки ворот болтались на ржавых петлях. Дикие и неухоженные заросли расползались без всякого плана, что совершенно не волновало хозяина. Квисто рассказывал Питеру об архипелаге островов, в состав которого входил Альваро.

 В 1810 году возле мыса, прикрывавшего в гавань, разбился корабль с португальцами, направлявшимися в Бразилию. Потерпевшие кораблекрушение вытащили на берег все свое имущество: животных, инструменты, домашнюю утварь. Связь с миром оборвалась: суда проходили далеко в стороне. Только год спустя их обнаружил экипаж китобойного судна из Новой Англии, прибитого течением к Порто Мария. К этому времени на острове уже появилось поселение и колонисты не бедствовали: они построили дома из мягкого туфа, занялись рыбалкой и разведением овец, которые себя прекрасно чувствовали на пологих травянистых склонах.

 Квисто показал на гору над Порто Мария:

 – Папаша Пэй стал очень стар, огонь в нем давно потух. А когда-то он был королем вулканов. – Квисто рассмеялся. – Ах, молодость! Это когда ты полон огня и мир лежит у тебя на ладони, словно грецкий орех в расколотой скорлупе, а женщины оборачиваются, чтобы увидеть, как вспыхивает ревность в глазах их мужчин. Пэй стар. Каких-нибудь лет двадцать, и я тоже стану стариком, – Квисто оглушительно расхохотался и продолжал.

 Поселенцы решили остаться на острове. Между тремя странами – Бразилией, Аргентиной и Великобританией – тогда же разгорелся спор. Но острова так и остались ничейными. А когда через двадцать лет Альваро все же отошел к Бразилии, Порто Мария уже окреп.

 Ведя рассказ об истории Порто Мария и не слишком заботясь, слушает ли гость, хозяин начал показывать виллу изнутри. По деревянной лестнице, украшенной изумительной резьбой, скрашивавшей впечатление от сломанных ступенек, они поднялись наверх. Стены в коридорах были увешаны картинами. Большинство рам облуплены, края холстов торчали из углов. Огромнейший дом – и повсюду потемневшие, облупленные зеркала. Во многих окнах не хватало стекол, и сквозняки раскачивали люстры; в патронах не хватало лампочек. Расписанные веселыми цветочными гирляндами двери со скрипом болтались на петлях. Но вопреки всем признакам упадка волны жизнеутверждающей силы пропитывали гигантское пространство виллы, стоящей на холме над Порто Мария.

 Мужчины спустились в кабинет хозяина. На каждом пролете лестницы стояли мраморные статуи, Питер уже не видел ничего странного в том, что изо рта мраморного Гермеса торчит вересковая трубка, а на каменных кудрях Афродиты покоится венок из увядших виноградных листьев.

 Из окон кабинета, где Квисто откупорил бутылочку вина, открывался прекрасный вид на залив. Хозяин безусловно гордился островом и своим положением на нем. Ведь прапрадед Квисто был одним из спасшихся при кораблекрушении, изгнанным за прегрешения отпрыском очень богатого и родовитого португальского рода. Женившись, он осел тут навсегда. Вскоре вся власть на Альваро перешла к семье дас Тегас. В 1860 году они получили концессию на разработку залежей гуано, и почти сорок лет остров процветал. Рыбаки выстроили великолепные дома, роскошную церковь. Семейство дас Тегас вложило целое состояние в строительство своего потрясающего дома. Но в начале столетия залежи гуано исчерпались. Морские птицы, дававшие его, куда-то исчезли. И Порто Мария влачил убогое существование за счет овцеводства и рыболовства. А сам Квисто, путешествуя по Европе, промотал остатки состояния.

 За окном смеркалось. Дом постепенно наполнялся шумом голосов и шагов. Квисто не обращал на них малейшего внимания, хотя ясно было, что на виллу прибывали гости. только через час хозяин повел Питера в огромную гостиную, где их встретили приветствия и одуряющие запахи жарившихся мяса и рыбы.

 У Питера в руке тут же оказался стакан с аперитивом и Квисто потащил его знакомиться. Под ногами Питера суетилась детвора, хозяин разгонял их, как цыплят. К тому времени Питер уже знал, что жена Квисто умерла и на вилле живут с семьями его сыновья и дочери. Пока Лэндерс знакомился с гостями, вокруг крутилось столько детворы, что Лэндерс усомнился, различает ли их сам Квисто.

 Мальчишка лет двенадцати развлекался, стреляя из рогатки галькой по люстре, висевшей над лестницей.

 – Луис! Или ты Педро? – взревел Квисто, и от добродушного его пинка мальчишка растянулся на полу. – Эту люстру мой дед лично привез из самой Венеции! Сколько он нам рассказывал невероятных историй! Венеция… Темные ночи, гондольеры, жгучие женщины в объятиях мужчин…

 Питер невольно представил всю картину: гондолу, бесшумно скользящую по темному каналу, женскую руку, слегка касающуюся воды…

 Следуя за Квисто, он расточал улыбки и пожимал чьи-то руки. Наконец сияющий хозяин, повернувшись к Питеру, воскликнул:

 – Ну, вот, сеньор, теперь вы познакомились. Здесь собрались лучшие люди Порто Мария, – тут он увидел кого-то у Питера за спиной. Раскрасневшееся лицо расплылось в восхищенной улыбке, он вскинул руку и оглушил радостным криком всю гостиную.

 Лэндерс оглянулся. По широкой лестнице спускалась девушка. Темные волосы были стянуты узлом на затылке, пухлые губы походили на бутон, обласканная солнцем загорелая кожа отливала бронзой. Она спускалась по лестнице, как принцесса, наслаждаясь производимым впечатлением, – окружающих, – красавица в длинном шуршащем шелковом платье.

 Питер был потрясен, но отнюдь не её красотой. Этой сказочной принцессой, спускавшейся в гостиную, была та самая пастушка, что спасла Питера от гибели, единственная, кто знал, как Питер попал на остров.

 Лэндерс рванулся было в какой-нибудь угол, чтобы при первом же удобном случае незаметно исчезнуть. Но хозяин виллы уже схватил его за руку и повел навстречу девушке, воскликнув:

 – Тереза! Я и не знал, что ты вернулась. – Он повернулся к Питеру. – Сеньор Лэндерс, позвольте представить вам мою старшую незамужнюю дочь Терезу Марию Дас Тегас.

 Полный дурных предчувствий, Лэндерс поклонился и, подняв голову, встретился с девушкой глазами. Она улыбнулась, давая понять, что узнала его и хотела что-то сказать. Лэндерс понял, что пропал, но тут его спас Квисто.

 – Сеньор Лэндерс прибыл сегодня на судне с материка и собирается пробыть у нас пару недель.

 Улыбка с лица Терезы исчезла, её глаза, в упор глядевшие на Питера, расширились, но она спокойно сказала:

 – Добро пожаловать в Порто Мария, сеньор!

 Лэндерс задохнулся от волнения и едва выговорил:

 – Благодарю вас, сеньорита.

 Его тянуло схватить Терезу за руку, увести прочь от гостей и уговорить его не выдавать. Но не тут-то было. Рассмеявшись с торжеством победительницы, пощадившей его из прихоти, Тереза двинулась по гостиной. Складки роскошного платья шуршали и колыхались, и по гостиной пронеслись возгласы восхищения. 

4

 За столом Питера посадили по правую руку Квисто. Чуть дальше расположилась Тереза. Стол был длиной с вокзальный перрон.

 Появилось огромное деревянное блюдо с трехфутовой рыбиной. Гости оживились. Рыба была обложена ломтиками лимона, шариками огненно-красной редиски и острым стручковым перцем, и украшена сложным узором густого желтого соуса.

 Квисто встал. Все замолчали.

 – Друзья мои, сегодня вечером в честь сеньора Лэндерса я вознесу молитву по-английски. Господь, ты добр, тебе понятны все языки, и ты простишь меня, что я воздаю тебе хвалу не на родном языке, – Квисто строго покосился на сидящих в конце стола детей. – Педро, или как там тебя, Луис, немедленно убери рогатку или я тебя отсюда вышвырну. – Затем благоговейно продолжал: – Господь наш – Отче, Мать пресвятая Мария богородица и возлюбленный сын Иисус! Мы – тоже семья, и наши друзья, и все мы благодарим тебя за то, что ты даешь нам пропитание и ещё даешь здоровье, чтобы наслаждаться пищей. – Квисто скосил глаз на Питера и шепнул: – Тунец потрясающий. Больше двадцати пяти кило. – Потом возобновил молитву. – Благодарим тебя, Господь, за это, а заодно за молодое вино, которое мы пьем.

 Питер почти не слушал, опасаясь, как бы девушка просто ради шутки не разоблачила его перед гостями. Если здесь собрались все лучшие люди острова, как же выяснить, кто из них замешан в контрабанде? Если станет известно, как он попал на остров, любой посвященный в эти дела сообразит: он тот помощник капитана, что пропал с «Янычара». Как же переговорить с Терезой и предупредить ее? Теперь Питер с тоской думал об ушедшем пароходе, державшем курс на Сантос, где он был бы в полной безопасности. Как же теперь ему хотелось оказаться там!

 Хозяин, видимо, решил, что славословий на сегодня хватит.

 – Аминь!

 Громким эхом отозвались все сидящие за столом, и начался пир.

 Питер ел без аппетита.

 Человек, занимавший за столом весьма почетное место, весь худой, изможденный, с изжелта-бледной кожей лица и тонкими сомкнутыми губами, сидевший почти напротив, обратился к Питеру на напыщенном английском:

 – Дом вас обескуражил, верно, сеньор? Здесь стоит оказаться утром. С восходом солнца все его обитатели разлетаются, как пташки небесные… А вечером слетаются как на насест на ночь. Вскоре я тоже буду свободен, – и сяду на «Боливар». Кстати, как вам «Боливар»?

 Лэндерс был загнан в угол. Не понимая, о чем речь, он посмотрел на девушку, но ту явно забавлял гость, попавший в крайне затруднительное положение. В отчаянии он буркнул:

 – Нормальный пароход.

 Тереза рассмеялась.

 – Старая калоша. Но скоро здесь будет швартоваться новый пароход.

 Обругав себя за тупость, Питер подумал, что нужно соображать быстрее.

 Голос справа спросил с американским акцентом:

 – Как вы полагаете, что он имел ввиду, говоря «буду свободен»?

 – Действительно… – Питер повернулся к собеседнику.

 – Доктор Курт Джэгер, – пояснил мужчина бесстрастным усталым голосом, – сослан на остров три года назад бразильскими властями. За политику. Ему осталось несколько месяцев, – американец рассмеялся. – Вы, верно, вы позабыли мое имя? Не беда, его никто не помнит. Лессет, Сэмуэль Лессет. – Руки его были в зеленых пятнах явно химического происхождения.

 Лессет болтал легко, непринужденно, рассказывая большей частью о себе. Как морской биолог, он работал на американскую компанию, заинтересовавшуюся применением планктона в качестве пищи. Жил он в перестроенном флотском бараке на окраине, и пригласил Питера взглянуть на его аквариумы.

 – Квисто сказал, у вас в Сантосе были проблемы с полицией?

 – Да ерунда, – отмахнулся Лэндерс. – Обычная драка в порту.

 – Вы молодец, что вовремя смылись. С бразильской полицией лучше не связываться. – Лессет рассмеялся и хлопнул Питера по руке, угодив по больному месту. Питер невольно вздрогнул.

 – Что, больно?

 – Ничего, – буркнул Лэндерс и заметил, как Тереза прислушивается к их разговору, – досталось в драке.

 Вмешался Квисто.

 – Изрядная была, похоже, заваруха! Когда наш друг сошел на берег, на нем не было живого места. Я уж подумал – не вплавь ли он с континента добирался.

 Питер, похолодев, поймал взгляд Терезы. Прямой, чистый, любопытный взгляд. Девушка заговорила, и Питер уловил в её тоне иронические нотки, понятные лишь им двоим.

 – Так вы и правда добирались вплавь, сеньор?

 Питеру казалось, что все за столом только и ждут его ответа. Он растерялся, но тут пришел помощь упрямый характер. Он не желал покидать дом Квисто выставленным на посмешище. Если Тереза намерена его разоблачить – пускай! Если нет – пускай сидит и помалкивает.

 – Сорвался в воду, – нагло соврал он. – Представляете доки, драку на причале? Конечно, надо было сбегать в город, переодеться, прежде чем пролезать на судно и плыть к вам, – Питер позволил себе грустно усмехнуться. – Но когда за тобой гонятся, выбирать не приходится.

 – Ну конечно, – с самым серьезным видом кивнула Тереза, сразу позабыла о Питере и переключилась на доктора Джэгера. Сэмуэль Лессет заметил:

 – Прелестная девочка, не находите?

 Квисто положил на тарелку Питера огромный кусок, но аппетит у того пропал окончательно. Он вдруг ощутил пристальное внимание и затаенную враждебность человека с почти бесцветными, по-китайски раскосыми глазами. Глазки эти принадлежали пухлому коротышке средних лет с рыжим бобриком, затянутому в синий в горошек пиджак. Вокруг Квисто, представлявшего Питера островитянам, кружил людской вихрь, в суматохе трудно было запомнить человека, однако этого Питер запомнил. Отставник, бывший офицер военно-морского флота Бразилии, назвавший себя капитаном Гуарани. Лэндерс выделил его из толпы, поскольку из всех присутствующих он был самым неприветливым.

 – Вы прибыли сегодня на «Боливаре», сеньор?

 Тереза, встрепенувшись, не сводила с Лэндерса глаз.

 Не дрогнув, тот ответил:

 – Да, на нем.

 – Вот и я тоже, – заметил Гуарани. – Но вас я на борту не видел.

 Капитан сразу не понравился Питеру, но отмолчаться было невозможно.

 – Я просидел внизу, на палубе фактически не появлялся.

 Если девушка собиралась его разоблачить – наступил самый подходящий момент. Лэндерс готов был поверить, что она наслаждается его муками. Но Тереза промолчала.

 Прежде, чем капитан Гуарани задал следующий вопрос, мужчина, сидевший слева от Квисто, сказал Питеру что-то по-португальски. Питер покачал головой: он улавливал смысл сказанного только если собеседник говорил простыми фразами и медленно.

 Квисто догадался, в чем дело.

 – Мой друг Нимо Диниц интересуется, на каком судне вы пришли в Сантос?

 С перепугу у Питера вылетели из головы все названия, кроме «Янычара». Но он заставил себя порыться в памяти и вспомнил название посудины, на которой ходил ещё до войны.

 – На «Авангарде», – сказал Лэндерс. – И никогда впредь не хотел бы вновь очутиться на его борту. Грязное корыто, тянется еле-еле, кормят отвратительно.

 «Авангард» курсировал на линии Тилбург – Осло, так что вряд ли о нем слышали в Южной Атлантике!

 Квисто перевел для Нимо Диница, и тот, удовлетворенный, закивал. Вилкой указывая на Нимо, Квисто сообщил:

 – Нимо – самый богатый рыбак на острове. У него три лодки и пианино. Чертовски удачлив.

 Диниц качнув головой, сморщил свой крючковатый нос, с гордостью произнес: – Пианино! – и зашевелил пальцами.

 Квисто расхохотался.

 – Он и ноты на нем взять не может. Жена его на инструмент даже дышать боится, только полирует тряпочкой, а Нино смотрится в полировку, точно в зеркало. И все же это чудное приобретение.

 Лэндерс рассматривал Диница, гадая, не тот ли бросил его на произвол судьбы. Доктор Джэгер, капитан Гуарани, Нимо Диниц, Сэмуэль Лессет… Кто из них способен оставить человека умирать в океане? Придется подозревать всех и каждого. Питеру неприятно было усомниться в порядочности столь гостеприимного хозяина, но нельзя было упускать и Квисто.

 Время шло, ужин кончился, Питер рвался переговорить с Терезой, но увы… Он пил кофе и курил с другими гостями.

 Потом в одиночестве долго молча смотрел на Порто Мария. Береговые огни отражались в теплом темном зеркале ночной бухты. С балкона, Питер разглядел Терезу, стоявшую внизу, на спускавшейся в сад лестнице.

 Лэндерс подошел к ней, и Тереза насмешливо поинтересовалась:

 – Как вам ужин, сеньор Лэндерс?

 – Сами знаете, весь ужин я сидел, как на иголках, ожидая, что вы вот-вот выведете меня на чистую воду.

 – Я хотела, – призналась девушка. – Но вы, бедный, выглядели так мрачно… – красавица резко шагнула во тьму сада и бросила через плечо:

 – Вам нравится мое платье? Правда, к нему нужны нейлоновые чулки, без них оно не смотрится, верно? Ничего, я скоро их куплю. Сегодня спасла жизнь одному недотепе, так он мне подкинул десятку.

 Лэндерс взмолился:

 – Не шутите, пожалуйста, дело слишком серьезно!

 – Ну конечно серьезно, вот и он был настолько серьезен, так спешил на судно, отходящее на Сантос, что даже не заикнулся, как угодил в воду.

 Настроение её стремительно изменилось: смеяться над Питером и дразнить его ей надоело, теперь прозвучал приказ.

 – Потрудитесь немедленно объяснить, почему вы не рассказали мне правду.

 – Если я расскажу, скоро чей-нибудь нож окажется у меня между лопатками, – вздохнул Лэндерс.

 – На этом острове? Здесь такого быть не может! – засмеялась Тереза, явно не веря.

 – Может, – буркнул Питер.

 – Зачем? Господи, сколько тайн!

 Питер долго молчал. Темные глаза островитянки смотрели в упор. Тянул мягкий ночной бриз, шевеля роскошные черные кудри красавицы. Что делать? Поверить ей, довериться и все рассказать?

 – Я жду! – Тереза топнула ногой.

 – Отойдем немного, – предложил Лэндерс, – Не дай Бог кто-то услышит.

 Питер побрел в глубину сада и прислонился к шпалере. Стебли молодого винограда серебрились в лунном свете. Он рассказал Терезе почти все, стараясь ничего не забыть и не упустить. Питер смотрел ей в лицо, но взгляд её оставался непроницаем, она слушала Питера не перебивая. Когда Питер закончил, Тереза не в силах была скрыть своего раздражения, бившего через край. Чистой и в доверчивой девушке трудно было поверить в такое.

 – Дайте мне слово, что вы не лжете.

 – Клянусь чем угодно, – кивнул Лэндерс.

 Отвернувшись, она тонкой рукой рванула зеленую кисть винограда, и он почувствовал её негодование. Стоя к Лэндерсу спиной и глядя в ночь, она заговорила, и в словах её звучала оскорбленная гордость:

 – Трудно поверить, что на нашем острове есть люди, способные бросить человека в океане. Нам такие не нужны. – Тереза повернулась, и на миг её рука легла в руку Лэндерса. – Сеньор, я приношу вам свои извинения.

 – Вы тут не причем, – пожал плечами Питер.

 – Вы не поняли, все, что здесь происходит, абсолютно все, касается меня. Остров и род Дас Тегас нераздельны. Это наш остров. Тем мы и горды. И никогда ничего подобного у нас не случалось… Нет, бывало всякое, но это можно было понять и простить.

 Питер ждал от Терезы совсем других слов. Но тут он понял, что такое безумная гордость и любовь, гордость за остров и любовь к родной земле. Теперь он не знал, как её успокоить.

 – Не принимайте этого близко к сердцу. Я и так вам благодарен по гроб жизни. Без вас я бы просто погиб. Нужно только одно: никому ни слова про нашу тайну.

 – Конечно, мы будем молчать, – кивнула Тереза.

 – Мы? – изумился Лэндерс.

 – Мы с папой.

 – Вы должны ему рассказать?

 – А как же! Это его остров.

 Тереза внезапно умолкла, и Лэндерс понял, что она угадала его мысли. Теперь её голос звучал вызывающе.

 – Полагаете, сеньор, мой отец тоже должен быть под подозрением?

 – Ну конечно нет, – поспешил заверить Питер, не желая её понапрасну тревожить. – Безусловно, ваш отец должен знать правду.

 К его удивлению Тереза добродушно рассмеялась.

 – Ах, сеньор, вы подумали именно так. У вас это на лице было написано. Но я вас прощаю, после всего, что вам пришлось пережить, осторожность не помешает. Но сказать ему нужно, только как-то помягче.

 – Подождем, пока разойдутся гости, – буркнул Питер.

 – Разумеется, – Тереза пошла по тропинке в глубину сада, помолчала, потом, не оборачиваясь, обронила: – А вы смелый человек… Плыли бы сейчас на «Боливаре», не ведая хлопот… Как вспомню ваше лицо, когда доктор Джэгер заговорил о пароходе! А когда я спускалась по лестнице, – последовал взрыв хохота.

 – Ну, я думал, вы живете на том конце острова, и считал, что никогда вас больше не увижу.

 – Временами я провожу там несколько дней, но обычно отару пасут Хозе или Педро. А что вы подумали, увидев меня, спускающуюся по лестнице?

 – Подумал о том, как вы прекрасны, – признался Питер. – И о том, что из всех людей на Земле людей вас я бы хотел видеть в последнюю очередь.

 Неожиданно Лэндерс почувствовал себя легко и непринужденно, как дома, и все благодаря присутствию Терезы. Они с Квисто были прекрасными людьми. Приходилось, правда, вести себя поосторожнее, дабы не задеть ненароком семейные чувства к родному острову и фамильную честь.

 Пришлось довольно долго ждать, пока гости разойдутся и Квисто останется один. Пребывая в прекрасном расположении духа, Квисто весь сиял. Он спустился в сад, опираясь на трость с серебряным набалдашником и докуривая последнюю на сегодняшний день сигару. Тереза поступила вполне разумно, уведя отца подальше от дома, где их разговор могли подслушать. Тут она пересказала отцу историю Питера. Девушка говорила на родном языке очень быстро, однако по реакции Квисто Питер легко угадывал, когда повествование достигало очередной кульминации.

 В первый раз тот в гневе сшиб тростью цветы с клумбы. Потом ярость, зашвырнув горящий окурок сигары далеко в кусты. В третий раз Квисто резко повернулся к Питеру, с его крахмальной рубахи с треском посыпались пуговицы, в порыве чувств он развел руками, оглашая сад ревом, подстать разъяренному дикому зверю.

 – На моем острове! Господи Боже, это просто несправедливо. Нет, тут всякое случалось, я понимаю. Каждый приходит ко мне со своими радостями, своими бедами. То нужно отпраздновать рождение ребенка, то помочь кому-то утаить налоги от государства. Почему бы и мне не поживиться на контрабанде?

 Тереза взяла отца за руку.

 – Но убить сеньора Лэндерса! Разве кто-то из наших людей на такое способен? – вздохнула красавица.

 Питер заметил, как внезапно изменилось выражение лица Квисто.

 – Такое прощать нельзя, – прорычал некоронованный король Альваро, вскочил с места и принялся расхаживать взад-вперед возле клумбы. – С этим надо покончить. Одно дело безобидная маленькая контрабанда… И совсем другое – убийство! – Он остановился у Питера за спиной и положил руку Лэндерсу на плечо. – Мы с ними разберемся, сеньор. Всякое творится на острове, и хорошее и дурное. Но вы не волнуйтесь. Вы под моим покровительством. Завтра в гавань вернутся рыбачьи лодки, и мы посмотрим, на какой лодке выходит в море тот пес. А потом решим, что делать.

 Питер забеспокоился, услышав от Квисто «мы». Так можно упустить инициативу из рук. Лэндерс прекрасно видел, насколько отец с дочерью вспыльчивы и горячи. Возбужденный Квисто готов был мчаться утром на причал и разбираться прямо на месте.

 – Помните, ни в коем случае нельзя вызвать ни малейшего подозрения. Все сведения нужно передать в Сан-Пауло, и при этом никого не вспугнуть.

 – Конечно, – вскричал Квисто. – Отныне наш девиз: «Осторожность!» Но сейчас поздновато. Спать! Спать!

 Но не успел Питер пожелать хозяевам спокойной ночи и отойти на несколько шагов, как Квисто внезапно обернулся и окликнул его. Гигант казался задумчивым.

 – Сеньор Лэндерс!

 – Да?

 – Большое вам обещали вознаграждение за эту работу?

 Питер пожал плечами.

 – Размеры вознаграждения будут зависеть от того, как глубоко удастся копнуть.

 Квисто улыбнулся и довольно кивнул.

 – Черт возьми, тогда мы должны обнаружить так много сведений, чтобы сумма вознаграждения оказалась достаточно велика, и мы смогли бы поделить её пополам.

 Прежде чем Питер справился с удивлением, довольно жестко прозвучал голос Терезы:

 – На троих. Без меня тайна сеньора Питера осталась бы в океане.

 – На двоих! – возмутился рассерженный Квисто.

 Питер молча взглянул на отца, потом на дочь, усмехнулся и поддержал Терезу.

 – Нас трое, Квисто.

 Квисто заворчал, Тереза мягко рассмеялась – отец её сегодня позабавил. Лэндерс брел по склону холма, наслаждаясь тем, что рядом идет прекрасная девушка. А для Терезы словно и не существовало благоуханной ночи под звездным небом, воздуха, дрожащего от взмахов нежных крыльев мотыльков. Лэндерс открыл калитку и повернулся к ней.

 – Простите меня за дурацкое поведение утром. Вы меня спасли, а я вас принял за простую пастушку. Знай я, кто вы, я не никогда бы… – Питер сбился, подыскивая слова и чувствуя себя не в своей тарелке.

 Тереза рассмеялась.

 – Что такое дурацкое поведение? Поцеловать и дать мне денег – глупо? Почему? Мне нравятся поцелуи и деньги.

 Прежде чем Лэндерс успел ответить, девушка чмокнула его в щеку и скрылась во тьме, осталось только эхо звонкого смеха.

 Вернувшись в дом, она застала отца в гостиной. Терезе стало не до смеха. Лицо Квисто выглядело мрачным и уставшим. Исчезли неуемная энергия и сила духа. Он поднял взгляд на дочь и улыбнулся. Девушка взяла отца за руку, Квисто погладил её пальцы.

 – Я знал, что-то должно случиться. Даже на этом острове мы не отрезаны от мира. Наши люди и прежде совершали дурные поступки, но они всегда вели себя, словно расшалившиеся дети. Теперь среди нас поселился дьявол. Я просто чую в воздухе запах падали…

 Квисто был печален. Тереза прижалась к отцу.

 – На такое способен кто-то один. Остальные остались прежними, – заметила она. Но Квисто покачал головой.

 – Нет, дочка, заразная болезнь быстро передается другим. Я в свое время насмотрелся, каков большой мир, потому и бежал из него. Но даже здесь он меня достал.

 – Мы выкорчуем заболевшие побеги, – убеждала Тереза. – Все останется по-прежнему.

 Отец смотрел на любимую дочь, полную неистребимого оптимизма, и завидовал силе и смелости, с которой она входила в большой мир.

 Поцеловав отца, Тереза поднялась по лестнице. Оглянувшись, она увидела, что тот не трогается с места, и сердце её внезапно переполнила волна горячей нежности к нему.  

5

 Наутро Питер проснулся поздно, когда двери со скрипом распахнулись и в комнате появилась Анита с подносом. Комнату наполнил аромат кофе и булочек. Питер сел и поблагодарил горничную.

 Отступив на шаг от кровати и держа руки за спиной, Анита одарила Питера улыбкой. Таких девиц Лэндерс распознавал мгновенно: снимаешь её на вечер, провожаешь домой и расстаешься, обменявшись поцелуем. Что ещё нужно моряку, получившему увольнительную на берег? А помахав красотке рукой, о ней больше и не вспомнишь.

 Горничная удалилась, Лэндерс выпил кофе, оказавшийся выше всяких похвал, и съел булочку. Жаркое утреннее солнце било прямо в лицо. Лэндерсу надоело валяться в постели. Он протянул руку за часами, но там их не оказалось. Хотя до прихода Аниты часы спокойно лежали на столике у кровати.

 «Ладно, милашка с шустрыми пальчиками, будет о чем поговорить», – решил Лэндерс.

 Одевшись, он поспешил на поиски служанки. Зал погребка оказался совершенно пуст, из кухни доносилось пение Грации. Рядом с дверью кладовки Лэндерс заметил ещё одну и очутился в маленьком внутреннем дворике. Через арку напротив видна была часть городской площади и мыс, вокруг которого серебрилась под солнцем вода. Анита разбрасывала вокруг себя желтые зернышки маиса, отгоняя нахального петуха, норовящего проглотить лишнюю ему порцию корма. Тот заорал, шарахнулся к стене, и Питер расхохотался. Девушка обернулась и усмехнулась.

 – На пару слов, – махнул ей Лэндерс.

 Анита бросила курам последнюю горсть зерна.

 – Да, сеньор?

 Лэндерс протянул руку:

 – Мои часы. Понятно?

 Горничная кивнула, демонстрируя полную невозмутимость.

 – Поживее, – приказал Лэндерс.

 Продолжая усмехаться, горничная вызывающе нагло пялила глаза.

 – Без глупостей, – Питер сжал её запястье и почувствовал, как все её тело задрожало, словно он имел дело с молодым, диким, норовистым животным. Анита изо всех сил стукнула его по раненой руке. Лэндерс взвыл и отпустил девушку. Она метнулась через дворик к арке, но Питер преградил дорогу.

 Смеясь, девушка попятилась к стене, скрываясь в густых зарослях вьюнка, усыпанных крошечными голубыми цветочками. Заметив, как Анита прикрывает карман на платье, Питер догадался, где его часы. Он видел, что девушку не пугает, а забавляет все происходящее.

 Резко шагнув вперед, Лэндерс схватил её за локти и навалился всем весом, вдавливая в заросли вьюнка. На них посыпались дождем крошечные голубые цветочки. Девушка боролась отчаянно, лягаясь и ругаясь по-португальски. Продолжая её удерживать, Питер извлек свои часы и сделал шаг назад, но горничная не отпускала. Ее раскрасневшееся лицо оказалось совсем рядом, губы приоткрылись, глаза затуманились. Поначалу Питера лишь позабавила мгновенная перемена её настроения, но через миг он уже целовал её и она страстно отвечала.

 – Доброе утро, сеньор, – раздался голос за спиной.

 Вырвавшись от Аниты, Питер увидел Терезу и Квисто. Тереза в зеленой юбке и белой блузке стояла под аркой, Квисто размахивал раскрытым зонтиком.

 Тереза что-то бросила по-португальски Аните, та, подмигнув Питеру, метнулась в дом.

 Смущенный, Питер шагнул навстречу.

 – Анита украла мои часы…

 Тереза отвернулась, Квисто расхохотался.

 – Действительно, сеньор, разве есть лучший способ вернуть украденное?

 Питер вымучил ответную улыбку и уставился на девушку.

 Квисто вертя в руках зонт, посоветовал:

 – Да не расстраивайтесь вы, сеньор. Анита ждет поцелуев, как овца дойку. Пойдемте, мы же решили поискать пса.

 Они направились к причалам. Питер шел слева от Квисто, девушка – справа. Пару раз Лэндерс покосился на Терезу, но девушка даже не смотрела в его сторону.

 «Чертово невезение, – думал Питер, – надо же было им явиться именно сейчас…»

 Солнце припекало ещё сильнее. С океана накатывалась зыбь, у входа в бухту разбивались тяжеловесные медлительные валы. Ветер с моря закручивал маленькие пылевые смерчи и шевелил сухие листья пальм. И никаких признаков возвращения рыбацкой флотилии.

 Квисто был настроен очень решительно и намерен действовать наверняка.

 – Заметив пса, давай проявим осторожность, сеньор, – предостерег он Лэндерса громовым голосом. Слова разносила бризом по все гавани. – Не выдадим себя ни словом, ни взглядом. Мы просто-напросто пришли полюбоваться утренним пейзажем. Мир всегда прекрасен… Тайна известна только нам троим. И не дай Бог выдать себя раньше времени! Ну, а потом… Потом мы нанесем решающий удар!

 В ту же секунду Питер увидел пса. Что это именно тот пес с рыбацкой лодки, он не сомневался. Пес пробежал по площади, опустив морду к самой земле, словно по следу чего-то съедобного.

 – Вот он! – воскликнул Лэндерс. – Вон там, смотрите!

 Прежде, чем он договорил, Тереза метнулась вперед. Увернувшись от стайки ребятишек, она ловко схватила пса на руки и вернулась, победно сверкая глазами.

 – Вы уверены в том, что это именно тот пес? – Тереза сунула его Питеру.

 – Да, это он, – подтвердил Лэндерс. Энтузиазм, с которым Тереза бралась за дело, его безусловно восхищал, но вместе с тем смущал избыток эмоций, постоянно перехлестывавших через край.

 – Ради Бога! – взмолился он, – не нужно необдуманных поступков. Никто не должен знать, что нас интересует пес. Секреты должны оставаться между нами.

 Лэндерс ожидал взрыва, но тут вмешался Квисто:

 – Сеньор прав. Не забывай об осторожности. Это очень серьезно, Тереза.

 – Ничего страшного, – Лэндерс попытался смягчить ситуацию, но его помощь не была принята, – девушка холодно заметила:

 – Учту на будущее.

 – Ладно, что будем делать? – спросил Квисто. – Лодки в море. А пес всю ночь провел на острове.

 – Вы знаете его? – поинтересовался Лэндерс.

 Тереза покачала головой. Квисто заметил:

 – Мне он безусловно попадался на глаза, но на острове столько собак. Только у нас четверо. Кто чей хозяин? Разве знаешь…

 – У него вообще может не быть хозяина, – заметила Тереза.

 Лэндерс погладил пса по голове.

 – Отпустите его, – предложил Питер. – Вдруг побежит домой, и мы сумеем что-то разузнать, последовав за ним? А не выйдет – спустимся к лодкам, когда они причалят, и порасспросим рыбаков.

 Тереза подняла глаза на Питера и улыбнулась.

 – Но очень осторожно…

 Питер засмеялся.

 – Да, очень осторожно.

 Тереза спустила пса на землю. Пару секунд он постоял, словно пытаясь понять, что от него хотят, и затрусил через площадь. Они шли следом. Будто ожидая их, пес постоял у подножия крутой и длинной лестницы, идущей между зданий, затем пустился по ступеням.

 – Быстрее, – Питер взял Терезу за руку. – Быстрее за ним!

 Сзади донесся голос Квисто:

 – Мне за собакой не угнаться. Увидимся позже. И помните: главное осторожность!

 Последнее слово прогудело, словно сирена парохода.

 Питер рассмеялся, взглянул на спутницу, и та ответила улыбкой.

 – Вы должны нас простить, ничего подобного тут раньше не случалось. Но мы с отцом постараемся вести себя благоразумней.

 – Раньше и со мной ничего подобного не происходило, признался Питер.

 Пес их изрядно утомил.

 Одолев лестницу, он пустился вдоль улицы, тянувшейся параллельно пляжу и городской площади, заглянул во двор и придирчиво обнюхал помойный бак. Во дворе возился юноша лет шестнадцати. Тереза поинтересовалась, не его ли пес роется в мусоре.

 – Нет, сеньорита Тереза, – последовал ответ.

 Потом пес погналась за кошкой, та прыгнула в открытое окно. Выглянувшая из окна женщина отчитала собаку. Тереза спросила у нее, кому принадлежит пес. Женщина только пожала плечами.

 У каждого встречного, обменявшись приветствиями, Тереза расспрашивала о псе-путешественнике.

 – Достаточно ли осторожно я себя веду? – подначивала она Питера. Теперь она вела себя с Лэндерсом совсем по-свойски.

 – Исключительно, – кивал он.

 По внимательным ответам Лэндерс видел, что дочь Квисто пользуется в Порто Мария уважением.

 Промчавшись через весь город, пес свернул к церкви и блаженно растянулся на солнышке, наслаждаясь жизнью и лениво пытаясь поймать надоевшую муху. Немного подождав, Питер с Терезой тоже решили подняться на крыльцо. Портик храма поражал массивными мраморными колоннами, фронтон украшала статуя Мадонны, сиявшая в солнечных лучах розовым, золотом и голубым. Тяжелые деревянные двери стояли настежь, и Питер заглянул в храм. Тереза объяснила, что церковь расположена в естественной пещере. Храм освещался только свечами на алтаре да проникающим через распахнутые двери солнечным светом. Единственный священник Альваро – отец Гордано шел через школьный двор, расположенного по соседству с церковью. Священник был худым, сутулым человеком с большими и добрыми глазами.

 Тереза представила Питера отцу Гордано и, обменявшись вежливыми фразами, спросила о собаке.

 – Не уверен, дитя мое, но думаю, пес принадлежит сеньору Лессету. Иногда он с ним прогуливается, – пояснил священник.

 Едва священник удалился, пес поднялся, потянулся и побежал вверх по улице, прочь от храма.

 Молодые люди, последовали за ним.

 – Как же он может принадлежать Лессету? – удивился Лэндерс. – Разве тот выходит в море с рыбаками?

 – У него небольшая моторка для научных целей.

 Питер молчал, прикидывая, не главарь ли Лессет здешней банды.

 На окраине улица перешла в неровную тропу, ведущую к скалистой вершине. По широким склонам тянулись лоскуты крестьянских полей. Пара буйволов лениво тянулась в борозде, и пес сердито зарычал на них. Погонщик швырнул в собаку камнем, и она побежала по узкой тропе, приведшей в конце концов к длинному серому бетонному бараку. Тереза коснулась руки Лэндерса.

 – Жилище сеньора Лессета.

 Перед блокгаузом тянулись грядки, прикрытые от ветра с моря соломенными щитами. За ними рядами росла красная гвоздика, и каждый стебелек заботливо подвязан к колышку. Прошмыгнув меж клумб с петуньями, собака поскреблась в дверь. Питер и Тереза остановились. Сомнений не осталось – пес принадлежит Лессета.

 Дверь распахнулась, на пороге появился хозяин и сразу же приметил Терезу с Питером. Лессет одет был по-домашнему и чувствовал себя прекрасно в старой рубахе, заплатанных штанах и выцветшей панаме.

 – Вы все-таки решили навестить меня! – воскликнул он, обращаясь к Питеру. – Добро пожаловать!

 Пришлось зайти. Лессет на минутку скрылся внутри и вернулся с миской объедков для собаки.

 – Ваш пес? – спросил Питер.

 – Вряд ли я могу назвать его своим. – Лессет шагнул навстречу гостям.

 – Но время от времени он меня навещает, и я его подкармливаю. Иногда он составляет мне компанию на прогулке. Вот и все. Давайте я покажу вам свое хозяйство.

 По трем стенам комнаты тянулись стеллажи, заставленные аквариумами, а самый большой находился в центре комнаты на столе. Из широкого окна открывался вид на залив и весь город. Под ним стоял рабочий стол с микроскопом и банками с морской живностью. Лессет очень гордился своей работой. Он повел гостей вдоль стеллажей, и на Терезу с Питером хлынул поток терминов…

 Лэндерс слушал невнимательно, его куда больше интересовал пес, и он старался не упускать его из виду. Похоже, тот действительно не принадлежал хозяину блокгауза, а значит в любую минуту мог сорваться с крыльца, устремившись домой, если было, конечно, куда. Лессет непрерывно сыпал учеными словами: зоопланктон, фитопланктон, моллюски, амфибии… Рассеянность Питера не осталась незамеченной Лессетом. Глаза его насмешливо сверкнули.

 – Посмотрите, – хозяин отрегулировал микроскоп и отступил, освобождая место гостю.

 Питер различил на предметном стекле несколько бледных, почти прозрачных существ. Над его ухом звучал голос Лессета.

 – В покинутом за ненадобностью домике палочника нашло убежище семейство морских водорослей. Мы кошмарно расточительны, нам следует учиться экономии у моря. Там ничто не пропадает зря. Когда человечество исчерпает все ресурсы земли, люди перейдут на планктон и будут кормиться только им.

 Лессет шутливо подмигнул Терезе.

 – Надеюсь, когда наступит это время и компания начнет загребать безумные деньги, меня здесь уже не будет. Да и на этом свете тоже. Мне дайте хорошо зажаренного мяса или хотя бы копченой рыбки. Каша из планктона на завтрак и бифштекс из планктона на ужин… Нет уж, увольте! Я предпочитаю райские фрукты на небесах или раскаленные угли в аду.

 И Лессет стал похож на дряхлого, старого ворона. Он вел себя как одержимый, работа явно была его единственной подлинной страстью. Тут Тереза дернула Питера за рукав и показала на дверь. Пес, покончив с едой, неторопливо удалялся по садовой дорожке. Пришлось поспешно распрощаться, и ученый проводил их до калитки.

 – Вся жизнь в море, запомните это, – сказал он на прощание. – Если где-то что-то случается, рано или поздно оно отзовется здесь. Недавно у нас было несколько легких землетрясений, помнишь, Тереза? И старый Пэй тут ни причем. Всерьез тряхнуло где-то под водой. Одни острова появляются, другие неожиданно исчезают в пучине, – дно океана движется, меняются течения, изменяется климат, температура воды, и в результате морские птицы остаются без корма…

 – А Порто Мария без гуано, – подхватила Тереза.

 Лессет рассмеялся.

 – Умница. Сеньор Лэндерс, лучшего гида вам не найти. Да ещё такого симпатичного.

 Полчаса спустя, все ещё следуя за псом, Питер с Терезой спустились к площади. Рыбацкие лодки стояли у причала. Оттуда доносились крики, громыхали повозки, запряженные ослами. Когда Питер и Тереза вышли на площадь, их окликнул из окна старик в ночном колпаке и красной фланелевой ночной рубашке. Девушка о чем-то с ним поговорила и сказала Питеру.

 – Это Паскуаль. Пес ему знаком. Две недели назад старик повредил в море ногу, и его счастье, что сын способен заработать им на жизнь. Плохо быть старым, больным и одиноким.

 – Собака! – вдруг встрепенулась Тереза. Пес целеустремленно понесся через площадь к причалу.

 – Может быть, он спешит на свою лодку? – предположил Питер.

 У причала отшвартовались не меньше дюжины лодок. Рыбаки трудились в поте лица, готовясь свои суденышки к вечернему выходу в море. Нужно было подкрасить обшивку, ободранную о подводные камни, обтянуть снасти, срастить концы, починить моторы, смыть рыбью слизь и скатить палубу. Питер вспомнил деревню, в которой вырос, где мужчины занимались тем же самым делом.

 Едва Тереза появилась на причале, рыбаки встретили её громкими криками. На Питера они смотрели с неподдельным любопытством. Собака разлеглась на солнышке у лодки, называвшейся «Борриско». Человек на пирсе разговаривал с тремя членами экипажа. Питер узнал его, это был Нимо Диниц. Тот кивнул им и улыбнулся Лэндерсу.

 – Я и не знала, что у вас, Нимо, есть собака, – сказала Тереза.

 – Это бродячий пес. У него нет хозяина.

 Впереди, на причале, раздался крик. Ослик, груженный двумя тяжелыми корзинами с рыбой, оступился на каменной плите, попал копытом в выбоину и упал. Он лежал, навьюченный корзинами, и иступленно дрыгал в воздухе ногами, безнадежно пытаясь найти им опору на земле. Какой-то моряк схватил его за уздечку, чтобы помочь подняться – и получил удар копытом. Раздался взрыв хохота. Нещадно ругаясь, моряк запрыгал на одной ноге. Другой рыбак, с широкими плечами, склонился над ослом и могучими, как у гориллы, ручищами, словно игрушечного поставил его на ноги.

 – Браво, Ассис!

 Богатырь ухмыльнулся, явно довольный произведенным эффектом.

 Когда Ассис приблизился, Питер определил, что ему лет тридцать, но оставалось странно мальчишеским, цвета табачного листа. Густые брови смыкались над переносицей. Черные вьющиеся волосы были коротко пострижены. Ходил он в синей рвани, когда-то называвшейся рубашкой, и в холщовых, некогда белых штанах, сплошь в пятнах и краске. Рыбак шел по пирсу, поигрывая плечами, словно протискивался через невидимую толпу. Поравнявшись с Питером и Терезой, богатырь остановился, чуть заметно улыбнувшись Терезе, и заговорил с Нимо.

 Пока Ассис говорил, пес волчком вертелся вокруг, заглядывая в лицо и стараясь привлечь к себе внимание. Ассис покосился на него и замахнулся, сделав вид, что сейчас ударит. Пес понурил голову.

 – Зачем вы так, Ассис? – спросила девушка.

 – Неверная тварь, сеньорита Тереза, – ответил рыбак. – Не будь женщиной, я бы сказал, что он неверен, как женщина.

 – Это ваш пес?

 – Нет, это просто рыбацкий пес. Он любит лодки, любит ходить в море, – богатырь взял собаку на руки, уткнувшись лицом в её морду. – И он нам изменил! Пять ночей подряд ходили с нами в океан, но прошлой ночью куда-то делся, и удача нас покинула нас. Пошел отсюда!

 – Так он приносит удачу? – воскликнула девушка.

 – Кто знает, что нам приносит удачу, сеньорита? – вздохнул рыбак. – Но пять ночей подряд пес был в нашей лодке, и нам везло. А прошлой ночью вышло совсем наоборот.

 Питер был восхищен Терезой. Та умудрилась в два счета отделаться от Нимо. Глаза её светились радостью, лицо сияло.

 – Кто такой Ассис?

 – Рыбачит с братьями Пастори, Васко и Мануэлем, – кивком девушка указала на лодку у конца причала. Потом добавила. – Ассис – жених Аниты.

 Лэндерс рассмеялся.

 – У него на пути лучше не становиться.

 Братья Пастори были на лодке, девушка показала их Питеру. Старший – Васко, высокий, костлявый, угрюмый тип с висячими черными усами. Мануэль немного ниже ростом, с тупым взором, меж сломанных и желтые зуб торчал окурок сигары.

 «Вот кто меня бросил в ночном океане», – подумал Питер. От этих грубых, необщительных парней веяло жестокостью. Да и от Ассиса с его недоразвитым детским лицом пощады ждать не приходилось.

 Питеру хотелось наброситься на рыбаков и выместить на них всю свою ярость. Он, как и Пастори, жил морем, но для него не было преступления более тяжкого, чем совершенное этими мерзавцами… Но, перехватив взгляд Терезы, он понял, что она догадывается о его чувствах.

 Девушка принялась подробно рассказывать об экипаже «Миража». Пастори с Ассисом жили втроем в доме на окраине. Родители Ассиса умерли, когда мальчику было лет четырнадцать. Квисто взял на себя заботу о сироте и присматривал за ним до тех пор, пока Ассис не смог самостоятельно зарабатывать на жизнь.

 – Я не удивлена, что это именно они. Пастори замкнуты, на острове их не любят, с Ассисом вечно одни мучения. Он симпатичный парень, но страшно ленивый. Он нечист на руку и непорядочен с женщинами. Пора нам сообщить отцу. Он должен быть на консервном заводе, – Энергично схватив за руку, девушка потащила Питера к длинному бараку из рифленого железа на противоположной стороне площади. – Но говорить с ним нужно очень осторожно, контролируя его действия.

 Серьезный тон Терезы заставил Питера улыбнуться. Она говорила про отца, как про младшего брата, нуждавшегося в присмотре.

 Девушка помолчала, потом, подняв на Лэндерса глаза, спросила:

 – Сеньор Лэндерс, почему именно вам поручили это дело? У вас был опыт такой работы?

 От неожиданности Питер даже растерялся.

 – Ну… я не знаю, – промямлил он.

 Тереза тут же решила, что ему есть что скрывать. Или даже не решила, а просто почувствовала. Питер ей нравился, и не желая досаждать ему, она сменила тему.

 – Я думаю, вы пользуетесь большим доверием ваших начальников…

 – Кому-то нужно было, – пробурчал Питер, которому явно стало не по себе.

 – Вы честный человек, – засмеялась девушка.

 Лэндерс подумал, что Тереза видит его насквозь, но скрывает это. Он взглянул на девушку с неожиданной стороны, и вспомнил о собственных предках, многие из которых женились на испанках. Глядя на Терезу, Лэндерс неожиданно испытал к своим предкам самые теплые чувства.  

6

 Они нашли Квисто на задворках завода, неторопливо отесывавшего мягкие камни. Он перекатывал сигару из одного уголка рта в другой и освежал себя виноградным вином из бурдюка, висевшего на сучке оливкового дерева. Пока Тереза излагала сведения, добытые на причале, Квисто вел себя на удивление сдержанно, но едва она закончила, он взорвался.

 – Ассис! – Квисто с такой силой ударил молотком по несчастному камню, что тот, разлетевшись на мелкие кусочки, брызнул во все стороны. – Черт побери, вот негодяй! А братья Пастори! Новость явно потрясла Квисто: под его молотком вдребезги разлетелся очередной камень. Круто развернувшись на каблуках, Квисто заорал: Ох-ох-о, волосатый черт! Ну подожди, по твоей чертовой шкуре пройдутся мои кулаки.

 Понадобилось добрых пять минут, чтобы успокоить разбушевавшегося старика и отговорить его от немедленных поисков Ассиса и братьев Пастори. За это время Лэндерс решил, что впредь будет сообщать Квисто минимум информации, точнее – самую необходимую. Ему предстояло провести на острове довольно много времени, и следовало вести себя крайне осторожно. Да и Тереза отдавала себе отчет, что одной ей никогда не удалось бы отговорить отца от встречи с Ассисом.

 Какое счастье, когда рядом человек, который называет вещи своими именами, и чьи слова не расходятся с делом.

 – Ну ладно, но что тогда делать? – спросил, наконец, Квисто.

 – До поры до времени придется только наблюдать, – ответил Лэндерс.

 Едва войдя в цеха консервного завода, старик тотчас забыл о рыбаках и с наслаждением принялся показывать Питеру свои владения. Перед Лэндерсом предстала незамысловатая картина: столы для чистки и разделки рыбы, допотопная цистерна-охладитель. В грохотал старый бензиновый мотор, приводивший в движение ленту конвейера; паровой котел подвывал и посвистывал, безостановочно лязгала машина, закупоривающая банки, непрерывно болтали мужчины и женщины, орудующие над разделочными столами длинными ножами.

 Чуткое ухо Лэндерса сразу уловило стук изношенных подшипников. Механик явно забывал доливать масло. Здесь всего было ему не по душе: и наплевательское отношение к технике, и разболтанные механизмы. Он потребовал инструменты, и через час мощность заводика выросла на двадцать пять процентов.

 Сын Квисто, Жозе, обслуживавший закаточную машину, приветливо помахал Лэндерсу рукой.

 – Просто чудо, сеньор, верно? Это я привез в Порто Мария оборудование. На будущий год мы получим большую прибыль, – хвалился Квисто.

 Питер его почти не слушал, ломая голову, как же переправляют драгоценности на материк. Контрабанду вполне можно спрятать в консервные банки… Но реально ли это? И где гарантия, что банки с брильянтами дойдут до адресата и не затеряются по пути?

 Нет, в такой суматохе, при таком скоплении народа совершенно невозможно тайно упрятать драгоценности в рыбу и надеяться когда-нибудь их отыскать в партии готовых консервов. Что-то здесь не то, – решил Лэндерс.

 – Почему у вас такой хмурый вид? – раздался рядом голос Терезы. Питер молча покачал головой и повел девушку к выходу. В конце цеха, за стеклянной перегородкой маленького кабинетика они увидели капитана Гуарани.

 Ледяные голубые глаза капитана, скользнув по Лэндерсу, остановились на Квисто. Девушка проследила глазами за идущим по цеху отцом и повернулась к Лэндерсу.

 – Понравилось?

 Питер кивнул.

 Девушка рассмеялась.

 – Вы правы. Завод прибыли не дает. У моего отца масса прожектов, как делать деньги. Но куда лучше он умеет их тратить.

 Лэндерс отметил про себя, что совсем не просто быть дочерью Квисто. На свете множество вещей, крайне соблазнительных для такой девушки, как Тереза. Но на них нужны деньги, и немалые… Но кому не в радость потратить деньги на такую красавицу!

 Питер повел Терезу на улицу. У него уже колом стоял в глотке горячий и приторный запах рыбы.

 – Что здесь делает Гуарани?

 – Ведет бухгалтерские книги. Вообще-то капитан – владелец лодки, но сам выходит в море редко.

 – А на материке он часто бывает? – поинтересовался Питер.

 – Иногда бывает, – кивнула девушка.

 Больше Питер вопросов не задавал, чувствуя, что Тереза за ним наблюдает. Они молча пересекли площадь и направились к кабачку Коммере Грации. И тут земля под ногами Питера резко качнулась, потом на миг успокоилась и вздрогнула ещё раз. Это было настолько неожиданно, что Лэндерс потерял равновесие.

 Тереза рассмеялась.

 – Что за чертовщина? – буркнул Питер.

 – А вы забыли слова доктора Лессета? Очередное землетрясение. И недавно нас тоже потряхивало. А сильные землетрясения случаются каждые четыре-пять лет, но вреда не приносят.

 Питер взглянул на далекий гребень Пэя. Девушка отрицательно покачала головой.

 – Пэй тут ни при чем. Сеньор Лессет уверяет, что все происходит за многие мили от нас.

 – Ну, к подземным толчкам вы относитесь очень спокойно, – пробормотал Питер.

 – Мы к ним привыкли.

 Продолжая смотреть на Лэндерса, Тереза заметила:

 – Вы постоянно о чем-то думаете. Поделитесь со мной своими планами, ведь мы союзники.

 Питер все-таки попытался утаить правду.

 – С чего вы это взяли?

 Тереза сердито топнула ногой.

 – С того! Теперь вы знаете, кто переправил драгоценности на остров. Но разумеется, хотите знать больше. Вполне естественно. Кроме того, чем больше мы узнаем, тем большую получим награду.

 Лэндерс понял, что так просто девушка от него не отвяжется.

 – Я собираюсь обыскать их дом, когда братья Пастори с Ассисом уйдут в море. Но только проболтайтесь Квисто, и я сверну вам шею.

 – Я не скажу ни слова. Но пойду туда вместе с вами, – заявила девушка.

 Питер возмутился.

 – Еще чего! Как бы чудесно я к вам не относился, туда пойду один. А утром я обо всем вам расскажу.

 К его удивлению, Тереза возражать не стала.

 Вечером он ужинал в кухне с Грацией и Анитой, потом ушел на окраину и устроился на скале, любуясь пенистыми валами прибоя. Над Питером в бархатной ночной тьме кружились огромные мохнатые бабочки.

 Хотя стало ясно, кто перевозит драгоценности, главную загадку ещё только предстояло разгадать: Лэндерс был убежден, что за рыбаками стоит более важная фигура, имеющая связь с материком. Под подозрением оказывались и капитан Гуарани, частенько навещавший Сантос, и доктор Джэгер, – ожесточившийся ссыльный, который за долгие годы на острове вполне способен был поддаться на щедрые посулы преступников. Да и американец Сэмуэль Лессет за последние три года несколько раз покидал Альваро, проводя месяцы на континенте. Самый богатый человек на острове – Нимо Диниц – тоже наведывался в Сантос. Отца Гордано нельзя было игнорировать только на основании его сана, святые отцы тоже люди и подвержены соблазнам. И, наконец, оставался Квисто. Питер с удовольствием вычеркнул бы старика из черного списка, но нужно было смотреть правде в глаза. Именно Квисто мог искусно вести сложную двойную игру, обманывая и его, и Терезу.

 Дожидаясь, пока стемнеет, Лэндерс восстановил в памяти все известные события. До сих пор ему везло. Если повезет и впредь, он добьется большего. У него не было сомнений, что драгоценности с «Янычара» здесь, на острове. Они вполне могут храниться в доме Пастори. Но если и нет, дом осмотреть стоит.

 Уже за полночь, когда Порто Мария погрузился в сон и лишь кое-где остались редкие огни, Питер добрался до места. Дом Пастори стоял на окраине, чуть ниже жилища Лессета. Лэндерс подкрался к двери – та была заперта. За домом калитка вела в маленький дворик. Спустившись туда, он перемахнул через калитку, подобрался к боковому окну и с ножом приоткрыл раму. Хорошо, что ещё перед ужином он опробовал фонарик, одолженный у Терезы. Старая батарея села и в поисках новой пришлось порыться в кладовой Грации.

 На первом этаже помещались гостиная и кухня, наверху – две спальни. Питер обошел все комнаты, внимательно их осматривая. Обстановка в доме просто удручала: убогая мебель, холостяцкий беспорядок, грязь. Казалось, хозяева задались целью перевернуть все вверх дном. Луч фонаря натыкался на обувь, одежду, снасти, банки краски, старые журналы, грязные тарелки. По стенам – фотографии в рамках, их лодка и всяческая родня. Спертый воздух, повсюду тяжелая застойная вонь дешевого вина, рыбы и грязной одежды. Питер был немало этому удивлен. Как профессионалу, ему хватило одного взгляда, чтобы оценить состояние их лодки. На борту все было до блеска начищено, выдраено, покрашено – никакого сравнения с жилищем…

 Тайник обнаружить не удавалось. Наверху полы были выстланы толстыми крепкими досками, на первом этаже – плиткой.

 Питер направился в кухню, где увидел раковину, ручную помпу, ковш с нарубленной топором наживкой и грубо сколоченный стол, на котором валялись обрез, масленка и коробка с патронами. Казалось, хозяин оружия вышел, не закончив чистить ствол.

 Возле стены стоял громадный буфет, рядом маленькая дверца вела в чулан под лестницей. В чулане валялись щетки, всякое тряпье и ящик сгущенного молока. В буфете – всевозможные консервы, мешки с сахаром и мукой, глиняные кувшины с уксусом и оливковым маслом. Питер надеялся отыскать там тайник. но безрезультатно.

 Выключив фонарь и очутившись в полной темноте, он внезапно уловил посторонний звук, – кто-то дернул входную дверь. Лэндерс удивился: братья Пастори вышли в море и не могли вернуться до утра!

 В замочной скважине мягко повернулся ключ. Скрипнула плохо подогнанная дверь. Метнувшись в сторону, Питер с трудом втиснулся в чулан и прикрыл дверь изнутри. Скорчившись в три погибели и затаив дыхание, он примостился на ящике с банками сгущенного молока.

 Из-за стенки доносились шаги. Кто-то пересек гостиную, вошел в кухню, миновал чулан и остановился. Скрипнули дверцы буфета. Через щель, проходившую на уровне глаз, Питер видел блики света на полу и темные очертания фигуры незванного гостя. Человек оглядывал полки, потом зашелестела бумага, что-то глухо клацнуло и дверцы буфета с легким скрипом закрылись.

 Луч фонарика пополз вверх, и Питер разглядел светлое пятно – белую рубашку под просторным пиджаком, и черную полоску галстука. На миг появилась линия подбородка и Питер уже надеялся рассмотреть лицо неизвестного, но тот опустил фонарь. Только сверкнула золотая заколка на галстуке. Форма её Лэндерсу запомнилась: две руки в рукопожатии.

 Во мраке ночи слышались удаляющиеся шаги, снова скрипнула входная дверь, повернулся в замочной скважине ключ, и в доме воцарилась мертвая тишина.

 Питер едва не рванулся следом, но сообразил, что пока он выберется из окна, тот будет далеко. Так он и остался в чулане, размышляя, кто мог ночью заявиться в дом Пастори со своим ключом? И только много позже выполз из укрытия.

 Первым делом он кинулся к буфету и, включив фонарь, заглянул туда. На нижней полке, где хранились всякие консервы, появились четыре новые банки. Они стояли чуть в стороне, особняком.

 Питер изучил этикетки. Судя по надписям, в банках был тунец. На этикетках – вид Порто Мария и надпись: «Консервный завод дас Тегаса. Отменное качество. Изумительный вкус. Изготовлено с соблюдением строжайшей гигиены». Питер усмехнулся, оценив страсть Квисто к преувеличениям. Но кто же притащил банки в дом Пастори? Это все равно, что возить уголь в Ньюкасл!

 Встряхнув все четыре рыбных банки, характерного плеска жидкости Питер не услышал. Крышки были запаяны очень аккуратно, но явно не фабричным способом. И тут Лэндерс все понял. Или почти все. До сих пор он гадал на кофейной гуще, подозревая в преступлении чуть ли не каждого. Но информации явно не хватало. Теперь другое дело – банки, принесенные ночным гостем, радикально изменили ситуацию. Лэндерс почувствовал, что напал на след. Теперь главное не выдать себя до тех пор, пока жертва не окажется в ловушке.

 Итак, драгоценности проходят через консервный завод, сомнений не оставалось. Банки их буфета перенесут туда, где складывают штабели ящиков с настоящими консервами… Там и произойдет подмена…

 Квисто имеет дело с бразильскими оптовиками, но один из них больше заинтересован в получении драгоценностей, чем рыбы в масле. Кому придет в голову, что на острове действует целая банда? Нужно выяснить, кто получает контрабанду в Бразилии. Кто стоит за братьями Пастори и Ассисом на Альваро? Этот человек очень умен, имеет обширные связи. И носит на галстуке оригинальную заколку.

 Лэндерс вернулся к Коммере Грации в отличном настроении. Однако сам себе он настойчиво повторял, что как бы удачно не складывались обстоятельства, надо взвешивать каждый свой шаг: единственная его ошибка может привести к весьма печальному концу… И сказаться на других людях – Лэндерс думал о Терезе и её отце.

 Едва он поднялся на террасу у входа в погребок, низкий и густой голос лениво протянул:

 – Добрый вечер, мистер англичанин. Такой поздний час, а вы шляетесь, как мартовский кот. Чего ищем?

 Грация сидела, развалясь в кресле под виноградной лозой. Ее толстенные ноги покоились на табурете. Женщина обмахивалась газетой и курила трубку.

 – Я считал, что вы давно в постели и видите десятый сон, – бросил Питер.

 – Это и есть моя постель. Женщину моего возраста и комплекции не тянет в кровать, – её смех был добродушным веселым побулькиванием.

 Лэндерс оперся о перила и закурил.

 – А вы почему не в постели, мистер англичанин?

 – Не спится, – буркнул Лэндерс.

 Коммере Грация лукаво подмигнула.

 – Мужчина имеет право хранить тайну. Или вы хотели перемолвиться словечком с мисс Терезой? Присмотрели для себя девочку? Молоденькую-примолоденькую. Знаете, я не ревнива. Хотя наступит день, когда вы посмотрите на Коммере Грацию совершенно другими глазами. И у вас, сеньор, напрочь пропадет сон.

 Лэндерс вежливо кивнул.

 – Я всегда буду рад нашему знакомству.

 Женщина замурлыкала, и её мурлыкание походило на звук родника, пробивавшегося на свет из скалистых глубин, неизведанных недр – то был полный таинства и свежести колдовской звук.

 – Не за горами эти денечки, мистер англичанин. У мужчин голова пойдет кругом, когда я выйду прогуляться по площади. Сам дьявол сбежит, когда увидит, какой огонь пылает в моих глазах и что за усмешка играет у меня на губах, – Грация коснулась руки Лэндерса. – Неплохие мускулы, однако. Мне нравятся мужчины с крепкими мускулами.

 На смех отозвался мужской голос:

 – Как насчет того, чтобы присоединиться к нам, сеньор Лэндерс? Немножко выпьем на сон грядущий.

 Моментально среагировав, Питер повернул голову. В кресле за столом полулежала темная фигура.

 – Кто это?

 Грация хмыкнула.

 – Доктор Джэгер. Когда ему не спится, он приходит составить мне компанию. Не хотите выпить, мистер англичанин?

 Питер не ответил. Джэгер чиркнул спичкой, прикуривая. Сухая кожа цвета слоновой кости туго обтягивала его лоб и скулы. Но Питер смотрел не на лицо. На груди Джэгера он ясно разглядел золотую заколку на темном галстуке. Две руки в рукопожатии.

 – Хотите выпить? – повторила негритянка.

 Лэндерс пришел в себя.

 – Нет, спасибо, пора спать, – вздохнул он.

 Но не успел он открыть дверь, как услышал за спиной какой-то шорох. На верхней площадке лестницы стояла Анита в желтом халате явно с чужого плеча. Казалось, её длинные волосы до плеч вырезаны из черного янтаря. Анита держала в руке свечу, в отсветах пламени лицо служанки казалось печальным.

 – Сеньор… Вам ничего не нужно?

 Лэндерс покачал головой.

 – Принести выпить? – служанка двинулась ему навстречу.

 – Спасибо, Анита, ничего не нужно.

 Она отпустила руку, воротник халата открыл шею. По руке с тонких запястий заскользили браслеты.

 – Спокойной ночи, – Лэндерс поспешно шагнул в комнату и долго стоял, прислонившись к косяку. Что за девчонка… Злясь на самого себя, он запер дверь на засов и стал раздеваться. Он думал о докторе Джэгере, голос которого доносился через открытое окно. 

7

 Когда на следующее утро Питер увидел нетерпеливо поджидавшую его Терезу, он нисколько не удивился. Он бы не удивился, даже постучи Тереза в его комнату задолго до рассвета.

 Красавица сидела на площади, где из ржавой, облепленной мхом трубы на песок струилась родниковая струя. Помахав Питеру, Тереза поспешила навстречу.

 Они медленно шли по кромке воды, огибая подножия скал, пока прилив не прогнал их прочь, заставив карабкаться по склону. Облюбовав большой плоский камень, они уселись, и Лэндерс принялся рассказывать. Он взвешивал каждое слово, внутренне потешаясь, с какой мрачной серьезностью девушка вслушивалась в его слова.

 Под ними простирались чистейшие воды океана. По камням струились бурые и зеленые пряди водорослей. В них шныряли любопытные разноцветные мальки. И над все этим возносился океанских птиц. Через узкий пролив в бухту входила первая лодка вернувшейся рыбацкой флотилии.

 Питер вдруг решил рассказать Терезе о докторе Джэгере. По мере того, как он выкладывал правду, глаза Терезы раскрывались все шире.

 – Ну как? – спросил Лэндерс.

 Девушка ответила не сразу. Понятно: доктор Джэгер – ближайший друг отца. Множество раз он ужинал на вилле… Джэгер лучше других понимал, что значит для Квисто остров, честь, гордость… И все же пошел на преступление. Тереза негодовала, лицо её пылало возмущением и презрением.

 – Да, он ссыльный, поэтому озлобленный на все… – протянула она. – Джэгер никогда не любил наш остров.

 Питер взял девушку за руки.

 – Слушай, Тереза, я беспокоюсь за твоего отца. Квисто придется, как и прежде, встречаться с Джэгером, приглашать к себе в дом, разговаривать. Как ты считаешь, он сможет?

 Тереза вскочила.

 – Конечно нет!

 – Значит, мы все ему расскажем только после того, как все кончится. Тем более, что нам ещё очень многое неизвестно.

 Девушка согласно кивнула. Но Питер видел, как ей тяжело: она не привыкла что-то скрывать от отца. Лэндерс принялся обсуждать, куда могут направляться банки и как им это выяснить, и вдруг до него дошло: не слишком ли много везения? Нет, сейчас им нужно исключить дурацкий риск.

 Тереза поняла, что Питер не забрал банки с тунцом из дома Пастори, чтобы не насторожить братьев. Но что дальше? Питер объяснил, что рыбаки полученные драгоценности передают доктору Джэгеру, который прячет их в украденные у Квисто банки. Ведь кто угодно может вынести из цеха пустые банки и этикетки. Потом банки попадают к братьям Пастори, и вся проблема в том, как вывезти контрабанду с острова. Квисто поставляет товар оптовикам. Один из них – звено преступной цепи. Драгоценности укладываются в банки, те – в ящики. Ящики во дворе готовят к отправке. Каждые две недели его забирает судно с материка и двор пустеет. Потом его опять заставят ящиками с консервами, и тут настанет время для подмены банок. Те, что сейчас в буфете Пастори, окажутся во дворе заводика.

 – Их принесут или Анита, или один из братьев Пастори, и все это произойдет ночью.

 – Но в это время и Ассис, и братья Пастори находятся в море! Сейчас все рыбаки в море – путина, – возразила Тереза.

 – Доктор Джэгер, например, в море не ходит. Но он не станет таскать банки – зачем тогда ему носить их в дом Пастори? – спросил Лэндерс.

 – Может быть, Ассис? Никто не найдет ничего необычного, если Ассис пропустит ночь-другую и не выйдет в море, – предположила девушка.

 – Значит, придется дождаться того дня, когда Ассис останется на берегу, а рыбаки уйдут в море. И той же ночью мы их поймаем, – заявил Питер.

 – Мы проследим, да? Спрячемся во дворе завода, – загорелась Тереза.

 Питер покачал головой.

 – Я пойду один. Слишком опасно. Зачем рисковать обоим?

 Питер думал, что Тереза начнет спорить, но девушка очень спокойно и серьезно его поддержала.

 – Вы совершенно правы, сеньор Питер. Обоим рисковать не смысла.

 – Рад это слышать, – кивнул Питер. – Нам нужно выяснить только одно: кто вкладывает драгоценности в банки? И ошибиться нельзя!

 Наговорившись, они вернулись в реальный мир, в Порто Мария, на консервный завод.

 На краю двора под длинным навесом высился ряд больших картонных ящиков. Названия фирм, которым предназначались партии товара, были пропечатаны на коробках черной краской через трафарет. Питер читал названия: «Брайас», Сантос, «Арнодольфо», Сан-Паулу… «Стэйджресс», Рио-де-Жанейро. Стэйджресс? Попахивает Англией…

 Тереза была сосредоточенна и спокойна. Лэндерс убедился, что и Квисто, и его дочь крайне заинтересованы в успехе. В конце концов, это был их остров, и они чувствовали себя ответственными за все на нем происходящее, они дорожили своим и его честным именем. Это было то же самое чувство, которое он хранил в своем сердце, боготворя деревню, в которой родился. Дас Тегас не разделяют себя с Порто Мария… Лэндерс начал понимать, что это значит.

 Питер не мог не заметить, что островитяне любят и уважают семью дас Тегас. Достаточно было видеть, как местные жители встречали Квисто и Терезу, с каким почтением к ним относились. И было за что. Лэндерс видел, что, если бы Квисто не принимал на консервный завод всех подряд, всех, кто не был занят рыбной ловлей, он мог бы получать вполне приличную прибыль. Старик брал все, что ни предлагали: прежде всего тунца и длинноперого тунца-альбакора, пескадо и тайнху, и кефаль, и багару – Квисто выдавал её за лосося и соответственно за ту же цену продавал. Но принимал он от рыбаков и акул, черепах, осьминогов, ухитряясь как-то все это перерабатывать. Старик взвалил на себя заботы об острове и не представлял другой жизни. Остров и был его жизнью, его гордостью.

 Старик радостно их приветствовал. Сломался мотор, и Квисто хотел, чтобы Питер его посмотрел. Сейчас краденные драгоценности ничего для него не значили. Старик жил моментом – самозабвенно, вдохновенно, и в эту секунду ничто на свете не волновало Квисто больше, чем неисправный мотор.

 Засучив рукава, Питер взялся за дело.

 У Лэндерса появилась привычка вечерами прогуливаться по причалу, наблюдать за уходящей в море рыбацкой флотилией. Он перезнакомился почти со всеми рыбаками. Его португальский быстро улучшался. Питер испытывал удовольствие от бесед с моряками. Иногда в этих разговорах участвовала Тереза. Они проводили вдвоем все больше времени.

 Лэндерс оставался для неё загадкой. Девушка симпатизировала англичанину, их сближала общая тайна. Но между ними по-прежнему сохранялась дистанция и чувствовалось отчуждение. Питер уходил в себя, разжигая её любопытство и вызывая сочувствие. Откровенная и искренняя, она ждала ответной искренности. Но англичанин не спешил разрушить невидимую стену отчуждения, ними, и это ранило девушку. Те простодушие и беспечность, с которыми Питер поцеловал Терезу в первый вечер на вилле, исчезли, и подобные моменты больше не возникали. Зато все чаще сеньорита имела случай обидеться. Любой мужчина дорого бы дал за возможность её поцеловать, только Питер ни разу даже не попытался этого сделать. Почему? Любопытство, терзавшее девушку, заставило её задать Лэндерсу прямой вопрос:

 – Иногда ты в мыслях уносишься далеко отсюда. Наверное, тоскуешь по любимой, оставшейся в Англии?

 Питер рассмеялся её простодушию и непосредственности.

 – В Англии у меня нет девушки. И нигде нет.

 – У всех моряков есть девушки, – возразила Тереза.

 – А у меня нет, – Питер неожиданно разговорился, сам изумляясь той легкости, с которой решился на это. – Я был женат, но жизнь не сложилась и мы развелись.

 Девушка промолчала, и Питер, глядя на нее, не сдержал улыбки, заметив, каким серьезным стало её лицо.

 – Полагаю, история с разводом сказалась на моем отношением к женщинам, – добавил Лэндерс. – Я понимаю, это глупо. Но нужно время, чтобы обо всем забыть.

 – Действительно, глупее не придумаешь. Но это быстро пройдет, уверяю, – сказала Тереза.

 Питер коснулся её руки.

 – Я тоже так считаю. На вашем острове я словно возрождаюсь.

 И он не лгал. Сейчас он сознавал, что в Плимуте скатился до предела. Но вера в будущее и надежда на лучшее его не покидали. А на Альваро жизнь шла настолько безмятежно, что недавнее прошлое стало казаться дурным сном. И трудно было представить, что здесь, на острове, он не в отпуске и не на празднике. Что где-то рядом притаился дьявол, коего ему, Квисто и Терезе предстоит одолеть. Дьявол таился под личиной Джэгера, и Лэндерс старательно избегал встреч с ним, ибо один вид доктора вызывал у Питера приступ ярости. Он был очень рад, что уговорил Терезу ничего не рассказывать отцу. Квисто не сумел бы скрыть от доктора свои истинные чувства.

 Во дворе консервного завода росли ряды ящиков с консервами. Мотор работал идеально, и Питер мог приложить свои золотые руки к другим делам, которых хватало и на заводе, и на вилле Квисто.

 Однажды под вечер, когда Лэндерс наблюдал, как рыбаки собираются к выходу в море, мимо него прошагал Ассис и присоединился к братьям Пастори. Лодка за лодкой устремлялись к проливу, связывающему бухту с океаном. Наконец отчалили и братья Пастори. Но как только это произошло, Ассис выпрыгнул из лодки на причал, на прощание помахал братьям рукой и неторопливо побрел к берегу.

 Поравнявшись с Питером, рыбак приветливо кивнул и улыбнулся. Было во внешности Ассиса что-то располагающее, какие бы грешки за ним ни водились. Рыбак производил впечатление рубахи-парня, простодушного гиганта, обладавшего морем дружелюбия и добродушия.

 – Сегодня не рыбачишь, Ассис?

 Парень покачал головой, лениво потянулся, расправил плечи – и ворот рубахи обнажил загорелую грудь.

 – Нет, сеньор. Сегодня – нет.

 – А почему?

 Парень вновь улыбнулся, запустив пальцы в курчавые волосы.

 – Да просто надоело. Я рыбачу каждую ночь. Каждый день одно и тоже. Рыба осточертела. Если изо дня в день одно и то же, это добром не кончится, – Ассис сплюнул в воду через плечо, подмигнул Питеру, и прежде, чем продолжить путь в город, добавил. – Ночь, сеньор, создана не только для рыбалки.

 В тот же вечер за ужином Лэндерс слышал из кухни голоса Ассиса и Аниты. Чуть позже, потягивая вино у входа в погребок, он видел, что устроивший себе выходной молодой рыбак присоединился к группе картежников. Немного погодя англичанин поднялся и вышел на площадь. Если парень намерен нынешней ночью нанести визит на консервный завод, нужно его опередить. Терезе он решил не говорить.

 Взошла молодая луна, залив укрыла тонкая пелена тумана. Медленно шагая под пальмами, Питер думал о Терезе.

 Она не походила на тех девушек, что встречались Лэндерсу прежде. В ней причудливым образом переплелись обостренное чувство собственного достоинства, порывистость и простота. Она была неплохо образована, унаследовала от отца утонченность и артистизм. Весь её мир – это остров. Все остальное за пределами Альваро жило в её воображении только по рассказам Квисто. Какую жизнь вела бы Тереза, окажись она в Англии или в Америке? Как она изменилась бы, очутившись в непривычной обстановке? Женщины – существа переменчивые, это Питер усвоил очень хорошо. А может они не столько меняются, сколько раскрываются, выявляя свою сущность? Впервые воспоминания о жене не надрывали душу горечью. Бывшая жена перестала быть центром вселенной; наконец-то прошлое поглотило её и лишило память надрывной боли.

 Казалось, все стало на место. Он выбрал верный курс и твердо держится на ногах. Не по дням а по часам растет его привязанность к Порто Мария. Из объяснений Квисто он знал, что Альваро нынче совсем не тот, каким некогда был и каким ему предназначено быть. Большой мир все-таки дотянулся своими щупальцами до Альваро, поселив в душах молодых островитян беспокойство и неуверенность в завтрашнем дне, заставив юных островитянок нацепить на себя современные тряпки. Но уклад жизни в этом затерянном в океане райском уголке не изменился. Он полюбил его и чувствовал себя счастливым.

 На крылечках домов сидели, вязали, переговаривались местные женщины. Питер, не торопясь, шел мимо, хозяйки, поднимая глаза, ему улыбались. Из окон тянуло соблазнительными запахами. Шагая все время вверх, англичанин добрался до церкви, а оттуда двинулся назад к городской площади, стараясь держаться в тени скалы. В свете луны строение консервного завода отбрасывало на землю густую огромную тень. Оглянувшись, Лэндерс мог видеть огни над погребком Грации, слышать, как кто-то легонько перебирает клавиши пианино. Над городом на фоне южного неба отчетливо выделялась освещенная луной мрачноватая громада Пэя, увенчанная зубчатым гребнем, словно скальной короной.

 Лэндерс шагнул в мрак заводских ворот и в тот же миг чья-то рука сжала его запястье. Ладонь на запястье показалась нежной и теплой, но хватка была жесткая. Лэндерс сразу узнал голос, звучавший негромко, но с неподдельным гневом:

 – Думаешь, я не знаю, что Ассис сегодня не вышел в море? Ты не хочешь, чтоб я была рядом. Ты принимаешь меня за ребенка! – голос дрогнул. – Ты даже не представляешь, как я на тебя зла.

 – Ради Бога, потише, – шепнул англичанин.

 – Сию же минуту извинись.

 Питер усмехнулся и попытался оправдаться.

 – Ладно, я виноват. Но я вовсе не собирался лишать тебя развлечений. Просто сидеть сейчас дома гораздо безопаснее…

 Он почувствовал, что пальцы девушки отпустили его запястье, и шагнул вперед, пытаясь отыскать Терезу наощупь. Его охватило странное возбуждение. Такое бывало и прежде, но не часто. Вдруг показалось, что все это уже однажды было: ночь, неприятный холодок, сигнализирующий о затаившейся где-то рядом опасности, и внезапно появляется желание опереться на кого-то близкого. Из тьмы выплыло бледное лицо, Питер сообразил, что его руки лежат на хрупких плечах девушки; охваченный глубокой нежностью, он выдохнул: – Тереза! – привлек её к себе и поцеловал. Губы островитянки холодны, но покорны, и поцелуй затянулся.

 Переводя дыхание, девушка наконец отпрянула от Питера, не сразу справившись с собой. Какое-то время оба молчали, потом Тереза тихо-тихо сказала:

 – У меня с собой ключ от ворот.

 С легким скрежетом ключ провернулся в замке, Тереза оттянула створку, и они проскользнули во двор. Девушка заперла ворота изнутри и повела Лэндерса. Понимая, что она ориентируется тут гораздо лучше, Питер покорно шагал следом.

 Вскоре они уже лежали в двенадцати футах над землей, устроившись под самой крышей, откуда отлично просматривался аккуратный ряд ящиков. Лежали молча, в ожидании ночного гостя не осмеливаясь даже заговорить друг с другом.

 Ждать пришлось долго. Когда в дальнем углу под навесом на миг вспыхнул луч карманного фонарика, это оказалось для них полнейшей неожиданностью. Кто-то снял и поставил на землю ящик – раздался характерный стук, глухо звякнули банки. Фонарь вспыхивал ещё не раз, но только на мгновение. Они лежали, затаив дыхание, и Лэндерс чувствовал, как волнуется его спутница.

 Они видели, как человек уходил. На долю секунды он оказался на открытом месте под лунным светом, и Лэндерс сразу узнал раскачивающуюся походку Ассиса – спутать её было просто невозможно. Едва силуэт Ассиса исчез за оградой, Тереза тут же едва не рванулась вдогонку. Питер удержал девушку, и только подождав ещё минут десять, они спустились из укрытия и направились в конец сарая.

 Под навесом в конце каждого ряда стояло по три ящика, вынесенных из цеха в последний день. Лэндерсу не составило труда найти тот, с которым возился контрабандист. Там, где Ассис надрывал широкую полосу клейкой ленты, сверху он наклеил свежий кусок. Тереза включила фонарь, Питер опустил ящик на пол.

 Девушке нравилось наблюдать за действиями спутника, работающего быстро, но без признаков спешки, словно он не испытывал никакого волнения. Ей вспомнился неожиданный поцелуй. Получилось неплохо. Тереза себя не обманывала: она была бы огорчена, не случись этого. Англичанин ей нравился: такой основательный, собранный, сдержанный и знающий свое дело мужчина…

 – Фонарь, – буркнул Лэндерс.

 На картонном ящике значились имя и фамилию получателя: «Лопес Миранда, Сантос».

 Вскрыв ящик, Питер очень быстро нашел те консервные банки, которые побывали в доме братьев Пастори: банки закупоривались кустарным способом, что их и выдавало. Достав три из них, он закрыл ящик. Тереза сбегала в конторку у входа в цех, вернулась с рулоном клейкой ленты и снова все опечатала.

 Едва Питер поставил ящик на место, девушка заявила:

 – Квисто в курсе, где мы находимся, я ему сказала, но даже ни заикнулась про доктора Джэгере.

 Лэндерс кивнул. Все утаить от старика они, конечно, не могли.

 – Не хочется вскрывать банки у Грации. Лучше пойдем к вам на виллу, – предложил он и сунул консервы за пазуху.

 У ворот Лэндерс шепнул Терезе:

 – Иди вперед. Лучше, если нас вместе никто не увидит. Я догоню. Встретимся на вилле.

 – А мой отец? – спросила девушка.

 – Дам знать, – пообещал Питер. – Но сначала мне нужно миновать дом Коммере Грации.

 Скользнув во тьму, Тереза растворилась в ней, словно тень. Питер послал вдогонку девушке воздушный поцелуй.

 Лэндерс не спешил уходить от заводских ворот. Он решил выждать пять минут, чтобы Тереза отошла подальше. Вдруг по ту сторону забора ему послышался какой-то шорох. Замерев, Питер весь превратился в слух, однако нового шороха не последовало. Кошка или крыса, решил англичанин и, прогнав мысли о странном звуке, направился в город.

 Но это не были ни кошка, ни крыса. Едва Лэндерс удалился, из-за штабеля досок появилась фигура, торопливо направившаяся к ящику с консервами для Лопеса Миранды.

 Затем неизвестный пересек двор. Пара крепких рук нащупала верхний край ворот. Худощавая фигура, легко взмыв вверх, перемахнула через ограду и скрылась в ночной тьме.

 Придерживая гремящие под рубашкой банки, Питер неторопливо миновал заведение Коммере Грации. Хозяйка погребка громко приветствовала постояльца, он улыбнулся в ответ. Здесь же в компании Гуарани и Лессета потягивал вино Квисто. Даже не кивнув, они поняли друг друга и Питер скрылся в темноте.

 Квисто неторопливо допил вино, дав Питеру уйти подальше, поболтал с Грацией и спустился по лестнице на площадь.

 Вскоре все трое собрались в комнате Терезы. Заперев двери, та протянула мужчинам прихваченный из кухни консервный нож.

 Квисто тотчас принялся за работу, но от возбуждения движения его стали так неловки, что ничего не получалось. Пару раз нож срывался с крышки. Сгорая от нетерпения, Квисто костерил себя по-португальски. Наконец, крышка поддалась. Под ней оказался слой пробковой крошки. Резко перевернув банку вверх дном, он вывалил её содержимое на стол, и коричневая масса рассыпалась по столу.

 Все трое замерли. Комнату освещали зажженные Терезой свечи. Пламя чуть покачиваясь, колебалось на легком сквозняке со стороны балкона. Бесшумно и плавно колыхались их тени. Когда на стол падал свет, вспыхивали необыкновенно яркие разноцветные огни; завороженные люди долго молчали. В пробковой крошке оказалось двенадцать таких крупных бриллиантов, каких Питеру видеть никогда не приходилось.

 Это великолепие вызвало у Терезы восхищенный вздох. Она положила один из бриллиантов на ладонь и поднесла к свечам. Камень мгновенно вспыхнул радужным ореолом. Квисто перевел взгляд на другую банку и принялся усердно, но уже не торопясь, вскрывать её. Скоро весь стол был засыпан мелкой пробкой. Могучие руки старика копались в ней, бережно выковыривая драгоценности. Прошло совсем немного времени, и работа была закончена.

 Двенадцать бриллиантов, два рубина, крупнее больше любого из бриллиантов, несколько сапфиров и изумрудов разной формы, и, наконец, в последней банке оказалось колье в четыре нитки жемчуга с широкой, украшенной бриллиантами застежкой.

 Сейчас никто из них не думал ни о контрабанде, ни о происхождении этих драгоценностей, Завороженные их красотой, они просто смотрели, даже не решаясь притронуться.

 И тут Тереза взяла жемчужное колье, обвила им шею, и повернувшись к зеркалу, замерла. Питер был поражен тем врожденным чутьем, с которым она безошибочно выбрала роскошные жемчуга, оттеняющие тепло и свежесть её кожи, нежно мерцавшей в полумраке.

 Вернувшись к столу, Тереза положила на место колье. Питер присел на кровать и закурил.

 – Сколько все это может стоить, Квисто?

 Вопрос вывели старика из оцепенения. Вскинув руки, Квисто затряс головой, пряди его роскошной седой гривы разлетелись по сторонам.

 – Целое состояние! На него можно купить весь этот остров, сотню ему подобных, и останется ещё вполне достаточно, чтобы до конца своих дней жить по-царски. Ах, сеньор! Красота, великолепие камней – это само собой… В них – дьявол. Я едва не сказал себе: «Возьми их, Квисто. Возьми и возрадуйся».

 Питер заметил:

 – Я ничего не смыслю в драгоценностях, но таких больших бриллиантов никогда не видел.

 – Ох, Ассис, негодяй! – вскипел Квисто и рванулся было из комнаты, но Лэндерс тут же его остановил.

 – Послушайте, сеньор, забудьте и про Ассиса, и про братьев Пастори. Они – мелочь, звено в длинной цепи. А выдав себя, мы нарвемся на неприятности.

 Квисто сознавал опасность. Стоило увидеть эти драгоценности, чтобы оценить размах преступной игры. В преступном бизнесе такого масштаба не выбирают средств, чтобы убрать стоящих на пути. Лэндерс невольно вовлек Квисто с Терезой в опасную затею. И теперь чувствовал себя в ответе за них. Они – его друзья, поэтому нельзя их подвергать опасности.

 – Мне все ясно, – мрачно буркнул Квисто. – Я зол не только на Ассиса и его дружков, но думаю и про человеке, которого вы видели в доме Пастори. Жаль, что вы не сумели его опознать, Питер.

 – Им может быть кто угодно, – Лэндерс покосился на Терезу. Главным было скрыть от Квисто имя Джэгера. – Но, согласитесь, мы и так многое узнали… Как все организовано… Кто получает контрабанду на материке. Нужно решить, что делать дальше. Но главное – не вызвать подозрений…

 Старик внезапно положил руки на плечи Питеру и расплылся в улыбке. Лэндерс даже растрогался.

 – Питер… Я совсем забыл! – Питеру стало ясно, что на его слова Квисто обратил не обратил внимания. – Наше вознаграждение! Нам ведь теперь все известно! – Квисто тряхнул Питера за плечи. – Мы их разоблачили, все распутали… Теперь размер вознаграждения теперь должен гораздо больше.

 – Квисто! – Лэндерс пытался сохранять полное самообладание, но голос его звучал очень жестко.

 Старик не обращал внимания.

 – Конечно, мы поделим деньги. Хотя доля Терезы окажется несколько меньшей, чем ваша и моя.

 Питер заметил, как по губам девушки скользнула усмешка.

 Квисто развивал свою идею:

 – Завтра на лодке я отправлюсь на материк, чтобы поставить в известность полицию… И возьму с собой драгоценности…

 – Нет, – запротестовала Тереза. – Тут сразу пойдут разговоры, ведь каждому известно, что ты всегда отправлялся в Сантос на пароходе, что ходит каждые две недели. Начнутся вопросы: «Отчего такая спешка?» Зачем нам это?

 – Это верно, – кивнул Квисто. – Про одну вещь я совсем забыл. Мне нельзя ехать. Через несколько дней – освящение рыбацких лодок. За последние тридцать лет я ни разу не пропустил церемонию. Роскошное зрелище, сеньор Питер. Вы получите огромное удовольствие.

 Питер согласно кивнул. Он стремился, чтобы они придерживались единственно разумной линии поведения, и рассчитывал на поддержку Терезы.

 – Послушайте меня, Квисто. Давайте все оставим по-прежнему. Нельзя навлекать на себя подозрения. Удастся разузнать что-нибудь дополнительно – прекрасно! Когда придет пароход с материка, мы с вами, Квисто, поплывем на нем. Это никому не покажется странным. А когда прибудем в Сантос, приостановим отгрузку консервов и передадим всю информацию человеку из Сан-Паулу. Просто, и никакого риска. А пока нужно вести себя абсолютно естественно. Ясно?

 – Конечно, сеньор Питер, – воскликнул старик. – А на премию я расширю консервный завод и куплю себе на виллу электростанцию. Вы только представьте себе, что тут будет, когда на роскошных люстрах засияют лампочки. Господи Боже, море света – истинное чудо! Раньше у нас был электрический свет, но, когда я начал заниматься производством, движок перевезли на завод.

 Восторг отца передался дочери. Пальцы Терезы ласкали драгоценности, она кричала:

 – Мы купим новые шторы и ковры! Зачем иначе свет? Чтобы видеть, насколько дом запущен?

 Ее глаза сверкали.

 – И новую одежду, дочка. У тебя будет платье, достойное королевы. Моя Тереза прекрасна, сеньор. Но станет ещё прекрасней, – гремел Квисто.

 – И холодильник купим, – не успокаивалась девушка. – Отчего не завести холодильник, если будет электричество?

 Питер рассмеялся и собрал драгоценные камни в носовой платок. Отец и дочь неотрывно наблюдали за его действиями.

 Поймав на себе их взгляды, Лэндерс улыбнулся:

 – Да, я за ними присмотрю. Мне бы не хотелось, чтобы Тереза появилась в этом колье на людях, а вы, Квисто похвастались камнями приятелям у Коммере Грации.

 Отец и дочь проводили его до самых ворот виллы. Когда они вернулись в дом, Квисто спросил:

 – Ты обратила внимание, разговоры о награде сеньора Питера словно не касались. Он не любит деньги?

 Тереза наблюдала за огромной ночной бабочкой, кружившейся между кронами замерших в тени олив.

 – Я пока его толком не знаю, но интуиция подсказывает, что занимает его не вознаграждение, а нечто более важное. И нам не стоит проявлять повышенный интерес. Это не делает нам чести.

 – Да мне и самому так кажется. Но я становлюсь счастливым человеком, милая моя. С дьяволом скоро будет покончено! – возликовал Квисто. – Когда на острове узнают… быть может, наш народ оценит свою нынешнюю жизнь. Кто заставляет людей бросать родные края и мчаться в неизвестность? Только дьявол!

 Тереза улыбнулась.

 – Тебе легко так говорить. Ты видел мир…

 Квисто вздохнул:

 – Вот и моя дочь рвется куда-то. И для тебя наш остров слишком мал?

 – Я хочу увидеть мир, отец.

 – Лучше бы тебе выйти замуж и осесть на Альваро.

 – И это тоже, – она подумала о Питере и его бывшей жене. Никогда раньше ей и во сне бы не приснилось, что она будет ревновать к женщине, которую в глаза не видела.

 – Всему свое время. Ты ещё посмотришь мир, – вздохнул Квисто. – Выйдешь замуж, может быть не здесь. Я старик, но не дурак. Птички всегда покидают гнездо. – И вдруг, испытав неожиданный душевный подъем, и громко расхохотавшись, Квисто воскликнул. – И я как на крыльях летал, когда был молод. Но, знай, ты не откроешь для себя ничего нового и нигде не будешь так счастлива, как здесь, на нашем острове. 

8

 На гребне Пэя прилепилось облако. Мальчишки на лодке тянули за собой на веревке черепаху. Эхо их крика гуляло над бухтой. С лица Квисто не сходила довольная улыбка: его родной Порто Мария – прекрасное место!

 Собаки грелись на солнышке. Из трубы на площади струилась родниковая вода. Рядом Анита с Грацией чистили песком кастрюли. Рыба ловилась хорошо. Бензиновый мотор на консервном заводе работал просто потрясающе, на вилле Квисто, благодаря стараниям Питера, заработал водопровод. Нет, у Питера просто золотые руки… Прекрасное место Порто Мария… Если бы только не история с контрабандой…

 Квисто помогал Нимо Диницу красить «Борриско». Желтой, красной и синей краской он осторожно обводил огромные глаза, расположенные у носа по обоим бортам. Такие глаза украшали нос каждого рыбацкого суденышка: традиция пришла из Португалии с первыми колонистами. Все готовилось к церемонии освящения лодок. Праздник назначен был на завтра. Ежегодно для церемонии выбирали флагмана флотилии, его перекрашивали, обвешивали гирляндами, и вечером в разгар праздника, когда жители Порто Мария отплясывали, пили и объедались, наслаждаясь фейерверком над площадью, эта лодка отчаливала и уходила в море на ночной лов. Квисто, как самый уважаемый гражданин Порто Мария, обязательно находился на её борту.

 На рассвете они возвращались с уловом назад, на пристани лодку встречала процессия горожан, возглавляемая отцом Гордано. Шестеро рыбаков несли на руках статую Богородицы, которую в то утро наряжали в роскошные одежды. Затем освящали лодки, жители Альваро принимали с флагмана свежий улов и процессия возвращалась в церковь на короткую службу. После неё гуляние с танцами возобновлялось и продолжалось до конца дня. Торжественная часть, однако, не ограничивалась собственно обрядом освещения лодок и молитвой, в которой люди просили у Господа щедрых уловов рыбы на следующий год; отмечалась и очередная годовщина со дня спасения основателей Порто Мария, чей корабль попал в шторм и разбился о скалы Альваро, – Богу за это возносили хвалу.

 Квисто с удовольствием малевал на борту фантастический глаз, не вынимая сигару изо рта. До него доносились песни Нимо и его команды, работавших на палубе. Квисто тоже чувствовал себя отлично. Ему нравилось возиться с красками, особенно, если предстояло выписать какие-нибудь мелкие декоративные детальки. Покраска бортов, конечно, очень нудное занятие. То ли дело ярким цветом написать название лодки или изобразить огромный глаз… Слов нет, для этого нужны мастерство и вкус настоящего художника.

 Старик был счастлив ещё и от пришедшей в голову блестящей идеи. Его давно волновало будущее Терезы – на острове не было мужчины, достойного ей в мужья. Сейчас вопрос решился сам собой. Старик видел, как Питер посматривает на его дочь, и догадывался, о чем он думает. Квисто достаточно хорошо знал дочь, чтобы понять, что и ей Питер по душе. Теперь он довольно качал головой. Какая выгодная партия! Крепкий, надежный Лэндерс и темпераментная, подвижная, как ртуть, Тереза… У Питера врожденная тяга к порядку, – он уже обошел весь дом, перечинил все ступеньки на лестницах, застеклил разбитые окна, смазал маслом замки… Такого человека Квисто уважает. Что ещё нужно дочери? Кроме того, вся будущая награда останется в семье.

 Нимо перегнулся через борт.

 – Не слишком много синего?

 Квисто пренебрежительно отмахнулся кистью.

 – Синего не может быть много. Это цвет неба.

 – Ты испачкался краской, – заметил Диниц.

 – О чем ты говоришь? По каким признакам мы выделяем мастера в толпе? У рыбака на свитере чешуя, у пастух на штанах – овечья шерсть, а на жилете портного – обрывки ниток. А я художник, потому и в краске, – заявил старик.

 – Что за беда? Капля бензина – и следа не останется. Лучше занимайся своим делом, пианист.

 Квисто рисовал магический глаз, а думал о Питере с Терезой и о награде. Хорошо бы узнать, кого парень видел в доме Пастори. Тогда человеку из Сан-Паулу можно бы предоставить множество ценной информации. Будет ли награда достаточно велика? На острове есть на что пустить большие деньги. Отец Гордано получил бы, наконец, новые подсвечники для алтаря… И можно разровнять землю на вершине холма, устроив там для детворы футбольное поле. Жаль, что Питер не позволяет порасспросить народ в открытую! Хотя у него есть свой резон. Надо быть очень осторожным. Ах, чертов Ассис и эти его дружки-ублюдки братья Пастори!

 На причале появился отец Гордано. Квисто окликнул его:

 – Мы почти заканчиваем, святой отец. К вечеру все будет готово, даже если ради такого дела придется обойтись без сиесты.

 Отец Гордано улыбнулся.

 – Я вижу, вы готовы на любые жертвы, Квисто. Только мне кажется, сын мой, что вы немного перебрали с синим цветом…

 С палубы раздался смех Нимо Диница.

 Питер стоял у окна и смотрел на погружающуюся в сумерки площадь. Снизу, с освещенной террасы доносились звон стаканов и голоса, смех, гомон; предпраздничное возбуждение овладело всеми, собравшимися на площади. Весь Порто Мария захватил вихрь лихорадочных ожиданий и веселья. Сегодня не вышла в море ни одна из лодок. Мужчины развешивали флажки и гирлянды, тянули веревки с бумажными фонариками от деревьев к домам и от домов к деревьям. Помогая им, Питер думал о том, что если вдруг загорится бумага, город спасет только чудо.

 Сегодня вечером и весь завтрашний день островитяне будут отмечать очередную годовщину со дня основания Порто Мария. У входа на причал под руководством доктора Джэгера уже сколотили деревянное сооружение, при помощи которого доктор собирался устроить грандиозный фейерверк. Чуть раньше, наблюдая за его хлопотами, Питер поймал себя на мысли, что не испытывает к нему ненависти. Как будто все мрачное прошло или осталось в стороне. Он хотел всего лишь расслабиться, забыться и радоваться жизни. Он был счастлив и благодарен за это чувство острову, и ничего иного на Альваро не искал. Впереди отчетливо вырисовывалась чудесная перспектива провести здесь незабываемые дни, оставшиеся до прихода «Боливара». Дни безмятежных встреч с Терезой, дни ленивого покоя и наслаждений…

 На площади визжала детвора, над причалом вспыхнули первые огни. Пора было отправляться на виллу Квисто.

 Едва переступив порог, Лэндерс наткнулся на Аниту. Похоже, она постоянно караулила его, ловя момент, когда выходящий из комнаты гость с ней столкнется. Коридор был освещен всего одной свечой на лестничной площадке. На миг Анита с Питером замерли, прижавшись друг к другу, в углу, образованном стеной и дверью. Служанка подняла лицо, на которое тотчас упал мерцающий свет колеблющегося пламени, и Лэндерс отметил про себя, что глаза её черны, как обсидиан. Вскинув руки и нежно его обвив шею, она потянулась к Питеру губами.

 Выхода не было, и он поцеловал ее; но этот чисто дружеский поцелуй вызвал раздражение Аниты; иначе и быть не могло, Лэндерс прекрасно это понимал. Она отпрянула, резко звякнули браслеты.

 – Пойдешь ужинать на виллу?

 – Да, – протянул Питер. – А ты? Сегодня праздник!

 – Я не пойду, – она вновь потянулась к нему и спросила: – Почему она тебе нравится больше меня?

 Питер пожал плечами.

 – Кто-то всегда нравится больше, почему – не знаю. Во всяком случае, ты мне нравишься.

 – Мало. Я бы хотела не этого.

 Лэндерс шагнул к лестнице.

 – Этой ночью подари мне один танец, – сказал он. – Грация говорит, что в Порто Мария никто не танцует лучше тебя.

 – Ты хочешь, чтоб я танцевала для тебя?

 – Конечно.

 – Так ты это увидишь, – пообещала Анита. – Я буду танцевать только для тебя, и ты забудешь все на свете. И всех на свете.

 – Отлично, – рассмеялся он и стал спускаться по лестнице.

 Анита проводила его взглядом и побрела к себе. Стоя у окна, она разделась. Сегодня она будет выглядеть прекрасно. И будет танцевать. Она приворожит его, и он глаз не оторвет. Она выдвинула ящик туалетного столика. Ох и покажет же она ему сегодня, насколько может быть желанна… А когда он её захочет, – заставит ждать, как сейчас он заставляет её.

 За спиной послышался шорох, словно кто-то вдруг тихо вошел в её комнату. На миг ей почудилось, что он вернулся. Дверь была приоткрыта, и он мог видеть её полуголой – как тут не войти? Сильные руки взяли Аниту под локотки, положили ладони на грудь. Она едва не задохнулась, когда её поцеловали в шею. А обернувшись, оказалась нос к носу с Ассисом. Рыбак притянул её к себе, обнял и теперь поцеловал так, как хотел. Анита отступила назад и дала Ассису пощечину.

 Тот только рассмеялся.

 – А ты думала, это твой англичанин?

 Он не мог её не облапить, здоровенный и пьяный, черный, взъерошенный, просоленный и небритый.

 – Горилла, – взвизгнула Анита.

 Ассис сгреб её в охапку, придержал одной рукой, чтобы другая оставалась свободной, и принялся целовать и ласкать лицо, плечи, грудь и лоно, посмеиваясь над её попытками освободиться.

 – Птичка ты моя маленькая, птичка в клетке. Чего ты злишься? Придет время, Ассис купит тебе роскошную клетку, и забудешь ты своего англичанина, который вечно пялится на Терезу.

 Анита позволила Ассису всласть её лапать, порою отвечая на его поцелуи.

 А потом потянулась к туалетному столику.

 Ассис вовремя отпрянул: в руках Аниты оказалась длиннющая булавка. Рыбак расхохотался, но предпочел ретироваться. Анита бросилась за ним, но он захлопнул дверь перед её носом. 

9

 Бумажные фонарики со вставленными в них свечами висели на шнурах между оливами и акациями. Никого не волновало, что они могли внезапно вспыхнуть и сгореть за несколько секунд – праздничное убранство моментально обратилось бы в пепел, и его серые хлопья усеяли бы землю.

 Длинные столы в саду Квисто расставили неподалеку от террасы, где на раскаленных углях жарилось на огромной железной решетке мясо.

 Квисто, восседавший во главе целой вереницы столов, поднялся, чтобы вознести молитву. Рядом расположились члены семьи дас Тегас и многочисленные гости: Нимо Диниц и команда его лодки, с которыми ночью Квисто отправлялся в океан, доктор Джэгер, капитан Гуарани, мистер Лессет, отец Гордано, капитаны всех остальных лодок рыбацкой флотилии, их жены и дети. Те, кому не хватило места за столами, устраивались, где придется: прямо на траве, на балюстраде террасы, на перевернутых вверх дном ящиках и корзинах для рыбы. Повсюду крутились дети. Они облепили деревья, кишели в саду, дразнили собак, гоняли кур… По меркам Альваро, здесь было «вавилонское столпотворение», но едва раздался зычный голос владыки острова, все затихли.

 Тереза сидела рядом с Питером. В тот день он её почти не видел, потому что она с утра до вечера крутилась на кухне, помогая готовить праздничный стол. Голос Квисто гремел в вечернем воздухе, восхищенный Питер не мог оторвать глаз от величественного старика, от его седой шевелюры, тщательно вымытой и потому превратившейся в роскошную гриву, от его огромного крепкого не по годам тела. На Квисто был прекрасный тонкий белый свитер, украшенный ярким и сложным узором: лодки, рыбы, цветы. И все другие рыбаки пришли на праздник в свитерах и белых рубахах, расшитых подобными узорами. Темно-синие брюки Квисто были аккуратно заправлены в короткие рыбацкие сапоги. Возле хозяина сидел его старший сын Хосе.

 Когда Квисто окончил молитву, отец Гордано воздал Господу немногословную хвалу, и начался пир. Питер, у которого разыгрался волчий аппетит, в сравнении с другими мужчинами выглядел жеманной барышней, едва отщипывающей крохи от предложенных блюд. Шум и гам не смолкали. Следующие два часа если кто и вставал из-за стола, то только чтоб наполнить вином опустевшую бутыль. В самый разгар застолья Лэндерс решил, что с него хватит. Зная свою норму, он почувствовал, что её исчерпал. Другие были не столь щепетильны. Педро – или Луис, раскрасневшийся, как вареный рак, сбегал в дом и вернулся с рогаткой, из которой с завидной ловкостью выпустил три грецких ореха по окнам виллы, разбив два стекла из тех, что Питер вставил в рамы накануне.

 Тереза коснулась руки Лэндерса.

 – Завтра я заставлю его пожалеть об этом.

 Она очень гордилась тем, что Питер сделал в доме настоящий ремонт.

 Меньше всего Лэндерса занимали выбитые стекла. Сегодня вечером всякое может случиться. Несколько выбитых стекол это мелочи. Хотя ему было приятно, что Тереза думает о нем.

 Как бы изумился Питер, узнав, как много – и как часто девушка думает о нем! Эти мысли не имели ничего общего с неуклюжими намеками отца, которые Тереза встречала гробовым молчанием.

 После ужина все вернулись на площадь. Нестройной процессией они спустились с холма, на ходу распевая песни. Перед Питером и Терезой шел подвыпивший Ассис, горланя во все горло.

 Луна залила бухту серебром. Над океаном неподвижно повисли гряды облаков, и небосвод по самый купол отливал холодным металлом.

 Питер поддерживал Терезу под локоть. Девушка вышагивала на высоких каблуках, в роскошном желтом платье; Лэндерс чувствовал, как все сильнее влюбляется в неё и в Порто Мария.

 Теснящиеся на скалистой прибрежной дуге дома окружали бухту частоколом. Незастроенной оставалась только площадь, залитая лунным серебром и перечеркнутая темной ниткой процессии устремившихся к бухте жителей Альваро. Между деревьями и домами были развешены крошечные фонарики… Умиротворенная душа, праздничное убранство города, по-дружески принявшего Лэндерса… – что за дело ему было до Ассиса с его крадеными драгоценностями! Питер влюбился в этот мир и радовался тому, что попал сюда.

 Едва шествие оказалось на площади, в воздух с шумом взлетели шесть больших ракет, выпущенных с конца причала. Они поднимались все выше и выше, вспарывая пламенем ночное небо, а потом взорвались, высветив над гаванью кроны разноцветных пальм, листья которых из голубых и зеленых звездочек медленно клонились к воде.

 Тереза ахнула от восторга. Их чуть не унесла с собой толпа, спешащая на причал и криками подбадривающая Квисто, Нимо и их команду. Они свернули к погребку. На террасе длинный стол уже был заставлен бутылками и закусками, во главе его восседала Коммере Грация, её толстое, веселое, потное лицо светилось от удовольствия. На ней было новое платье с вышитыми зелеными, золотыми и красными кругами. Она окликнула Питера:

 – Что, неплохо проводим время? Подождите, мистер англичанин, все ещё впереди.

 Весь город высыпал на улицу, все двери настежь. В окнах горел свет, над фонарями вились тучи мошкары. Питер танцевал с Терезой. Они говорили мало, им хватало ощущения близости друг друга. Под листьями пальм колыхалось пламя свечей. Фейерверк опалял небосклон. Кричащие детишки шныряли в толпе. Шум не смолкал больше часа, потом вдруг все стихло и народ потянулся к причалу.

 Квисто и Нимо с рыбаками поднялись на борт «Борриско». Угасли разговоры, музыка, погас фейерверк. На носу и корме лодки зажгли длинные свечи. Стоял тихий вечер, пламя горело ровно. Свежевыкрашенная разукрашенная лодка походила на культовое судно древних. Благословляя уходящих в море рыбаков, отец Гордано воздел руку, и толпа рухнула на колени, осеняя себя крестным знамением. Отдали швартовы, заработал мотор, «Борриско» отошел от причала. Едва лодка отчалила, пламя свечей заплясало, от его бликов наполнились загадочной многозначительностью оба огромных глаза, нарисованных у носа лодки. Вся в огнях, она уходила в ночь. Жители Альваро провожали её молча, но когда она удалилась на сотню ярдов, все как по команде дружно развернулись и чуть ли ни бегом ринулись мимо консервного завода по неровной скалистой тропе к проливу, на мыс. Там все заголосили, замахали руками, наблюдая, как суденышко становилось все меньше, уходя в океан, как легкий бриз погасил одну за другой свечи и лодка исчезла из вида.

 Тогда толпа тихо повернула назад. На берегу задержались лишь Питер с Терезой. Они стояли рядом, не замечая игры лунного света на океанской ряби. Внизу длинные валы с пеной разбивались о скалы, случайная птица с тонким криком пронизывала просоленный воздух. Недалеко от берега выпрыгнула из воды крупная рыбина, подняв фонтан фосфоресцирующих брызг. Издали долетал гомон толпы. Едва все вернулись на площадь, в городе заиграла музыка и в небо взвились новые ракеты, осыпаясь легкими перьями звезд.

 Околдованные ночью, они сидели на траве, Питер, не поднимая глаз на Терезу, нежно обнимал её за талию.

 – Я ведь тоже родился в рыбацкой деревне, – говорил он. – Но у нас никогда не было ничего подобного. У вас все вышло прекрасно…

 Тереза глядела на профиль Лэндерса, отчетливо выделявшийся на фоне неба. С каждым мигом она все глубже погружалась в себя, в то чувство, которое созревало в её душе – чувство радости и счастья находиться рядом с ним, ощущать на своем бедре его ладонь, а на талии – чуть подрагивающую нежную руку.

 – Ты здесь счастлив? – спросила она. Питер кивнул.

 – Так счастлив я не был уже много лет. Знаю, я был дураком, вел себя идиотски. Ну, ты меня понимаешь.

 Он взял её руки, и куда вдруг девались все преграды, мешающие откровенному разговору! Питеру хотелось, чтобы Тереза знала все, абсолютно все, и он стал рассказывать о бездарно растраченных годах, о том, как он опустился и озлобился, а потом о том утре в Плимуте, когда он вышел из тюрьмы и встретился с Марстоном.

 Питер обнял Терезу, та прильнула к нему, внезапно ощутив себя мудрой не по годам женщиной, способной сострадать и понять другого человека. Ее захлестнул шквал страсти, и Тереза со сладкой болью ощутила, что отныне жизнь её полностью изменится. Ее жгло желание отдавать всю себя, желание следовать за любимым, куда бы он не отправился; стало ясно, что Порто Мария его никакими силами не удержит.

 Ей хотелось обернуться, посмотреть на родной город. Она чувствовала, что это станет прелюдией к прощанию.

 – Не думал, что когда-нибудь стану об этом рассказывать, – Питер наклонился к Терезе, и ещё сильнее потянуло друг к другу. – Но мне так хотелось, чтобы ты знала…

 Ее лицо с темными сверкающими глазами приблизилось вплотную.

 – Тереза…

 Он поцеловал её в губы, и она ответила на поцелуй, страстно прижимаясь к Лэндерсу.

 Они рухнули в траву, его сильные руки и крепкое тело обрушились на Терезу. Она забыла обо всем, кроме неистового желания отдать себя ему без остатка, отдавать и продолжать отдаваться. Его губы осыпали поцелуями её лицо и шею, руки мяли и ласкали её тело. Им светила молодая луна, и от каждого стебля травы тонкой нитью тянулась черная тень.

 В Порто Мария они вернулись к полуночи. Тереза была по-настоящему счастлива и дразнила Питера, утверждая, что никогда не покинет родной Порто Мария, и потому Лэндерсу придется осесть на острове и пойти в ученики либо к рыбакам, либо к пастухам.

 Питер подыгрывал девушке, но когда они стали пробираться сквозь толпу к погребку Коммере Грации, Лэндерсу вдруг пришло в голову, что все складывается чересчур хорошо, чтоб быть правдой. Если человеку привалило столько счастья, значит не за горами такое, что камня на камне не оставит от нынешнего блаженства. От такого мгновенного озарения поневоле тянуло беспрестанно озираться по сторонам, чтобы встретить опасность лицом к лицу.

 Правда, этот ледяной «звоночек» совсем не вписывался в обстановку пышного праздника, так что Питер поспешил забыть о нем и слиться с ликующей толпой. Сначала он танцевал с Терезой, но потом их разделили и партнерши стали меняться – Питер то обнимал бюст дородной экономки, то плясал в кругу вместе со всеми, когда площадь превращалась в калейдоскоп красок. Анита настойчиво пыталась увлечь Питера на край площадки в тень пальм. Он упорно удерживал её на свету и наконец галантно проводил до столика. Та яростно затопала ногами, заметивший это Ассис, громко расхохотался и подмигнул Питеру.

 Тот вернулся к Терезе. Та под столом больно ущипнула его за руку.

 – Если увижу, что ты целуешь Аниту, я перережу тебе глотку!

 – Уверен, ты не шутишь, – рассмеялся он и потащил Терезу танцевать.

 В перерывах между танцами Коммере Грация, сидящая за пианино, аккомпанируя себе, пела калипсо. Пела она на португальском, Питер уловил смысл только отчасти, но по раскатам смеха слушателей догадался, что негритянка воспевает их поочередно, обходя по кругу. Дотягиваться до клавиатуры Грации мешал живот, цветы на шляпе подрагивали, потное лицо негритянки блестело. Вдруг её голос стал удивительно богатым, густым, в нем зазвучала неподдельная печаль. Глядя на Питера с Терезой Грация запела по-английски, явно в их честь.

 Ты молода, бэби, и все мужчины у твоих ног.

 Ты хороша собой, бэби, и все мужчины у твоих ног.

 Но среди них есть один, кто для тебя все на свете бы смог.

 Я тоже все это знала, и все испытала, малышка.

 Я знала все слова и все номера, так что слушай меня, малышка:

 Дай только волю себе и ему, и такого не вычитаешь ни в одной книжке.

 Едва негритянка допела последнюю строку, как над бухтой распустилась гигантская диадема, осыпающая каскады изумрудов, топазов, аметистов, брильянтов в черную воду. Зарево очертило силуэты танцующих, а на площадь легли длинные рваные тени пальм.

 Грация вновь принялась играть, музыку подхватили мандолина и аккордеон. В дверях появилась Анита, встреченная приветственным ревом собравшейся публики. Выйдя в центр площадки, она начала дикий танец, замирая в неожиданных позах, рассыпая дробь каблуков и прищелкивая кастаньетами. В волосах белел высокий гребень, шею и плечи обвивала длинная красная шаль.

 Питер был поражен. Сейчас Анита совершенно не была похожа на ту девушку, что прислуживала посетителям. Сейчас для неё не было на свете ничего кроме танца. Однажды она оказалась рядом с Питером – и как вызывающе, с каким презрением она смотрела на него!

 Внезапно сорвав с себя шаль, Анита обнажила шею и плечи.

 Тело её томно выгибалось, движения были полны неприкрытой чувственности, каждая жилка дышала страстью. И все в ночи было подвластно её чарам. Бедра колыхались, как волны, юбка кружилась вихрем. Анита схватила со стола, за которым сидели Лессет и капитан Гуарани, стакан вина, залпом его выпила и вмиг оказалась лицом к Питеру и Терезе. Она пронзала Лэндерса углями глаз с откровенной издевкой, будто бросая вызов. Его взгляд скользнул с её лица на гладкую, смуглую, точеную шею, и Лэндерс понял, что пришел тот черный час, которого он боялся, и теперь его счастье могло рухнуть, как карточный домик. Шею Аниты украшало то самое жемчужное колье, что было спрятано в матрасе с другими драгоценностями.

 Тереза под столом сжала его запястье, и Питер догадался, что и она заметила колье. Сейчас Анита танцевала совсем рядом, не спуская с Лэндерса глаз, её руки медленно извивались, как змеи. Наблюдая за растерянным англичанином, Анита откровенно наслаждалась.

 Он услышал взволнованный шепот Терезы и поспешно придержал её за локоть. Его глаза шарили по площадке, выискивая в толпе Джэгера, Ассиса или братьев Пастори. Если кто-нибудь из них заметит колье, хлопот не оберешься. Но не похоже, что кто-то из них находился поблизости.

 – Я их не вижу. Наверное, помогают Джэгеру с фейерверком, – Тереза угадала его мысли.

 – Нужно забрать колье, прежде чем они его заметят, – процедил Питер сквозь зубы и медленно встал.

 Где-то на площади находятся те четверо, которым ни в коем случае нельзя увидеть Аниту. Сейчас его меньше всего занимало, как она обнаружила колье и зачем надела. Будет время разобраться, а пока нужно заставить её подчиниться. Нужен Квисто!

 Размышления Лэндерса были внезапно прерваны: к погребку шагал доктор Джэгер.

 – Джэгер, – Питер поманил Терезу и они тихонько отступили в тень. – Делай, что хочешь, но задержи его.

 Не успел он договорить, как девушку словно ветром сдуло. Он увидел её уже спускающейся по лестнице, протискиваясь сквозь толпу. Вновь пронеслась в танце сияющая Анита, сверкая жемчугами на смуглой шее.

 Джэгер остановился под пальмами, глядя в сторону лестницы в погребок. На фоне его черного костюма ярко вспыхнуло желтое пятно платья Терезы. Должно быть, она завела с доктором разговор. Питер вновь обвел взглядом толпу, скользнул глазами по людям, сидящим за столиками. Ни следа присутствия Ассиса и братьев Пастори.

 Наконец Анита остановилась, разгоряченная и довольная, слушая, как восторженно ревет и рукоплещет ей публика. Питер видел её смеющиеся, полные дьявольского очарования глаза. Снова заиграла музыка, люди снова пустились в пляс.

 Питер взял Аниту за руку и попытался увести в дом. Она смеялась, прижималась к нему, но не шла, зазывая на танец. Лэндерс уступил, сознавая, что станет мишенью для её насмешек, если выдаст свое состояние и девица поймет, что время играет против него.

 – Вы сердитесь, сеньор Питер? – теплое дыхание Аниты коснулось его щеки.

 – Нет, Анита, но… – Питер старался оттеснить партнершу к полутемному краю танцплощадки, – ты должна вернуть мне жемчуг.

 – Прямо сейчас? – надула она губки.

 – Да.

 – Разве он мне не идет? – спросила она, подняв руку и легонько поглаживая колье. – Разве я в нем не хороша?

 – Очень хороша, – согласился Питер. – просто восхитительна… Слушай, пойдем куда-нибудь поговорим…

 – Красивее сеньориты Терезы?

 Питер изо всех сил пытался держать себя в руках, надеясь справиться с ситуацией.

 – Красивее всех на свете. Но я должен его забрать, Анита. Пожалуйста, отдай…

 Он коснулся застежки колье, но Анита откинула голову прижалась к Лэндерсу крепкой грудью, триумфально прищурив огромные черные глаза.

 – Что вы так беспокоитесь? – рассмеялась она. – Хотите взять? Берите!

 Анита метнулась прочь, он рванулся за ней, но застрял меж танцующих пар. Анита добежала до двери в погребок, оглянулась на Питера и демонстративно погладила жемчуг. Потом резко развернулась на каблуках, так что юбка вспыхнула алым пламенем, и исчезла за дверью. 

10

 Погребок был переполнен, над столами висел дым и гул, вкусно пахло закусками и вином. Едва Питер вошел, его радостно окликнул Хосе, протянув стакан вина. На ходу ответив улыбкой, Лэндерс поспешил в глубину зала, стараясь не терять из виду Аниту. Она тоже заметила Лэндерса и вновь одарила его усмешкой, лавируя между посетителями и столиками.

 Питер почти нагнал её, но нахально показав язык, она скользнула в боковую дверь.

 Питер мысленно осыпал её проклятиями, но был рад уже тому, что она исчезла из виду.

 Проскочив ту же дверь, он оказался в переулке, поднимавшемся к вершине холма. Поначалу Анита не спешила и лишь изредка поглядывала на Питера через плечо. Питер пустился следом.

 За спиной Лэндерса сияли огни, с площади доносился шум гуляния. Он пустился бегом, побежала и Анита, быстро оставив Питера далеко позади. Теперь она могла перевести дух, остановилась, помахала рукой и исчезла за углом.

 Когда Питер добрался туда, Аниты и след простыл. Теперь он брел наугад, высматривая, где она могла спрятаться. Нужно поймать её как можно быстрей и помешать вернуться на площадь. Но нельзя выдать свою злость или страх. Чтобы избежать неприятностей, нужно отобрать колье и отвести воровку к Терезе. Той придется употребить все свое влияние, чтобы убедить Аниту не болтать лишнего. Для её же блага. Завтра вернется Квисто, и уж он ей покажет! Питер вспомнил, что не раз заставал в своей комнате горничную. Тогда он считал, что она просто к нему неравнодушна… Чертова девка!

 Лишь упершись в стену, он понял, что это – тупик. И тут же с противоположного конца переулка донесся смех. Обернувшись, он увидел Аниту, стоящую на углу в пятне лунного света. Она вновь помахала ему рукой.

 – Анита! – закричал Питер и кинулся следом.

 Ей ничего не стоило спрятаться в одном из домов, пока он добежит до угла.

 Но свернув, он увидел девушку, бегущую в гору. Задыхаясь, он облегчал душу, бормоча на бегу все проклятия, которые знал.

 Для Аниты это было забавной игрой, приятно щекочущей нервы. Анита испытывала редкое наслаждение. Ее не интересовал жемчуг, найденный в матрасе Питера, абсолютно не интересовала тайна, связанная с ночным походом Питера с Терезой на консервный завод. Наконец-то она завела англичанина и увела его у Терезы. Она не боялась Лэндерса, а старалась взбесить его ещё больше.

 Теперь она нарочно играла с ним в прятки в крутых и темных безлюдных закоулках. Анита то исчезала, то вдруг смеясь мелькала впереди, издевательски маня запыхавшегося англичанина красной шалью, горевшей у неё на плечах. За их спинами расчерчивал небо фейерверк, легкий бриз доносил обрывки музыки.

 Дома кончились, теперь поверх крыш Питер видел площадь во всей её красе. По узкой тропинке, шедшей дном небольшого оврага, разрезавшего надвое вершину холма, Анита поднималась между террасами, на которых выращивали маис, помидоры и виноград. Выбравшись наверх, Питер увидел, как она мчится к деревьям, темневшим у подножия длинного склона самого Пэя.

 – Постой, Анита! – закричал Лэндерс, но не обратила внимания, только в очередной раз насмешливо помахала ему рукой и скрылась в роще. Питер остановился. Он понял, что за ней не угнаться, если только Анита сама этого не захочет, и теперь, глядя на темные заросли, ждал, что Анита подаст ему какой-нибудь знак.

 Если от ног толку нет, подумал Питер, надо пошевелить мозгами. Он повернулся и стал спускаться в сторону города. Не нужно быть большим психологом, чтобы догадаться: едва островитянка поймет, что за ней никто не гонится, она пойдет назад. Или Питер вовсе ничего не смыслит в жизни. На выходе из оврага он скользнул за плетень и присел на корточки, вглядываясь в вершину холма через брешь тростниковой изгороди. На часах была четверть первого.

 Рассчитал он верно: через несколько минут Анита уже показалась на вершине холма, отчетливо выделяясь на фоне лунного неба. Питер видел, как она колебалась, спускаться ли в темный овраг, и мрачно усмехался. Может ума ей и не хватало, но не осторожности. Нащупывая тропу, ведущую вниз, Анита все время крутила головой. То и дел останавливаясь, она надолго замирала, и казалось, её фигура растворилась во тьме. Не исчезали только два ярких пятна: белый гребень в волосах да жемчужное ожерелье на шее.

 Аните оставалось всего несколько ярдов до засады, когда она едва не заставила Питера себя обнаружить. В очередной раз остановившись и напряженно всматриваясь в темноту, внезапно она укоризненно сказала:

 – Я вижу, сеньор Питер… Вижу, что вы прячетесь за кустами. Вылезайте, я не убегу, – и захихикала.

 Лэндерс уже начал было вставать, как вдруг сообразил, что девушка блефует, и, затаив дыхание, стал ждать.

 Она заговорила снова, потом, немного подождав, шагнула вперед. Питер дал ей подойти совсем близко, и тут метнулся к ней и крепко обхватил руками. Анита поначалу сопротивлялась, нервно смеясь, но скоро сдалась, обвила руками шею Лэндерса и потянулась к нему теплыми губами. Лэндерс прижал её покрепче, чтобы не сбежала.

 – Сеньор Питер… – её раскрасневшееся от удовольствия лицо было совсем близко. – Вы сердитесь?

 Лэндерс поднял руку к колье, но девушка её перехватила и положила себе на грудь.

 – Отдай, Анита! Будь хорошей девочкой, – попросил Питер.

 Она мотнула головой и стала изо всех сил сопротивляться, фыркая:

 – Хотите побороться, сеньор Питер? Я тоже, когда мне нравится мужчина.

 – Но если я тебе нравлюсь, делай, что говорят, – Лэндерс улыбнулся и погладил её голую руку красавицы, одновременно сгорая от желания как следует ей всыпать. Но не убрал ладонь с её груди, а стал её ласкать.

 – Отдай колье, Анита.

 – За поцелуй, сеньор Питер.

 Ее зовущий рот и мягкое податливое тело притягивали просто неудержимо.

 Лэндерс обнял Аниту, и пока та наслаждалась лаской, добрался до шеи и расстегнул колье. Островитянка возражать не стала, только вздохнула, отпрянула от Питера, нежно коснулась пальцами его щеки и тут же снова потянулась к нему.

 – Послушай, Анита! Ты должна пойти со мной. Тереза тебе кое-что объяснит.

 – Тереза!

 Ее глаза сверкнули. Такое податливое тело вдруг напряглось стальной пружиной, и со всего размаху она двинула его кулаком по уху, вложив в удар все разочарование и ярость. Он отшатнулся, застонав от боли, а разъяренная красавица пустилась наутек, крича:

 – Тереза! Только о ней вы и думаете! Даже когда меня целуете!

 И исчезла во тьме.

 – Постой, Анита! – Питер кинулся следом, но она была уже далеко.

 Вскоре он добрался до начала извилистой улицы, сбегавшей вниз, прямо на площадь. На пустыре высились прочные почерневшие от времени столбы. Здесь женщины Порто Мария сушили выстиранное белье, принося его в корзинах. Сейчас безлюдная улица походила на глубокое ущелье между домами. При лунном свете и улица, и черепица крыш, и даже расписные фасады зданий казались мрачными и серыми.

 Аниты нигде не было.

 – Анита! – крикнул Питер ещё раз и торопливо зашагал на площадь. Нужно было найти девушку и привести её к Терезе.

 Шум на площади понемногу стихал, фейерверк догорал. За крышами стоявших ближе всего к воде домов виднелся конец причала. Неожиданно там полыхнуло багровое пламя, затмив холодный свет луны. Стены и стекла моментально окрасились цветом крови. Тени зашевелились. Чайки, устроившиеся на ночь на крышах, заволновались и подняли крик.

 Питер уже миновал дом, огороженный длинной глухой стеной. В тени под аркой скрывалась деревянная калитка. Едва он миновал её, как ощутил глухой удар по голове чуть ниже уха. В глазах померкло, он осел, но две пары рук подхватили его, удержали и поволокли обмякшее тело к калитке.

 Избавившись от доктора Джэгера, Тереза поискала Питера, но в погребке его не оказалось.

 Она обошла площадь, потом – все прилегающие улицы и переулки. Безрезультатно. Через час, не видя ни Питера, ни Аниты, она всерьез встревожилась. На глаза ей попался только Ассис, торчавший на причале. Доктор Джэгер с братьями Пастори тоже исчезли. Ей становилось все яснее, что с Питером что-то случилось.

 На всякий случай Тереза поднялась на виллу. Там – ни души. В саду она в нерешительности остановилась. Еще догорали бумажные фонарики, на столах белела грязная посуда. С причала пускали ракеты. Музыка продолжалась. Время шло к пяти утра – пора разойтись по домам и вздремнуть часок. Зато к шести, к возвращению «Борриско», площадь опять наполнится народом.

 Тереза сбегала в дом, сбросила желтый шелковый наряд и надела повседневную юбку и блузку. Потом снова вернулась на площадь, разыскивая Питера, но того и след простыл. Пианино Коммере Грации все бренчало – неугомонные гуляки, еле держась на ногах, продолжали танцевать.

 Там была и Анита. Тереза заметила, что жемчужное колье на ней больше нет. Дождавшись, пока Анита осталась одна, Тереза поманила её в тень от виноградной беседки.

 – Где сеньор Питер?

 – Сеньор Питер? Откуда мне знать?

 Лицо её напряглось, глаза сверкнули злобой. Тереза схватила её за руку.

 – Анита, это не шутки. Рассказывай, когда ты последний раз видела сеньора Питера?

 – Сама ищи, – она резко вырвалась и торопливо ушла в погребок.

 Тереза шагнула следом, но тут же передумала. Она прекрасно знала, что Анита жутко ревнива. И теперь от неё все равно ничего не добьешься.

 Она вернулась на площадь. Беспокойство стремительно нарастало, сменяясь страхом. С Питером что-то случилось! Ах, будь здесь Квисто…

 Тереза спустилась к воде и села на перевернутую лодку. Волноваться можно сколько угодно, но нельзя терять рассудок, – внушала она себе. Нужно действовать, но нельзя ошибаться. Сейчас её не интересовали ни контрабанда, ни даже соучастники преступников. Она должна узнать, что произошло с Питером.

 Поднявшись, Тереза пересекла площадь и зашагала к церкви. Из всех островитян отец Гордано казался ей самым толковым и надежным.

 Прошло немало времени, прежде чем на её стук ответили. Открыв окно, выглянула экономка.

 – Тереза? Что случилось?

 – Мне нужно поговорить с отцом Гордано.

 – Но его нет.

 – А где же он?

 – Обещал вернуться к шести, к началу церемонии, – позевывая, сообщила экономка. – Он позвали к Альфиери. Мальчишка прибежал, едва отчалил «Борриско».

 Старик Альфиери жил на другом конце острова, неподалеку от тех мест, где Тереза спасла Питера. Последние недели болел, надежды не было. И вот теперь за отцом Гордано прибежал один из подпасков, зовя священника на отпущение грехов.

 Пока Тереза доберется до отца Гордано, уже вернется Квисто. К кому же ей идти? У одного есть власть, другой может дать верный совет. К кому же кинуться? Разумнее всего было дождаться Квисто. Но что-то у неё внутри протестовало. Нужно было действовать сразу.

 Тут Тереза вспомнила о Грации. Вот кто ей был нужен! Вдвоем они могли бы нажать и на Аниту.

 Тереза поспешила к погребку. Спускаясь по узкой темной улице, за спиной она услышала чьи-то шаги, оглянулась, но никого не заметила. Но шаги приближались – её догоняли. Тереза испугалась – её преследуют! Она бросилась бежать, преследователь тоже прибавил ходу. В проходе вдруг мелькнуло Ассиса. Он рванулся наперерез, и, прежде, чем она успела позвать на помощь, огромной лапой зажал ей рот. Она сопротивлялась и отбивалась до тех пор, пока второй преследователь не заломил ей руки. 

11

 К Питеру медленно возвращалось сознание, и перед глазами всплывала комната, покачиваясь и расплываясь. Топчан под ним, казалось, тоже раскачивается, словно плот на волнах. Из тьмы выныривали мужские лица и исчезали снова, чтобы через мгновение выступить вновь: изможденное длинное и худое лицо Васко Пастори, и жирное свиное рыло Мануэля. Плот развернуло, он провалился вниз, вал тьмы накрыл Питера с головой. Он застонал и попытался нащупать дно. Кто-то помог ему, сбросив ноги Питера на пол. Сильная рука уверенным движением пригнула голову Лэндерса к коленям. Он было задергался, но затем вдруг понял, что сознание полностью вернулось.

 Питер поднял глаза – комната перестала раскачиваться. В голове окончательно прояснилось. Он видел стол, на нем бутылку и несколько стаканов, за ними – стеклянный аквариум, ярко освещенных электрической лампочкой. За стеклом двигались смутные очертания плоских, как лист бумаги, рыб и шевелящего клешнями неуклюжего краба. В стороне виднелись другие аквариумы – неосвещенные, похожие на глыбы льда. По обе стороны стола перед Питером сидели Васко и Мануэль. Они застыли неподвижно, как статуи, и молча смотрели на Лэндерса. В руке Мануэль держал жемчужное колье.

 Судя по звукам, за спиной у них возился третий человек. Питер откинулся назад и перевел дух. Где-то он совершил ошибку. Ни о чем больше в этот момент он не думал, голова слишком болела и неистово колотилось сердце.

 Голос из темноты произнес по-португальски:

 – С Ассисом все в порядке. Он немного пьян, но не настолько, чтобы потерять контроль над собой. Он пошел проверить готовность лодки и наличие горючего. А народ уже угомонился и разбрелся по домам.

 Васко кивнул, а когда Питер подался вперед, пинком вернул его назад.

 В конусе света появился Сэмуэль Лессет, приветливо кивнул и улыбнулся Питеру, налил в стакан спиртного, присел на кушетку и стал вливать содержимое стакана в рот Питера, поддерживая ладонью затылок.

 Лессет обращался с Лэндерсом мягко, как заботливая нянька, но все же выпивка с края стакана проливалась Питеру на подбородок.

 – Вы нам доставили массу хлопот, молодой человек. Массу хлопот.

 Питер уставился на Лессета. Наконец-то он понял: за спинами рыбаков скрылись два человека, а не один Джэгер. Лессет был на террасе погребка и видел танец Аниты. Как ни странно, Питер даже не удивился. Казалось, он утратил эту способность. Единственное, что он теперь чувствовал, – отвращение к собственной глупости.

 Лессет поднялся с кушетки:

 – Вы скоро придете в норму.

 Питер оглядел братьев Пастори, прикидывая свои шансы. Безнадежно, вдвоем они шутя его разделают. Он поднял руку и ощупал опухоль за ухом, вспыхнув от гнева при виде улыбающегося Лессета.

 Американец стоял под лампой, словно большая встрепанная птица, настроенная, впрочем, вполне миролюбиво. Из-под кустистых бровей глядели теплые черные глаза. Лессет походил на благородного мошенника старых добрых времен, вдруг очутившегося в современности.

 – Удивлены? Или уже догадывались? – спросил он.

 Питер вспомнил про мечущуюся в поисках его Терезу. Чем меньше будут знать преступники, тем лучше.

 – Вы плохо кончите, – угрюмо буркнул Лэндерс.

 – Ну, не скажите, – Лессет принялся набивать трубку табаком. – Сейчас важно только то, как вы предпочитаете себя вести: положась на здравый смысл или изображать героя? Последнее не советую: будет больно.

 – Что вы собираетесь со мной делать? – спросил Лэндерс.

 Лессет рассмеялся, тщательно раскурил трубку и стал смотреть на Питера сквозь дым. Потом добродушно бросил:

 – Не волнуйтесь, ничего. Мне эта ситуация не нравится даже больше, чем вам. Вы удивитесь, но мне вы совершенно не интересны. Так получилось, и не стоит переживать. – Лессет взял жемчужное колье у Мануэля и положил его на стол. – Но мне нужны остальные драгоценности. Где они?

 Вопрос американца прозвучал предельно жестко.

 – Не считайте меня последним идиотом! – воскликнул Питер.

 Лессет покачал головой.

 – Не надо героизма. Я думал, вы все поняли. Будь у меня время, я сам бы разыскал Аниту, но мы уходим на рассвете. Анита же может шляться где угодно. Поди ищи! – вздохнул американец.

 – Но с драгоценностями вам отсюда не уйти, – заявил Лэндерс.

 – Мне приходилось уходить и с куда более громоздким и дорогим грузом, чем теперь. Так что лучше возьмитесь за ум. Видит Бог, терпения у меня хватает, но и оно может лопнуть. Я не остановлюсь отдать очень неприятный для вас приказ. И не воображайте, что я куплюсь на обещания вознаграждения и угрозы страшной кары. Когда вас выбросили за борт с «Янычара», никто и пальцем не пошевелил, – усмехнулся Лессет.

 К Питеру снова вернулась способность удивляться. Заметив, как встрепенулся Лэндерс, привстав с кушетки и снова медленно осев, американец ухмыльнулся.

 – Жаль, до меня, старого дурня, сразу не дошло, что за тебя можно немало запросить. А теперь уже некогда связываться с подобной ерундой. Говори, куда ты дел остальное, и я лично прослежу, чтоб тебя никто тронул до нашего выхода в море.

 – И не рассчитывайте, – выкрикнул Лэндерс. – Люди узнают о вас правду, и лодки кинутся в погоню. Так что поживее уносите ноги.

 – Никто нас не догонит, – довольно объяснил Питеру Лессет. – У лодки Васко самый быстрый ход во всей флотилии. Все, что нам нужно – это ещё несколько часов. Так что выкладывайте, где остальные камни?

 Питер поднялся. Васко шагнул ему навстречу, но Лессет жестом его остановил.

 – Послушайте, Лессет! – произнес Питер, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно и твердо. – Вы накликали на себя очень большие неприятности. Вы правы, я попал на Альваро с «Янычара». Но неужели вы считает, что я об этом никому не рассказал? Нет, тут вы ошибаетесь! О ней знают и Квисто, и Гуарани, и ещё кое-кто. Я пропал, скоро они спохватятся и кинутся меня искать. Так что вы даже и сбежать не успеете.

 Американец на минуту задумался, потом покачал головой:

 – Дай Бог, конечно, если дело обстоит именно так. Но я считаю, в тайну посвящена только Тереза.

 – Тереза!

 Американец кивнул.

 – Не беспокойся, мы и до неё доберемся. Конечно не исключено, что и Квисто в курсе дела. Вы так сдружились, просто по-семейному. Но Квисто в море.

 – А и вам в море никогда не выйти, – упрямо огрызнулся Питер, взбешенный непоколебимой уверенностью Лессета и переживая за Терезу.

 – Выйдем, – заверил Питера американец. – Сейчас, конечно, нам придется трудно. Но мы не застигнуты врасплох, потому что предусмотрели и такую возможность. В нашем бизнесе привыкаешь к тому, что обязательно приходит пора, когда случайность разрушает самые лучшие планы. Но на материке искать нас бесполезно – там нас и след простыл. Вот так-то. Я читаю ваши мысли, как раскрытую книгу. Вы сами собирались сдать меня за хорошие деньги. Но не повезло: Анита обнаружила тайник с драгоценностями.

 – Она стащила все, – заявил Питер.

 – Правда? Мы и это проверим, – заверил американец.

 Питер в упор смотрел на Лессета, проклиная свой длинный язык.

 Лессет что-то бросил Васко по португальски. Рыбак размахнулся и огрел англичанина по лицу огромной мозолистой ладонью. Питер отлетел назад, на кушетку, в голове его звенело. Потом он услышал полный искреннего сожаления голос Лессета:

 – Лучше скажите, где тайник. Это ваш единственный шанс. А то у Мануэля руки чешутся, а его техника несколько отличается от приемов Васко.

 Услышав свое имя, Мануэль оскалился, обнажив неровный ряд грязных, кривых, похожих на клыки зубов.

 Питер пытался поскорее прийти в себя. От удар Васко болела челюсть. Лэндерсу страстно хотелось вскочить и броситься в бой, но он сидел тихо, соображая, что ввязаться в драку одному против троих – чистейшей воды безрассудство. Они сшибут его с ног и станут топтать до тех пор, пока он не сочтет за счастье рассказать про тайник и драгоценности. Времени им хватит, а щадить его Лессет явно не собирался.

 После удара комната все ещё плыла в тумане.

 Лессет попыхивал трубкой, потирая подбородка. Мануэль по-прежнему ухмылялся. Его мощные короткие руки с обломанными грязными ногтями застыли на коленях. Длинное смуглое лицо высокого и тощего Васко ожесточилось и закаменело. Голая лампочка освещала только центр комнаты, вокруг стояла тень, казалось, стены надвигаются на Лэндерса, чтобы раздавить его.

 Лессет невозмутимо обошел вокруг стола и наклонился над одним из аквариумов, наблюдая за косяком морских коньков, игравших возле воздушного распылителя. По дну неторопливо полз краб, мешая креветкам заниматься их привычной уборкой территории. Свет лампы выхватывал из темноты лицо человека, располагавшего к себе, умеющего понять ближнего и откровенного с ним. Таким охотно доверяют; вот и руководство пищевой компании из Цинциннати всецело доверяло своему ученому. Теперь им предстояло рвать на себе волосы, узнав о нем правду.

 В Питере закипал гнев. Появившись на острове, Лессет принялся развращать островитян, и вот результат: безоговорочно признав его власть, братья Пастори раболепно ждали указаний. Они уважали и восхищались его знаниями и поражались безжалостности, с которой Лессет шел к цели. Ни с чем подобным они раньше не сталкивались.

 И эта безраздельная власть его над рыбаками вызывала у Питера возмущение. Пусть это станет его последним поступком, но он не может не попытаться уничтожить дьявола. Он огляделся, и готовя тело к броску в атаку, которая должна была надолго сбить с американца спесь.

 – Будьте благоразумны, – перехватил его взгляд Лессет.

 Питер поднялся и кивнул.

 – Ладно, ваша взяла.

 Рыбаки отступили. Мануэль неуклюже плюхнулся за стол. Лессет вышел на свет. Еще три шага, и он окажется между Питером и единственной дверью внутрь дома. Другая вела на крыльцо.

 Питер резко вскинул руки, левой хватая со стола жемчужное ожерелье, а правой – стоявшую там же бутылку. Лессет с криком прыгнул на Питера, но тот вовремя отступил назад и с размаху заехал бутылкой по лампочке. Под звон стекла он пнул стол ногой и услышал, как заорал Мануэль и полетел на пол аквариум. И вновь во тьме раздался звон стекла, на этот раз сопровождаемый плеском воды. Кто-то упал, ругаясь и цепляясь за ногу Лэндерса. Он снова пнул ногой, чувствуя, что кого-то достал. Питер метнулся в сторону, слыша шлепки аквариумных рыб, прыгающих в луже на полу. Пересекая комнату, он поскользнулся и замешкался, когда под ногами захрустело битое стекло. Питер пробирался к двери на лестницу. Судя по возне и грохоту переворачиваемой мебели, его противники наощупь пытались перекрыть входную дверь. Он же нырнул во внутреннюю, прикрыл её за собой и взобрался по ступенькам невзрачной лестницы.

 Над её верхним пролетом светилось лунным светом небольшое оконце. Вниз в город от барака тянулась узкая дорога. За спиной Питера с шумом распахнулась внутренняя дверь и раздался топот ног. Лэндерс ударил ногой в центр оконной рамы. Со звоном посыпались осколки, створки распахнулись, Питер выбрался на карниз, секунду помедлил и прыгнул вниз.

 Пролетев десяток футов, приземлился он неудачно, полетел кувырком, но тут же вскочил и бросился бежать в сторону города.

 Лессета с криком устремился вдогонку. Впереди маячила улица, уходящая к причалу. На площади было уже гораздо тише, чем в разгар веселья, но музыка ещё звучала. Луна скрылась за плотной завесой облаков, и Питер понял, что стоило преодолеть всего сотню-другую ярдов – и он в безопасности. Внизу Лессет никогда не осмелится его тронуть. А Питер тут же разнесет невероятную новость по всему городу. Питер мчался вперед, подгоняемый яростью и отчаянием, но его мозг с неожиданным хладнокровием зафиксировал, что на этой же улице на него сегодня напали. Вдруг из тени, преграждая путь, вынырнула рослая фигура. Лэндерс отчетливо разглядел лицо Ассиса и, не раздумывая, врезал с плеча, так что хрустнул кулак.

 Ассис покачнулся, но оперся на стену, и прежде, чем Питер сумел его миновать, вновь встал у него на дороге. Во взметнувшейся руке Ассиса сверкнуло острое лезвие клинка.

 Лэндерс нырком ушел от удара, отпрянув в сторону. Они сцепились, рука Ассиса сдавила его горло. Он задыхался, чувствуя на лице отдающее перегаром дыхание противника. Сцепившись, они рухнули на мостовую, нож зазвенел по камням. Питер понятия не имел, сколько они обменивались ударами, но вдруг высвободился из удушающих объятий Ассиса и замер над его распростертым на мостовой телом.

 Но теперь путь вниз по улице был перекрыт. Ниже Питера из сада выскочили Мануэль и Васко. А со стороны дома приближался не столь прыткий Лессет. Питер повернулся и понесся обратно. Он успел увидеть, как Лессет бросился ему наперерез и услышал топот ботинок по твердому грунту, но успел опередить нападавшего, миновал его и устремился к вершине холма. За ним мчались четверо.

 Поначалу Питер хотел просто от них оторваться и вернуться на площадь. Неплохой план, но вот местность вокруг…

 Улица кончилась, Питер выскочил на пустырь, над которым тянулись от столба к столбу проволока и веревки; местные женщины обычно сушили там белье. Он держал курс к началу оврага, где за плетнем подкарауливал Аниту. У края оврага Питер оглянулся. Четверка преследователей уже пересекла пустырь, возглавляли погоню Ассис и Васко.

 Минуя сады и огороды, запыхавшийся Лэндерс одолел провал оврага. Легкие его уже хрипели и свистели. Он никогда не считал себя выдающимся бегуном, но, слава Богу, и преследователи его были всего лишь рыбаками, не слишком уверенно чувствовавшими себя на земле. Питер находился в хорошей форме и полагал, что на пересеченной местности сумеет продержаться дольше их.

 Вынырнув из оврага на травянистую поляну, Лэндерс увидел длинную стену рощи, в которой пряталась Анита. Он понесся к деревьям, надеясь скрыться за ними, прежде чем Лессет с сообщниками одолеет овраг, и потом уже решить, куда податься. Ему оставалось буквально два шага, когда он вздрогнул от крика за спиной. Ассис выбрался наверх чуть раньше, чем Питер успел исчезнуть.

 Он влетел в кустарник, окружавший деревья, и тут земля резко ушла из-под ног. Лэндерс поскользнулся и кувырком покатился по крутому склону. Остановиться ему удалось только в густых зарослях мирта. Кое-как отдышавшись, Питер повернул вправо, держась еле приметной тропинки.

 Не отклоняясь от неё ни на шаг, он вскоре вышел из лесочка, и к своему ужасу вдруг увидел троих мужчин, следом за Ассисом идущих вдоль кромки рощи. До них было не больше сотни ярдов. Растянувшись цепью, они лезли вверх по открытому склону, отрезая Лэндерсу путь в Порто Мария. То и дело оглядываясь, Питер побежал по склону, пересекая его наискосок в поисках выхода. Преследователи прибавили ходу, наступая Лэндерсу на пятки. Они шли все так же цепью, но гораздо спокойнее, словно знали, что Питер никуда от них не денется – выдохнется и повернет вниз.

 И тут до него дошло, какую ошибку он совершил. Тропа уходила вверх. Поначалу он этого не заметил, но очутившись на открытом склоне, сообразил, что ему предстоит карабкаться на гору, оставив всякую надежду обойти преследователей с фланга. Оставалось не останавливаясь шагать вперед и только вперед!

 А тропа становилась все круче. Сплошь усыпанная камнями, она, скорее всего, шла по руслу пересохшего ручья, что брал начало с вершины Пэя.

 Питер обругал себя последними словами, что в лесу принял вправо, а не влево. Возьми он влево – мчал бы сейчас, как на крыльях, под гору к церкви и площади. Теперь же ему оставалось только в поте лица карабкаться все выше, рассчитывая оторваться от преследователей, достигнув зубчатой вершины и запутав их в хаосе валунов и скал. Он помнил, как в первый раз заглянул в кратер Пэя с отвесными, мрачными стенами. Давно ли это было? День-два, а кажется – сто лет назад.

 Лэндерс продолжал восхождение, сохраняя несгибаемый боевой дух. Раз ему удалось удрать, значит, суждено вернуться на площадь. И тогда с Лессетом будет покончено.

 Ночное небо время от времени затягивали тучи. Выждав, когда луна скрылась надолго, Лэндерс попытался сойти с тропы и пройти вдоль гребня вершины. Продравшись влево, он с трудом прокладывал путь, перепрыгивая трещины и карабкаясь по разломам, в клочья раздирая одежду и обдирая колени и ладони об острые и шершавые глыбы. Но опять выглянула луна, и Питер обнаружил, что удалился от тропы всего на сотню ярдов. Глянув назад, он тут же понял, что Ассис его опередил и уже карабкался козьей тропкой к вершине горы.

 Проклиная Ассиса, Питер заметил, как идущий следом за рыбаком Васко вскинул к плечу ружье, полыхнуло пламя, – и через мгновение дробинки хлестнули по ногам, прежде чем он услышал грохот выстрела. Пришлось снова вернуться на тропу и двигаться по ней.

 Он бежал, тяжело наклонившись вперед, сознавая, что играет на руку преследователям. Они решили загнать Лэндерса на Пэй, подальше от Порто Мария. Выстрел был предупредительным, объясняющим Лэндерсу, что с ним станет, если он вдруг попытается обойти контрабандистов с фланга. Да кто в Порто Мария обратил бы на него внимание? Там, внизу, все ещё продолжали взлетать ракеты фейерверка.

 Питер бежал, – в груди уже хрипело, – и пытался оценить ситуацию. Лессет будет его преследовать, потому что не может махнуть рукой на Питера и драгоценности, спуститься к лодке и покинуть остров. Ведь Питер устремится следом, по пути поднимая островитян. И Лессету нужно управиться с Питером до рассвета, ибо тогда вернется Квисто и сразу обнаружит исчезновение Лэндерса и Терезы. Но Питеру совершенно не улыбалось всю ночь носиться между скал и обрывов Пэя. Чем раньше он попадет в Порто Мария, тем лучше.

 Тем временем Лессет был куда больше озабочен своим состоянием, чем погоней. В его возрасте подобные приключения изматывали до предела. Он, как типичное дитя прогресса, крайне болезненно воспринимал любую перегрузку, однако умудрялся не отставать от других.

 Еще на выходе из оврага благодаря Ассису они сумели верно определить направление движения беглеца в лесу. А поняв однажды, в какую сторону удирает жертва, преследователи контролировали каждый его шаг. Жертва обречена двигаться вперед, охотникам же только остается отрезать несчастному путь к отступлению то с одного, то с другого фланга. Питер этого не сознавал, но действовал именно так. Выстрел сразу вернул Питера на тропу, по которой Лессет собирался гнать свою жертву. Над их головами темнел изломанный гребень, отчетливо выделяясь на фоне ночного неба. Питеру предстояло выйти в точку, где в незапамятные времена рухнул один из зубцов гребня, образовав узкий проход к кратеру, кончавшийся отвесным обрывом. Скоро в этот пролом, стиснутый скалистыми отрогами, Питера загонят, как в мышеловку. Потом охотники погонят его дальше – к краю черной бездны. И у него останется выбор: принять бой или прыгать в пропасть. Лессета устроит любой вариант. Ему совершенно все равно, как тот предпочтет умереть.

 Если Лэндерс прыгнет, Ассис спустится вниз за жемчужным колье по другой, пологой стене, после чего они вернутся в город, чтобы навсегда покинуть остров. Что им помешает встретить рассвет в океане за много миль от Альваро? Погода вполне подходящая… Через день они достигнут материка, в Сантосе Лессет разыщет Лопеса Миранду, а потом… Да, все было продумано.

 Шедший впереди Ассис на миг обернулся и ликующе завопил, указывая вперед. В лунном свете им стала прекрасно видна фигура Питера, карабкавшегося по каменистому склону между натеков вулканической лавы прямо к пролому в гребне Пэя. Ассис получал истинное наслаждение – он любил охоту и имел отличнейший нюх.

 Увидев над собой пролом в гребне, Питер направился именно туда. Мозг его работал спокойно и четко, как отлаженный механизм. Светит луна, кратер затянут мглой. Тучи сгущаются; если луна скроется за ними, все в порядке. Скоро он доберется до чаши кратера и спрячется в ней. Нужно только, чтоб они прошли мимо – хоть на несколько ярдов. Тогда он помчится назад, рискуя нарваться на пулю. Выйти к кратеру через брешь в скалах несложно. Теперь Питера согревала надежда на то, что он сумеет обмануть Лессета.

 Чем выше поднимался Питер, тем сильнее и холоднее становился ветер. Прямо над ним из-за выступа Пэя неожиданно выскочила стайка черных коз и с бешеной скоростью рассыпалась по склону, звонко цокая копытами. Ноги Лэндерса занемели, в груди хрипело, как старые меха. Но Лэндерс успокаивал себя тем, что враги чувствуют себя не лучше.

 Наконец он добрался до пролома, где вздымались похожие на башни неприступные зубцы короны Пэя, и побежал вперед, к кратеру, пробиваясь через траву до колен и приземистый терновник. Противоположная сторона чаши, отливавшая тусклым серебром, была исполосована черными тенями. Питер спугнул тощую козу, обгладывавшую кусты, та пустилась прочь, испуганно блея, и пропала, прыгнув в темноту со скалы. Питер упрямо лез наверх, скользя на камнях и цепляясь за ветки кустов – слишком легко было сорваться.

 Он чувствовал, как дрожат колени. Грудь бешено вздымалась. Пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Питера тошнило, безумно билось сердце и кружилась голова. Еще усилие, ещё мгновение – и он у цели.

 Сквозь плотные тучи пробилась луна. Горное озерцо несколькими футами ниже сверкало полированным янтарем. Кусты и скалы отбрасывали черные тени, на осыпи легли причудливые пятна, словно змеиная кожа. Ночной холод внезапно ожег разгоряченного, вспотевшего Питера. Бездна кратера, это призрачно-неземное, ледяное, мертвое пространство походило скорее на далекую планету, на которой никогда не было жизни.

 Питер обернулся на крик, раздавшийся за его спиной. У входа в пролом появились четыре мужские фигуры, медленно приближавшихся к Питеру. Они брели цепью, отрезая Лэндерсу путь назад. 

12

 Лессет не терял Питера из виду, думая при этом: «Занятно все же заниматься охотой на человека, загонять его в безвыходное положение. Как он поведет себя? Прыгнет в пропасть или примет бой?»

 Он наделся, что примет. Тогда жемчужное колье к нему вернется без хлопот.

 Ему было жаль Питера, но раз тот перешел ему дорогу, то сам решил свою судьбу. Обычно он такого не любил, такие вещи порождали хвост проблем. За всю его криминальную карьеру обстоятельства вынудили пойти на убийство дважды, и каждый раз это доставляло массу неудобств, требовало дополнительных хлопот, чтобы спрятать концы в воду.

 И Лессет, и Лопес Миранда ненавидели насилие и гордились тем, что очень редко прибегали к крайним мерам. Но сейчас выбора не оставалось.

 Американец видел, как Питер торопливо зашагал по краю обрыва, собираясь обойти скалы.

 «Не поможет, – подумал Лессет. – Ни наверх не взобраться, ни спуститься».

 Лэндерс скрылся в темноте под скалой. Американец вскинул руку, давая знак сообщникам. Те тоже повернули влево, к тому месту, где Лэндерса поглотила тень.

 Питера там уже не было, но они его слышали. Камешек из-под ног скатился в пропасть, отскакивая от скал. На краю провала оставался небольшой карниз, шириной в пять – шесть дюймов. Огибая нависший над пропастью выступ, тот пропадал за ним. Преследователи остановилась, и Ассис пояснил:

 – Карниз обрывается прямо за поворотом. Там крошечный пятачок в мелкой нише. Дальше парню идти некуда.

 Лессет достал пистолет и протянул его Ассису.

 – Постарайся пристрелить его так, чтобы тело не свалилось в пропасть.

 Ассис поколебался, но взял пистолет. Ему не слишком нравилось хладнокровно убивать загнанного в угол человека. Рыбак предпочел бы, чтоб жертва сопротивлялась или удирала.

 – Мы не можем покинуть остров, пока не разделаемся с ним, – улыбнулся Лессет, ободряя Ассиса. – Вспомни про кучу денег, что ждет тебя. Какой от них прок, если окажешься за решеткой?

 Рыбак сунул пистолет в карман, шагнул на карниз и стал осторожно пробираться по нему, раскинув руки по стене и прижимаясь к ней всем телом. Внизу на дне пропасти лежала каменистая пустошь на берегу маленького озерца. Ассис излазил Пэй вдоль и поперек, знал тут каждый камень и каждую щель, и относился к горе с большим уважением. Он пробирался по карнизу пригнувшись, ведя ладонями по стене и прогибаясь в так её изгибам. Ноги его осторожно нащупывали опору. У выступа карниз расширялся так, что Ассис мог чувствовать себя вполне спокойно, придерживаясь за скалу одной рукой.

 Он полез за пистолетом, и тут ощутил, как дрогнула стена, к которой прижимался. Запорошив глаза и исколов лицо, сверху на Ассиса посыпались комья грязи и мелкие камешки. Так и не достав оружия, рыбак обхватил скалу покрепче.

 Вот уже полгода гору легонько потряхивало. Островитяне говорили, что старик Пэй шевелится во сне, и не обращали внимания на толчки. Когда-то давно Пэй был могучим вулканом и ещё любил напомнить о себе.

 – Ассис! Все в порядке? – услышал рыбак голос Лессета, но не успел ответить, как последовал новый толчок, гораздо сильнее.

 Вскинув руки, Ассис поспешно прикрыл голову от падающих камней. Из трещины над ним вывалился обломок. Скользнув мимо щеки, он ударил руку рыбака, порвав рукав и оцарапав кожу. Рыбак лишь чудом удержался на карнизе, едва не потеряв опору. Ассиса развернуло и накрыло пылью и щебнем. Он отчаянно рванулся к скале и впился в неё руками. Но тут же сообразил, что гора успокоилась, выпрямился и стряхнул с лица и волос грязь и пыль. Мелкие острые осколки, попавшие под рубашку, покалывали тело. Рана на руке кровоточила, но островитянин не обращал на неё внимания.

 Больше толчков пока не было. Отдышавшись, Ассис вспомнил о Питере. Как же он был зол на проклятого англичанина! Из-за этого мерзавца он среди ночи оказался здесь и едва не свалился вниз, в бездонную пропасть!

 Достав пистолет, рыбак медленно двинулся вперед. Но Питер его уже ждал.

 Во время толчка он слышал взволнованный голос Лессета и догадался о преследовании. Сейчас в нескольких ярдах от себя он видел край скального выступа. Внезапно оттуда показалась голова Ассиса и блеснул ствол пистолета. Спасаясь от выстрела, англичанин пригнулся и вжался в камень спиной. Рыбак заметил его движение и выстрелил. Грохот отдался многократным эхом. Пуля ударилась о камень и с визгом улетела во мрак.

 Питер вжался в скальную нишу.

 Ассис выстрелил ещё раз. Теперь пуля ударилась в футе от головы Питера и, отскочив от скалы, пролетела так близко, что кто-то провел по его щеке теплыми пальцами. Из темноты донесся злорадный смех врага. Подавшись вперед, Лэндерс увидел, как рыбак огибает скалистый выступ. Пройди он по карнизу ещё несколько футов, Питер окончательно лишится укрытия.

 Питер нагнулся, поднял увесистый булыжник и запустил его в противника, но промахнулся на какой-то дюйм, угодив в скалу. Новый камень с глухим стуком врезался Ассису в спину, и тот предпочел отступить. Теперь у рыбака опять освободилась рука для стрельбы, и Лэндерс спрятался в укрытие.

 Но нового выстрела не последовало, только слышно было, как Ассис копошится по ту сторону скалы. Оставаясь в укрытии, Питер подобрался к самому краю обрыва. Время от времени луна, уже теряющая яркость, выглядывала из-за туч, и тогда Питер видел бездонную пропасть, раскрывавшуюся у его ног. Но вниз он старался не смотреть.

 Услышав, как Ассис что-то крикнул Лессету и Пастори, англичанин без труда понял смысл фразы. С Терезой он немного освоил португальский. Ассис требовал ружье. Зачем – Питеру объяснять не стоило. Из-за скалы влупить дуплетом по мелкой нише… Сотни дробинок рикошетом от скалы покончат с Питером в два счета, превратив его тело в кровавое месиво.

 Нужно было убираться отсюда, но внизу зияла черная бездна. Лэндерс поспешно огляделся по сторонам, потом посмотрел вверх. Над его нишей тянулся ровный откос фута три высотой, потом выступал карниз. А дальше… Что там, дальше, Питер не знал. Но одна мысль о том, что нужно одолеть эти несколько футов, приводила в ужас. Он же не скалолаз.

 Но выбора не оставалось, нужно было выбираться из ловушки, где Ассис вот-вот расстреляет его из двух стволов. Так что решимости Питеру хватило. Он поднял руки, нащупал пальцами крошечную выбоину и попытался найти опору для ног. С большим трудом, но это удалось, и Питер чуть продвинулся наверх. Ломая пальцы, он повис, дрожа от напряжения всем телом.

 Сейчас он старался не думать ни о себе, ни об опасности. Он перестал быть собой; все его кости, мышцы, клетки тела подчинялись единой цели, – уйти от поражения. Он должен был бороться, выжить и вернуться в Порто Мария.

 Лэндерс вцепился мертвой хваткой в карниз. Потом сумел подтянуться и закинуть на него тело. Ноги ещё болтались над пропастью, но он уже перевел дух, забившись в узкую горизонтальную расселину и прижавшись щекой к холодному камню. Только потом, предельно осторожно, встал на ноги и двинулся дальше.

 Скала злорадно скалилась на Питера, силясь смахнуть его в бездонную пропасть. Густые тучи снова затянули луну. Питер ничего не видел, приходилось пробираться наощупь.

 Узкий карниз кончился. Правой ногой он поискал опору, но не нашел. Тогда Питер принялся шарить по скале рукой. Стена уходила во тьму под острым углом, и Питер тщетно искал хоть какую-то зацепку. Кончики пальцев скользили по гладкому камню, но прочно ухватиться было не за что.

 Вскоре он услышал, как возвращается по карнизу Ассис. Рыбак выстрелил в нишу, где только что прятался Питер. Громыхнула двустволка, со стен пещеры посыпалась каменная крошка, с обрыва хлынул камнепад.

 Питер снова начал шарить ладонью по скале и, когда отыскал наконец выступ, отчаянно рванулся вперед. Другая его рука долго болталась над пропастью, а ноги судорожно нащупывали опору. Наконец он зацепился обеими руками, уперся коленями и даже ступнями нащупал нечто твердое. Еще раз отчаянно подтянувшись, Питер обнаружил, что оказался в узкой промоине.

 Из-под локтя полетел вниз кусок какой-то мягкой, пористой породы. Ассис тотчас отреагировал на звук. Громыхнуло ружье, просвистел и осыпал край промоины заряд дроби.

 Прижимаясь спиной к одной стене промоины, а в другую упираясь ногами, Питер медленно полз вверх. Его укрытие оказалось совсем неглубоким и походило на сужающуюся трубу. Когда Ассис выстрелил снова, случайные дробинки ужалили щеку и руку, но основной заряд пришелся в каменную стену гораздо ниже. От неожиданной боли Питер поморщился, но, едва стихло эхо, опять пополз наверх.

 Продавшись через горловину промоины, он очутился на крутом широком склоне, усыпанном гигантскими валунами, и решительно устремился вперед. Под ногами крошился шлак. Пот с пылью обжигал глаза, но сквозь слезы и мрак впереди маячила высокая скала. Уже на самой вершине вознесенного к небу мощного, точно крепость, гребня, Питер поскользнулся, пролетел по каменной плите футов двадцать и застрял меж хаотически разбросанных по склону валунов. Он повис, ухватившись за чахлый куст, а внизу неслась куда-то вниз по сланцевой осыпи сметающая все лавина камней. До него донесся крик Ассиса и новый выстрел, но все это было уже далеко.

 Увидев над собой серый край неприступного гребня, Лэндерс снова пополз наверх.

 Лэндерс брал гору штурмом, полз по осыпи, двигался ощупью, обессиленный, держась только силой воли. Он обязан был лезть вперед и вверх во что бы то ни стало. Израненные руки кровоточили, ногти давно сломались. Им владело потрясающее безумие. Боли он больше не чувствовал. Питер сыпал проклятиями, разговаривал сам с собой, но продолжал упорно карабкаться вверх. Он отчаянно рисковал, позабыв про опасность, и только порой останавливался, охваченный запоздалым испугом, с изумлением замечая, как безумно стучит его сердце и дико кружится голова.

 Питер одолевал препятствие за препятствием, а ночь понемногу отступала. Озеро на дне кратера стало походить на расписанное темной бронзой декоративное блюдо. Но под скалами по-прежнему лежала густая тень, словно тьма намертво въелась в каждую пядь земли, упрямо не поддаваясь рассвету.

 Откуда-то слева все ещё доносились крики Лессета и его подручных. Те все ещё пытались отрезать ему путь к Порто Мария. Одежда Питера давно порвалась в клочья, лицо сковала корка запекшейся крови. Но он не сдавался. Беспощадно проклиная свою неуклюжесть, когда опора уходила из-под ног, когда тело в очередной раз билось о камни или проваливалось в трещину, Питер вырывал победу у судьбы, дюйм за дюймом приближаясь к вершине.

 Небо заметно посветлело. Облака окрасились грязно-белым цветом брюха снулой рыбы. Пришло утро.

 За широкой осыпью, на террасе, заваленную обломками вулканической породы, Питер вдруг обнаружил клочок зеленой травы. А прямо за ним начинался перевал через гребень Пэя. Он уже был на вершине. Через перевал – прямой путь к Порто Мария. Вот только ноги Лэндерса совсем отказывались служить.

 Он рухнул в траву, с трудом переводя дух и одурев от ощущения свободы. Питер лежал очень долго и думал, что больше никогда и никуда не сделает ни шагу. Откуда-то издалека все ещё доносились голоса, но они больше ровным счетом ничего не значили. Он взошел на вершину и тем поставил точку, мечтая об одном – чтоб никто не мешал ему лежать спокойно, чтобы поскорее перестало ломить в груди и перестало так безумно биться сердце. А пока он валялся в траве, над горизонтом, словно дельфин из воды, выпрыгнуло солнце, и от скал и валунов протянулись длинные резкие тени.

 Ах, если бы так тут и остаться… Но нельзя. Внезапно в нем взыграл упрямый и жесткий моряцкий характер. И Питер заставил себя двигаться.

 Уже на четвереньках он услышал хруст гравия и чью-то мягкую поступь. Лэндерс поднял голову. На фоне бледной полосы рассвета, черный и громадный, к нему приближался Ассис. Разгоряченный быстрой ходьбой, он остановился над Питером, тяжело дыша. В лицо Лэндерса в упор глядели два ствола.

 – Сеньор, сеньор… – Ассис никак не мог перевести дух. – Совсем плохи ваши дела!

 Даже в безвыходном положении Питер сумел уловить скрытое сочувствие, пробивавшееся сквозь грубый тон полуграмотного островитянина. Ассис мотнул головой, одна его рука повела стволы вниз, другая легла на предохранитель. Раздался характерный щелчок.

 Питер качнулся вперед и схватился за стволы. Долю секунды оба дула смотрели на Питера в упор, грудь его отделял от них какой-то дюйм. Лэндерс рванул ружье в сторону, и тут рыбак выстрелил. С грохотом вырвалось пламя, резко дрогнул перед глазами воздух. Ассис и Питер упали в схватке не на жизнь, а на смерть, и покатились по земле. Сумев высвободить руку, он из последних сил ударил кулаком по искаженному злобой лицу рыбака, оказавшегося внизу. Пальцы врага впились в шею Питера. Они молотили друг друга до тех пор, пока неведомая сила не разбросала их в стороны, и Лэндерс услышал скрежет лавины гравия и камней.

 Ухватившись за куст, Лэндерс сумел удержаться, и увидел, как Ассиса отшвырнуло прочь. Скользя и кувыркаясь, тот покатился вниз по осыпи к обрыву. Раздался душераздирающий вопль. Рыбак не долетел до края пропасти всего несколько футов, врезавшись в груду камней. Питер подумал было, что Ассис сметет эту груду и рухнет вместе с ней в пропасть, но камни устояли. Питер прикрыл глаза и попытался отдышаться. Голова кружилась. Немного придя в себя, он снова посмотрел вниз и увидел Ассиса, начавшего ползком, карабкаться по склону.

 Лэндерс поднялся на ноги и, шатаясь, побрел в гору к каменным завалам. Трава вскоре кончилась, и перед Питером открылось небольшое плато, усеянное шлаком и валунами. Рыбак что-то орал вдогонку, но Питер продолжал идти вперед, все ближе к перевалу под рассветным небом.

 За перевалом он с наслаждением подставил лицо неожиданно теплым для столь раннего часа солнечным лучам. У подножия казавшегося бесконечным склона уютно примостился Порто Мария. Едва Питер оказался на открытой местности, как слева от него раздались чьи-то крики. Оглянувшись, он увидел пробирающихся к нему со стороны изломанных зубцов кратера Лессета и братьев Пастори. Бросая преследователям вызов, Питер яростно выкрикивал проклятья им в ответ, – ведь теперь он был недосягаем, а между ним и Порто Мария не оставалось никаких преград.

 Лэндерс устремился вперед и вниз, все ускоряя шаг, скользя и оступаясь; и даже падения приближали его к цели, с каждым из все ближе становился желанный Порто Мария.  

13

 Квисто мучило странное беспокойство, он чувствовал себя совершенно измотанным. Похоже, с Нимо и другими членами команды творилось то же самое. Все угрюмо молчали и часто, гораздо чаще обычного, поглядывали на океан и на небо, словно ждали какой-то неприятности.

 Отойдя от берега достаточно далеко, они забросили сети, но рыба не шла и сети возвращались пустыми. Тогда они переместились ближе к острову, но и там рыбы не было. Квисто стал думать, что предстоит вернуться с пустыми руками, и припомнил слышанную от отца историю, как давным-давно команда, которой выпала честь выйти на ритуальную ловлю, всю ночь пропьянствовала, заранее приготовив под палубой пойманную накануне рыбу. Подобным вещам положил конец ещё предшественник отца Гордано.

 И вдруг за час до рассвета, когда остров находился уже в пределах видимости, фортуна вдруг повернулась к ним лицом. Теперь море кишело рыбой, так что переполненные сети едва не рвались. Рыбы было так много, что приходилось трамбовать живую массу сапогами. В неё словно бес вселился, и это безумие стало передаваться людям. Забыв об усталости, снова и снова, как в лихорадке, они забрасывали сети в море и вскоре завалили уловом всю палубу. Чего тут только не было! Тайнха, небольшие скаты, скумбрия, зубатка, акулы, угри и даже свернувшаяся кольцом морская змея, которую тут же вышвырнули за борт. Вода кипела, словно в котле, и полыхала буйным фосфоресцирующим пламенем. Захваченные работой рыбаки оглашали океанский простор ликующими возгласами. Такое изобилие рыбы было добрым знаком, и Квисто разделял их точку зрения.

 Они выбрали столько рыбы, сколько смогли набить в трюм, привели палубу в порядок, а самую ценную добычу сложили на крышке люка – деликатесы предназначались для торжественной церемонии в церкви. К тому времени, как с делами покончили и «Борриско» устремился к берегу, подгоняемый утренним бризом, стала сказываться усталость, все помрачнели и замкнулись.

 Настроение не улучшилось, даже когда они вошли в гавань с первыми лучами солнца, позолотившими фасады высоких зданий Порто Мария, и заставившими сверкать аметистом гладь бухты.

 Парусник шел с попутным ветром, держа курс к причалу. Город с нетерпением ждал его возвращения. Дозорные на мысе заметили его приближение ещё час назад, и теперь, греясь на солнце, толпа горожан молчаливо ждала, когда «Борриско» пришвартуется.

 Отец Гордано стоял на пристани перед толпой. Утренний бриз трепал его сутану. За его спиной на носилках, которые держали четверо островитян, высилась статуя Пресвятой девы, покрытая алым покрывалом, щедро расшитым серебром. Дальше выстроился хор мальчиков, а за ними теснился народ. Мужчины стояли с непокрытыми головами, женщины, напротив, пришли в платках, одни из них прижимали к груди младенцев, другие держали малышей за ручки. Толпа заполнила весь пирс и облепила кромку площади; под ногами горожан путались и подвывали взбудораженные собаки. Чайки с криками носились в безоблачном небе. На небольшом клочке земли возле консервного завода грелись на солнце местные ослики.

 Квисто стоял на самом носу. Вот уже просвистел в воздухе швартов и был пойман на причале. Толпа зашевелилась, сливаясь в одно целое, словно всю жизнь жила душа в душу. Никто из обитателей Порто Мария не мог пропустить такого момента. Вчерашнее гуляние уже забылось, и теперь народ во все глаза глядел на «Борриско».

 Вид сложенной в кучу на палубе деликатесной рыбы вызвал в толпе почтительный шепот. Лодка стукнулась бортом о причал. Двое рыбаков ловко пришвартовали суденышко. Отец Гордано громким чистым голосом начал читать молитву. Островитяне склонили головы, часто крестясь.

 Квисто с Нимо сошли на причал, неся крышку люка, груженную рыбой. Они опустились на колени перед священником, который благословил их и освятил улов, а потом, сопровождаемые всей командой, двинулись к городу вслед за отцом Гордано и покачивающейся на носилках Пресвятой девой.

 Толпа расступилась, освобождая проход, потом плотно сомкнула ряды и следом за ними зашагала к церкви.

 Хор мальчиков запел, и звук поплыл в дышащем утренней свежестью воздухе. Сбившиеся в гигантскую стаю чайки подняли дикий крик над палубой «Борриско», затеяв жестокую схватку за сваленную рыбу.

 Весь Порто Мария поднялся по ступеням церкви и собрался под высокими колоннами портика. Мрак разрывали свечи. Тянуло прохладой. Здесь всегда было холодно, потому что храм помещался в пещере, выдолбленной в мягком известняке. Стены украшали дары горожан, мерцая серебром и позолотой. Прихожане разместились напротив алтаря. Когда Квисто и рыбаки с «Борриско» возлагали на алтарь жертвоприношение – свежевыловленную рыбу, хор мальчиков запел снова. А сверху на смертных неподвижно взирало бледное и благочестиво печальное Девы Марии.

 Питер поспешно спускался к церкви. Внизу за крышами Порто Мария уже показался просвет знакомой улицы. Еще ниже открылись площадь, причал с пришвартованными лодками и огромная стая чаек, кружащих над одной из них. Нигде не видно ни души. Питер продолжал мчаться к городу по руслу пересохшего ручья, прикидывая, что выйдет почти точно к собору.

 На бегу он думал только про Терезу. Тревога подстегивала его и заставляла напрягать все силы.

 Оглянувшись, он убедился, что далеко опередил Лессета и его людей. Те отставали ярдов на двести, хотя погоню не прекращали. Но теперь ничто не могло остановить Лэндерса. Разве что силы оставят окончательно… Но до тех пор, пока Питер двигался, он находился в безопасности. Сознание этого с лихвой вознаграждало за все переживания. Ни изматывающий темп, ни крайняя усталость не мешали наслаждаться победой и гордиться собой. Сейчас, когда до полной победы оставались минуты, казалось, Питер окончательно сорвал планы Лессета, и трудно было удержаться от самодовольства. Ночное восхождение уже казалось Лэндерсу кошмарным сном… Он уже воображал, как станет расписывать свои подвиги Терезе и Квисто, возможно, и приврет немного…

 Над печными трубами уже вились дымки. Дома с их голубыми, розовыми, желтыми и белыми стенами, уже не казались игрушечными – до них было рукой подать. Солнце ярко освещало океан. С моря тянул свежий бриз, шевеля далекие перистые облака. С края скалы Питер спрыгнул на широкую обочину дороги, ведущей в порт. Когда Питер одолевал насыпь, за спиной прогремел выстрел. Англичанин рассмеялся. Что толку теперь по нему стрелять? Он оказался вне пределов досягаемости и полагал, что выстрел – это признак отчаяния. Лессет с подручными не могли не понимать, что их песня спета. Против всех островитян они бессильны, и даже если доберутся до своей лодки, не смогут выйти в море и предстанут перед горожанами.

 На окраине Лэндерс поспешно миновал несколько домов, двери которых были украшены резьбой по дереву, а окна – витыми железными решетками, и повернул направо, к собору, где сейчас должны были собраться все жители Альваро. Выглядел он весьма потрепанно, но не думал ни про это, ни про усталость. Спутанные, волосы слиплись от пыли и пота, лицо покрыто запекшейся коркой грязи и крови, одежда изорвана в клочья. На ходу шлепала отлетевшая подошва. Через дыру в штанах светилась белая коленка.

 Перед собором Питер задержался. Все горожане собрались в храме. И ему следовало войти туда и встретиться с Квисто.

 И тут на его пути встал доктор Джэгер. Доктор заметил Питера давно, и поджидал его, притаившись на крыльце дома отца Гордано. До церкви, откуда доносились голоса мальчиков, поющих в хоре, Питеру оставалось двадцать ярдов. На крыльце собора чесалась блохастая собака. Каким-то неожиданным чутьем Лэндерс понял, что это пес Джэгера. Он решительно шагнул вперед, но доктор стоял, как вкопанный, сжимая костлявой рукой пистолет.

 – Поворачивайте назад! – сухо прозвучал в чистом воздухе его голос.

 Питер замер на месте, охваченный внезапной яростью; все его надежды летели к черту. Безумная ночь его настолько измотала, что он совсем забыл об этом человеке, забыл обо всем, кроме того, что должен во чтобы то ни стало вернуться в Порто Мария.

 – Прочь с дороги! – прорычал Лэндерс в лицо Джэгеру, делая ещё один шаг навстречу.

 Дуло пистолета медленно поползло вверх.

 – Назад! – повторил доктор. – Я выстрелю, рука моя не дрогнет.

 В подернутых дикой темной усталостью глазах Джэгера мелькало беспокойство, но бледное лицо, обтянутое тонкой кожей, довольно ухмылялось. Питера не было и доли его уверенности в своих силах. Он нервничал, но страх пересиливало безудержное бешенство. Во взгляде доктора Питер прочел страстное желание вооруженного человека уничтожить беззащитного противника, отомстить ему за унижение. Теряя голову, Джэгер продолжал сжимать в руке пистолет. На губах его пузырилась слюна.

 – Назад!

 Питер не шелохнулся. Безрассудно провоцировать врага на выстрел, однако Питер знал, что должен победить. Теперь ничто на свете не могло его остановить. Нужно было идти до конца.

 И тут раздался странный звук: высокий нарастающий свист, за которым внезапно последовал угрожающий рев, с каждой секундой становившийся сильнее. Он разрушал волю человека, лишал способности думать и действовать. Таинственная разрушительная сила перечеркнула время и пространство; на остров хлынул вал нечеловеческого рокота, бушующей ярости. Казалось, на город с топотом и криком несется дикая орда, яростно дерущая глотки в предвкушении жуткой резни. Воздух наполнили нечеловеческая мощь и неслыханная прежде злоба.

 Воздух дрожал, земля тряслась.

 Джэгер оглянулся через плечо, но Питер даже не пытался на него напасть. От точно также смотрел в море.

 – Господи! – прохрипел Джэгер.

 На город с моря шла огромная волна. Она вздымалась все выше и выше, засасывая массу воды в узкую воронку между мысами. Волна неслась, как обезумевшая лошадь. Над мысами с грохотом вздымались буруны. Бурлящая стена воды поражала воображение. На её гребне клокотала пена, стена росла с непостижимой быстротой и буйством, становясь все тяжелее и выше, и стремительно надвигаясь на площадь.

 Питер видел, как лодки, мирно дремавшие у причала, вдруг взмыли вверх и сгинули в грохочущей пучине. Волна поглотила причал, смела рыбацкие парусники покрупнее, закрутила их в безумном водовороте и с ревом проглотила. Она обрушилась на площади с грохотом сотни орудий, вздымая фантастический занавес из брызг высотой в сотню футов. Сверкающая радуга брызг затмила солнце, а вода, сметая все на пути, широким мощным потоком хлынула в город.

 Питер бросился бежать, Джэгер последовал его примеру. Над обоими нависла смертельная опасность, и вражда моментально отошла на второй план, став чем-то незначительным и мелким. В ста ярдах начинался довольно крутой подъем. Взобраться достаточно высоко означало спастись.

 Сначала за их спинами раздавался только нараставший рев, потом к нему добавились треск рушащихся стен, скрип разносимых в щепки деревянных построек и шум наступающей воды. Перепуганный пес опрометью кинулся следом, визжа от страха. Над бухтой металась туча кричащих чаек и прочих морских птиц. Обгоняя бегущих, по узким улицам свистел теплый ветер, а за ним двигался на город огромный океанский вал.

 Джэгер споткнулся и упал. Питер на ходу обернулся и потащил доктора вверх. Тащил его он до тех пор, пока их не накрыло волной. Сперва она лишь мягко облизала их ноги, но через миг, роняя белые хлопья, нависла гигантской стеной, в прожилках словно мрамор, и накрыла их с головами пенным гребнем.

 Удар был ужасен. Лэндерсу сразу сбило дыхание, волна подмяла его под себя, переворачивая и кувыркая, и поволокла прочь от Джэгера. Питер пытался изо всех сил сопротивляться и даже успел, на мгновение вынырнув, глотнуть воздуха, но потом его снова засосало в мутно-зеленую глубину, где с чудовищной силой трепало и вертело, вышибая мозги и душу, а потом вышвырнуло на поверхность. Этот кошмарный сон промелькнул как в бреду, но успел измотать Питера до предела. Он терял сознание и воскресал снова, умирал и опять обретал дыхание. На миг он увидел солнце и небо, но тут же снова погрузился в кромешную тьму. Уши разрывал рев обезумевшей стихии. Где-то рядом мелькнуло искаженное лицо Джэгера и тут же исчезло. Он снова впал в забытие и в краткие мгновения прояснения понял: против такой силы человеку не выстоять.

 Лессет со спутниками все видели. Они замерли на вершине скалы, глядя вниз, где Питер приближался к церкви. Весь измазанный, исцарапанный, окончательно лишившийся сил, Лессет готовился признать окончательное поражение и смириться с судьбой. Он рассчитывал на другое, однако выхода из нынешней ситуации не видел. Между ними и лодкой, на которой они собирались сбежать с острова, оказались Питер и все население Порто Мария. Их поимка была только вопросом времени, это американец понимал. Но тут на сцену вышел Джэгер и почти одновременно американец услышал и разглядел надвигавшуюся на город волну. Похоже, проблемы решались сами собой.

 Однажды он угодил в ураган во Флориде, не раз наблюдал, как выходит из берегов Миссиссипи, но ничего подобного видеть ему не приходилось. Мощнейший океанский вал в двадцать футов высотой мчался на Порто Мария. Лессет знал, что произошло. Еще утром он размышлял о землетрясении и догадывался, чем это кончится. Где-то под океанской глубиной осело дно, его пласты сместились. Лессету следовало радоваться, что они не успели выйти в море, но он об этом и не думал. Он смотрел на приближающийся вал с восхищением: ведь его единственной любовью было море со всей его колдовской мощью, страсть подпитывали темные океанские глубины, непостижимая загадочная бездна.

 Хлынувшая на город волна догнала бегущие от церкви человеческие фигурки, Проглотив их, она стремительно накатывалась вверх по крутому склону, бухта уже увеличилась в несколько раз, на её поверхности под клубами брызг образовалось множество водоворотов. Крыши и верхние этажи домов возвышались над водой, подобно ковчегам, однако и они пошли на дно. Потом вода начала отступать, торопливо сбегая по улицам, мчась через гавань, пенясь и бурля у выхода в море.

 Лессету казалось, что он видит страшный сон. Под ласковым утренним солнцем разворачивался жуткий кошмар, и перепуганный до смерти Лессет глаз не мог отвести от фантастической картины. Вода отступала за мыс в океан через узкую горловину пролива, оставляя огромные участки голого дна. Сверкали водоросли, между обнажившихся подводных камней бушевали залитые пеной протоки, повсюду валялись обломки потопленных лодок. Рядом с разбитыми лодками громоздились разбитая мебель, ящики, бились в агонии домашние животные. На песке извивалась и прыгала рыба, выброшенная на берег. Вскоре взбудораженное море снова вернулось в залив, но теперь напор ослаб и вода слишком высоко не поднималась. Море отступало и возвращалось пять раз, волна становилась все ниже, пока, наконец, не стихла.

 Лессет со спутниками словно онемели. Слышались только шум моря, крики встревоженных чаек да треск рушащихся стен и крыш. Потом все кончилось, но американец и рыбаки продолжали глядеть вниз на растерзанный Порто Мария. Целиком разрушены оказались только несколько домов, но большинство зданий сильно пострадало. Над тихим, будто затаившим дыхание городом светило яркое солнце.

 Мутные воды залива, покрытые мусором, никак не могли успокоиться. По ту сторону мыса, защищавшего гавань от штормов, шумел и пенился прибой; мокрые скалы сверкали на солнце. Ни одна из лодок в гавани не уцелела и не удержалась на плаву. В воздухе густо тянуло илом и водорослями.

 Ассис внезапно заорал:

 – Церковь! Посмотрите на церковь! 

14

 Они спустились к церкви. Вода все ещё струилась по стенам из окон и щелей домов, сбегала по узким проулкам с холмов, журчала на дороге. Местами на ней образовались длинные наносы ила и песка, густо присыпанные галькой. В одной двери застрял нос лодки, рамы были вырваны из окон, повсюду валялись расщепленные доски, осколки и обломки. Взгляду открывалась печальная картина хаоса, разрушения, разорения; под открытым небом громоздились бесформенные кучи одежды и постельного белья; вытянувшись на золотом песке, словно дремал на солнцепеке утонувший пес; комьями слипшихся перьев валялась погибшая домашняя птица. У самой воды била хвостами по гальке задыхавшаяся рыба. Крупный краб, поблескивая колючими шипами, отполз от груды лопнувших дынь и двинулся через дорогу.

 Взметнувшиеся в небо при первом ударе океанского вала морские птицы теперь огромной тучей вернулись назад. Их крики внезапно обрушились на Порто Мария и залив, где на волнах качалась мертвая рыба. Они хозяйничали на площади и прилегающих к ней улочках, будто армия мародеров, выискивающих, чем бы поживиться. Они жировали, пируя на чужих трофеях – трофеях волны, и чего только не было на этом пиру: хлеб, мясо, мертвые собаки и коты, птица… Галдящие, дерущиеся чайки разбились на стайки. Однако четверым мужчинам, глядевшим на собор, было не до чаек; они смотрели на разрушенный город.

 – Санта Мария! – на миг Ассис потерял дар речи, потом перекрестился. Когда он пришел в себя и шагнул, наконец, к церкви, Лессет удержал парня за руку.

 Первый и самый сильный вал подсек колонны, державшие тяжелый портик. Опоры рухнули, рассыпались, как школьный мел под каблуками, а сверху на них посыпались камни и битая черепица с крыши. Вход в собор завалило наглухо. Оползень придавил массивные, высокие деревянные двери собора, и их почти не стало видно. Из-под завала тихо текли широкие ленты жидкой грязи, ила, песка, образуя на улице вязкую топь, в луже мерцало изображение Мадонны, прежде венчавшее портик. Кисть руки Мадонны стихия не повредила, и она казалась неестественно живой в этом мертвом хаосе.

 Лессет оглянулся на рыбаков, шагавшим за ним. Он видел их насквозь и был настороже. Собор был полон тех, кто им дорог и близок. Перед лицом потопа все равны, все братья. Нет, Лессет выше этого, его потопам не достать. Если и есть жизнь человеческая, за которую можно дать и сокровища мира и медный грош впридачу, то это – его жизнь, и ничья другая. Ведь едва он решил, что все потеряно, небеса прислали спасительную волну. Шанс дан, так какого черта киснуть? Нужно заставить этих дикарей сделать все, что ему нужно.

 И он заговорил, как мужчина с мужчинами, спокойно, убедительно, напирая на их здравый смысл.

 – Прислушайтесь. Оттуда никто не зовет на помощь.

 Из-за горы камней и кирпичей, щебня и прочего мусора доносились невнятные голоса замурованных в соборе островитян.

 – Там внутри все здоровые, крепкие мужики, что были на Альваро. Зачем им чья-то помощь? Пусть день они повозятся, но выберутся все целыми и невредимыми. Нам о себе нужно позаботиться. Найти лодку да залатать её на скорую руку. И чтобы духа нашего тут не было. Никто о нас не вспомнит и, главное, – не кинется в погоню. Подумайте, ребята, – Лессет тряхнул головой, спокойный и благожелательный. – С вашими деньгами сам Бог велел начать жизнь с чистого листа. Какая там полиция… Ей даже в голову не придет нас искать.

 Лессет понял, что и Васко, и Мануэль с ним заодно. Оставался только колеблющийся Ассис, уставившийся на завал, на огромную кучу обломков, битых кирпичей, мусора и сползшей со склона глины.

 Все ясно: им невероятно повезло. Власти решат, что они погибли – чего ещё желать? Один упрямый Ассис уперся как баран: приспичило ему откапывать родных островитян!

 Американец тронул его за плечо.

 – Вперед, Ассис, бери лопату и копай. Поможешь им пораньше выбраться, получишь чудную награду: пятнадцать лет тюрьмы! Старик смеялся одними губами, глядя по-прежнему жестко.

 – И позабудь про деньги. А с ними ты уплыл бы, куда захочешь. Чили, Перу… И никто тебя не побеспокоит.

 – А как насчет англичанина? – задумчиво спросил Васко, и его загорелое до красноты дубленое лицо напряглось. – Если он жив, полиция до нас наверняка доберется.

 – Ты видел, какая была волна? Кто мог спастись? Парень утонул, должен был утонуть, – Лессет старался держать себя в руках, не срываться. – Найдем лодку, подлатаем. Нельзя только терять время. На материке у нас проблем не будет.

 – А девчонка? – нахмурился Мануэль.

 – Привязана в кухне у Джэгера, – отмахнулся Лессет. – Как же ей выжить? Но давайте проверим.

 Мысль Лессета опережала мысли парней на порядок. Только ли о Питере речь, только ли о Терезе? Да любому, кто остался жив и что-нибудь видел-слышал, должен прийти конец. Жалость – штука хорошая, но не тогда, когда есть шанс спрятать в воду все концы… Надо заставить парней пошевеливаться. Трудно только… Он вдруг на миг ослаб, почувствовал себя старым, усталым, вспыхнула раздражение на их безнадежную тупость. Чтобы им всем последовать за Лэндерсом!

 – А точно англичанин никогда не объявится? Как мы про это узнаем? – упорствовал Мануэль.

 – Какая нам разница? – Лессет был рад уже тому, что парни позабыли о церкви с её прихожанами и все внимание сосредоточили на Питере. – Доберемся до континента и исчезнем. Откуда знать полиции, куда мы делись?

 Лессет думал, что лучший вариант – если бы погибли и Питер и Тереза. А Джэгер наверняка утонул. И тела не найти. О мертвых либо хорошо, либо ничего. Но если Джэгер жив… его счастье, заберем доктора с собой.

 Он чувствовал, что держит ситуацию под контролем. Голос его становился все убедительнее.

 – Доберемся до материка – мы спасены. Те, в церкви, нам не помощники. Не теряйте времени. Появится англичанин или кто-нибудь еще, тогда и будем разбираться. Шевелитесь!

 Мануэль с Васко были на его стороне. Парни зашагали от собора к морю. Им не хотелось больше видеть знакомый храм. Не хотелось, чтобы про него напоминали. Чем раньше они уберутся с острова, тем лучше.

 Упорствовал один Ассис. Неожиданно и зло он заявил:

 – Там Анита. Надо попробовать помочь.

 На Лессета навалилась вся тяжесть прожитых лет, он даже поежился от непроходимой тупости Ассиса. Он готов был убить дурака, глазом не моргнув. Но вместо этого он обернулся и взял молодого рыбака за руку, жестко, но по-отечески. В голосе звучало всепонимающее сочувствие.

 – Она, и Квисто, и множество наших добрых друзей. Но с ними все будет в порядке. А ты превзойдешь их всех, у тебя будет все, чего душа пожелает. Пошевели мозгами, Ассис. Этой ночью ты собирался послать Альваро ко всем чертям. И хоть мельком ты вспомнил про Аниту? Что никогда её не увидишь? Так что случилось? Когда мы доберемся до материка, плевать тебе на нее. Станешь жить в роскоши, а девочек там хватит. И никакая полиция тебя не тронет. Поехали! Нам нужно думать о себе!

 Ассис позволил себя уговорить. Когда собор остался у них за спиной, Лессет облегченно перевел дух.

 Питер с Терезой должны быть мертвы. Но если нет… Если тут, рядом, обнаружится ещё кто-то… Нет, Бог поможет нам. Лессет сгинет, и весь мир, даст Бог, станет думать, что его смыла волна. Отойти бы от дел, от забот, и чтобы никаких тебе проблем или страхов, омрачающих драгоценное существование. Лессет заслужил покой.

 Первым он нашел тело Джэгера. Тот лежал на улице под стеной: череп раскроен, на груди лента выброшенных морем водорослей. Американец ехидно подумал: подарочек от моря на прощание! И тут же он пришел в ярость, увидев, что рыбаки взялись за труп.

 – Не трогайте! Еще не хватает, чтобы догадались, что кто-то тут шлялся!

 Тело оставили в покое и зашагали вниз, на площадь, но прежде заглянули в дом к Джэгеру. Двери и окна высадило волной. Внутри ужасный беспорядок. Терезы ни следа. В кухне обвалилась часть стены, через дыру был виден кусок дворика. А девушка была привязана, значит, ни малейших шансов на спасение.

 Они побрели по улице к морю, к площади. Лессет прихрамывал, сказывалась ночная беготня по горам. Кости ныли, мышцы немели. Лессет посасывал трубку. Никто бы не догадался, что под холодным камнем его сердца свернувшейся в кольцо змеей дремала безжалостность, а глаза обшаривали каждый встречный проулок, каждый дверной проем.

 Солнечный свет ярким пятном лежал на пороге и в холле. Вдоль стены тянулась длинная лужа. Лучи, пробивавшие пленку воды, высвечивали зеленую и красную плитку пола. В затуманенном сознании Питера кафель превращался в кораллы и водоросли.

 Он глядел на лужу, забившись под лестницу и намертво вцепившись окостеневшей рукой в перила. По ступеням текла вода. Роскошная драпировка, ещё недавно украшавшая холл, рухнула вниз, придавив Питера тяжелой мокрой массой. На пороге дома, перегородив вход, валялся на боку старинный сундук черного дерева с расколотой крышкой.

 Лэндерс не сразу сообразил, что видит себя. Какой-то совершенно незнакомый человек отражался в тяжелом зеркале, застрявшем между выбитой волною дверью и подножьем лестницы.

 Питер шевельнулся, пытаясь понять, что же с ним произошло. С порезанной щеки свисал лоскут кожи. Черная щетина придавала лицу бандитское выражение. Ботинки исчезли. Где-то слева сверлила боль – видимо, он сильно ударился в водовороте. Питер сел, наклонился вперед, с трудом оторвал онемевшую руку от перил и стал её массировать. Голова потихоньку стала приходить в норму, вернулась память. Сперва он был способен только шевелить рукой, потом удалось привести в порядок дыхание, боль понемногу отпустила. Голова падала на колени, ресницы слипались. Господи, ну что же делать? Медленно возвращалась память. Клокочущая зеленая с белым вода, все сметающая на пути, и дикий ужас перед ней, и чувство, что тебя засасывает адский водоворот; слабость и отчаяние в кромешной мгле. И вдруг нахлынули тоска, пустота и чувство одиночества.

 Затем послышались голоса. Люди явно приближались к нему. Он напрягся, радуясь помощи, внезапно ошалев от мысли, что кто-то может быть рядом. Люди подошли ещё ближе, и через дверь Лэндерс отчетливо увидел силуэты на фоне ослепительного неба. Пробираясь через завал, они гуськом входили в дом, и память вдруг вернулась дикой болью. Желание окликнуть уцелевших тотчас исчезло. Пришел конец света. Братья Пастори… Лессет… Ассис… Они переступили через порог, куда-то направляясь. Лессет оглядел холл, его глаза, казалось, остановились прямо на Питере, на том закутке под лестницей, где Питер полусидел, придавленный тяжелой портьерой, забитый в самый угол и спрятанный в глубокой тени. Затем враги ушли.

 Питер сбросил с себя драпировку и сел. Теперь он помнил все, и одна мысль не давала ему покоя: Тереза! Лэндерс заставил себя подняться. Шлепая по воде, он покачиваясь поплелся к выходу. Тереза!.. Голые ступни скользили на кафельной плитке, Питер упал, едва успев уцепиться за крышку сундука, перекрывавшего порог. Сделал над собой нечеловеческое усилие, он встал на ноги. Дышалось тяжело, тело не слушалось, вновь подкатила тупая боль. Но в душе рождалась ярость и понимание своей задачи. Одна забота – Тереза!

 Перебравшись через сундук, Питер очутился на улице. Четверо мужчин спускались к площади, Питера от них отделяло с полсотни ярдов. У Лэндерса на них не было времени. Тереза! Где она может быть? Лессет утверждал, что она в его руках. Что же подонки с нею сделали? Теперь его мозг лихорадочно заработал. Три места: дом Лессета, дом Пастори и дом Джэгера. И все это нужно проверить.

 Дом Джэгера совсем рядом, чуть ниже по улице. Тело Джэгера валялось у стены. Мертв? Похоже.

 В доме доктора ни следа Терезы. Питер вернулся на улицу, готовый разнести все вокруг.

 Он поднялся к собору, ужаснулся разрушениям, услышал слабые голоса, доносящиеся из храма. Бросил взгляд на неподъемные двери, отвернулся и оцепенело уставился на улицу. Лицо пылало от гнева, пошло пятнами от безудержной ярости, судорожно сжимались кулаки. Лессет со спутниками уже миновали храм, понаблюдали, послушали и пошли дальше…

 Питер вновь пересек улицу, взобрался на завал и сполз по нему фута на три, туда, где холм битой черепицы и расколотой каменной кладки возвышался над лепной аркой, обрамлявшей дверь сверху. Питер работал, словно в лихорадке, бездумно растрачивая силы; он собирался расчистить завал, преграждавший дорогу, в котором смешались в кучу грязь с холма, обломки зданий и вязкий ил. Питер остановился. Ах, как ему хотелось, чтобы Тереза оказалась рядом. Как она была ему нужна…

 Питер выпрямился и перевел дыхание: следовало держать себя в руках во что бы то ни стало. Настоящий мужчина знает, что делает!

 Но что ему делать?

 Да просто прихватить кирку да лопату. И вперед. Однако сначала найти Терезу. И рассчитаться с Лессетом, вывести его на чистую воду. Все его мысли были о Терезе. Вся его страсть и мощь работали на одно: убить, уничтожить, сжить со свету дьявола, воплотившегося в образе Лессета… Народ подумает: негодяй раскаялся – и помер.

 На площади валялись камни, хлам, обломки досок, залепленные грязью. У стен громоздились кучи водорослей и песка. Окон со стеклами не осталось. Уцелели несколько пальм. Все остальные были сломаны или даже вырваны с корнем. Стены многих домов рухнули. Возле консервного завода валялись большие рыбацкие лодки – гордость флотилии Порто Мария. Одни на боку, другие перевернуты, мачты снесены, в обшивках пробоины. Рыбаки с первого взгляда определили: что в море выйти не на чем. Да только чтобы дотащить до воды любую из разбитых посудин, требовалось человек двадцать.

 Лессет с рыбаками зашагали через площадь. Над городом с криком кружили чайки; их вопли дополняли картину разорения, и кроме них никто вокруг не шевелился. Ни живой души. А солнце все поднималось. Начало припекать. Над высыхающими камнями и мусором дрожало марево. Четверо мужчин молча обходили лодки. На бортах «Борриско» облупилась свежая краска, и горьким напоминанием о празднике алели цветочные гирлянды, плавающие в луже на городской площади. Громадная лужа раскинулась между погребком Грации и насыпью, хранившей площадь от прибоя.

 В двух шагах от «Борриско» они нашли то, что искали.

 Моторная лодка длинной в двадцать футов с небольшой мачтой. лежала, привалившись к сломанной пальме. В ней было на фут воды и пара пробоин в носовой части.

 – Нос нужно чинить, – сказал Мануэль. – Иначе зальет при малейшей волне. К приливу можно успеть, если постараться.

 – А как мотор?

 – Воды полно, но управимся. Просушим карбюратор, свечи. Дай бог, чтоб вода не тронула магнето и распределитель. Хотя они все, в принципе, герметичные.

 – Все четверо поместимся?

 Ассис, радуясь, что есть куда приложить руки, рассмеялся:

 – Да ещё с удобствами.

 – Сколько понадобится времени? – спросил Лессет.

 – Кто его знает… Воду слить просто, обшивку залатаем, лодку к воде дотащим, не проблема. Все зависит от мотора. Если повезет, – прикинул Васко, – часов за шесть управимся.

 Рыбаки принялись за работу. Вылив воду, Васко с Ассисом занялись мотором. Слили испорченный бензин, сняли карбюратор и магнето, чтобы просушить. Инструменты нашлись в ящике под банкой. Мануэль разыскал материал, чтобы латать пробоины. Но плотницкого инструмента не было…

 – Придется идти домой…

 Лессет протянул ему ружье.

 – Возьми, на всякий случай. И будь начеку.

 Сам Лессет не испытывал ни колебаний, ни волнений. Он крепко держал в руках предоставленный судьбой шанс, и убеждал себя, что главное – не дрогнуть. Дают – бери… Он был взвинчен и опустошен пережитым, но абсолютно ясно отдавал отчет, что и как нужно делать. И да поможет Бог тому, кто подаст на острове хоть какие-то признаки жизни!

 Лессет обошел площадь, заглядывая за каждый угол и в каждый переулок, держа пистолет под рукой… Он выглядывал, высматривал, вынюхивал и слушал. И даже вслух заговорил сам с собой, готовый принести безумную жертву в случае удачи.

 – Если найду их тела, жемчужное колье себе я не оставлю. Оно пойдет в жертву морю. Отдаст тела – получит жемчуг. Откуда он вышел, туда и вернется.

 Желчь разливалась все сильнее, и он неутомимо искал, то меряя шагами площадь, то изучая полосу мягкого песка под уцелевшей стенкой дамбы. Но попадалась только дохлая живность: собаки, кошки, овцы, пара козлов, и ещё зеленый с желтизной и алым попугай, смытый волной. Трупов Лессет не обнаружил.

 Он вернулся к моторке, сел на поваленную пальму и повернулся к мертвому, разрушенному городу, который прежде назывался Порто Мария, к его рухнувшим стенам и грудам досок и камней.

 Вернулся Мануэль с инструментами, и принялся латать обшивку на носу. Рыбаки работали, Лессет оцепенело наблюдал. Он поглядывал и на город, на улочки, что вливались в площадь, на зияние мертвых окон, на провалы дверей. За спиной стучали молотки да звякал оброненный инструмент. Ассис копался в моторе, просушивая пустой бензобак.

 Обожравшиеся чайки угомонились, мирно покачиваясь на волнах посреди залива.

 Лессет убеждал себя, что враги мертвы. Куда им было деться? Удача сама шла в руки. А их унесло в океан или засыпало обломками. Он задумался – в голову пришла новая мысль. Нужно было проверить жилые дома.

 – Мог кто-то не пойти сегодня в собор? – спросил он Ассиса. – Может, кто болен?

 На обряде Посвящения должны были присутствовать все островитяне до единого. Иначе нельзя – дурная примета. Но Лессет хотел быть уверен в этом.

 Ассис покосился на Лессета и пожал плечами. Мануэль тряхнул головой и поморщился:

 – А как насчет Паскуаля?

 – Пошел бы, – сказал Ассис.

 Мануэль засмеялся:

 – Со сломанной ногой?

 – Нужно проверить. А вдруг он нас видел? – сказал Лессет и двинулся через площадь.

 Ассис шагнул было следом, но Васко тронул его за руку.

 – Зачем?

 Они прекрасно знали, что задумал доктор.

 За погребком у основания скалы прилепился маленький домишка, вверх от которого шла улица к вилле Квисто. Дверь была завалена грудой камней и мусора. Лессет влез в окно и поднялся по ступенькам в спальню, выходившую окнами на площадь.

 Тяжелая кровать лежала на боку. Ее прижал упавший буфет. Под этой тяжестью умирал человек, Лессет видел голову и плечи. Старику на вид было лет семьдесят. Длинная красная ночная рубашка задралась так, что подол касался подбородка и кровоточащей раны на лице старика. Кровь все ещё струилась, заливая постельное белье. Поначалу Лессет подумал, что старик мертв. Но глаза были раскрыты. Старик тихонько застонал, увидел Лессета, и губы тронула слабая улыбка.

 – Сеньор Лессет… Слава Богу… – выдохнул он с тонким присвистом. Голос напоминал шелест осенних листьев.

 – Паскуаль…

 – Слава Богу, сеньор… Я слышал ваши голоса, но закричать не мог.

 Лессет кивнул, нагнулся, подыскал доску потяжелее и что было силы трижды ударил старика по голове.

 Никто не должен был стоять на их пути. Никто и ничто. Бедный Паскуаль слышал их голоса? Как же ему после этого жить? Он мог их погубить непоправимо.

 – Вы его нашли?

 – Мертвым, его задавило тяжеленным шкафом.

 Мануэль понимающе кивнул, усмехнулся, обнажив гнилые зубы и заглянул в глаза Лессета.

 – Бедняга Паскуаль… – перекрестился Ассис.

 – Ну, мертв он, мертв, а нам-то что? – усмехнулся Мануэль.

 Лессет отвернулся и снова сел на ствол поваленной стихией пальмы. На фоне синего неба над городом чернел гребень Пэя.

 Из оцепенения Лессета вывел голос Ассиса:

 – Я голоден. И пить хочу.

 Лессет поднялся. Вид у него был хуже некуда: рвань, грязь, щетина на изможденном лице.

 – Попробую найти чего-нибудь у Грации.

 – Давай-давай, – буркнул Ассис, – мы голодны.

 Лессету тон его не понравился. Ну ладно, Ассису и это припомнится, он ещё пожалеет! Но своего раздражения Лессет не выказал.

 Он зашагал к погребку. Площадка кафе была завалена сломанными стульями и столами. Решетка, оплетенная виноградной лозой, рухнула. Листья, припорошенные песком, лежали даже на ступенях лестницы. Пианино раскололось, в черных дырах деки торчали порванные струны. Голубые ставни сорвало, в окнах ни стеклышка. Дверь была распахнута волной и болталась на одной петле.

 Преодолевая слабость, Лессет вскарабкался по ступеням. Он ссутулился, сгорбился, волосы на голове стояли дыбом, делая его похожим на подыхающую потрепанную птицу с мокрыми свалявшимися перьями. Лессет отбросил с порога клубок водорослей и вошел в дом.

 Несколько бутылок вина, консервы, коробка бисквитных пирожных – вот и все съестное, что уцелело. В море предстояло пробыть по крайней мере тридцать шесть часов. Ну как тут не запастись едой!

 Лессет стянул со стены мокрую занавеску, завернул в неё припасы, вскинул мешок на плечо и вдруг что-то услышал.

 Он повернулся, огляделся. Звук шел из-за полуприкрытой двери в кладовую, где Грация хранила запасы товаров. Кто-то тяжело ступал, скользя и падая, расплескивая воду.

 Лессет достал из кармана пистолет и двинулся к двери.

 – Кто там?

 Голос Лессета задрожал и, отразившись от темных стен кладовой, эхом вернулся назад. 

15

 Питер сполз с груды хлама перед входом в храм. Англичанин был ошеломлен. Стремительность и размах катастрофы внушали Питеру благоговейный страх, однако в голове его уже прояснилась, и он действовал вполне осознанно, с привычным упрямством и основательностью. Островитянам, запертым в соборе, ничто не угрожало. Судя по звукам, они уже принялись за работу, чтобы выбраться самостоятельно. Невнятные голоса звучали спокойно – значит, людям удалось справиться с охватившим их ужасом и пресечь панику. Там находились Квисто и отец Гордано, и им вдвоем вполне по силам было угомонить толпу островитян, направить их энергию в нужное русло. Судя по всему, там уже принялись за дело.

 Питер обследовал барак Лессета, потом дом Пастори, но Терезу нигде не нашел. Других идей у него не было. Питер бродил по улицам, рыскал по завалам, заглядывал в какие-то дома – и думал только о Терезе. Он спасся, и значит должна была спастись и его любимая. Но Питер понимал, что следует держаться подальше от Лессета, и потому не мог отправиться на поиски на площадь.

 Шагал он босиком, торопливо и бесшумно, подстегиваемый волнением и тревогой за Терезу. Она жива, и он обязан её найти. С таким трудом нашел он свою девушку! Слишком много она теперь для него значила… Он искал её в переулках, в домах и двориках, почти не обращая внимания на дикий беспорядок, на тот кошмарный разгром, который устроила стихия.

 Спустившись к площади так близко, чтобы себя не обнаружить, он забравшись в первый попавшийся дом и из окна спальни осмотрел площадь. Возможно, Лессет держит Терезу в плену… Но нигде поблизости её не было и в помине. Вот сам Лессет сидел возле лодки, возле которой возились рыбаки. В прогретом солнцем воздухе разносился стук молотка.

 Отодвинувшись в глубину комнаты, Питер стал ждать. Лессет намерен бежать с острова. И остановить его некому и нечем. Теперь к тревоге за девушку прибавилась злость на мерзавца, безнаказанно уносящего ноги. Найди он Терезу, вдвоем они сумели бы помочь людям, заваленным с соборе. Время летит, и каждый миг играет на руку преступникам…

 Лессет с трудом поднялся на ноги и медленно зашагал по булыжнику, пройдя под окном, за которым прятался Питер, и тот успел разглядеть его хмурое лицо.

 Потом он вновь отправился бродить по городу, стараясь пробираться задворками домов. Поиски не давали результата, и постепенно Лэндерса охватывало отчаяние. Да разве может он обшарить весь город, заглянуть в каждый укромный уголок, в каждую щель, – и при этом не нарваться на Лессета! Тот ещё раз попался на глаза у начала взбегающей по склону улицы. С первого взгляда было ясно, что весь он превратился в зрение и слух, подстерегая сбежавшую добыча. От его фигуры, застывшей на перекрестке, веяло чем-то зловещим, предвещавшим беды и смерть. Постояв на углу, Лессет повернулся и скрылся из вида, направившись в сторону площади.

 Питер продолжил поиски девушки. В боку при каждом шаге кололо, нога, порезанная битым стеклом, кровоточила. Но все не в счет по сравнению с мукой душевной. Тереза! Где она? Ее нужно спасти!

 И тут он её увидел.

 На пересечении двух улочек сохли под палящим солнцем принесенные волной груды зеленых и бурых водорослей. Ничего не обнаружив, Питер перевел взгляд дальше и увидел Терезу. Она стояла в полусотне ярдов ниже по улице, прислонившись к косяку, и прикрывала рукой глаза, словно только что вышла на свет и солнце её ослепило. Его охватила такая радость, что Лэндерс замер, как вкопанный. Казалось, стоит ему двинуться с места, видение исчезнет и Тереза растает, как мираж.

 Она повернулась к Лэндерсу спиной и медленно, нетвердой походкой начала спускаться к площади.

 Решив её предостеречь, Питер едва не закричал, но вовремя вспомнил о Лессете. Он успел догнать девушку перед самым выходом на площадь и развернул Терезу лицом к себе. На какой-то миг она замерла на расстоянии вытянутой руки, ни мускул на лице не дрогнул. На Лэндерса уставились глаза озадаченного ребенка. Темные влажные волосы рассыпались по плечам, почти обнажившимся из-под рваной блузки. Грудь украшал огромный синяк. Зеленая юбка заскорузла от морской соли и прилипшего песка.

 Через мгновение Тереза уже была в объятиях Лэндерса, он принялся целовать её, щеки, шею, синяк на груди, не выпуская девушку из рук, словно защищая от всех мыслимых и немыслимых напастей и чувствуя, как все её тело содрогается в беззвучных рыданиях, освобождаясь от страха и пережитых потрясений.

 Питер отвел Терезу в ближайший дом и усадил на стул, нашел вина и придержал стакан у её губ. Не спуская с Питера глаз, девушка взяла его руку в свою и поцеловала. Переполненный нежностью и счастьем, он засуетился, не зная, как себя вести, что делать. Он опустился перед девушкой на колени, отжал ладонями воду из юбки. Потом поднял обрывок ленты, подобрал волосы Терезы с плеч и попытался связать их в узел. Тереза улыбнулась и отобрала ленту. Не было слов, чтобы выразить дар Господен – счастье, переполнившее их обоих.

 Оказалось, что Джэгер с Ассисом, захватив Терезу, связали ей руки и привязали в кухне Джэгера. Едва хозяин удалился, Тереза попыталась освободиться. Она разбила стекло буфета и острым осколком перепилила веревки на запястьях. Девушка протянула изрезанные руки, показывая – вот здесь порезала, и вот здесь, и Питер осторожно прикоснулся к ранкам губами. Едва Тереза успела сбросить веревки, дом содрогнулся от удара волны. Что было потом, девушка помнила плохо. Она всегда прекрасно плавала, и не даже не пыталась противиться волне. Отдавшись напору стихии, она погрузилась в пучину, и помнила только, что её ударило чем-то, потом она потеряла сознание и пришла в себя в каком-то незнакомом дворе, на мокрой охапке соломы. Прошло довольно много времени, прежде чем девушка сумела шевельнуться и встать на ноги. Выбравшись на улицу, она направилась вниз, к площади…

 Силы и воля понемногу возвращались к девушке. Питер рассказал ей о Лессете и о людях, замурованных стихией в церкви. В глазах Терезы мелькнуло беспокойство за судьбы отца и земляков.

 – С ними все будет в порядке, клянусь тебе, – заверил любимую Лэндерс.

 – Но мы им должны помочь. Без тебя я ничего не мог сделать.

 Пока они говорили, Тереза не сводила с него глаз. Его волосы спутались, пряди слиплись на лбу. Мужественное, резко очерченное лицо сплошь покрывали порезы и ссадины. Рубашка и пиджак порвались в клочья. Питер не рисовался, он был действительно силен и крепок духом, и девушка желала только его одного.

 Спустя десять минут они со всеми предосторожностями двинулись к погребку Коммере Грации, надеясь раздобыть там кирку и лопату. Потом они собирались подняться к церкви и помочь истосковавшимся по свободе островитянам.

 Только вдвоем Тереза с Питером не могли помешать Лессету покинуть остров. Нужна была помощь. Пока Лессет не подозревает об их присутствии, нужно было раскопать завал. Приходилось спешить, чтобы выпустить земляков на волю до того, как Лессет и его сообщники приготовят лодку к выходу в море?

 Питера не был уверен в успехе, но твердо знал, не свернет с пути, и верил, что справится.

 Из-за угла не видно было рыбаков, чинивших лодку, но доносились их голоса и шум. Проскользнув в здание через боковую дверь, Питер с девушкой направились к кладовой.

 Там стояла вода, свет едва проникал через прорубленное под потолком оконце с кованной решеткой. Повсюду валялись тюки, корзины, ящики, банки с краской, мотки веревок, бухты каната, ящики с инструментами и мокрая одежда. Стараясь двигаться как можно тише, они обошли кладовую и действительно нашли то, за чем явились: две лопаты и кирку. Теперь Питера заботило, как незаметно выбраться. Малейший шум мог выдать их с головой, ведь рыбаки чинили лодку совсем рядом.

 Уже шагая к выходу, Тереза с Питером услышали в дальнем конце комнаты плеск воды и осмотрелись.

 В темном углу кладовой, под окном, зашевелилась серая груда мокрых мешков. Под ними кто-то заворчал, заохал, мешки рассыпались и из-под них, из мрака возникла гигантская фигура Коммере Грации. Вода стекала с неё ручьем, платье так плотно прилипло к телу, что поначалу Питер решил – она голая.

 Она выпрямилась и потянулась, словно пытаясь прийти в себя после изрядной выпивки, хотя на самом деле просто отходила от шока. Брызги воды с курчавых волос ударились о стену. Потом она увидела Питера и Терезу и блеснула зубами в широкой улыбке, собираясь издать громкий радостный вопль.

 Питер метнулся к ней, зажал рот ладонью и зашипел:

 – Ради Бога, Грация, не шумите!

 Женщина насупилась и скосила глаза на руку Лэндерса.

 – Нам угрожает серьезная опасность, – шептал Лэндерс. – Снаружи – Лессет, и с ним его бандиты.

 Грация подняла руку, отвела его ладонь и кивнула.

 – Чтобы вы не делали, только не поднимайте шум, – повторил Питер.

 – Ладно-ладно, но что здесь происходит? – она перевела взгляд с Питера на Терезу.

 Прежде, чем Лэндерс успел ответить, заскрежетала о порог входная дверь погребка. Все трое замерли, прислушиваясь к шагам в соседней комнате. Питер вдруг подумал, что негритянка могла быть заодно с Лессетом. Шаги приближались. Под подошвами поскрипывал песок, похрустывало битое стекло. Питер не спускал с негритянки глаз. Если она шевельнется, они с Терезой пропали.

 Глухо звякнули бутылки, стукнул опущенный на стол тяжелый ящик. За спиною Грации пополз с груды тюков верхний, и вся куча начала медленно крениться на бок. Равновесие нарушилось, и вся гора, качнувшись, рухнула. Негритянка от толчка сделала несколько шагов вперед, с шумом расплескивая воду.

 Тотчас все стихло и в соседней комнате.

 Лэндерс покрепче обхватил кирку. Там, за стеной, мог быть только Лессет. Ну что же, если тот сюда войдет, ему не поздоровится. Питер покосился на Терезу. В соседней комнате снова кто-то заскрипел подошвами по стеклу и песку. С промокшей до нитки Грации сбегали в затопившую кладовку воду звонкие ручьи.

 – Кто здесь? – раздался голос Лессета.

 Ну, вот и все. Сейчас он шагнет к двери и обнаружит их. С одним Лессетом Питер мог управиться, но прибегут на помощь рыбаки…

 Он вдруг понял, что на него смотрит Грация. И на лице её играла тихая добрая улыбка. Ладонь негритянки ласково коснулась руки Лэндерса. А в следующий миг Грация уже шлепала по воде к двери, оставив за своей широкой спиной и Питера, и Терезу. Хозяйка погребка решительно шагнула на ступеньку, наглухо перекрыв дверной проем массивным торсом.

 Лессет нащупал в кармане пистолет. Тяжело дыша, медленно ступая огромными ногами, Грация появилась в дверях, вся в потоках воды, струящихся по яркому платью с золотыми и красными разводами. Наверху она остановилась и, что-то бормоча себе под нос, потерла ладонями лицо, словно стирая остатки дремоты, и зевнула, словно пробудившись от глубокого сна. Потом наткнулась на гостя и просияла. Она радостно вскинула свои крупные пухлые руки и громко закричала:

 – Слава Богу! Мир не погиб, раз передо мной мистер Лессет собственной персоной!

 Американец, отвечая ей приветливой улыбкой, ругал её последними словами. Рыбаки снаружи наверняка слышали её дурацкие возгласы, которые спасли черной толстухе жизнь. А ведь с ней нужно было поступить, как с Паскуалем! Но пристрели он сейчас эту жирную дуру, – конфликта с рыбаками не избежать. Теперь Грацию придется брать с собой и разбираться с ней уже в море.

 Лессет подхватил негритянку под руку и помог выбраться на солнце. Услышавшие женский голос рыбаки уже стояли у входа в заведение Грации, посмеиваясь над ней, а она во всех красках расписывала, что с ней случилось. Волна застала Грацию в кладовой. Несчастную сбило с ног и завалило кучей мешков и корзин. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, очень долго выбиралась из под всей этой груды.

 – Но где же остальные, мистер Лессет? Неужели все ещё в церкви?

 Лессет кивнул. Дело принимало дурной оборот, но на все воля Божья.

 – Они пока там как в ловушке, но ничего опасного. Мы пока чиним лодку. Спустим её на воду и уйдем с острова. Надо о себе подумать.

 – Но мы могли бы взяться за лопаты и помочь беднягам оттуда выбраться, – заметила негритянка.

 – Нет, – оборвал он. – Ты посиди и отдышись, Грация. Но не вздумай дергаться. Когда лодка будет готова, мы уйдем на ней. – Лессет посмотрел на женщину, на братьев Пастори, потом перевел взгляд на Ассиса, – И ты с нами.

 Говорил он это не для нее, а для сообщников. И не сомневался, что рыбаки его отлично понимают. Даже Ассис не стал возражать, а только повернулся к Лессету спиной и зашагал к моторке.

 – Поднимусь-ка я лучше к церкви да погляжу, что можно сделать, – переминалась с ноги на ногу хозяйка погребка.

 – Ни шагу, Грация! И не путайся у меня под ногами, – Лессет наставил на неё пистолет.

 Грация выбрала кресло покрепче, не спеша опустила в него свое грузное тело и уставилась на американца. Словно в подтверждение своим мыслям, она легонько покивала головой – словно разрозненные детали стали складываться в цельную картину.

 – Вы правы, мистер Лессет. Самое время поразмыслить. Знаете, меня это не удивляет. Вы, Ассис, братья Пастори… Все верно. Теперь мне многое понятно. Нет, вы не думайте, я не зря ночи напролет сижу здесь, страдая бессонницей, и вижу очень даже многое.

 Она подумала о Питере и Терезе, оставшихся в кладовой, о кирке и лопате в их руках. Этот человек не должен знать о них. Питер сказал, что он бандит… Похоже, какую-то гадость он готовит и Грации.

 Лессет убрал пистолет и вздохнул.

 – Лучше бы ты пошла сегодня в церковь, Грация.

 – Конечно, мистер Лессет, – кивнула женщина. – Мне следовало быть в церкви, однако Господь наказал меня за прегрешения. Хотя знаете, мистер Лессет, вам бы тоже не мешало оказаться в храме, когда Господь начнет с вами разбираться. А займется вами очень скоро. 

16

 Питер укрылся далеко от окна, так что он всех видел, а его – нет. Лессет и рыбаки возились возле лодки, Грация сидела под окном. Питер слышал каждое слово, и ему стало стыдно за свои сомнения. Негритянка держалась потрясающе.

 Жестом Лэндерс остановил Терезу, а сам пробрался к подоконнику, откуда его шепот вполне могла услышать хозяйка погребка. Его всерьез встревожили намерения американца. Не услышь он этого своими ушами, ему и в голову бы не пришло, что Лессет на такое способен. если он заберет Грацию в море – судьба её ясна. Лессет с сообщниками собирались исчезнуть без следа, чтобы все думали, что их унесло волной. А Грация мешала, поэтому её и брали в лодку. Лессет считал, что Лэндерс с Терезой утонули и путь открыт… Питер даже не думал, что человек способен быть настолько бесчеловечным. Сейчас, однако, предстояло смотреть правде в глаза, и надеяться на Божью помощь.

 Тут Лэндерс разобрал сипловатый шепот негритянки, скорее даже просто дыхание, срывавшееся с губ. Грация откинула голову назад, так что затылок касался подоконника.

 – Мистер англичанин, я знаю, что вы рядом. Слышу, как капает с ваших мокрых брюк. Пожалуй, надо вам сейчас поспешить к собору, иначе старой доброй Грации конец.

 – Мы поднимемся к церкви, – пообещал Лэндерс. – Не волнуйтесь.

 – Нет, я очень волнуюсь, но рассчитываю на вас и молю Бога, чтобы все обошлось, – шепнула несчастная женщина.

 Питер прикинул, что спустить лодку на воду они смогут часа через два.

 – Успею.

 Он вернулся к Терезе. Они выбрались из погребка черным ходом и поспешили к собору. Там взобрались на гору обломков, сползли в яму между ней и стеной, и прислушались к голосам мужчин, разгребавших завал изнутри. В их распоряжении оставалась пара часов, пока просохнет мотор, но у Лессета в это время были полностью развязаны руки. Почему бы ему и не прогуляться к собору, проверить, все ли там по-прежнему?

 Терезе с Питером было не до разговоров. Лэндерс сбросил рубашку и взялся за лопату, вгрызаясь в щебень и мусор. Тереза откидывала землю в сторону, Питер выворачивал камни, отбрасывал битый кирпич и куски мрамора, почти не чувствуя усталости. Завал почти не уменьшался, их было слишком мало, и все зависело от скоростью движения людей, запертых в церкви. Питер слышал их приглушенные голоса и понимал, что внутри тоже слышат, как Питер орудует киркой и лопатой. Но окликнуть Лэндерс не решался, чтобы не привлечь внимания Лессета.

 Уже больше часа они с Терезой пробивались к блоку, упавшему на порог собора. Солнце поднялось высоко и припекало вовсю. Чайки с криком вились над городом. Ручьи воды уже едва журчали. Тереза с Лендерсом перемазались с ног до головы. У Питера болело все тело, но замечать боль было некогда. Он рыл остервенело, ворочал камни, прорываясь в дверям собора. Казалось, открылось второе дыхание. За его спиной Тереза разгребала наносы грязи, отбрасывала камни и обломки мрамора, собирая их в кучу. Теперь они настолько закопались вглубь, что с улицы их стало незаметно. Над головами жужжал огромный рой мух. Руки их были изрезаны осколками, исцарапаны острой щебенкой. Но Лэндерс с девушкой не обращая внимание на ссадины. Силы убывали, не дело шло медленно – нельзя было поднимать лишний шум.

 Тереза перевела дух, посмотрела на улицу и спустилась вниз к площади до угла – посмотреть, как продвигается дело у братьев Пастори и Ассиса.

 – Лодку ставят на катки, – сообщила она, вернувшись. – Но спускать её на воду рано. Мануэль не закончил с обшивкой, остальные – с мотором.

 Питер выворотил тяжелый камень.

 – А Грация?

 – Из-за угла не видно, но рядом с ней Лессет.

 Теперь голоса изнутри стали громче. Громче стал скрежет выламываемых камней и шум падающих обломков, сползающей земли и щебня. Питеру даже показалось, что он слышит голос Квисто. Лопата уперлась во что-то твердое и звякнула о камень. Лэндерс повернулся к Терезе, жестом предложив взглянуть. Из-под груды мусора выступал блок арки, подперший дверь собора.

 Питер с трудом переводил дух.

 – Нам нужно справиться, уже недолго.

 Его переполняло желание помочь островитянам выбраться на волю. Все вместе они остановят Лессета и его сообщников. Куда им против такой толпы? Она сметет их, как цунами… О, Господи, как Лэндерс мечтал добраться до Квисто! Старик поможет…

 Тереза вдруг сжала его руку. Питер поднял голову, посмотрел по сторонам.

 Девушка глазами показывала в сторону улицы. Через мгновенье Питер услышал звук приближавшихся шагов. Молодые люди нырнули в яму. Кто-то медленно поднимался в гору. Лэндерс просунул голову между мраморных глыб; обзор был отличным. Держа пистолет наготове, Лессет шагал прямо к собору.

 Питер скатился в яму, обнял Терезу за плечи, она, прижавшись щекой к земле, глядела на него во все глаза. Медленные осторожные шаги приближались. Лессет обогнул завал по краю, галька посыпалась на мостовую. Питер молил Господа, чтобы Лессет не полез наверх, чтобы тот не заметил груду камней, которую они нагребли, и надеялся на слепящее солнце. Над кучей высыхающего мусора, нагроможденного Терезой и Лэндерсом, стояла плотная завеса тяжелого марева, скрывавшего их от взгляда Лессета.

 На миг все стихло, но потом шаги стали удаляться. Питер выглянул из-за мраморной глыбы и увидел, что Лессет спускается обратно к площади. Вскоре тот скрылся за углом.

 А они снова взялись за работу, разгребая завал и пробиваясь к увесистому блоку арки.

 Питер разгреб щебень, просунул в дыру руку, но обхватить камень не смог. Тогда он сполз пониже и ударил землю под колонной киркой.

 Грунт осел, и показалось нечто непонятное и черное. И это в самом деле оказалось головой, человеческим лицом, жадно подставленным под струю раскаленного солнцем воздуха. Лэндерс встал на колени, склонился над дырой, рядом нагнулась над провалом Тереза. Из полумрака отчетливо доносились голоса, там слабо мерцало пламя свечей. Лэндерсу уже было плевать на Лессета, он готов был кричать от радости, но тут встретился взглядом с Квисто. Седую гриву старика густо засыпало пылью и каменной крошкой. На его крупном, перепачканном лице залегли глубокие морщины. Затем на губах Квисто заиграла усмешка, синие глазах вспыхнули и в дыру протиснулась грязная рука. Сначала он ухватился за край провала, потом за руку Питера, потом коснулся коленки Терезы.

 – Пресвятая Богородица… Женщины теперь успокоятся и поверят в мои обещания.

 – С вами все нормально? Раненые есть? – спросила Тереза.

 – Гуарани сломал ногу, несколько человек ушибло обломками, но особо беспокоится не о чем, – заверил её Квисто. – Женщинами, конечно, ноют, не без этого. И невозможно работать, со всех сторон сплошные советы!

 Питер бодро пообещал:

 – Мы вас освободим, но, правда, есть проблемы. Лессет, братья Пастори и ещё Ассис, – вы понимаете…

 Квисто кивнул.

 – Они чинят лодку и собираются удрать…

 Лэндерс нащупал кирку.

 – Сеньор Питер, – окликнул его Квисто. – Дело не так просто. Вам снаружи не видно, но нам все ясно. Мраморные колонны перегородили дверь стеной. Под ними приличных размеров камень, с ним с Божьей помощью справимся, но как своротить колонны…

 Питер понурился.

 Если мраморные колонны были придавлены тоннами щебня, гальки и осколками, Питеру ни за что не прорубиться сквозь все это нагромождение. Он почти не задумывался, какое впечатление его слова произведут на старика:

 – Если вас сейчас не освободить, бандитов остановить некому. Они уйдут, бросив вас подыхать, уйдут ко всем чертям. Им есть что терять.

 Старик почувствовал его ярость и скрылся в провале. Он что-то прокричал, последовала целая дискуссия. Затем голова Квисто вновь появилась в дыре.

 – Нимо Диниц уверяет, что выход есть. Опыта он набрался у строителей, да ещё работал в карьере на материке. Только нужна взрывчатка и бикфордов шнур.

 – Вы собираетесь взорвать завал? – спросил Питер.

 – Но вы же сами говорите, что нужно поторапливаться! Будет взрывчатка, рванем эту глыбу! Пробьем дыру, в которую смогут пролезть сразу несколько человек.

 – Но где взять взрывчатку?

 Квисто усмехнулся.

 – На консервном заводе, в моем сейфе. Там стоит ящик с динамитными шашками и мотком бикфордова шнура. Тащите их сюда. Нимо сработает как надо, внутри никто не пострадает. Но вы там будьте осторожнее. Кто знает, на что способен Лессет? О Господи, кто мог предположить, что у него на уме? Только подумать, сколько всяческой еды и лучшего вина извел я на него! Чудовище! – мысль явно потрясла Квисто. – Выберусь на волю, сверну мерзавцу шею, доставлю себе удовольствие. Лессет сбил с толку Ассиса, тот как дурак пошел на поводу. Он посеял семена зла в душах добрых и наивных островитян. Подонок играл с моими детьми, я принимал его в доме, а он таил камень за пазухой…

 – Не время сейчас для пространных речей, – перебила отца Тереза. Питер встал рядом.

 – Давайте ключ, Квисто.

 – Ключ?

 – Господи, Квисто, каждая секунда на счету. Давайте ключ от сейфа.

 Старик расхохотался.

 – А никакого ключа нет и не было, сеньор. На Альваро живут только честные люди. Кроме того, деньги я там никогда не хранил. Так, разные мелочи, всякую ерунду, которая может пригодиться.

 Питер с Терезой вдруг переглянулись. Чтобы добраться до консервного завода, нужно преодолеть пусть и небольшой, но совершенно открытый участок площади на глазах у рыбаков…

 До них донесся сердитый голос Квисто:

 – Ты хоть булавку бы нашла, Тереза, да привела в порядок блузку. Чистый срам разгуливать по улице в таком виде.

 Рыбаки нашли четыре обломка мачты, вполне годившихся на катки, чтобы доставить лодку к берегу. Но подняв её, на корме внизу они обнаружили ещё одну пробоину. Теперь Мануэль уже почти управился и с ней, Лессет наблюдал за его действиями и потихоньку начинал терять терпение. Все пока складывалось неплохо но Лессету отчаянно хотелось скорее оказаться в море. Васко уже починил мотор, Ассис поставил на место пустой просушенный бензобак.

 Лессет покосился на Коммере Грацию, спокойно сидевшую под окном погребка. С задумчивым видом она размышляла о чем-то своем, не спуская глаз с американца и рыбаков. В её безмятежности было нечто вызывающее. Лессет не сомневался, что она отлично знает, что её ждет. До сих пор никто из рыбаков с ней не разговаривал. Никаких проблем с Мануэлем и Васко Лессет не ожидал. А раз Ассис окажется с ними в одной лодке, то и он будет слушаться беспрекословно. Грации не повезло, но что поделаешь, судьба…

 Мануэль разогнулся и отшвырнул молоток. Дело сделано.

 – Как полагаешь, заведется? – Лессет показал на мотор.

 Васко пожал плечами.

 – Куда он денется? Заведем – и поехали!

 – Бензин? Масло?

 – На консервном заводе всего хватает, – отмахнулся Васко. – Давайте спустим её на воду!

 Коммере Грация молча наблюдала за ними, откинувшись на спинку стула и лениво отмахиваясь от мух, атаковавших потное лицо.

 Мужчины толкали лодку на катках к берегу – по двое с каждого борта. Суденышко, однако, оказалось очень тяжелым, и продвигалось к кромке воды ужасно медленно, но Грация видела, что вскоре они все-таки управятся. Женщина думала о несчастных, запертых в соборе, о Лэндерсе с Терезой, разгребавших завал у дверей храма, и ей ужасно хотелось хоть как-то помочь. Эх, будь ей восемнадцать, когда кипела кровь и опьяняла страсть; Грация бросилась бы к Лессету и рыбакам, нашла бы нож или ружье…

 Сейчас она ничего сделать не могла, но все внутри неё бурлило, и требовало действий. Ах ты беспомощная, бесполезная толстуха!

 Господь к ней снизошел, только сначала напугал.

 Из окна вдруг донесся тихий голос Терезы.

 – Грация!

 – Да, радость моя, – откликнулась Грация.

 – Питеру нужно пробраться на консервный завод. Нужна взрывчатка. С ней мы управимся в два счета. Но придется пересечь площадь. Мы надеемся на твою помощь.

 – Только скажи, и я все сделаю.

 – Он ждет за углом, на улице. Дай мне вернуться к нему, а потом придумай что-нибудь, только отвлеки их на себя. Придумай что угодно, пусть глаз с тебя не сводят, пока Питер не перебежит открытое пространство.

 – Ладно, солнышко, я что-нибудь придумаю – шепнула негритянка.

 – И нужно будет ещё раз, когда он пойдет назад.

 – Пусть из ворот махнет, и я все сделаю… Не подведу!

 Припекало. Истекая потом, толстуха мысленно спешила с юной красавицей к дороге, напрямик ведущий к собору. Прикидывая время, Грация раздумывала о дочери Квисто и Питере, а перед ней маячили фигуры Лессета и его подручных, все ближе подтаскивавших лодку к полосе прибоя. Грация понятия не имела, как быть. Она не очень-то прислушивалась к голосу Господа, но теперь дело касалось не её лично, а множества хороших людей, и тех Господь не решится оставить в беде. Вот-вот вернется Тереза. Негритянка прикинула время и стала считать до пятидесяти.

 Считала она молча, не торопясь, словно читала молитву, и все же довольно быстро добралась до сорока, так и не придумав, что же делать. Господь её в нужный момент надоумит…

 Досчитав до полусотни, она тяжело поднялась, заорала во все горло и заковыляла по лестнице.

 Мужчины бросили лодку и обернулись.

 Лессет жестом велел Ассису следовать за ним и пустился через площадь за негритянкой. Васко и Мануэль молча застыли на месте.

 Догнав толстуху, американец схватил её за плечо и свирепо заорал прямо в лицо.

 – Ты что, Грация? Куда это ты собралась?

 Та казалась насмерть перепуганной и непритворно задыхалась.

 – Мистер Лессет! Там вдруг как выползет огромная змея! Такая жуть… И прямо ко мне… А я этих гадов проклятых не переношу с детства…

 – Какие змеи? – рявкнул Лессет. – На острове их никогда не было!

 – Самая настоящая змея, мистер Лессет. Такая желтенькая с черненьким, и глазки как мерзко поблескивают…

 Лессет ухмыльнулся.

 – Ты слишком долго сидела на солнышке и перегрелась. Пойдем к лодке, и больше от неё ни шагу!

 Ассис взял Грацию за одну руку, Лессет за другую, и втроем они направились к лодке.

 Негритянка шагала очень медленно, Лессета это дико раздражало. Сейчас он просто сгорал от нетерпения. Каждая минута задержки, любая неожиданность таила в себе неожиданную угрозу, и чтобы избежать лишнего риска, следовало поскорее отчаливать. Поэтому он грубо подгонял Грацию.

 – Быстрее! Быстрее!

 Женщина сопротивлялась и ворчала.

 – В моем-то возрасте, мистер Лессет, и с моей комплекцией спешить не только неприлично, но просто невозможно. 

17

 Стена дома на углу площади обрушилась. Тереза с Питером притаились за грудой обломков и осыпавшейся штукатурки. Слева они видели Лессета и рыбаков, толкавших лодку к берегу. Отсюда виден был и край террасы погребка, но его хозяйка находилась вне поля зрения. Справа тянулась узкая длинная полоса песка, намытого на булыжник площади волной. Прямо за этой полосой валялись выброшенные стихией на берег перевернутые рыбацкие лодки, некоторые привалились к самым домам. Забора вокруг завода рухнул. Выжидая подходящий момент для броска, Питер мерял взглядом засыпанное песком пространство. Его предстояло преодолеть почти глазах у врагов, но зато потом можно было укрыться за лодками.

 Его пальцы коснулись руки девушки, покрытой засохшей толстой коркой грязи. Краем глаза Питер поглядывал на окружавшие их руины и в эти напряженнейшие секунды оценивал ущерб, нанесенный городу стихией. Работы предстоит немало, и Лэндерс собирался взяться за восстановление Порто Мария.

 Где-то слева раздался истошный крик Грации. Лэндерс увидел, как рыбаки повернулись на голос. Тереза сжала его руку. Пригнувшись пониже, Питер метнулся через полосу намытого песка, ежесекундно ожидая окрика, означающего, что Лессет обернулся.

 Но пронесло.

 Теперь он прятался за перевернутыми лодками, направляясь к заводу. В заборе зиял огромный пролом, он проник туда и поспешил к дверям цеха. По всему двору валялись разбросанные волнами картонные ящики. Некоторые из них лопнули, рассыпав повсюду банки с консервами. В углу у стены под тележкой застрял труп ослика, с его разможженного черепа поднялся огромный рой мух.

 Лэндерс переступил порог. Пол цеха был сплошь залит водой дюймов на шесть. Со слов Терезы Питер знал, что сейф находится в маленькой кладовке, расположенной сразу за конторой, которую от цеха отделяла стеклянная перегородка. В кладовку из конторы вела короткая лесенка. Стеклянная перегородка была разнесена вдребезги, но сейф не пострадал. Он наполовину выступал из неглубокой ниши в скале, служившей стеной.

 Очень скоро Питер нашел то, что нужно: картонный ящик, полный динамитных патронов – цилиндров со взрывчаткой длиною примерно в шесть дюймов. Здесь же, в сейфе, лежал увесистый моток бикфордова шнура. Питер затолкал шнур в коробку с патронами и спустился в контору.

 Лессет жестом указал на стенку террасы.

 – Сиди здесь, Грация, и не рыпайся.

 Совсем задохнувшаяся Грация рухнула на указанное место.

 Лессет повернулся к Мануэлю.

 – Сходи на завод за бензином и маслом, а мы пока спустим лодку на воду.

 Помешать им Грация не могла; она закрыла глаза и молча стала молиться за Питера.

 Тереза видела Мануэля, но и она могла лишь наблюдать за приближающимся к заводу рыбаком. Для нее, притаившейся в укрытии, все происходящее было настоящей пыткой. Чайки, крича, метались над заливом. В чистом воздухе отчетливо слышалось, как скрипят катки под лодкой, которую спускали с булыжной мостовой на прибрежную кромку. В намытом волнами песке, прыгали песочные блохи. Слепящее солнце быстро высушило золотистую гладь наноса, сохранившего следы Питера. Ах, Питер, Питер…

 Мануэль брел по заводскому двору, усыпанному картонными ящиками, к сараю, прилепившемуся в дальнем его конце, неподалеку от входа в цех. Там хранились канистры с бензином и маслом. Мануэль был в прекрасном настроении. Им удалось отлично закусить продуктами, которые разыскал Лессет, и выпить добрую половину бутыли с вином. Все складывалось на редкость удачно. Скоро они выйдут в море. В Аргентине Мануэля ожидали три круглых банковских счета, оформленных на подставные лица. Он не мог похвастаться внешностью или характером, но теперь это не имело значения – за такое состояние женщины все простят. Да и погода предстоящему переходу явно способствовала.

 Через двор по высушенным солнцем камням ковылял маленький зеленый краб, воинственно размахивавший в воздухе клешней. Мануэль наступил на него, наслаждаясь хрустом раздавленного панциря. И тут же услышал другой звук, долетевший из цеха. Кто-то шагал по цеху в сторону полуоткрытой двери, словно переходил реку вброд. В здании все ещё стояла вода.

 Мануэль бесшумно метнулся к дверям замер, спрятавшись за косяком. Рой жирных, переливающихся всеми цветами радуги мух поднялся с мертвого осла и атаковал рыбака, наседая на его лицо и яростно жужжа. Но Мануэль стоял, как вкопанный, не обращая внимания на мух, равнодушный к их наскокам.

 Питер перешагнул порог и успел сделать три шага по двору, когда рыбак выпрыгнул из засады. Неуклюжий с виду, действовал он стремительно и бесшумно. Огромный кулак обрушился на затылок Питера. Лэндерс кулем рухнул вперед, на колени, и не разбил о камни голову только потому, что инстинктивно успел прикрыть её руками.

 Коробка отлетела в сторону.

 Мануэль сплюнул и рванул из-за пояса нож. В этот момент голова Питера запрокинулась, глаза раскрылись и сквозь красный туман обезумевший от боли Лэндерс увидел звериную рожу Мануэля. Лезвие ножа сверкнуло на солнце. Словно ослепленный его нестерпимым блеском, Лэндерс замер, глядя на нависшую над ним фигуру и отказываясь верить, что перед ним человек. Дикая ярость вскипела в его груди, вернула к реальности и заставила вновь стать самим собой.

 Питер изо все сил двинул Мануэля ногой.

 Потрясенный рыбак полетел кувырком, Лэндерс рванулся ему навстречу, и его руки сами нашли горло врага. Они сцепились насмерть, где-то в стороне звякнул о камни нож.

 Питер держался, не издавая ни звука, чтобы себя не выдать. Они молча катались по двору, извивались, лягались и корчились, словно невесть откуда взявшееся чудовище, зашедшееся от бешенства и боли и бьющееся в предсмертной агонии. Враг ногтями рвал лицо Питера и выкручивал его запястья. Лэндерс видел злые, налитые кровью глаза Мануэля, потом вдруг над ним прояснялось небо, словно на волнах раскачивающееся из стороны в сторону; потом проступали контуры разбросанных ящиков; издалека выплыл край поросшей зеленью скалы. Казалось, сама земля под ними вздымается и рушится вниз. Шею сдавило словно тисками, противник явно всерьез собрался выпустить из Лэндерса дух.

 Давление на горло усиливалось, но мышцы и пальцы моряка напрягались все сильнее – он боролся, пытаясь высвободить горло из железных клешней. Его охватила безумная ярость, он давил и душил озверевшего Мануэля, бил врага головой о землю до тех пор, пока внезапно не ощутил, что тот уже не сопротивляется и тело его обмякло. Руки, сдавливавшие Лэндерсу горло, вдруг разжались, и его многострадальные легкие вдруг наполнились свежим воздухом.

 Поднявшись на колени, он покачнулся и, стараясь поскорее прийти в себя, стал тереть лицо ладонями. Потом медленно поднялся; жив Мануэль или мертв, его сейчас нисколько не интересовало. Еще не придя в себя, поплелся, спотыкаясь, к картонной коробке со взрывчаткой и подобрал её, едва не разбив себе лоб, так его занесло. Едва переставляя ноги, он пересек двор и как-то протиснулся в дыру в заборе, зацепившись за рухнувшие наземь камни. Потом бессильно опустился в тень. Нагнувшись, Питер зачерпнул из лужи морской воды, плеснул на лицо, и мир понемногу начал обретать прежнюю устойчивость. Прячась за перевернутыми лодками, Питер двинулся вперед. Добравшись до последнего укрытия, он сунул руку в карман и вытянул из него носовой платок – мокрый, изжеванный и грязный. Впереди простиралось открытое пространство площади, полосы намытого океанскими волнами песка.

 Площадь казалась непреодолимой пустыней. Выглянув из-за кормы, Питер увидел Грацию. Она сидела на стенке, повернув голову в его сторону. А чуть ниже уже на воде застыла готовая к выходу в море лодка. Мужчины стояли к Лэндерсу спиной.

 Он взмахнул носовым платком, но действий негритянки ждать не стал. Пока он видел спины врагов, оставался шанс… Питер резко рванулся вперед и, ковыляя, устремился через песчаные наносы.

 Тереза видела, как Питер бросился к ней. Забыв про все, она вскочила, следя за Лессетом и рыбаками, все ещё смотревшими в противоположную от Лэндерса сторону, и одновременно не упуская из виду приближавшегося Лэндерса.

 Шатаясь, как пьяный, тот с трудом одолевал препятствия, и казалось, что пройдет не меньше года, прежде чем он доберется до края проклятого песка; а Тереза с нарастающим ужасом ждала, что с берега раздастся крик, означающий, что Питера заметили. Но вот он добрался до развалин, Тереза подала руку и втянула его в укрытие. Лэндерс перевалился через груду обломков и рухнул к ногам любимой. Над ним неожиданно стал крениться крупный камень, но девушка успела его удержать.

 Из свежих ссадин на сияющем лице скитальца струилась кровь. Мощное загорелое тело покрывали грязь, царапины и синяки. Однако Питер улыбался, и до Терезы донесся его шепот:

 – Ты не представляешь, как я буду счастлив, когда все эти удовольствия закончатся.

 В тот миг она его любила до безумия. Такая сила чувства ей никогда даже не снилась.

 Лессет закрепил носовой конец. Теперь при виде спущенной на воду лодки с его плеч свалилась огромная тяжесть. Лодка готова выйти в море, значит удача от него не отвернулась. Скоро они отчалят. Взгляд американца устремился к выходу из бухты. Он никогда больше не увидит Порто Мария… Да никогда и не захочет. Не не забудет до последнего смертного часа, потому что именно здесь он испытал полное удовлетворение: он жил здесь, постоянно рискуя по-крупному, и орудуя на глазах островитян с той потрясающей смелостью, что была бы безрассудством, не обладай он колоссальной уверенностью в своих силах и мощным интеллектом. Где-то в другом месте он все начнет сначала. И Лессет уже предвкушал наслаждение новым риском.

 Он взглянул на берег и заметил, что Грация за ним наблюдает. Негритянка была ему симпатична, но сам себе он нравился куда больше. И потому сказал:

 – Тебе не понять, Грация, что каждому из нас на роду написано, кем быть. Люди совершают большую ошибку, не желая понять такой простой вещи. Никогда нельзя идти против своей натуры, нужно сражаться за себя. И тогда мир становится для тебя настоящим раем, и никогда не приходится выпрашивать у судьбы снисхождения. Ты просто теряешь счет своим успехам.

 – Однажды Господь предъявит собственный счет, мистер Лессет, – ответила негритянка.

 Из-за спины донесся голос Ассиса:

 – Где Мануэль? Я не могу запустить мотор без бензина.

 Лессет глянул в сторону консервного завода и, сгорая от нетерпения, зашагал туда сам. Теперь, когда лодку спустили на воду, усталость как рукой сняло. Да, были моменты, когда удача ускользала, и ситуация грозила выйти из-под контроля. Но сейчас все позади. Он шел, глядя на царящий кругом беспорядок едва ли не с нежностью. Где-то там, далеко, на дне океана природа не на шутку взбунтовалась. Люди слишком легкомысленно относятся к природе. Они разомлели под ласковым солнцем и забыли, что живут у кратера вулкана. Но спящая природа порой ворочается во сне, и тогда все сотрясается и грохочет… Вот и сегодня она заворочалась, тряхнув Порто Мария, угадав в самый удачный момент.

 И тут он увидел Мануэля, лежавшего у двери в цех. Из раны на его лбу текла кровь, над окровавленной головой рыбака жужжал рой мух. Лессет постоял над телом, бездумно и безучастно глядя на него. Он увидел, как Мануэль дернул ногой, слушал, как жужжат мухи и как солнце припекает затылок. По сердцу стала разливаться горечь, на Лессета вновь навалилась усталость и в голове мелькнуло: когда же это кончится? Но кончиться должно!

 Американец вынул пистолет и зашагал назад. По ту сторону забора остались следы босых ног на песке, нанесенном волнами, и он пошел по следу в тени, отбрасываемой бортами расколотых и опрокинутых лодок. Судя по отпечаткам, замеченным Лессетом у кормы последней лодки, один и тот же человек прошел от площади к заводу и обратно. Лессет влез на груду обломков, громоздившуюся в начале пустынной улицы, поднимавшейся к собору, и посмотрел вдаль. Он слышал голоса окликавших его рыбаков, но не отзывался.

 Лессет медленно двинулся вверх по улице, внимательно глядя под ноги, и вскоре все понял. Тут к собору поднимались двое, и у американца не осталось ни малейших сомнений, что они собирались делать: копать, чтобы вызволить островитян прежде, чем они выйдут в море.

 Ну, ладно… Все, что делается, к лучшему. Теперь судьба Терезы с Питером решена, ибо кто кроме них мог стоять на его пути?

 Он прошел мимо трупа Джэгера, машинально отметив, как ярко поблескивает высохший зернистый песок, запавший в складки заскорузлой одежды мертвеца. И хотя мысленно Лессет был уже возле собора, где-то в глубинах его сознания крошечным угольком тлела мысль о Джэгере. Американец ещё не забыл первую встречу с этим человеком… Не забыл, как легко он склонил Джэгера на свою сторону, уговорил присоединиться к ним… Никто из этих людей не мог устоять перед могуществом денег…

 Он осторожно поднимался по улице. Тяжелым ковром лежал на земле огромный куст бугенвиллии, сорванный со стены дома. Лессет прошел по сочной листве, с хрустом давя её подошвами. Из комнаты внезапно прыгнула на подоконник кошка и замяукала, глядя на Лессета…, домашняя кошка. Он чуть замедлил шаг, погладил её по шерстке, и только потом сообразил, что кошка черная. К счастью! Удача ему не изменяла. А без удачи жить нельзя.

 Он посмотрел наверх, на рваные кучевые облака, зацепившиеся за гребень Пэя, а затем его взгляд скользнул вниз и остановился на груде камней, наполовину перегородившей улицу. Лессет прислушался. Ни звука, ни движения.

 Стараясь ступать осторожнее, он перебрался через потеки грязи и наносы песка к подножью горы мусора, заваленного сверху кусками мрамора и крупными камнями рухнувшего портика. Из основания груды из слоя грунта, смешанного со штукатуркой, торчала рука Мадонны. Лессет вскарабкался на вершину завала, проваливаясь в грязь и щебень, но крепко сжимая пистолет. Он заметил свежераскопанную землю, горку камней, набросанных на край глубокой ямы. Немного постояв над подкопом под тяжелой обвалившейся аркой, совсем недавно возвышавшейся над входом в храм, Лессет вдруг уловил какой-то звук слева, обернулся и увидел Питера с Терезой.

 Чуть сзади, ближе к площади, в неглубокой нише деревянных ворот, Питер закрыл Терезу своим телом. Американец прикинул, что их с Лэндерсом разделяют ярдов двадцать, если не меньше. Он усмехнулся: рыцарь закрывает грудью даму? Вполне в его духе…

 Лессет мягко повел пистолетом и сказал повелительным тоном, как непослушным детям:

 – Давайте, вылезайте оттуда и шагайте вниз по улице. Я пойду следом.

 Никто не проронил ни слова и не шевельнулся.

 Теперь в голосе Лессета звучал металл.

 – Уговаривать я не буду. Делайте, что сказано, иначе пристрелю на месте.

 Питер почувствовал, что он не шутит. Человек, которого он ненавидел, сейчас, забравшись на груду обломков, напоминал сидящую на ветке старую драную ворону. Лэндерс слышал учащенное дыхание Терезы, чувствовал, как к его голой спине прижимается вздымающаяся грудь. Питер отлично знал, что не шагни он сейчас, Лессет выстрелит, но не мог и шагнуть, подставив любимую под пулю. Как можно спокойнее он сказал:

 – Лессет, прыгайте с этой кучи, и побыстрее. Вы в смертельной опасности. Мы взрываем двери, и бикфордов шнур уже горит. Скорее вниз!

 Американец покачал головой.

 – Я не куплюсь на ваши штучки. Давайте, пошевеливайтесь.

 Он осторожно переставил ногу, подыскав опору понадежней, и по склону посыпались мелкие камешки.

 – Не будьте идиотом, Лессет! – заорал Питер. – Живее вниз!

 Из-за его спины раздался крик Терезы:

 – Пожалуйста, он правду говорит!

 Ее голос был настолько искренним что Лессет понял: ему говорят чистую правду. Круто развернувшись, он вдруг заметил черную дыру, которую Питер пробил под завалившем вход блоком арки.

 Казалось, ужас сковал само время, все словно остановилось, и картину можно было рассмотреть до мельчайших деталей. Лессет скатился в яму, выскочил из неё и, низко пригибаясь к земле, кинулся бежать, издавая протяжный отчаянный панический крик. Он вопил, а земля и камни уже содрогнулись, и вопль потонул в грохоте взрыва. Из черной дыры вырвался сноп щебня и камней. Тело несчастного рухнуло на землю, потом взлетело вверх и исчезло в устремившемся к небу клубе дыма и пыли. Посыпался град камней и штукатурки. Питер прижал к себе Терезу, прикрыв её голову и плечи руками. Эхо взрыва понеслось по городу, отражаясь от стен и скал.

 Медленно рассеялась туча дыма и пыли. Питер выбрался на дорогу. Верхушку холма снесло взрывной волной, землю вокруг усеяло обломками. Лессет лежал под стеной дома напротив церкви, похожий на заброшенную детьми тряпичную куклу. Его лицо было запрокинуто к небу, раскрытые глаза остекленели, рот словно скалился в ухмылке.

 – Господи, какой ужас…

 Питер обернулся, обнял Терезу за плечи и повел её прочь. На вершину груды обломков уже карабкались Квисто и следовавшие за ним мужчины.

 Толпа бурлила. Где-то заплакал ребенок, но плач внезапно оборвался. Народ расступился, пропуская на причал Квисто и отца Гордано. Воцарилась тишина. Вокруг Питер видел много знакомых лиц. С них он перевел взгляд на поврежденные стихией дома, потом поверх покатых крыш Порто Мария – на громаду Пэя, отчетливо выделявшуюся на фоне чистого синего неба. Лэндерс повернул голову и заметил, как отпрянула при приближении Квисто Анита, мрачная и напуганная. Теперь нескоро она примется шарить по чужим вещам. Надолго ей запомнится это утро и те кошмарные часы, которые она провела в церкви вместе с другими островитянами.

 Питер нынешний день не забудет никогда.

 Лицо Терезы светилось гордостью за отца, который шагал по причалу. Она заранее была готова признать справедливость приговора, который сейчас вынесет преступникам её отец. Что бы Квисто не сделал, это навсегда останется тайной, которую станут вечно хранить островитяне. В памяти Лэндерса эхом отозвался голос Квисто: «Это мой народ… Они знают, что иначе быть не может. Но нужно проявлять милосердие…»

 В душе он понимал, что старик прав. Жемчужное колье было при них, все остальные драгоценности тоже целы и невредимы. Скоро починят лодку, и Питер с Квисто отправятся в Сантос. Человеку из Сан-Паулу они передадут всю информацию о преступной банде контрабандистов, и на тех устроят облаву. Джэгер с Лессетом мертвы. Ассис и братья Пастори, даже оставшись в живых, все равно что мертвы для их мира.

 Квисто и отец Гордано подошли к краю причала. За ними столпились жители Альваро.

 Теперь все были здесь, и все дружно поддерживали дас Тегаса – его народ, безоговорочно готовый принять любое его решение.

 Питер обнял Терезу за талию и почувствовал, как прильнула к нему девушка. Старик выглядел как убеленный сединами бог, бровастый и потрясающе великодушный. Он возвышался над причалом, и голос перекрывал всю площадь. Отец Гордано стоял рядом с хозяином Альваро. Внизу на воде покачивалась моторная лодка.

 Ассис занял место у руля, Васко – у мотора, работавшего на холостых оборотах, а Мануэль стонал на носу моторки. Суровый громкий голос Квисто спокойно перекрывал шум мотора.

 – Для нас вы уже мертвецы. Для полиции тоже умрете. Мы выбросим вас из наших сердец и вычеркнем из памяти, ибо сама мысль о вас вызовет у любого из нас тошноту. Но выв, куда бы ни направились, никогда нас не забудете, и память будет висеть над вами проклятием и терзать до самого смертного часа!

 Старик нагнулся и отдал швартов, Ассис его подхватил.

 Квисто взмахнул громадной рукой, указывая на выход из бухты.

 – Вон! – пронеслось над водой бухты, густо покрытой всяким хламом.

 Взревел мотор, за кормой лодки взбило пену. Назад оглянулся только Ассис.

 За спинами островитян возвышался их разрушенный город, но все они смотрели вослед удаляющейся лодке, пока та не вышла из бухты и не скрылась из виду.

 Квисто повернулся к своему народу, расплылся в широкой улыбке и весело прокричал:

 – Теперь за дело!

 Но его остановил отец Гордано.

 – Сначала вознесем молитву.

 Он воздел руки к небесам, и все упали на колени. Питер одним плечом касался плеча Терезы, другим – что-то бормотавшей Грации. Пока отец Гордано читал молитву, Лэндерс думал о том, что будет дальше. А дальше будет все: труд и надежда, любовь и горе, и воздаяние по заслугам.


Джеймс Дики  Избавление

В основе человеческой жизни лежит принцип недостаточности.

Жорж Батай


Гордость сердца твоего обольстила тебя;

ты живешь в расселинах скал, на возвышенном месте, и говоришь в сердце твоем:

«кто низринет меня на землю?»

Книга пророка Авдия, 3.


 Эдварду Л. Кингу и Алберту Брэйзлтону, моим товарищам 

До

 Карта разворачивалась неохотно, вырываясь из рук, и когда кто-нибудь из нас отпускал один из ее углов, тут же пыталась свернуться вновь. Бумажная земля прыгала перед глазами и, чтобы ее успокоить, нам пришлось поставить свои пивные кружки на каждый из четырех углов карты. Отрезок реки длиною в сто пятьдесят миль, ужатый в пару десятков сантиметров, змеился между нарисованных гор. Льюис взял карандаш и точным, уверенным движением отметил место, где зеленая окраска сменялась коричневой. Карандаш пополз вниз по реке, с северо-востока на юго-запад, пробираясь сквозь леса. Я не столько смотрел на карту, сколько следил за рукой Льюиса, которая обладала способностью останавливать течение рек – они замирали, когда Льюис останавливал руку, объясняя что-либо, и возобновляли свое движение, как только рука начинала двигаться дальше. Карандаш перевернулся в руке и тем концом, в который была вставлена резинка, обвел невидимым контуром район протяженностью не меньше пятидесяти миль, внутри которого река была особенно извилиста и зажата со всех сторон теснинами.

 – После того, как проведут очередное геодезическое обследование этих мест и будет опубликована новая карта, – сказал Льюис, – все это будет отмечено голубым. У Эйнтри уже начали строить новую дамбу, ее должны закончить следующей весной. Когда реку полностью перегородят, весь этот район быстро окажется под водой – воды в реке предостаточно. Но пока эти места совершенно дикие. Когда я говорю «дикие», я имею в виду именно дикие, полностью безлюдные, как в некоторых районах Аляски. И нам нужно побывать там сейчас, пока туда не придут застройщики и не превратят эту необжитую местность в то, что они называют «райскими уголками».

 Я, склонившись над картой и уставившись на участок, обведенный невидимым контуром, попытался представить себе эти, по словам Льюиса, девственные земли, пока свободные от присутствия человека, и грядущие изменения. Быстро поднимется вода, остановленная дамбой, возникнет озеро, на берегах которого найдутся отменные участки, пригодные для застройки; цивилизация принесет с собой моторные лодки и загадит все пустыми банками из-под пива... Я сделал глубокий вдох, потом выдох, чувствуя, как во мне зарождается желание отправиться в этот неизведанный край. Мышцы моего тела, особенно на руках и на спине, сообщили мне, что они готовы к работе. Я обвел взглядом помещение бара, потом снова взглянул на карту. Отыскал глазами то место, с которого мы должны были начать наше путешествие. Немного к юго-востоку окраска на карте менялась.

 – Насколько я понимаю, здесь начинаются возвышенности? – спросил я.

 – Да, – сказал Льюис, быстро взглянув на меня – будто для того чтобы удостовериться: понимаю ли я, насколько он терпимо относится к тому, что я так слабо разбираюсь в картах?..

 Ага, он явно собирается воспользоваться моим незнанием для того, чтобы преподать очередной урок, прочитать мораль, вывести жизненный принцип, указать Путь, подумал я.

 Однако на этот раз Льюис ограничился лишь кратким сообщением:

 – Очевидно, здесь река протекает по ущелью, или что-то вроде того. Но этот участок можно проплыть за один день, причем запросто. И течение здесь хорошее, особенно вот тут.

 Я не очень представлял себе, что значит «хорошее течение», но раз Льюис определил его как «хорошее», значит, оно должно было отвечать каким-то определенным стандартам. У Льюиса ко всему, чем бы он ни занимался, было свое особое отношение. И занимался он чем-либо прежде всего потому, что имел возможность проявить это свое особое отношение. Особенно он любил заниматься каким-нибудь исключительно специализированным и трудным видом спорта – обычно таким, который не требовал участия кого бы то ни было еще, «одиночным», – и вырабатывал свой особый подход к нему, изощряясь как только можно. Льюис вовлекал и меня в свои увлечения. Мы вместе занимались стрельбой из лука, спортивной ловлей рыбы, тяжелой атлетикой и спелеологией. Во всем этом он достигал высочайшего мастерства, тайну которого держал в секрете ото всех. А недавно он увлекся плаванием на байдарках...

 Я распрямился и вернулся из плоского мира карты в мир вокруг меня.

 Напротив меня сидел Бобби Трипп. Прилизанные редкие волосы и гладенькое, розовое лицо. Из всех сидевших за столом я знал его меньше всего, но, несмотря на это, он мне очень нравился. Он был в должной мере циничен, и у меня складывалось впечатление, что он до некоторой степени разделял мое убеждение в том, что нам не стоит принимать Льюиса слишком всерьез.

 – Говорят, что время от времени такое находит на степенных, зажиточных граждан, – сказал Бобби. – Но большинство в таких случаях просто отлеживается, пока не пройдет зуд.

 – Да-да, растягиваются на диване и так и валяются, пока их не вынесут ногами вперед, – отрезал Льюис.

 – Известное дело – так обычно и говорят себе: вот, ближайшими днями начну приводить себя в порядок, займусь спортом. Вроде как в школе – определят тебя в группу усиленных занятий физкультурой и заставляют заниматься бегом на короткие дистанции, который вышибает из тебя весь дух. Время от времени можно бегать трусцой по утрам – это нормально. Но заниматься спринтом? Или плавать на байдарках по реке?

 – Вот как раз и предоставляется шанс отправиться по реке на байдарках, – сказал Льюис. – Абсолютно реальный. Мы можем отправиться в пятницу, если вам удастся отпроситься с работы. Мы можем поехать все четверо, а если нет – то поеду я с Эдом. Но я должен знать прямо сейчас, поедете вы со мной или нет. Ведь понадобится еще одна байдарка.

 Мне нравится Льюис. Я чувствовал, как меня – в который раз! – захватывает его восторженность, его непредсказуемые увлечения, благодаря которым мне уже доводилось ходить с ним на охоту с луком и стрелами и выслеживать лис. А однажды мы спустились глубоко под землю, в крошечную пещеру, где было чертовски холодно, и там обнаружили одну дохлую, окаменевшую лягушку. Льюис был единственным из моих знакомых, который распоряжался всем в своей жизни именно так, как ему этого хотелось. Он постоянно говорил о том, что собирается переехать жить в Новую Зеландию, или в Южную Африку, или в Уругвай, но так как ему необходимо все время находиться поблизости от земли и дома, которые он унаследовал и теперь сдает внаем, я не думаю, что он действительно когда-нибудь соберется и уедет. Но внутренне он постоянно куда-то отправлялся, постоянно пребывал в иных местах, постоянно делал то, чего не делали другие. Это таинственное умение, так высоко в нем развитое, производило на меня большое впечатление. Он был не просто независим от внешних обстоятельств, не просто действовал лишь по своему усмотрению – он всегда был полон решимости действовать. Он был одним из лучших стрелков из лука во всем штате и несмотря на свои тридцать восемь лет – исключительно сильным человеком физически. Ни у кого я не встречал более крепкого рукопожатия. Каждый день Льюис отводил время для занятий со штангой и с луком, чередуя первое со вторым таким образом, что добился поразительных результатов – двадцатикилограммовый лук при полном натяжении тетивы он мог держать на вытянутой руке не меньше двадцати секунд. Однажды мне довелось увидеть, как он стрелой подстрелил взлетающего перепела с двадцати метров. Стрелял он алюминиевой стрелой для спортивной стрельбы по мишеням. Стрела нырнула в птичьи перья, когда перепел уже взлетал.

 Обычно я отправлялся с ним повсюду, куда бы он ни звал меня. У меня тоже был лук, который он сам помог мне выбрать, и всякие другие штучки, приобретенные в комиссионном магазине, необходимые для стрельбы. И в хорошую погоду мне доставляло удовольствие, прихватив лук, отправляться с Льюисом в лес. А погода в охотничий сезон в наших местах, на юге Штатов, обычно хороша. Мне очень нравилось бродить по лесу вместе с Льюисом, и я полюбил стрельбу из лука. К тому же, всегда был шанс – хотя, надо признать, весьма призрачный, – подстрелить оленя. В любом случае, это было значительно лучше, чем заниматься игрой в гольф. Но главное, что меня привлекало в этих прогулках – это был сам Льюис. Из всех людей, которых я знал, он был единственным человеком, полным решимости получить от жизни все, что она может дать ему, и который при этом имеет не только желание и волю, но и средства, необходимые для достижения этой цели. И меня очень интересовало, что у него из всего этого получится.

 Сам я не очень люблю предаваться досужим размышлениям, и по поводу предлагаемого путешествия по реке у меня возникли лишь самые положительные эмоции. Выпустив столько стрел по бумажным силуэтам, я очень хотел попробовать поохотиться с луком на настоящего, живого оленя.

 – Ну, а как ты собираешься добраться до этой самой реки? – спросил Дрю Боллинджер.

 – Вот здесь, сразу за возвышенностями, маленький провинциальный городишко. – Льюис показал на карте. – Зовется он Оури. Мы можем доехать до него на машинах, потом спустить на воду байдарки и через пару дней доберемся вот сюда, до Эйнтри. Если мы отплывем в пятницу, где-нибудь поближе к вечеру, то к вечеру воскресенья уже вернемся домой. Еще успеем посмотреть бейсбол.

 – В этой затее меня беспокоит лишь одно, – сказал Дрю. – Мы толком не знаем, куда отправляемся. Никто из нас ни черта не знает ни о том, что там нужно делать в лесу, ни о том, как вести себя на воде в этих твоих байдарках. В последний раз я залезал в лодку Бог весть сколько лет тому назад. На озере Воуди у моего тестя было что-то вроде катера. Я и грести-то толком не умею. А как управляться с этими байдарочными веслами, вообще не имею никакого представления. К тому же, что мне в тех горах делать?

 – Зря беспокоишься, – возразил Льюис, ткнув в воздух кулаком. – Сегодня вечером, когда поедешь домой, ты будешь подвергаться большей опасности, чем в байдарке на реке. Едешь ты на машине, а кто-нибудь выскочит из встречного потока, пересечет разграничительную и прямо лоб в лоб с тобой столкнется. Всякое бывает на дороге.

 – Я, кстати, тоже хотел сказать, что вся эта затея кажется мне слегка безумной, – промямлил Бобби.

 – Ладно, – сказал Льюис. – Я вам сейчас все растолкую. Что ты собираешься делать сегодня до вечера?

 – Ну... – начал Бобби; потом, немного пораздумав, продолжил: – Скорее всего, надо будет встретиться кое с кем, обсудить финансовые дела. Потом составить кой-какие документы и пойти к нотариусу заверить.

 – А ты, Дрю, что будешь делать?

 – Беседовать с нашими коммивояжерами. Нам нужно четко определить, кто чем будет заниматься и почему у нас не все ладится. Как всегда, мы пытаемся увеличить сбыт наших напитков. Иногда продаем больше, иногда меньше. Вот сейчас напиток раскупают неважно.

 – А ты, Эд?

 – Я? Буду работать над рекламой для «Киттс Текстайл». Там собираются выпускать трусики с изображением котенка. На рекламе должна быть хорошенькая девушка, которая гладит свою кошечку. Не ту, что у нее между ног – настоящую, живую.

 – Жаль. Тот мех, что между ног, мне больше нравится, – сказал Льюис и осклабился, хотя говорить о себе, насколько мне известно, ему никогда не нравилось.

 Он, не прибегая к разъяснениям, тем не менее продемонстрировал нам, что, собственно, хотел сказать. Он обвел взглядом полупустой бар, в котором мы сидели, подпер подбородок кулаком и стал ожидать решения Бобби и Дрю – поедут они или не поедут.

 Я стал склоняться к мысли, что, наверное, не поедут. Они были вполне довольны своей размеренной жизнью и вовсе не маялись скукой, как Льюис и я, а Бобби даже нравилась та жизнь, которую он вел. Насколько мне известно, он был родом из каких-то других мест Юга, кажется, из Луизианы, и с тех пор как перебрался в наш город, – по крайней мере, все то время, что я знал его, – дела у него, вроде бы, шли неплохо. Он был очень общителен, и, наверное, ему бы очень понравилось, если бы кто-нибудь назвал его прирожденным коммивояжером. Он любил общаться с людьми, и многим нравилось общаться с ним – многим совершенно искренне, а некоторым потому, что Бобби был холост и охотно откликался на любые приглашения на ужины и вечеринки. Казалось, он вездесущ. Куда бы я ни отправлялся, повсюду встречал его. Куда ни придешь – там либо ожидают прихода Бобби, либо он, сделав свои дела, только что ушел.

 Едешь по улице, смотришь в окно – идет Бобби; приезжаешь в супермаркет – и он там; думаешь – ага, сейчас встречу Бобби, и действительно встречаешь его; не думаешь о нем – и все равно встречаешь. Он был приятным, уравновешенным, поверхностным человеком. Только один раз он на какой-то вечеринке устроил скандал, и я почему-то запомнил этот случай. Я не помню, из-за чего он разошелся, но помню, что лицо у него исказилось страшной гримасой – такое выражение, наверное, бывает у правителя, охваченного бессильной яростью. Но это случилось только однажды.

 Дрю Боллинджер был открытым, спокойным человеком, преданным своей семье, особенно своему маленькому сыну Поупу. У мальчика на лбу был какой-то странный вырост, похожий на вздувшийся кровавый пузырь или на рог, росший прямо из одной брови. Этот вырост жутким образом демонстрировал таинственную непредсказуемость и несовершенство телесного устройства человека. Дрю работал распорядителем по сбыту в какой-то большой компании, производящей безалкогольные напитки, и всей душой верил в высокое предназначение этого дела – прямо как в рекламе. У него дома, на маленьком столике в гостиной, всегда лежала брошюра, в которой излагалась история его компании и цели ее деятельности. Только один раз мне довелось видеть, как его вывели из себя. Он возмущался по поводу рекламного заявления конкурирующей, более молодой фирмы, утверждавшей, что их напиток способствует потере веса. «Подлые брехуны! – восклицал Дрю. – В их продукте столько же калорий, сколько и в нашем! И мы это можем легко доказать!»

 Мы с Льюисом отличались от них, но и друг от друга мы отличались тоже. У меня не было ни его напористости, ни его одержимости. Льюис хотел быть бессмертным. У него было все, что могла дать человеку жизнь, но это не давало ему удовлетворения. Для него невыносима была мысль, что ему придется расстаться с чем-нибудь из того, чем он обладает, включая здоровье и силу, что время отберет у него столь многое. Он боялся, что тогда, когда у него не будет уже ни прежних сил, ни прежнего здоровья, он обнаружит, наконец, то, что ему так хотелось получить, нечто такое, что существует и подчиняется человеческой воле – но будет уже слишком поздно. Он был одним из тех, кто пытается любыми способами – физическими упражнениями, диетой, чтением книг, начиная от пособий типа «как реализовать себя» и кончая руководствами по таксидермии и монографиями по вопросам современного искусства – поддерживать тело и дух в прекрасной форме, все время совершенствоваться, чтобы освободиться от оков времени. Но, одновременно, он любил, риск. Казалось, бремя так тяжело добываемого бессмертия было слишком велико для него, и он хотел избавиться от него с помощью какого-нибудь несчастного случая – или того, что могло бы выглядеть как несчастный случай. Пару лет назад, отправившись на охоту один, он сломал себе ногу в щиколотке. До своей машины ему пришлось три мили добираться, прыгая на одной ноге и ползком. А потом он сам приехал домой, нажимая на педаль газа палкой. Перелом был очень болезненным. Я навещал его в больнице, прежде всего потому, что мне было совестно – на ту охоту он звал меня с собой, но я не смог с ним поехать. Когда я пришел к нему в больницу, и спросил его, как он себя чувствует, он заявил: «Ве-ли-ко-лепно! Сплошной отдых. Не нужно подымать железяки или лупить по груше».

 Вспоминая о том случае, я бросил быстрый взгляд на Льюиса. В нем было что-то ястребиное. Но это был очень особенный ястреб. Обычно, когда смотришь на чье-нибудь лицо, создается впечатление, что оно формировалось сверху вниз или снизу вверх. Когда же смотришь на Льюиса, то представляешь себе скульптора, который лепил переднюю часть его головы, начиная с боков. Получилось вытянутое вперед лицо, с длинным носом, цвета красной глины; волосы были песочного цвета; на макушке – посветлее, так что получалось почти белое пятно в обрамлении более темных волос.

 – Ну что? – спросил он. – Надумали?

 Я был рад тому, что поеду с Льюисом. Я подумал о Дрю и его заботах по поводу сбыта прохладительных напитков и зримо представил себе то, что мне самому предстояло делать после обеда. Сами по себе зажглись лампы в фотостудии, раздался шорох газет под ногами. Я вполне отчетливо представил себе, как будет выглядеть фотомодель, хотя видел ее только один раз, да и то на фотографии – она стояла во втором ряду участниц, конкурса красоты, проводившегося в соседнем городке. Мой партнер, Тэд Эмерсон, обвел ее на фотографии красным карандашом. Он связался с ней через газету и контору по найму; потом отвез ее в «Киттс Миллз», и там девушка всем понравилась. В рекламном агентстве, с которым сотрудничала «Киттс», девушка тоже понравилась, хотя финансовый распорядитель и заявил, что она показалась ему «не очень-то профессиональной». А теперь и мы собирались фотографировать ее для нашей рекламы. В ее красоте не было ничего экстраординарного, и только после многих проб и компромиссов рекламу с ее фотографией можно будет поместить в рекламный журнальчик с небольшим тиражом, и вряд ли она будет чем-то выделяться среди других рекламных объявлений и фотографий. Я уже видел, как она будет выглядеть. Мне придется провести много часов над макетом; потом пойдут бесконечные препирательства с рекламным агентством, оформление счетов, записи в книгу расходов и все такое прочее... Я действительно был рад, что отправлюсь с Льюисом! Я снова взглянул на карту, и она представилась мне разложенным макетом страницы журнальной рекламы – несмотря на то, что мысленно я уже плыл на байдарке с Льюисом, предвкушение этого путешествия еще не вырвало меня из моей рутины.

 С точки зрения композиции, карта оставляла желать много лучшего. Светло– и темно-коричневые, извилистые пятна, обозначающие возвышенности, соседствовали с различными оттенками зеленого; на карте не было композиционного центра, который бы привлекал или останавливал взгляд. Однако все, взятое в целом, притягивало взор – во всех этих пятнах виделась какая-то гармония. Может быть, подумал я, это от того, что на карте попытались представить нечто действительно существующее. А может быть, и потому, что на ней то, что в скором времени изменится, и изменится навсегда. Вот этот голубой цвет у моей левой руки на новых картах будет покрывать значительную часть листа; я попытался мысленно перенестись в те места – туда и никуда больше, – и вообразить хотя бы какую-то одну деталь реального пейзажа, которую я не увижу никогда, если она не встретится мне во время путешествия на байдарках. Я старался разглядеть глаз оленя среди листьев, камешек на земле. В этом мире все исчезает с такой легкостью...

 – Я поеду, – заявил Дрю. – Взять с собой гитару?

 – Конечно, – ответил Льюис. – В той глуши будет даже вроде как приятно послушать музыку.

 Дрю всем сообщал, что у него нет никакого таланта, но, благодаря ревностной приверженности своему искусству, он играл отменно. Он занимался игрой на гитаре и банджо уже двенадцать лет – в основном, предпочитая гитару, – и выучился играть сложнейшие композиции, требующие приличной техники. В его репертуаре были вещи Гэри Дэвиса, Дейва Вэн Рока, Мерла Тревиса, Дока Ватсона.

 – У меня есть старенькая гитара, мне ее привели в порядок. Купил у какого-то школьника. Она была тогда в плачевнейшем состоянии, – сказал Дрю. – Можете не сомневаться – свой основной инструмент я бы не взял с собой.

 – Ладно, друзья-аборигены, – решился и Бобби, – уговорили. Но я настаиваю на том, чтобы мы были обеспечены хотя бы минимальным комфортом. Я имею в виду выпивку.

 – Тащи с собой все, что твоей душе угодно, – сказал Льюис. – Плыть по быстрой реке в байдарке, немножко на взводе – это прекрасно. Обязательно надо попробовать!

 – Ты берешь свой лук, Льюис? – спросил я.

 – Что за вопрос! – воскликнул Льюис. – И если кому-нибудь из нас удастся подстрелить оленя – будем есть прекрасное мясо, а шкуру и голову заберем с собой. Я обработаю шкуру и сделаю чучело из головы, так, чтоб можно было прицепить на стену.

 – Ничего не должно пропасть, а? Уметь делать все – это что, один из принципов выживания в ядерной войне? – съехидничал Бобби.

 – Вот именно.

 Все это прекрасно – олень, мясо, шкура, – но в сентябре охота еще запрещена. И если нам действительно удастся свалить оленя, то это будет браконьерством. Но я знал, что Льюис вовсе не хвастает и в самом деле сможет сделать все то, что пообещал. Обработка шкур и набивка чучел были теми занятиями, которым он выучился помимо многого другого.

 Официантки в сетчатых колготках и сетчатых блузках стали поглядывать на нашу карту. Пора было уходить. Льюис снял кружки с двух углов карты, и она резко свернулась.

 – Ты можешь взять свою машину, Дрю? – спросил Льюис, когда мы встали из-за стола.

 – Конечно, – ответил Дрю. – У нас две машины, одна в полном моем распоряжении. Мой мальчик еще не такой взрослый, чтобы сидеть за рулем.

 – Встречаемся в пятницу, рано утром, в половине седьмого. Мы с Эдом будем вас ждать у «Вилз Плаза Шоппинг Сентер», там, где начинается шоссе. Сегодня вечером позвоню Сэму Стайнхозеру и спрошу, в порядке ли его байдарка. Почти все остальное у меня уже приготовлено. Да, наденьте теннисные тапочки. И возьмите с собой выпивку и хорошее настроение.

 Мы вышли из бара.

 Ярко светило солнце. Я возвращался к себе на работу и размышлял. Я немного опаздывал, но это, собственно, не имело значения. Мы с Тэдом ни себя, ни других не заставляли перетруждаться на работе. «Мы же не контора по выжиманию пота», – сказал как-то раз Тэд. И был очень рад, когда это его выражение, погуляв по городу, было принесено к нам одним из посетителей. Мы купили нашу студию лет десять назад у человека – которому тогда уже было около семидесяти, – открывшего ее и основавшего дело. Теперь бывший владелец студии посвящал себя тому, о чем мечтал всю жизнь – рисовал туристов, посещающих Куэрнаваку. В определенном смысле работать в нашей студии «Эмерсон-Джентри» было довольно приятно. По крайней мере, условия работы у нас были значительно лучше, чем в других подобных конторах в нашем городе. Тэд оказался вполне толковым бизнесменом, ну а я – когда старался – в своем деле был немножко выше среднего уровня. Я выполнял функции художественного консультанта и директора конторы. У нас в студии работало много седовласых, приветливых мужчин, которые, проработав какое-то время в Нью-Йорке, переехали на Юг, чтобы доживать здесь свой век и умереть спокойно. Они были достаточно компетентными в своем деле, однако мы и не требовали от них очень многого; когда они не были заняты созданием эскизов рекламной иллюстрации или клейкой коллажей, то сидели, откинувшись на спинки стульев и заложив руки за головы. И смотрели поверх своих чертежных досок в никуда, которое всегда было там, где ему и полагалось быть. Время от времени мы брали на работу ребят, закончивших какое-нибудь художественное училище. У них раз в полгода возникала поразительно хорошая композиционная идея, однако все остальное время они выдавали совершенно никчемные решения, по принципу «авось что-нибудь из этого выйдет». Ни один из них не задерживался у нас надолго. Они либо использовали пребывание у нас просто как возможность получить некоторый опыт, а затем искать более выгодную работу, либо уходили, чтобы заняться чем-нибудь совсем другим. За десять лет нашего компаньонства нам с Тэдом доводилось несколько раз брать на работу людей, которые считали себя настоящими художниками. Эти не скрывали, что работают у нас лишь для того, чтобы иметь возможность по вечерам, субботам, воскресеньям и праздникам заниматься своей «настоящей» работой, а не «этой халтурой». Они являли собой самое грустное зрелище, даже более грустное, чем бывший второй пилот бомбардировщика, который некоторое время работал у нас, врисовывая в рекламу мешки с удобрениями; более грустное, чем выпускник училища дизайна, считавший, что ему нужно подыскивать себе какое-нибудь другое занятие, потому что в нашем деле «ему ничего не светит». Один из таких «настоящих художников» развесил на стенках своей загородки репродукции с картин Утрилло [Морис Утрилло, французский художник XX века, мастер городского пейзажа.]. Он был из нашего города, средних лет; ему хотелось оставить о себе, после того, как он уйдет от нас, какое-то воспоминание, хотя всем своим видом и поведением он показывал, что мы для него – промежуточная станция. Но сам он никогда бы не ушел, если бы ему позволили остаться. Но нам пришлось попросить его уйти. Он перебрался на работу в другую студию, а потом куда-то исчез. Мне не встречались люди более увлеченные искусством, чем он. В отличие от Льюиса, у него в жизни было только одно увлечение, и он считал, что у него есть талант, который позволит ему стать крупным художником. К местным художникам и любителям, балующимся живописью по воскресеньям, он испытывал лишь презрение и категорически отказывался посещать выставки их работ. Он постоянно говорил о том, что нужно применять коллажную технику Брака [Жорж Брак, французский художник первой половины XX века, один из зачинателей – вместе с Пикассо – кубизма.]при создании иллюстраций для брошюр, рекламирующих удобрения или установки по обработке целлюлозы, или чего-нибудь еще в таком же роде. И когда он, наконец, ушел от нас, я испытал большое облегчение от того, что мне не придется больше выслушивать всю эту галиматью.

 На своем уровне, мы в нашей студии работали неплохо и дружно. Ощущение этого давало мне радость. Мне вовсе не хотелось, чтобы мы прыгали выше головы или становились прибежищем для гениев, которые прямой дорожкой шли к сумасшедшему дому или к самоубийству. Я понимал, что нам сопутствует удача, и надеялся, что эта полоса везенья продолжится и в будущем. Я отдавал себе отчет в том, что своим успехом мы обязаны прежде всего весьма низкому уровню художественного мышления в нашем городе и вообще в нашей части страны. Мы вполне прилично справлялись со всеми заказами. В целом, мы находились в таком положении – в смысле ведения нашего дела, – при котором все, работавшие на нас, оказывались обеспеченными достаточно хорошо. Даже те, кто проявлял весьма мало способностей, однако выполнял свою работу старательно и вовремя. Солидные агентства нашего города и местные отделения действительно крупных агентств Нью-Йорка и Чикаго обращались к нам редко, а если и обращались, то с мелкими заказами. Мы как-то попытались ухватить от них побольше, но они не проявили особой заинтересованности в наших услугах. И мы – по крайней мере, Тэд и я, – были только рады вернуться к нашим обычным заказчикам, среди которых нам больше всего нравились те агентства, которые в чем-то были похожи на нас – не дергали, не торопили с выполнением заказов, заботились о людях, работающих в них. Мы выполняли небольшие заказы, которые поступали к нам от местных банков, ювелирных магазинов, супермаркетов, радиостанций, хлебопекарен, прядильных фабрик. И намеревались и впредь держаться этих заказчиков.

 Проходя под большим деревом, отбрасывавшим плотную тень, я почувствовал, как поднимается во мне отрыжка после выпитого пива, но у меня было такое впечатление, что выходит она не через горло, а через глаза. Все вокруг болезненно заискрилось, завертелось на какой-то невидимой оси, и сквозь это искрящееся верчение прочертил свой путь лист, упавший с дерева. По краям он уже был тронут цветом осени, и я впервые осознал, что осень действительно близка. Я стал взбираться по последнему подъему на пути у студии.

 Когда я преодолел половину подъема, то вдруг увидел, что вокруг меня одни только женщины. После того как я прошел мимо автозаправки «Галф» на углу, я не видел ни одного мужчины. Я стал высматривать мужчин в проезжающих машинах, но на всем пути до здания, где находилась наша студия, не увидел ни одного. Женщины были, в основном, секретарши, мелкие клерки, молодые, и не очень молодые, и среднего возраста. Их волосы, уложенные в высокие прически со всякими выкрутасами, покрытые лаком для волос, казались плотными как шапки, и от этого зрелища меня охватила тоска. Я озирался, надеясь увидеть хотя бы одну приличную задницу, и мне это удалось; она была обтянута бежевой юбкой. Но когда девушка повернула ко мне свое пустое, глупое лицо, жуя резинку, всякий интерес к ней мгновенно пропал. Я неожиданно почувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя Джордж Холли, наш работник, почитатель Брака, который повторял про себя все то время, пока у нас работал: я с вами, но я не один из вас. Но на самом деле я такого сказать не мог. Я был один из этих людей, меня окружавших, возвращавшихся на работу после обеденного перерыва, быстро поднимающихся по склону и заскакивающих в свои конторы. Поток служащих обходил с двух сторон модернистский фонтан, в котором поблескивали брошенные туда монеты. И я церемонно присоединился к потоку.

 Дверь открылась, и прямо у меня перед носом в прохладный холл с кондиционированным воздухом проскочила девушка небольшого роста с высокой конусообразной прической. Я слышал, как женщины, проходившие сквозь вертящиеся двери, тихо, но протяжно вздыхали – обеденный перерыв закончился, снова начиналась работа. Я вздохнул точно так же. В лифте тихо играла музыка – такая музыка, «Мьюзэк», играет в тысячах и тысячах других лифтов Америки. И под мелодию «Венского вальса», которая исполнялась на струнных инструментах, мы поднимались вверх. В промежутке между двумя музыкальными фразами я почувствовал, что желудок у меня сделался каменным. Я немного распустил ремешок, и пиво осело. Вытер лоб изнанкой пиджачного рукава. К шестому этажу добрались только две женщины и я – остальные работали в больших открытых офисах страховых компаний на нижних этажах. Я вышел из лифта и пошел по чистому коридору к нашей конторе, на стеклянных дверях которой было наклеено изображение головы лошади. Холли сделал для нас единственную стоящую вещь – вырезал из большой репродукции Брака птицу, превратив ее в Пегаса. Лошадь вежливо посторонилась, пропуская меня внутрь.

 – Кто-нибудь звонил?

 – Звонили, но ничего интересного, мистер Джентри. «Шэдоу-Роу Шелл Хоумз» хотели бы ознакомиться с эскизами на следующей неделе. Звонила молодая женщина насчет работы и спрашивала, не могла бы она прийти на собеседование, но не назвалась, сказала, что позвонит позже. Натурщица, которая должна сниматься для «Киттс», уже здесь.

 – Большое спасибо, Пег, – сказал я. Пег Ваймен работала у нас секретаршей со дня основания конторы, и это чувствовалось во всем. – Я пойду к себе.

 Я отправился через прихожую к себе в кабинет, на ходу медленно стаскивая пиджак. Почему-то только теперь я обратил внимание на то, что холл нашего офиса представляет собой отгороженную часть холла побольше, вытянувшегося по всему этажу. Однако наше помещение было оформлено со вкусом. У Тэда и у меня были действительно прекрасные кабинеты, оснащенные поворотными лампами направленного света; те из наших сотрудников, которые либо работали у нас достаточно продолжительное время, либо получали более высокую зарплату, имели свои небольшие кабинеты, или по крайней мере свои места, отгороженные с трех сторон. Все остальное большое открытое помещение было заставлено чертежными досками. Я остановился и минуту обозревал студию: седые и лысые головы были на своих местах; обладатели блестящих черных волос, вьющихся волос, гладких и прямых волос только возвращались после обеденного перерыва. Странно, но ведь могло случиться так, что я не имел бы никакого отношения ко всему этому – к созданию этой студии, – сказал я себе внутренним голосом, который отличался от того внутреннего голоса, которым я обычно обращался к себе. Но вышло так, что я имел ко всему этому самое непосредственное отношение. Никогда раньше у меня не было такого сильного ощущения, что я пребываю в том месте, которое сам создал. Если бы не я, Олтон Рождерс не сидел бы здесь и не вспоминал о том, как летал когда-то на своем бомбардировщике. Если бы не я, загородка, в которой когда-то сидел Джордж Холли, была бы все еще полна репродукций с картин Утрилло. Если бы не я, головы были бы тут совсем другие, другие пальцы держали бы карандаши и кисти, на столах стояли бы другие стаканы. Все эти люди работали бы в других конторах, их бы здесь просто не было. Все они – вроде как мои пленники. Их жизнь – небольшая часть жизни для одних и большая часть жизни для других – проходит именно здесь.

 Но и моя жизнь проходит здесь, в этой студии. На самом же деле я, конечно, не вспоминал их как «узников» нашей студии, но подсознательно рассматривал как людей, которые принадлежат мне. Я вошел к себе в кабинет и, стянув, наконец, с себя пиджак, повесил его. На секунду положил руку на чертежную доску и принял позу, будто собираясь позировать для рекламы: вице-президент студии «Эмерсон-Джентри» принимает важное решение. Одна из тех поз, которая должна была продемонстрировать, что такие решения, делающиеся ответственными лицами средних лет, являются важным фактором в поддержании на должном уровне экономики и морали всего Западного мира. Забавно, но это действительно могло быть именно так. По крайней мере, мне так тогда казалось. Возможно, так оно и есть.

 На столе у меня лежали кучи пробных фотографий, и среди них я увидел свою жену и своего маленького сына, Дина. Кругом стояли стопки рекламных буклетов, уже одобренных к печати, и пробных, присланных нам назад от заказчиков. Я отметил про себя, что следует напомнить Тэду о настойчивых предложениях, поступающих от некоторых заказчиков, – заняться выполнением различного рода художественных и оформительских работ. Но идея такой переориентировки нашей деятельности ни мне, ни Тэду не нравилась. Я позвонил Джеку Вэскоу, фотографу, и спросил, готов ли он к съемке. Он был готов, «но еще не совсем», и я сел за стол и стал обдумывать, что бы сделать из необходимого, но что не отняло бы много времени.

 Прежде чем заняться чем-нибудь, я просидел с полминуты неподвижно, прислушиваясь к биению своего сердца. И хотя мне в тот момент очень хотелось его услышать, я его не слышал. Из самых моих потаенных глубин выползло ощущение ненужности того, что я собирался делать, и того, о чем я собирался думать, того, на что смотреть – и совершенно неважно, что это должно было быть. Как избавиться от этого гадкого ощущения, задал я себе вопрос. Сделать что-то важное прямо сейчас – вот лучший ответ из всех, которые я мог бы дать самому себе. Просто сделать, и никому ничего не говорить об этом чувстве. Но ощущение бесполезности и бессмысленности любых действий, тем не менее, присуще человеку испокон веков. Оно извечно пугает человека, напоминая ему о смертности и беспомощности. Подобное состояние меня уже пару раз охватывало, и именно когда я был на работе. Хотя, по идее, оно скорее должно было бы приходить, когда я был с семьей, а не на работе, в студии, где всегда было чем заняться, или, по крайней мере, притвориться, что чем-то занимаешься. Хотя это последнее было тяжелее, чем выполнение настоящей работы. Но на этот раз меня ощущение бесполезности просто напугало. Оно так плотно заполнило меня, что если бы даже мне удалось подняться со стула, преодолев невероятно огромный вес так неожиданно обрушившейся на меня вялости и апатии, и я бы пошел доставать воду из холодильника, или беседовать с Джеком Вэскоу или с Тэдом, у меня было бы чувство того, что все это делает кто-то другой. Какой-то бедняга, живущий незаметной и никчемной жизнью, невидимый, как привидение, двигающийся, как бессмысленный автомат.

 Я взял со стола пробный вариант рекламы, которую сделал для «Киттс». Если есть вообще что-нибудь, в чем я достаточно уверен, так это в своей способности привести все элементы макета рекламы в некоторого рода гармоническое соотношение друг с другом. В целом, мне не нравилась слишком традиционная, упрощенная реклама с надписями, сделанными крупными буквами, вопящими: «купите аспирин»; не нравилось мне и холодно-безразличное коммерческое эксплуатирование секса; при этом, не нравилась мне также и излишне «творческая» реклама, со всякими там сумасшедшими штучками-дрючками и выкрутасами. Мне нравилась гармоничность, и поэтому я ценил такие композиции, в которых отдельные элементы не вступали в противоречие друг с другом и не подавляли друг друга. В свое время я получил несколько скромных наград за художественное оформление рекламы, хотя, надо признать, в нашем городе уровень творческого мышления невысок, и конкуренция в этой сфере довольно слабая. Дипломы висели в рамочках на стенах моего кабинета.

 Я взял со стола предложенный нами вариант рекламы женских трусиков «Китн Бричиз» из искусственного шелка; обнаженная девушка – только в трусиках – стоит спиной к зрителю, голова повернута так, что виден ее профиль. Мы планировали дать ей в руки котенка, который должен был выглядывать у нее из-за плеча. Но если делать фотографию в полный рост, то голова котенка может показаться слишком маленькой, едва заметной. Мы, конечно, могли бы обрезать снимок снизу, нам не обязательно было показывать ноги девушки во всю длину, так, чтобы были видны ее ступни, как на этом настаивал финансовый распорядитель «Киттс». Но мне хотелось, чтобы ноги были видны полностью. Толком сказать, почему, я не могу. Может быть, потому, что мне просто нравится форма ступни. К тому же, на фотографии человек выглядит, как это ни странно, во много раз более убедительно и эффектно, если он представлен весь, без каких-либо изъятий. Мы с нашими заказчиками долго обсуждали эту проблему. Менеджер по сбыту из «Киттс», этот невероятный жлоб, поначалу предлагает позаимствовать идею, использованную в какой-то другой рекламе: там был изображен здоровенный мужик, стягивающий с девушки купальник, обнажая ее попку. «Мы можем повторить этот трюк, но с кошкой, – предложил менеджер. – К тому же, это продемонстрирует прочность трусиков». Но совместными усилиями его удалось отговорить от этой затеи; ему объяснили, что в респектабельном каталоге одежды такую рекламу никто не поместит. К тому же, нам вряд ли удастся найти девушку, которая была бы хороша собой и при этом согласилась позировать для подобной фотографии. В итоге он уступил, но продолжал настаивать на том, чтобы в этой рекламе было побольше эротики, чего мне как раз и не хотелось. Когда мы расставались, он сказал: «Но кто бы там ни позировал, у нее должна быть приличная задница. Эти трусики должны обтягивать ее до отказа».

 Я стал прикидывать различные варианты композиции, приближая фигуру девушки к зрителю и, наоборот, удаляя от него вглубь фотографии. Наконец, мне удалось достичь, как мне казалось, вполне приемлемого решения. А буквы мы пустим у нее по бедрам... Но что из себя, все-таки, представляет натурщица? Какое тело оживит мою композицию?

 Я отправился в съемочную секцию студии. Там уже распоряжался Тэд. Он, с уверенным видом художника по интерьеру, безапелляционно и споро переставлял с места на место предметы и людей. Натурщица сидела на складном стуле, прикрывая рукой глаза от яркого света. На ней был клетчатый халатик, в котором было нечто карнавальное, – по крайней мере, мне так показалось. Однако в ней самой, слава Богу, ничего карнавального не было. Хотя нас было всего пятеро, включая осветителя, казалось, что вокруг нее толпится много мужчин. Пришла секретарша Тэда – ее звали Вильма, у нее были тонкие злые губы, – она принесла котенка, которого мы раздобыли в Обществе защиты животных. Она держала его, прижимая рукой к груди, и при этом у нее был такой вид, будто позировать должна была она сама. Макс Фрейли, один из наших сотрудников, занимавшихся клейкой коллажей, принес блюдце с молоком. Я сел на край стола и ослабил узел галстука. Безжалостный, ровный, болезненно-голубоватый свет создавал ту особую, противоестественную атмосферу, которую я терпеть не мог – она вызывала у меня ассоциации с тюрьмой и допросами. Она и в этот раз очень неприятно подействовала на меня. Ко всему прочему, сюда примешивался еще и привкус порнографии. Я сразу вспомнил о тех фильмах, которые обычно смотрят в мужской студенческой компании или в офицерских: глядишь на экран и вдруг с ужасом осознаешь, что когда девушка стягивает с себя халат, камера не уйдет застенчиво в сторону, как это делалось в старых голливудских фильмах – камера снимает босые ноги, потом начинает движение вверх, а потом раз – и все исчезает. А тут понимаешь, что камера начнет заглядывать в самые интимные места, как только халатик будет сброшен; такое подглядывание разрушает женственность, грубо срывая покров тайны и не оставляя ничего сокровенного.

 Тэд попросил девушку встать. Пальцы ног у нее были большие и сильные. Благодаря им, возникал образ девчонки-сорванца, пышущей здоровьем. Я мог бы побиться об заклад, что девушка росла на какой-нибудь ферме. У нее было тонкое, открытое, немного веснушчатое лицо с серыми глазами. В такие глаза приятно смотреть. А если позволяют заглянуть в них, то обычно обнаруживаешь большую глубину. И я посмотрел ей прямо в глаза, потому что мне вдруг очень захотелось. В ее левом глазу я увидел необычное светлое пятнышко – и сразу ощутил его странное и сильное воздействие. Такое пятнышко не только тут же запоминается, но и всплывает в памяти само по себе. Одной рукой – которая тоже казалась сильной – она спокойно Сжимала воротник халата, плотно закрывая им шею. Девушка откинула назад голову, и под таким углом, что сразу пришел на ум акробатический этюд; волосы свесились назад, не касаясь плеч. В это время появились еще две секретарши, чем-то напоминавшие сестер милосердия или тюремных надзирательниц, и стали крутиться вокруг натурщицы.

 Тэд подвел девушку к отметке, сделанной мелом на участке пола, предварительно очищенном от газет. Натурщица уверенно стала на пробковый пол босыми ногами, и Вильма сняла с нее халат. Судя по ступням, я ожидал увидеть мускулистые ноги, но они оказались длинными, плавно очерченными, красивой, гармоничной формы. Я с сожалением отметил про себя, что ей вряд ли удастся долго поддерживать ноги в таком отличном состоянии, и они скоро станут дряблыми. Ее спина выглядела беззащитной, совсем как у девочки, и оттого девушка казалась еще более женственной и милой. Однако больше всего женственности было в ее глазах. Трусики «Китн Бричиз» сидели на ней очень плотно, однако в этом не было ничего вызывающе сексуального. Ее можно было бы воспринимать как сестру, но как раз такого впечатления в нашей рекламе нам и не хотелось создавать. Еще толком не зная, какую я хотел придать ей позу, не зная даже, можно ли вообще добиться нужного нам эффекта изменением позы, я шагнул к ней и коснулся ее плеча.

 Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Теперь, с близкого расстояния, я смог получше рассмотреть и пятнышко, сияющее золотом в ее глазу. В нем было больше золотистости, чем в настоящем золоте. Пятнышко казалось живым, и оно как бы увидело меня. Вблизи девушка казалась совсем другой – в мгновение из молоденькой девушки она превратилась в цветущую женщину. Она, как бы совсем непреднамеренно, скрестила руки на груди, и Макс растерянно примеривался, как бы ей подать котенка. Она взяла котенка одной рукой, прикрываясь другой; при этом се ладонь как чашкой накрыла левую грудь. Глядя на этот жест, я почувствовал, как во мне вспыхнуло исконно мужское, глубинное возбуждение – как будто ласкающие пальцы пробежали у меня в паху. Натурщица поставила ноги в очерченные на полу круги, качнулась – свет соскользнул на мгновение с ее плеч – и, наконец, заняла устойчивое положение. Вокруг нее гудели, заливая светом, нити накала в лампах.

 Мы закончили съемку, получив, по мнению Тэда, «вполне приличный материал». Однако он сказал, что девушка не очень-то нам подходит и мы вряд ли будем прибегать к ее услугам в будущем. Я вернулся к себе в кабинет и стал заниматься тем, чем не занимался с тех давних пор, когда мы только открыли студию. Все время, оставшееся до конца рабочего дня, я перебирал в уме самые безумные идеи. Ничего толкового из этого не вышло, но перескакивая от одной идеи к другой, мне удалось вызвать весьма необычные ассоциации. Отдавая Тэду кучу эскизов и пробных вариантов, я сказал, что хочу взять на пятницу отгул – мне нужно кое-что сделать по дому. Он не возражал. В конце концов, главную работу на этой неделе мы сделали. И нам удалось кое-чего добиться. 

14 сентября

 Наверное, во мне присутствовало нечто такое, что мешало мне видеть сны по ночам или лишало меня возможности вспомнить, проснувшись, что мне снилось, если это действительно происходило. Я мог находиться в состоянии либо полного бодрствования, либо полного забытья, из которого выходил медленно. У меня было такое ощущение, что если бы вокруг меня было совершенно тихо, если бы я не слышал ни звука, я никогда бы и не проснулся. Что-нибудь в мире, меня окружавшем, должно было вытянуть меня из сна, ибо каждую ночь я погружался в него настолько глубоко, что если у меня и возникали какие-нибудь ощущения, то это было чувство, что я погружаюсь все глубже и глубже, пытаясь достичь какой-то точки, линии, границы.

 В этот раз меня разбудил ветер. Я принялся тащить себя из глубин и, подчиняясь инстинкту самосохранения, в очередной раз старался побыстрее убраться оттуда, где был. Я привык к тому, что в этот мир меня возвращает дыхание Марты – во сне она дышала довольно шумно, – но на этот раз это сделал ветер. Начал меня пробуждать просто шум ветра, а потом ветер стал позванивать маленькими металлическими фигурками на ниточках – Марта их прицепила во внутреннем дворике нашего дома; при первом же дуновении ветра бронзовая сова поворачивалась как флюгер и касалась бронзовых птичек, тихо позванивавших, как китайские стеклянные колокольчики, которые в те времена и в тех краях, где я рос мальчиком, были развешены во дворах всех домов. Звук был тихим, прерывистым, очень приятным – по крайней мере, мне так всегда казалось. И когда я выбрался из черноты сна в темноту комнаты, у меня возникло ощущение, что звон этот может вызвать в памяти какое-то воспоминание. Я лежал без движения, как труп, а комната постепенно становилась реальностью. Рядом со мной, в темноте, лежала моя жена.

 Я протянул руку и притронулся к ней, как делал всегда, просыпаясь. Ее голова заворочалась под полотенцем, которое она каждую ночь набрасывала. Я легонько погладил ее по плечу и только тогда вспомнил, что отправляюсь с Льюисом в путешествие. То, что я привык делать по утрам, воззвало ко мне, однако над ним всплыло нечто беспокоящее, полное какого-то неясного страха, расслабляющее, но одновременно и волнующее. Я обнял Марту, готовый как к тому, что она отодвинется от меня, чтобы снова погрузиться в сон, так и к тому, что она прильнет ко мне, ища теплоты и ласки, чтобы потом снова заснуть.

 Когда пятнадцать лет назад мы поженились, она была худенькой девушкой, работавшей медицинской сестрой в хирургическом отделении больницы. Тогда я не задумывался, хорошенькая она или нет, хотя мои друзья убеждали меня – правда, в их словах не чувствовалось ни воодушевления, ни убежденности, – что она хороша собой. Женская красота – если не принимать во внимание того естественного и явно поверхностного воздействия, которое она могла оказывать, – никогда не играла существенной роли в моем общении с женщинами. В женщинах я искал некой искры, чувства глубинной, личностной связи. И когда я повстречался с девушкой, которая ими обладала, – пусть и в небольшой степени, но прочно, – я женился на ней. И мне не о чем было жалеть, и я не жалел ни о чем. Она была хорошей женой и хорошим товарищем, немного жесткой в некоторых вещах, но такая жесткость как раз и позволяет кое-чего добиться в жизни. Марта искренне гордилась тем, что я вице-президент компании, пусть и небольшой; она неустанно повторяла, что у меня есть художественный талант, хотя я-то сам знаю, что у меня никакого таланта нет. Я работал в области графики, и когда мне удавалось подойти к решению тон или иной проблемы с точки зрения, так сказать, механической, мне удавалось достигать неплохих результатов. Исходя из этого принципа, я сделал для нашей гостиной несколько больших коллажей из рекламных плакатов, журнальных фотографий, заголовков спортивных изданий и других подобных вещей. Но этими коллажами и ограничилось мое приобщение к высокому искусству. Вспоминая эти произведения, я подумал о том, что Марте они нравились не столько потому, что создал их я, сколько потому, что они представляли ту часть меня, которая была ей неизвестна и непонятна. Ее вера в мои способности как художника была заблуждением, и хотя я никогда не пытался разубедить ее, я никогда и не поддерживал в ней эту уверенность.

 Я привлек ее поближе, и она прильнула ко мне:

 – Который час?

 – Шесть, – ответил я, глядя на тоненькие, мерцающие стрелки часов, тикающих у изголовья кровати. – Льюис заедет за мной через минут двадцать – двадцать пять.

 – У тебя все готово? – поинтересовалась она.

 – Да, почти. Мне, собственно, нужно только одеться. Я надену свой старый нейлоновый комбинезон и какие-нибудь теннисные тапочки. А когда приедет Льюис, нужно будет загрузить в багажник все, что беру с собой. Я все уже приготовил – совсем немного. Я их сложил вчера вечером в гостиной, после того, как ты легла.

 – Радость моя, тебе действительно хочется ехать с Льюисом?

 – Да, я прямо умираю от нетерпения, – ответил я. – Но если бы я не поехал, то с тоски тоже бы не умер. Хотя работа меня уже достала. Вчера был совершенно гадкий день. Хорошо еще, что хоть после обеда можно было заняться хоть каким-то конкретным делом. У меня вчера было такое чувство... вроде мне все до задницы, все бессмысленно. Мне было на все и на всех наплевать. Если моя поездка с Льюисом поможет мне избавиться от этого ощущения – это как раз то, что нужно.

 – Это... я виновата?

 – О Господи, конечно, нет! – сказал я.

 Но на самом деле в этом, частично, была и ее вина. Собственно, в возникновении чувства безысходности есть вина любой женщины – она представляет собой нормальный, обыденный мир.

 – Знаешь, мне не хотелось бы, чтобы ты уезжал вот так... Точнее, я просто не хочу, чтоб ты ехал с таким настроением. Могу я что-нибудь сделать, чтобы исправить его?

 – Можешь.

 – А у нас есть время?

 – А мы заставим время подчиниться нам. В конце концов, Льюис может и подождать немного. Не на самолет же мы опаздываем. А вот я ждать уже не могу.

 Мы сплелись в любовных объятиях.

 – Ложись на спину, – сказала Марта.

 У нее были очень ласковые руки, они хорошо знали мое тело. В ней осталось что-то от медицинской сестры – практичный подход к сексу, обдуманные, неспешные действия, лишенные какой бы то ни было стыдливости, направленные на то, чтобы приносить максимум удовольствия. Что меня очень заводило. Кровь быстрее текла у меня в жилах, я весь отдался ее рукам; в тишине было слышно влажное причмокивание ее любовных нутряных соков. Потом Марта сползла с меня, положила посреди кровати подушку, отбросила одеяла нетерпеливым жестом и примостилась спиной ко мне, лицом в подушку. Я пристроился сзади, и стоя на коленях, вошел в нее. Передо мной трепетали, поднимались и опускались ее ягодицы.

 – Да, да, вот так, – приговаривала она, – вот так.

 Тепло ее тела, охватывающее меня трепещущими волнами, вызвало во мне воспоминание. Перед моими глазами возникла натурщица в студии, отбрасывающая назад свои волосы и прикрывающая грудь рукой. И в самом центре так умело и возбуждающе двигающихся передо мной ягодиц Марты сиял золотистый глаз, зовущий не к сексу, столь необходимому для существования, а обещающий совсем другое – другую жизнь, избавление.

 * * *

 Я отправился в туалет, и стоя с закрытыми глазами, заструил. Опорожнив пузырь, я запахнул халат и посмотрел в зеркало. Свет, падавший сбоку, высвечивал ту часть головы, где волосы мои стали уже совсем редкими, безошибочно отмечая места, лысеющие быстрее всего, и бросая тени под глазами, будто сообщая мне, что кожа вокруг глаз уже никогда не будет такой, какой была раньше. Наверняка я буду стареть быстро. Но пока еще у меня были хорошие плечи, а бедра и живот, хотя и достаточно тяжелые, оставались упругими. Волосы густо покрывали грудь и верхнюю часть спины; заросший участок напоминал по форме ярмо. Свет лампы окрашивал волосы в мягкие сероватые тона, по цвету напоминавшие обезьяний мех.

 Если бы у меня была возможность выбрать себе внешность по образцу кого-нибудь из ныне живущих, или исторических личностей, или совместить в себе черты и части тела разных мужчин прошлого и настоящего, я бы не знал, на чем остановиться. Наверное, в какой-то степени я позаимствовал такое отношение к собственной внешности у Льюиса. Он постоянно тренировал свое тело, но к одежде относился весьма равнодушно – у него на каждый сезон было всего два-три костюма. Никакого пиетета к одежде у него не было – не то что к телу. «Важно то, что ты можешь заставить свое тело делать, – говорил он, – и что оно сделает для тебя даже тогда, когда ты и не подозреваешь, что же тебе, собственно, нужно. Если будешь постоянно держать себя в форме, или даже, если хочешь, выходить за пределы того, что ты считал для себя предельно возможным – это и спасет тебя». «Спасет меня? – спрашивал я. – Спасет от чего? Или для чего?» Несмотря на мой скепсис, Льюис принимал меня и поддерживал со мной близкие отношения; можно сказать, что я был его лучшим другом. Он заявлял, что я необычно постоянен во всем и мог придерживаться избранного пути в любом деле почти так же стойко, как и он. Единственным моим недостатком, по мнению Льюиса, было неумение верно оценить расстояние. Он считал, что искусство стрельбы из лука не зависит от верного глаза. То есть, он считал, что стрельба из лука, если она не основывается на врожденных, чисто инстинктивных качествах того, кто ею занимается, вообще не может называться настоящей стрельбой. На четырнадцати мишенях я обычно выбивал около 160 очков, а Льюис стабильно показывал 230, а иногда подымался и до 250. Наблюдать за тем, как он стреляет и как любовно ухаживает за луком и всем тем, что к нему прилагается – тетиву и все прочее он изготавливал сам, – было одно удовольствие.

 В гостиной было полутемно. На полу и в окнах лунный свет уже погас. Я стоял у окна и смотрел на занимавшийся рассвет, что за последние десять лет мне приходилось делать нечасто. В гостиную вошла Марта. На ней был халат с оборками. Не задерживаясь в комнате, она двинулась на кухню. У двери остановилась.

 – Ты не видел Дина? – спросила она.

 – Как это? Его что, нет в комнате?

 Мои вещи для поездки, сложенные на полу темной, будто затвердевшей кучей, вдруг рассмеялись, и через мгновение сам Дин появился из-за них. В руках он держал мой большой «боуи» в ножнах.

 Это было странное зрелище. Было такое впечатление, что мальчик одновременно и понимает, что такое нож, и не знает, для чего он предназначен. Он размахивал и грозил мне им с величайшей любовью, и я тоже стал по-дурацки приплясывать, прекрасно понимая, чем может закончиться неосторожное обращение с очень острым ножом, и ни на мгновение не веря, что это действительно может произойти. Наконец, я отобрал у Дина нож и засунул его туда, в темноту, среди прочих вещей. Только тогда я ощутил, что в комнате прохладно. Холодом тянуло от пола, хотя он и был покрыт ворсистым ковром, и я сообразил, что под халатом на мне больше ничего нет.

 Поверх надувного матраса лежал спальный мешок, на нем – моток нейлоновой веревки, нож, мой лук и четыре стрелы. Веревку я купил случайно, увидев ее в спортивном магазине. И сделал это только потому, что Льюис когда-то сказал мне, что «нельзя отправляться в лес без крепкой веревки». Я взял в руки лук. Его было приятно держать в руках, ощущать его вес и водить пальцами по гладким и прохладным изгибам. Это был отличный лук, возможно, я такого лука и не был достоин. Он был не фабричного, а, так сказать, домашнего изготовления. В нем сочетались элементы многих видов стандартных луков – «дрейков», «бен-персонов», «ховаттов», «беаров», – но в итоге он не был похож ни на один из них. К стрельбе из него тоже надо было приноровиться. Центральная часть была достаточно тяжелой, и в целом это был своего рода экспериментальный лук. Я привык к его тяжелой центральной части, и мне это стало даже нравиться, так что с луком иной балансировки мне было бы даже неудобно. Льюис купил этот лук у человека, который был когда-то чемпионом нашего штата и сам этот лук смастерил. У него самого был лук такого же типа, и он превозносил его достоинства, которые поначалу, насколько я помню, казались преимуществами чисто психологического свойства. И лишь постепенно, с течением времени, они стали проявляться на деле. Например, при спуске тетивы отдача была почти неощутима. Стрела уходила очень гладко и, к тому же, тихо. Мой лук не дергался и не щелкал при спуске тетивы, как это происходило с луками Льюиса. Начальная скорость стрелы не была особенно высокой. В первый раз, когда я стрелял из этого лука, мне показалось, что стрела движется невозможно медленно, но потом оказалось, что из моего лука можно стрелять в мишень горизонтально, прямой наводкой, с расстояния больше чем в двадцать метров. Когда отпускаешь тетиву, мой лук какое-то мгновение как будто сомневается, что ему делать дальше, а потом его распрямляющиеся концы резко набирают огромную скорость, и стрела уносится с тетивы, как вышвырнутая катапультой. Траектория полета стрелы очень ровная, самая ровная из всех мною виденных, а проблема отклонения влево-вправо стоит значительно менее остро, чем при стрельбе из луков Льюиса.

 Теперь, когда я держал свой лук в руках и смотрел на его внутренние и внешние поверхности из белого стекловолокна, мне казалось, что это именно тот лук, который просто предназначен для меня. Я полностью на него полагался, я верил в него; к сожалению, в слоях стекловолокна стала накапливаться усталость, и на верхней части луки в некоторых местах появились торчащие кончики волокон. Я установил на лук новую тетиву, в которой сделал щелевой прицел. Льюис никогда не прибегал к нему. Этот прицел – замечательная штука. Мы с Мартой раздвинули дакроновые волокна, вставили между ними маленькие зажимчики, а потом Марта обмотала разделенные половинки оранжевой ниткой. Получилась очень красивая тетива, и мне было очень приятно пользоваться ею. Когда лук натянут до предела, щелевой прицел на тетиве подходит максимально близко к глазу. И цель оказывается заключенной внутри него, слегка подрагивая от того физического напряжения, которое требуется, чтобы удерживать лук в устойчивом положении. Такая кадровка цели имеет большие преимущества, по крайней мере, для меня, ибо то, во что стреляешь, становится изолированным от всего окружающего и входит в какое-то странное, особо интимное отношение со стреляющим. За пределами красной рамки уже ничего не существует, а то, что находится внутри нее, становится ужасно важным и существенным; складывается такое впечатление, что цель создана смотрящим на нее глазом.

 Стрелы у меня, правда, были не очень хорошие, но пользоваться ими было можно. Я обычно пользуюсь алюминиевыми стрелами, и я знал по опыту, что стрелы такой толщины и длины – около 70 сантиметров – вполне подходят для стрельбы из моего лука. Именно стреляя такими стрелами, я достигаю наибольшей точности. К луку клейкой лентой был прицеплен колчан, – во-первых, мне хотелось нести все в одной руке, а во-вторых, у меня попросту не было колчана, который можно носить, перекинув за спину. Стрелы выглядели весьма устрашающе – они были оснащены наконечниками «говард-хилл» с двухсторонними лезвиями и длинным оранжевым спиралевидным оперением. Купив стрелы, я измазал их по всей длине зеленой и черной масляной краской, чтобы хоть как-то закамуфлировать; потом пошел к соседу, у которого было точило, и заточил лезвия наконечников. Причем сделал это очень старательно, так что они стали острыми как бритва. Наконечниками можно было бы побриться. А их плоские поверхности я обработал напильником так, чтобы на них образовались маленькие зазубрины – это, как утверждал журнал «Стрельба из лука», способствует более глубокому проникновению наконечника в цель. Я попробовал край одного из наконечников пальцем, и пришлось идти к свету смотреть – не порезался ли.

 Пореза не было, и я отправился в спальню. Достал из бумажника двадцать долларов, прошел через гостиную на кухню. Марта, босая, ходила туда-сюда перед плитой, ее очки поблескивали, отчего казалось, что она подмигивает. Посмотрел сквозь окно на наш задний дворик. Держа в руке теннисные тапочки, я сел на пол и стал надевать их, продолжая смотреть в окно. Деревья казались порождениями совершенно дикой природы, свободными созданьями, которые лишь случайно оказались рядом с жильем человека, и меня это странным образом взволновало. Дин подошел ко мне сзади и потянул за рукав комбинезона. Я взял его на руки, все еще продолжая глядеть во двор. Обычно детям сразу становится скучно, если взрослые молчат, уставившись на что-то, – дети не понимают, как можно долго смотреть на то, что не движется. Однако на этот раз Дин замер. Я, не шевелясь, смотрел на мир, окружавший нас, и Дин не шевелился тоже. Я поцеловал его, он обнял меня за шею. Обычно он не проявлял нежностей такого рода, и то, что он сделал это сейчас, зародило во мне какое-то беспокойство. Марта тоже подошла ко мне поближе. Ее лицо было разгоряченным от жара плиты. Я поднялся на ноги, и теперь мы все стояли, как примерная семья на фотографии.

 – А ты хоть знаешь, куда вы, собственно, едете? – спросила она.

 – Так, в общих чертах. Наш маршрут точно знает Льюис. Это где-то на северо-востоке штата. Он там часто ловит рыбу. Если все будет в порядке, мы должны вернуться в воскресенье вечером.

 – А что может быть... не в порядке?

 – Все будет нормально, но ведь всякое бывает. Слушай, если бы я считал, что в этом путешествии нас может подстерегать какая-нибудь опасность, ни за что бы не поехал. Поверь мне, ни за что! Я просто хочу немного отвлечься, развеяться. К тому же, говорят, горы в это время года очень красивы. Вот, кстати, – я возьму с собой фотоаппарат.

 Я снова пошел в спальню и взял свой «роллейфлекс», принадлежавший студии. Взял еще запасную тетиву и положил ее в боковой карман на штанине комбинезона. Когда я вернулся на кухню, я увидел в окно, что Льюис уже приехал. Я одной рукой обнял Марту за плечи – таким жестом обычно мужчины обнимают своих друзей, – но тут же обхватил ее и второй, сцепив пальцы за спиной. Дин обошел ее сзади и стал разнимать мои руки.

 Когда я вышел из дома, Льюис уже выбрался из машины и шел навстречу нам. По мере того как он подходил все ближе, его раскрасневшееся волчье лицо расплывалось в широкой улыбке. Обычно он постоянно улыбался, но малознакомые люди неправильно воспринимали эту улыбку, потому что видели лишь профильную часть ее, и от этого им могло казаться, что у него на лице постоянно присутствует какое-то ускользающее выражение самоуверенности и немножко сумасшедшинки – перед ними представало лицо врожденного оптимиста и непоседы. На голове у него была шляпа, какие носят в австралийской глубинке; она была закреплена под подбородком кожаным ремешком. Я вынужден был признать, что в этот раз он надел ее весьма кстати. Держа в руках фотоаппарат и лук, я пошел вместе с ним к машине.

 Машина была забита разными вещами: две палатки, плотные подстилки, два лука, коробка стрел, спасательные жилеты, спиннинг, продукты. Он был фанатик всего, что касалось готовности к путешествию; именно благодаря этой черте его характера он настаивал, чтобы я взял с собой веревку – она, свернутая кольцами, свисала у меня с пояса. Сам я был уверен, что она мне совершенно не понадобится. Льюис также настоял на том, чтобы я надел нейлоновый комбинезон, потому что, по его словам, «нейлон быстро высыхает». Но при всем при этом, если ему нужно было, он мог поехать по разбитой дороге, по которой никто уже не ездил лет пятнадцать, прыгая по ухабам, не считаясь ни со своим удобством, ни с удобством тех, кого он вез, не заботясь о своей машине. Я надеялся, что на этот раз обойдется без такой тряски. Стоя рядом с ним, я чувствовал, что этим ранним утром он мне особенно близок. У него был вид человека, который всегда готов с радостным предвкушением броситься в какое-нибудь безумное предприятие. Рутинная моя жизнь давила на меня своей тяжестью, но когда я был рядом с Льюисом, я всегда чувствовал, что этот вес становится легче, а я становлюсь сильнее и мужественнее.

 Льюис стал складывать мои веши в машину, как всегда, аккуратно и деловито. Заднее окно оказалось чуть ли не полностью закрытым изнутри вещами, почти все из них были зеленого цвета разных оттенков. Прежде чем положить мой лук в машину, он повертел его в руках.

 – Смотри, тут стекловолокно потихоньку сдает, – сказал он, проводя пальцем по верхней части лука.

 – Надеюсь, он еще продержится. Эти волокна уже давно торчат так.

 – А знаешь, – продолжал Льюис, – мне нравится этот лук. Бывало, стоишь с ним, держишь в руках после того, как спустишь тетиву, и думаешь – какого черта, что за дурацкий лук! А потом смотришь – а стрела торчит в мишени.

 – Да, к нему нужно привыкнуть, – сказал я. – С этим луком чувствуешь себя раскрепощенным.

 – Ага, теперь ты это понимаешь! – воскликнул Льюис. – И каждый раз, когда будешь стрелять из него, будешь вспоминать.

 – Поехали, – сказал я. – Солнце уже встает. Мы можем поесть по дороге. А там, на севере, и речка нас заждалась.

 Его вытянутое вперед лицо расплылось в хитрой усмешке.

 – Ты прямо моими словами говоришь.

 – Это ж надо, – сказал я и отправился в последний раз в дом, чтобы забрать сумку с одеждой, в которую засунул шерстяной пуловер, пару маек и джинсы, в которых предполагал спать.

 Закончив грузить вещи, мы обернулись и помахали Марте и Дину, стоявшим в дверях. Очки Марты оранжевыми отсветами отражали восходящее солнце. Я залез в машину и захлопнул дверцу. Байдарка, закрепленная на крыше, придавливала машину к земле, весь салон был забит вещами, поверх которых лежали луки. Мы перестали быть теми, кем были вчера – по крайней мере, я. Если бы с нами произошел несчастный случай, и пришлось бы «устанавливать личность» по тем вещам, которые были на нас и которые мы везли с собой, скорее всего, пришли бы к мысли, что мы геодезисты, топографы, охотники, геологи-разведчики или коммандос передовой бригады каких-то войск, готовящих вторжение. Теперь я был просто обязан оправдать все эти приготовления и должным образом использовать все эти вещи; если не удастся, каким дурацким все это окажется – как, впрочем, и все остальное в этой жизни.

 Я подумал о том, где мне придется спать следующей ночью – о змеях, которые наверняка в такую теплую, не по сезону, погоду повыползали из своих нор, о твердых веточках под боком, о насекомых, которыми кишит лес. И мне вдруг страстно захотелось – у меня действительно было такое желание – вернуться домой, сказаться больным, найти какой-то предлог... Я даже стал прислушиваться – не зазвонит ли телефон, и уже начал раздумывать над тем, что скажу разносчику газет или страховому агенту, или кому-нибудь там еще, кто мог бы звонить в такую рань... тогда я мог бы вылезти из машины, а потом придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не ехать с Льюисом, снять комбинезон... А больше всего мне хотелось просто вернуться в дом, поспать еще немного, а потом поехать на работу... А, я же взял отгул на сегодня! Ну, тогда я бы с удовольствием отправился поиграть в гольф... Но все вещи уже уложены в машину, рядом сидит Льюис со своей самой широкой улыбкой на лице, и всем своим видом показывает, что я – один из избранных, и что он вытаскивает меня на пару дней из скуки обыденщины, или, говоря его словами, позволяет мне «сломать стереотип».

 – Поехали, – сказал он. – Из сонного царства тихонь в бурное царство плещущейся воды.

 С торчавшей над ветровым стеклом байдаркой мы проехали по дороге, ведущей к дому, потом повернули налево; машина ускорила движение, потом повернула еще раз налево и, выехав на шоссе, помчалась по нему на большой скорости. Я глядел в окно, поставив ногу на сиденье. Мы спустились с холма, потом взобрались на следующий и покатили по ровной местности. Через минуту мы были у места встречи. «Олдсмобиль» Дрю стоял у обочины четырехрядного шоссе. На крыше машины была установлена старая деревянная байдарка, которая подходила скорее для плавания по озеру; видавшие виды веревки опутывали ее как сетка; чтобы лодка не царапала крышу, под нее было подстелено старое армейское одеяло. Льюис, не снижая скорости, пронесся мимо «олдсмобиля» и выехал на подъем, ведущий на автостраду. Когда мы проезжали мимо машины Дрю, я показал сидевшим в ней Боллинджеру и Бобби Триппу два пальца, растопыренных в форме буквы "V" [Начальная буква английского слова «viclory» (победа).]– когда-то, после победы над Германией, Черчилль приветствовал таким образом радостные толпы англичан. А Бобби классическим жестом показал мне в ответ оттопыренный вверх средний палец. Я повернулся лицом к набегавшей на нас дороге, удобно растянулся на сиденье и стал наблюдать за тем, как солнце вступает в свои права.

 Солнце поднималось справа от меня, становясь все ярче и ярче, забираясь все выше в небо над заправками «Тексако» и «Шелл», пивными, закусочными «драйв-ин» [«Драйв-ин» (англ. drive-in) – место у дороги, куда можно заехать прямо на машине, чтобы поесть, выпить пива, кофе и т. д., посмотреть фильм; дословно: «заехать в»; предлагаем новообразование «заезжаловка», по аналогии с «забегаловкой».], которые будут мелькать мимо окна на протяжении следующих двадцати миль. Мне не было до них никакого дела, они были для меня чем-то совершенно чудным, закрытым и проносились по обеим сторонам дороги, будто на экране. Но я когда-то побывал в одной из этих «заезжаловок». В желудке у меня произошло какое-то шевеление, и я узнал ее. Справа, по ходу движения машины, я увидел приближающуюся к нам длинную вереницу белых бетонных столбов, за которыми располагался красно-белый «драйв-ин»; оцинкованная крыша отражала лучи солнца; свет вспыхивал, зависал в воздухе, прыгал под разными углами. Я, прищурив глаза, высмотрел один столб в ряду других, и он, казалось, вырос в размерах, подобно тому, как это происходит в глазу ястреба, высматривающего добычу.

 Два года назад, на Рождество, я стоял там, прислонившись к этому столбу; я боялся от него оторваться и прижимался к нему все плотнее, пока, наконец, не начал вертеться вокруг него, все быстрее и быстрее. Потом мне, хотя и с трудом, удалось остановиться, и меня вытошнило, сначала наполовину переваренными кусочками пищи, потом крепкими напитками – они хлестали из меня, как разноцветный коктейль. Днем мы отмечали Рождество у нас в конторе, а потом, насколько я помню, Тэд решил, что неплохо бы выпить еще пивка, которое, по его мнению, должно было меня отрезвить, и мы поехали сюда, в эту заезжаловку. Но когда Тэд увидел, в каком состоянии я оказался после этого пива, он пришел в ужас – человек незнакомый и то смутился бы меньше, лицезрея меня в таком виде. Много раз, когда я был пьян, мне казалось, что некоторые вещи и предметы вокруг меня тоже пьяны, но хотят помочь мне – например, дружелюбные столы, диваны и даже деревья. Однако столб оказался просто мертвой вещью, холодной, бетонной, такой же недружелюбной, как и зимняя ночь. В нем не было никакой теплоты, никакого движения, и я не мог поделиться с ним своим теплом и своим вращением. На меня, обнимающегося с этим столбом, смотрели с возмущением люди, сидящие в машинах, одетые в приличные пальто; их лица, на которые падал свет неоновой вывески, никогда не устающей менять свои цвета, становились попеременно то голубыми, то зелеными; мне показалось, что мой желудок схватила холодная рука, значительно более холодная, чем столб, все во мне прыгнуло вверх, желудок выворачивался наизнанку. И я больше не сдерживался, и все еще хватаясь за столб, позволил всему, что было у меня в желудке, вырваться наружу. Я слышал, как вокруг заводились двигатели машин, а внутри меня мускулы выдавливали из желудка все, что там еще оставалось. Должно быть, я пару раз стукнулся о столб головой – на следующий день я обнаружил на голове пару шишек, одну прямо над глазом. Теперь, проезжая это место, я развернулся на сиденье, чтобы повнимательнее рассмотреть этот столб, наверное, надеясь увидеть в нем что-нибудь особенное. Может быть, я ожидал увидеть выцветшие пятна на земле вокруг него, или что-нибудь в таком роде, – которые свидетельствовали бы о том, что я когда-то там нагадил. Но ничего подобного я, конечно, не увидел, однако почувствовал неприятный потусторонний холодок в животе, желудок встрепенулся – но в следующее мгновение мы были уже далеко. Скоро шоссе сузилось до двух полос, и предместья закончились.

 Этот переход не был постепенным: можно было бы остановить машину на том рубеже, где предместья заканчивались и начиналась сельская местность южной глубинки. Мне захотелось это сделать, вылезти из машины и узнать, какие у меня возникнут ощущения. Предместье заканчивалось мотелем; дальше простирались поля, заросшие сорняками; затем, по обеим сторонам дороги, замелькали рекламные щиты, с которых улыбались румяные девушки, с которых Иисус призывал к спасению, на которых пенились напитки. Даже стены сараев были покрыты рекламой. Мы неслись вперед, с байдаркой на крыше, по дороге, вдоль которой нескончаемой вереницей тянулись сливающиеся в пестрые ленты огромные рекламные щиты, призывающие покупать патентованные лекарства и спасаться, приобщаясь к Библии. Езда по нашим дорогам могла натолкнуть на мысль, что у нас на Юге ничем иным, кроме приема лекарств и распевания евангельских гимнов, не занимаются. И что южане, у которых, судя по этим рекламным щитам, нарушены все естественные процессы выведения шлаков из организма, постоянно страдают жесточайшими запорами и вынуждены поэтому принимать слабительное, чтобы иметь возможность с достоинством отправиться в церковь.

 Мы остановились в маленьком городке под названием Селука и позавтракали в ресторанчике «Хлопотливая пчела». По моему мнению, завтрак был великолепен: нам подали кукурузные лепешки, яйца, много масла, печенье и маринованные овощи. От всего съеденного у меня так раздулся живот, что комбинезон мне стал тесен, и, сев в машину, я перестал замечать все, что творилось вокруг меня, полностью отдавшись пищеварению. Меня тут же стал одолевать сон, но прежде чем заснуть окончательно, я еще успел услышать, как Льюис заводит мотор, и подумать о Марте и Дине... о моей жене и о моем сыне... таких близких мне людях... дома меня всегда ждут...

 Я был мертв, но осознавал, что меня везут... Сон в движущейся машине отличается от всех других видов сна. Временами я слышал, как Льюис говорил мне что-то, но смысла слов я не улавливал. Когда я проснулся, я попросил его повторить все сказанное.

 – ...ну и отправился туда, в национальный заповедник «Грэсс Маунтин Нэшнл Менеджмент Эириа». Я хотел половить форель. Кстати, это недалеко от тех мест, куда мы сейчас направляемся. Дороги там ужасные, но Боже Праведный, если бы ты только видел эту реку! У тебя б на лоб глаза повылазили! Последний раз, когда я там был, я расспрашивал у лесничих, что они знают об этой реке, но никто ничего толком сказать не мог. Они мне сказали, что сами там не бывали, но то, как они произносили слово «там», заставляло думать, что добраться туда будет нелегко. Может, так оно и есть, но это как раз то, что делает такие места особо привлекательными. На том участке, где я побывал, река довольно бурная, но говорят, к югу от Оури становится потише. Но что происходит еще ниже по реке – не имею ни малейшего представления. Оури стоит на довольно высоком и крутом берегу, так что для того, чтобы спустить байдарки на воду, придется, пожалуй, переправиться на другую сторону. Зато в Оури можно будет подкупить чего-нибудь съестного.

 Я лениво открывал и закрывал глаза, но ничего не видел – в них попадали образы внешнего мира, но были не в силах оставить какой-либо отпечаток в памяти. Мир превратился в цветной реальный сон, в котором вещи стали бестелесными. В очередной раз, когда мои веки поднялись сами по себе, я уставился перед собой, но мозг мой еще спал, хотя глаза были уже широко открыты. Мы как раз проезжали по окраине маленького городка. Потом свернули направо, и мимо окон замелькали какие-то серые растения с тонкими веточками, которые на Юге растут вдоль всех проселочных дорог. Дорога бежала к холмам, между которыми вдалеке поднималась гора – высокая, широкая в основании, голубая, как плотный дым от горящего дерева. Еще дальше виднелись другие горы, уходящие вдаль и понижающиеся и с правой и с левой стороны.

 – Забавно, – сказал Льюис.

 – Что забавно? – спросил я, наклоняясь к нему.

 – Забавно, насколько там, на тех холмах, все по-другому, – сказал Льюис. – Там по-другому относятся к жизни, совсем иначе, чем мы, воспринимают то, что жизнь приносит.

 – Мне нужно что-то знать об этом? – поинтересовался я.

 – Как это ни печально, ты не только ничего не знаешь об этом, но и не желаешьоб этом знать.

 – А зачем мне об этом что-то знать?

 – Потому что, черт подери, там, может, есть что-то важное, такое, что важно и для нас. И знаешь что?

 – Нет, не знаю. Я вообще ничего не знаю и не понимаю, о чем ты. Я согласен прокатиться с тобой по бурной реке, выпить виски у костра. Но зачем мне нужно знать что-нибудь про эти твои холмы или про тех, кто там живет?

 – А ты знаешь... – сказал Льюис тихо и спокойно, и это заставило меня прислушиваться к его словам более внимательно, хотя я оставлял за собой право перестать слушать, если то, чему он придавал такое значение, окажется для меня все-таки неинтересным. – На этих холмах живут люди, которые еще поют песни, не записанные ни одним собирателем на пленку. Я даже видел там у одного семейства настоящий дульцимер – это такой инструмент, вроде цимбал, с тремя или четырьмя струнами; его кладут на колени и играют на нем молоточками или как на гитаре, пощипывая.

 – Ну и что из этого?

 – Может быть, ничего, а может – кое-что.

 – Пускай этим интересуется Дрю, – сказал я. – И знаешь что, Лью? Если бы эти твои ребята с холмов, со всеми своими песнями и как их там – дульцимерами – спустились с гор и повели нас к новым небесам и к новому раю на земле, мне было бы на все это начхать. Я человек, живущий только сегодняшним днем. И мне кажется, я всегда был таким. Я ничего особенно не представляю из себя ни как художник рекламы, ни как стрелок из лука... Меня прежде всего интересует скольжение. Ты понимаешь, что я имею в виду?

 – Нет. Ты хочешь, чтобы я догадался?

 – Можешь не напрягаться, я сам скажу тебе. Скольжение – это когда в жизни все движется с наименьшим трением... Нет, не так: скольжение – это способ жизни, это жизнь с минимальным трением. Трюк заключается в том, чтобы найти себе в жизни скромное занятие, которое тебе под силу, а потом все время смазывать его. Со всех сторон. Чтоб все скользило как по маслу.

 – Но в твоем скольжении нет места безрассудству! Ты считаешь что в жизни без него можно обойтись?

 – Да, считаю. И никаких безрассудных поступков.

 – И поэтому следует...

 – И поэтому следует делать то, что делается. Делаешь себе свое дело, и стараешься делать его как надо. А изредка – очень, очень редко – можно чего-нибудь там такое учудить.

 – Посмотрим, посмотрим. – Льюис быстро взглянул на меня так, будто он поймал меня на слове. – Насчет учудить – это интересно. Сидишь ты в своей конторе, и что ты видишь вокруг? Столы, шкафы, ящики и ящички, бумаги и все такое прочее. Сидишь на неподвижном стуле. И сам ты становишься вроде как частью этой мебели. А вот когда почувствуешь под собой пляшущую реку – для тебя все сразу изменится. Когда вокруг тебя запенится вода, тебе будет наплевать на то, что ты там какой-то вице-президент какой-то конторы «Эмерсон-Джентри». И ты будешь вести себя не так, как требует твое положение в обществе, а так, как требуют постоянно меняющиеся обстоятельства. Понимаешь, нужно будет что-то делать,очень конкретное, и ежесекундно.

 Он помолчал, давая мне время проснуться полностью.

 – Знаю я, – сказал Льюис, – ты считаешь, что я просто чокнутый. Самовлюбленный фанатик. Но я вовсе не такой.

 – Нет, так бы я тебя не назвал.

 – Я просто считаю, что вскоре все повернется так, что главным снова станет человеческое тело, раз и навсегда, – сказал Льюис. – И я хочу быть к этому готовым.

 – Что «все» и куда повернется?

 – Человеческий род. Я считаю, что наша машинная цивилизация зайдет в тупик, вся эта техника выйдет из строя, все эти политические системы рухнут, а те немногие, которые выживут, уйдут в горы и начнут все сначала!

 Я пристально посмотрел на Льюиса. У него, как и у всех у нас, отправившихся вместе с ним в это путешествие, был дом в зажиточной части города; у него были деньги, красивая жена, трое детей. Трудно было поверить, что после того, как он обойдет всех тех, кому он сдает жилье, выслушает их жалобы и успокоит их, он каждый вечер посвящает себя подготовке к выживанию, тренируя для этого свое тело. Какая безумная фантазия могла заставить человека поступать подобным образом? Неужели Льюиса так беспокоили видения ядерной катастрофы, мучили ночные кошмары, в которых ему приходилось спасать свою семью из-под развалин и пробираться сквозь дымящиеся пепелища, заваленные трупами, вот к тем самым голубым холмам?

 – Мне построили бомбоубежище, – продолжал он. – Как-нибудь покажу его тебе. В нем двойные двери, закрываются совершенно герметично. Я запасся бульонными кубиками и мороженым мясом по крайней мере года на два. Там есть игры для детей, проигрыватель, набор пластинок. Есть пластинки, так сказать, обучающие игре на флейте. Мы можем образовать семейный оркестр. Но вот однажды я спустился в свое бомбоубежище, сел там и стал думать. И пришел к выводу, что выживание зависит не от всяких там железяк и технических приспособлений, не от двойных герметических дверей и не от шахматных фигурок и всяких там фишек. Выживание зависит только от меня самого. Человеку дано его тело, и от него самого зависит, как он им распорядится. Тело – это то единственное, что нельзя ничем заменить. Оно просто есть, и все тут.

 – Ну а если будет очень высокая радиация, или воздух будет так заражен, что нельзя будет дышать? Что, если радиация не будет уважительно относиться к твоему могучему телу?

 – В этом случае, – сказал Льюис, – я признаю свое поражение, дружище. Но если ситуация будет такой, что в ней все-таки будет шанс выжить, я не хочу упустить его. Ты же знаешь меня достаточно хорошо, Эд. И как ты, наверное, уже догадываешься, я отправляюсь в какие-нибудь дикие места, например, в эти горы, и думаю, что выживу в таких условиях, в которых большинство погибло бы.

 – И ты ко всему готов?

 – Думаю, да. С точки зрения, так сказать, физиологической, я готов полностью. Иногда у меня возникает даже нетерпение – скорее бы. Жизнь – одна беготня, все так сложно, что я бы вовсе не возражал, если бы это случилось именно сейчас, и дело дошло бы до простого физического выживания. Выживает тот, кто готов к выживанию. Ты можешь сказать, что я чокнулся на этом выживании. Эдакий, так сказать, пунктик. Не думаю, кстати, что найдется много людей, которые бы относились к проблеме выживания так же серьезно, как и я. Почти все готовы повыть, повыдирать себе волосы на голове, впасть в истерику, даже проявить какую-то бурную деятельность, но очень кратковременно, в панике. А большинство, как мне кажется, все-таки не будет очень сопротивляться – будут даже рады, если для них все быстро закончится.

 – Это все касается только тебя? А жена знает об этих твоих настроениях?

 – Конечно. Ей очень понравилось бомбоубежище. А теперь она учится готовить на костре. У нее все отлично получается. Она даже говорит, что возьмет с собой краски, чтоб создавать новое искусство, в котором все будет максимально упрощено, представлено самое главное, и знаешь, как в наскальной живописи – не будет никаких там тебе фиглей-миглей, как в современном искусстве.

 У меня было ясное ощущение того, что Льюис по-настоящему никогда не вдумывался в эти свои фантазии, хотя наверняка говорил он обо всем этом очень много – со своей женой, может быть, с кем-то еще.

 – А куда бы ты отправился? – спросил Льюис. – Куда бы ты отправился после того, как умолкнут радиоприемники, погаснет телевизор и никто уже тебе не скажет, куда бежать, где спасаться?

 – Ну, я бы, наверное, отправился на юг, туда, где потеплее. Постарался бы добраться до Флориды, к морю – хотя бы рыбу ловить, если ничего другого съестного не останется.

 Льюис показал рукой на приближающиеся холмы, которые все увеличивались в размерах и из эфемерных, плоских голубых силуэтов превращались в настоящие горы.

 – Я отправлюсь вот туда. Туда, куда мы сейчас едем. Там можно обосноваться, там есть все, что нужно для жизни.

 – Например?

 – Если растения, деревья, животные выживут, можно жить так, чтобы не спасаться от природы, а, наоборот, идти к ней. Можно охотиться, даже чего-нибудь там выращивать, разводить. Этого вполне хватит, чтобы выжить. Да, такая жизнь быстро загонит в могилу, а пока живешь, будет тяжко, и детям твоим будет тяжко. Но каким-то изгоем не будешь себя чувствовать, будешь жить одной жизнью с природой.

 – А почему бы тебе в таком случае, – сказал я, – не отправиться в эти горы прямо сейчас и жить там – так, как ты описываешь? Ты мог бы охотиться, возделывать землю, выращивать животных. Ты бы мог испытывать там эти свои страдания и терпеть, без всякой водородной бомбы. Мог бы основать колонию таких же, как ты. Ты думаешь, Каролине понравилась бы такая жизнь?

 – Нет, сейчас это было бы не то. Как ты не понимаешь! Это было бы просто эксцентричной выходкой. Выживание зависит... оно зависит от того, что необходимовыжить, когда нет другого выхода. Только тогда, когда это твой последний шанс, та жизнь, о которой я говорю, имеет смысл. Самый последний шанс.

 – Надеюсь, что до этого не дойдет. За получение такого шанса пришлось бы заплатить слишком дорого.

 – За выживание нельзя заплатить слишком дорого, – сказал Льюис таким тоном, что я понял – эта часть беседы окончена.

 – А что там за жизнь сейчас? – спросил я. – Как там живут сейчас, пока ты не отправился туда устанавливать свое Царство Здравого Смысла?

 – Наверное, такая, как и положено ей быть. Охотятся, плодятся, как кролики, немножко занимаются фермерством. Гонят виски понемножку. Много музыки. Все на чем-нибудь играют – на гитаре, банджо, гармошке, ложках, дульцимерах. Они их называют «далсимор». Музыка кругом. Будет жаль, если Дрю не послушает, что и как там играют. Там живут хорошие люди, Эд. Но они замкнуты в своем кругу, у них своя, особая жизнь. Они делают то, что им хочется делать, и если им уж чего-то захотелось, их не остановишь. У всех, кого я там встречал, в каждом семействе есть кто-нибудь, кто сидит в тюряге. Некоторых посадили за незаконное изготовление виски, или незаконную его продажу, но большинство сидит за убийство. В тех местах убийство не считают чем-то особенным. Убивают запросто. Но тебя не тронут, если будешь вести себя так, как ведут себя они. А если ты кому-нибудь понравишься, то для тебя сделают все. И все семейство такого человека для тебя сделает все. Вот давай я тебе расскажу одну историю. Это произошло два года назад.

 – Расскажи.

 – Мы с Шэдом Маккеем ходили на байдарках по речке Блэквелл-Крик. Речка в ту пору года была мелковата, и нам стало немножко скучно. Мы занимались только тем, что гребли, а жарко было адски, Вот Шэд и говорит: возьму-ка я для разнообразия лук и отправлюсь в лес поохотиться на кроликов. Он вылез из байдарки, и мы договорились, что он будет двигаться вдоль речки, а я буду плыть вниз по течению, и встретимся там, где наша речка впадает в реку Кагула.

 Он ушел себе в лес, а я поплыл по реке. В тот день, помню, видел дикую кошку на водопое. Ну вот, добрался я до того места, где мы условились встретиться. Вытащил байдарку на берег, улегся на большом камне и стал его ждать. Жду, жду, а его все нет. Стал прислушиваться. Ничего, кроме обычных лесных звуков, не слышу. Стало темнеть, я начал уже волноваться. Болтаться одному по лесу в темноте – совсем неподходящее занятие, да и мне там торчать ночью совсем не хотелось. Я к такому не был готов. Понимаешь, я был еще не готов.У меня с собой не было никакой еды. У меня не было лука. Сижу я как дурак на этом камне, а в кармане у меня только складной нож, моток веревки в лодке – и все.

 – Тебе нужно было это воспринимать как проверку того, что ты можешь, проверку на выживание, – не удержавшись, подколол я Льюиса.

 Но его было трудно задеть такими замечаниями. Он твердо стоял на своем.

 – Неподходящая ситуация была для проверки, – сказал Льюис и продолжил свой рассказ. – Ну, сижу я там у реки, становится все прохладнее, чувствую – продрог до костей. Оглядываюсь – смотрю, невдалеке кто-то стоит, смотрит на меня. «Чего ты тут делаешь, парень?» – спрашивает. Тощий такой, комбинезон на нем, в белой рубашке, рукава закатаны. Я ему рассказал, что, вот, плыл на байдарке по реке с приятелем. Приятель отошел, сейчас вернется. Поначалу он слушал очень недоверчиво, но потом мы понемногу разговорились. Он сказал, что у него недалеко стоит его перегонный куб, о чем я и так уже догадывался. Он и его сын гнали виски. Ну, привел он меня к этому своему перегонному устройству. Действительно недалеко, где-то с четверть мили от реки. Его пацан как раз разводил огонь. Сели, стали беседовать. «Ты вот говоришь, что где-то по лесу ходит человек с луком и охотится. А он знает эти места?» – спрашивает меня этот мужик. «Нет, – говорю, – не знает». «А тут, чтоб ты знал, покруче, чем в каталажке, в южной Джорджии, – говорит. – Можешь мне поверить, я знаю, что говорю. А ты хоть представляешь, где этот парень может быть?» Отвечаю, что нет, не представляю. Где-то поблизости, наверное...

 Тут мне захотелось рассмеяться. Несмотря на всю свою маниакальную приверженность «готовности», Льюис постоянно попадает сам в такие ситуации и других втягивает. И я мог только надеяться, что в этот раз ничего такого не случится.

 – Ну и что было дальше? – спросил я.

 – Горит костер, тени прыгают. Мужик этот встает, подходит к своему пацану – тому лет пятнадцать было, – и о чем-то там они шушукаются. Потом вроде идет назад ко мне, но останавливается, поворачивается к своему сыну и говорит: «Сынок, пойди, найди того человека». У меня аж внутри все похолодело. А мальчик встает, не говоря ни слова, идет, берет электрический фонарик и старое ружье, однозарядное, двадцать второго калибра. Насыпает себе в карман патронов из коробки. Потом подзывает к себе собаку – и уходит в лес.

 – Вот так вот просто, поворачивается и уходит в ночной лес?

 – Он пошел в ту сторону, куда я показал. Вот и все. Никаких расспросов. Он мог полагаться только на себя. И, конечно, на своего отца. Это как раз именно то, о чем я тебе толкую. В них есть что-то особенное. Можешь спорить со мной сколько тебе угодно. Я это знаю.Уверенность в себе, уверенность в своих близких. И все устраивается само собой. Этот мужик не приказывал своему сыну, не заставлял его делать что-то против воли. Парень просто знал, что ему надо делать. Он встал и ушел в темноту.

 – Ну и что из этого?

 – А то, что они сильнее нас, Эд. Да, как это ни печально, мы слабее. Неужто ты думаешь, что твой Дин отважился бы на такое, если б ему было сейчас пятнадцать лет? Даже если б попытался это сделать, ничего бы у него не вышло. Когда ему будет пятнадцать лет, он ни за что не уйдет вот так, в ночной лес со своей собакой.

 – Но этого мальчика могли убить! И может быть, его папаша жопа, – сказал я.

 – Может быть, но мальчик так не считал. Для родителей позволить своему ребенку поступать так не легче, чем для него самого. Но если и родители и сын признают это, все происходит, как надо. Понимаешь?

 Я не совсем понимал, но ничего не стал выяснять.

 – А у этой твоей истории есть окончание?

 – Есть, – сказал Льюис. – Около двух часов ночи, когда костер уже почти догорел, а я уже дремал, прислонившись к дереву, мальчик вернулся. И привел с собой Шэда, прыгающего на одной ноге. Другая нога у него была сломана. Он сломал ногу, когда в темноте лазил по кустам. Пытался себе как-то помочь, но ничего у него не выходило. И тут его нашел этот мальчик. Бог его знает, как это ему удалось.

 – А если б он не нашел Шэда?

 – Для мальчика это не имело никакого значения. Он пошел на поиски, он попытался помочь. Его ж никто к этому не обязывал... Точнее – он не мог не пойти. Ну, как бы там ни было, он пошел. Шэду пришлось бы очень туго, если б его не нашли.

 – Я встречался с твоим Шэдом. В прошлом месяце на собрании бизнесменов и менеджеров довольно высокого уровня. Может, он тебе и приятель, но извини, не могу сказать, что тогда в лесу стоило так сильно напрягаться, чтоб его спасти.

 – Эд, нехорошо так говорить, бессердечно.

 – Допустим. Но что из этого?

 – Кстати, в принципе, я с тобой согласен, – сказал Льюис после краткого молчания. – Он действительно не очень хороший человек. Пьет слишком много, и пьет по-дурному. Слишком много болтает. Толку от него мало и на реке, и в бизнесе, и – я в этом почти уверен – в постели с женой или с кем бы там ни было. Но дело не в этом. Пускай он сам разбирается со своей жизнью и сам определяет для себя свои жизненные ценности и принципы. Мальчик отправился в ночной лес и приволок Шэда, потому что он действовал в соответствии со своимижизненными принципами. И они сложились благодаря его отцу. Или, если хочешь, несмотря на то, какую жизнь ведет его отец. Несмотря на их невежество, его собственное и его отца. Несмотря на их предрассудки и суеверия, несмотря на то, что они легко проливают кровь, убивают, пьют. Несмотря на всю их грязь, глисты и солитеры, несмотря на то, что они живут воспоминаниями о прошлом, несмотря на то, что живут они недолго. А может быть, все-таки, именно благодаря всему этому. Меня их образ жизни восхищает, меня восхищает то, что этот образ жизни делает из этих людей, меня восхищают эти люди, которые сами же и создают этот образ жизни, а если ты не понимаешь, почему – ну и хуй с тобой.

 – Ладно, – сказал я, – тогда хуй со мной. Но я все-таки всегда буду предпочитать городскую жизнь.

 – В этом я и не сомневался. Но тебя будут грызть сомнения.

 – У меня могут возникать сомнения, но грызть они меня не будут.

 – В этом-то все и дело. Город слопал тебя со всеми потрохами. Ты можешь жить только в городе.

 – Правильно. Но, Льюис, город одолел и тебя тоже. Мне не хотелось бы этого говорить, но ты просто время от времени играешь в разные игры. И я играю в игры, например, я играю роль художника по рекламе. Но я честно это признаю. Для того, чтобы жить, содержать семью, мне нужно это делать, и я это делаю. Я не мечтаю о каком-то там новом обществе. И я принимаю все так, как оно есть. Я не читаю умных книжек и не придумываю новых теорий и идей. Какой был бы толк от них? А ты живешь в мире фантазий.

 – А что еще человеку остается? Все зависит от того, насколько твои фантазии сильны, и от того, насколько ты внутренне действительно – по-настоящему -соотносишься со своими фантазиями. От того, насколько соответствуешь тому, что ты там себе нафантазировал. Не знаю, какая там у тебя главная фантазия, но могу спорить, что ты не дотягиваешь до нее.

 – Моя фантазия очень проста.

 Но я не сказал, какие формы она принимала в последнее время, не рассказал о золотом пятнышке в глазу натурщицы, которое потом засветилось в центре между ягодицами моей жены, когда она двигала ими, доставляя нам обоим удовольствие.

 – Моя тоже, но я делаю все, чтобы она стала реальностью. Возможно, никогда не возникнет ситуация, в которой придется бороться за выживание. И знаешь, по ночам я сплю спокойно, меня ничего не беспокоит, я становлюсь сам собою, пусть я как личность и не представляю собой ничего особенного. Меня никто не формировал, я сам себя формирую. Я сам для себя выбираю, каким мне быть, и я таков, каков я есть.

 – Но можно быть и совсем другим. Выбор большой, – сказал я.

 – Да, выбор большой. Но я выбрал для себя то, что мне больше всего подходит. Например, когда отпускаешь тетиву и посылаешь стрелу в цель, и знаешь, что все сделал как надо, – это приносит удовлетворение. Ты знаешь, куда летит стрела, знаешь, что она прилетит именно туда, куда ты хочешь – и больше ей некуда деться.

 – Боже, Льюис, – воскликнул я, – но это очень узкий подход к жизни!

 – Кто знает, кто знает. Но я верю в принцип выживания. Выживание в самом широком смысле слова. И каждый раз, когда я еду в эти горы, моя уверенность в том, что я прав, становится все крепче. Знаешь, сколько бы у нас ни было так называемых «современных удобств», человек может споткнуться, упасть и сломать ногу. Как это случилось с Шэдом. И он будет лежать в лесу, придет ночь, он будет думать о том, что в гараже у него стоят две машины, одна из них суперновая модель, его жена и дети смотрят телевизор, какой-нибудь там фантастический фильм, а он пытается ползти сквозь кусты, отдуваясь и воя от боли. Человеческое тело остается тем, чем оно всегда было. Оно чувствует страх, боль, как это было испокон веков. В последний раз, когда я был в этих местах...

 – Это ты про то, как ты сломал ногу, дружище?

 – Было такое. Я сломал себе ногу, как последний дурак. Я был один. Там была одна маленькая речка, в ней я хотел половить форель, но было трудно туда добраться. Я привязал веревку к дереву и спустился к речке по очень крутому откосу. Спускаться пришлось метров десять. Стал ловить рыбу... Какая это была ловля, Эд! Там я провел один из лучших дней в своей жизни, а вокруг никого: ни мужчин, ни женщин, ни зверей. С ними мне очень редко бывало так хорошо. Потом я начал карабкаться по веревке вверх. Она сильно врезалась в правую руку, было чертовски больно. Тогда я чуть ослабил давление на эту руку и попытался обернуть веревку вокруг руки каким-нибудь другим способом. Не знаю, как так получилось, но вдруг оказалось, что я лечу вниз. Точнее, я сообразил, что произошло, только тогда, когда был уже внизу. Приземлился неудачно, прямо на одну ногу. Я даже расслышал, как в лодыжке чего-то там хрустнуло. В высоких резиновых сапогах взбираться назад было весьма непросто, доложу я тебе. Но когда я попытался встать на обе ноги, я понял, что иначе я оттуда не выберусь.

 – Ну и как же ты выбрался?

 – По веревке! Вытащил себя, подтягиваясь только на руках – сначала левой, потом правой, и так до самого верха. А потом прыгал на одной ноге, полз. И можешь себе пожелать, чтобы тебе никогда не пришлось пробираться по лесу на одной ноге. Я хватался за деревья, будто каждое было моей мамочкой.

 – Может быть, тогда так оно и было.

 – Нет, но я все-таки выбрался. А остальное ты и сам знаешь.

 – Знаю, но несмотря на то, что с тобой произошло, ты снова туда едешь.

 – Именно так. И знаешь что, Эд? В том происшествии было нечто особенное, концентрированное. Тогдашняя поездка была великолепной, несмотря на сломанную ногу и все остальное. А ночью, перед тем, как я сломал ногу, я слушал Тома Маккэскилла.

 – А кто это?

 – Ладно, я тебе расскажу. Приезжаешь в эти места, в лес, к реке, сидишь в кустах, охотишься или чем-нибудь занимаешься другим, и вдруг, среди ночи, обязательно услышишь страшный вопль – самый страшный, какой только может вырваться из человеческой глотки. И непонятно, откуда этот вопль несется. Просто слышишь его, вот и все. Иногда он раздается один раз, а иногда он повторяется и повторяется.

 – Ну и что же это такое, скажи мне ради Бога!

 – Там живет один старик. Он каждые две недели берет большую бутылку виски – покупает или делает бухло сам – и ночью отправляется в лес. Мне рассказывали, что он сам толком не знает, куда идет. Он просто заходит в лес и топает себе, пока не устанет.

 Потом разводит костер, садится рядом и начинает хлебать из своей бутылки. Когда уже прилично наклюкается, он начинает выть. Такое у него развлеченьице. Как говорят, пока не попробовал, не говори, что плохо. Ты когда-нибудь такое пробовал?

 – Нет, не пробовал. Может быть, теперь попробую. Вряд ли у меня будет еще когда-нибудь такая возможность. А может, нам вовсе не стоит плыть по этой реке? Может быть, нам просто развести костер, сесть рядом, хорошо принять и выть? А Дрю будет играть на своей гитаре. Наверняка ему это понравится. Могу поспорить, он предпочтет такое времяпрепровождение болтанию в байдарке.

 – Я – нет. А ты?

 – Пока не попробовал, не говори, что плохо, – сказал я. – Но я бы тоже не хотел такого. Признаться, мне уже не терпится сесть в лодку. Ты меня так накачал этими своими рассказами о «таинственном ощущении реки», что я уверен – как только опущу в воду весло, со мной произойдет какая-то фантастическая перемена.

 – Подожди, потерпи еще малость, дружище, – сказал Льюис. – Ты еще заскулишь, тебе захочется домой. На реке все по-настоящему.

 Я взглянул на голубые горы, которые становились все более плотными и все менее облакообразными; от движения машины на поворотах дороги они перемещались с одной стороны шоссе на другую, возвращались, располагались прямо по центру движения, потом снова съезжали в сторону и при этом, казалось, отвердевали на глазах. Мы проехали участок, заросший кустарником, потом покатили по равнине, которая простиралась вокруг нас на много миль и упиралась прямо во вздымающуюся гряду холмов. Они, по мере того, как мы к ним приближались, меняли свой цвет от голубого до светло-золотисто-зеленого – цвета миллиардов и миллиардов листьев на деревьях, растущих на склонах холмов.

 Около полудня мы уже ехали меж холмов, но пока еще по шоссе. На перекрестке дорог съехали на асфальтированную дорогу, потом свернули на старую дорогу, уже снова с бетонным покрытием. Бетон был потрескавшимся, в трещинах росла трава. Насколько я мог судить, дорогу эту строили еще в тридцатых годах. По центру ее извилисто бежала разделительная линия, проведенная смолой. Потом мы свернули еще на одну бетонную дорогу, которая местами просела, местами была покрыта большими трещинами и выбоинами. Машину заносило, нас трясло, но мы продолжали двигаться вперед. Дорога была в таком запущенном состоянии, что ремонтировать ее уже не было смысла.

 До Оури оставалось ехать еще не менее сорока миль. Нам нужно было туда добраться, нанять двух человек, которые бы перегнали наши машины в Эйнтри, затем спустить байдарки на воду, проплыть какое-то расстояние, найти подходящее место для лагеря, поставить палатки. И все это до наступления темноты. В городке мы хотели, если это будет возможно, купить еще немного каких-нибудь продуктов. Времени на все это у нас было достаточно, но чтобы поспеть все это сделать, нужно было поскорее добраться до городка. Льюис прибавил скорость – плохие дороги будто дразнили его и заставляли ехать быстрее. Байдарка над нами скрипела и стучала по крыше.

 Теперь нас окружали деревья, великое множество деревьев. Я даже с закрытыми глазами мог бы определить, что мы едем среди деревьев – вот, судя по звуку, едем мимо густой рощицы, вот безлесый участок, вот опять деревья. Я был удивлен богатству цветов и оттенков листвы. Я всегда думал, что сосна – самое распространенное дерево в нашем штате, но теперь убедился, что это не так. Я понятия не имел, как все эти деревья называются, но они были великолепны в своем огненном убранстве. Казалось, они меняют цвет прямо на глазах. Листья начали желтеть и краснеть совсем недавно, и пламя их увядания было еще не очень жарким. Но оно уже возгорелось, и разгоралось все сильнее.

 – Ты только посмотри на эти деревья, – сказал Льюис. – Я бывал здесь в апреле – это было поразительное зрелище.

 – Сейчас это не менее поразительное зрелище, – отозвался я. – Но я не совсем понимаю, что ты, собственно, имеешь в виду?

 – Ты что-нибудь знаешь о личинках липовой моли?

 – Конечно. Постоянно читаю о них. И вообще... Ну, шучу. Честно сказать, понятия о них не имею.

 – Каждую весну, когда личинки начинают проявлять активность личинки – это такие червячки, гусеницы, – так вот, этих личинок иногда бывает невероятно много. Смотришь на деревья и видишь – происходит что-то необычное.

 – Что необычное?

 – Видишь их массовое повешение. Самоповешение миллионов и миллионов личинок.

 – Это опять какие-то твои придумки?

 – Нет, дружище, никаких придумок. Эти личинки выпускают из себя тонкую нить, вроде паутинной, цепляют за веточку, за листик, а потом опускаются вниз. Куда ни посмотришь – кругом в воздухе болтаются эти личинки на концах своих нитей, извиваются и корчатся – как повешенные, которые никак не хотят умирать. Некоторые из личинок почти черного цвета, некоторые – коричневые. Идешь по лесу – тишина и спокойствие. Такая тишина! Только эти личики извиваются в воздухе... Но они далеко не безобидны – жрут листья. Правительство пытается придумать какой-нибудь способ, чтобы от них избавиться.

 День выдался теплый. Все вокруг еще было зелено, но сквозь эту зелень уже пробивались золотисто-желтые и красные цвета, отчего зелень казалась еще ярче, так что глазам было больно. Мы поехали через городки Уайтпэс и Пелэм, совсем крошечные. Потом петляющая по склонам дорога пошла вверх. Густые леса плотно подступали к городкам, заполняли все пространство вокруг них и между ними.

 – Высматривай оленей, – сказал Льюис. – Когда им не хватает корма в лесу, они выходят к кукурузным посевам и идут вдоль дорог.

 Я стал озираться по сторонам, но ничего особенного не увидел. На одном из поворотов дороги мне показалось, что при нашем приближении какое-то животное бросилось назад в лес. Но когда мы проезжали это место, листья на кустах, там, куда оно вроде бы нырнуло, были неподвижны, так что, скорее всего, мне просто показалось.

 Наконец мы приехали в Оури. По всей видимости, это был окружной центр. В нем имелся побеленный известкой дом, который назывался «городским советом»; в этом же доме располагалось помещение «тюрьмы», а возле него стояла старенькая пожарная машина. Мы подъехали к заправке «Тексако» и спросили, нет ли кого-нибудь, кто хотел бы заработать немного денег. Когда Льюис выключил мотор, стало слышно гудение насекомых, наполнявшее даже центр городка. И от этого тишина казалась еще более глубокой. К машине со стороны Льюиса подошел старик в соломенной шляпе и рабочей рубашке, наклонился и стал беседовать с Льюисом сквозь открытое окно. Он выглядел как хиллбилли [Человек из бедных горных районов американского Юга.]из плохого кинофильма – актер, играющий характерную роль и выряженный слишком достоверно, чтобы в эту достоверность можно было поверить. Неужели это и есть тот местный колорит, который так нравился Льюису? Городок казался сонным, затхлым и уродливым и, что самое главное, совершенно ничтожным. В таком месте невозможно было встретить какую-нибудь интересную, достойную личность, которая хоть чего-нибудь бы стоила. Городок был поистине ничтожен, как ничтожны большинство таких городов и большинство живущих в них людей. Льюис спросил старика, согласился бы он и кто-нибудь еще за двадцать долларов перегнать две машины в Эйнтри.

 – Что, для того, чтобы управиться с этой колымагой, нужны двое? – спросил старик.

 – Если бы это было так, то нам понадобилось бы тогда просить четверых, – сказал Льюис, не объясняя еще раз, что нужны водители для двух машин. Он сидел и ждал. Я взглянул на нос байдарки, торчащий над ветровым стеклом; с него свешивался крюк.

 Через пару минут, показавшихся очень долгими, подъехали Дрю и Бобби на своей машине.

 – Теперь понятно, что я имею в виду? – сказал Льюис.

 Дрю и Бобби выбрались из машины и подошли к нам. Старик повернулся, будто почувствовал угрозу – окружают! Его движения были невероятно медленными. Так двигается человек, лишенный – но вовсе не старостью – всей жизненной энергии. Находиться рядом с ним было как-то унизительно, особенно когда миру явлен огромный, накачанный, с выступающими венами бицепс на руке Льюиса, небрежно торчащей из окна и освещенный солнцем. Краем глаза я видел, как трясутся руки старика, усыпанные старческими пятнами; казалось, он трясет ими нарочно. У сельских жителей всегда что-нибудь не так, подумал я. Хотя я редко бывал в глухих сельских районах Юга, но меня всегда поражало, что у многих людей на руках не хватает пальцев. Как-то раз я насчитал за одну поездку около двадцати человек с недостающими пальцами. Обязательно встретишь калек, людей, изуродованных какой-нибудь болезнью, слепых или одноглазых. Возможно, сказывается недостаток медицинского обслуживания. Но этим всего не объяснишь. Казалось бы, занятие сельским хозяйством предполагает здоровую жизнь – свежий воздух, здоровая пища, физический труд. Но я никогда не видел фермера, который производил бы впечатление совершенно здорового человека, всегда у них что-то не так, а часто совершенно явно видно, что человек чем-то серьезно болен. Не видел я среди фермеров и просто физически развитых, мощных людей. И уж точно – таких как Льюис среди них нет. Очевидно, физический труд, работа руками на свежем воздухе и на солнце приносит значительно больше вреда, чем пользы, подумал я. К тому же, работа фермера просто опасна – попадет рука между каких-нибудь движущихся частей трактора, где-нибудь далеко в поле, никого вокруг, беспощадно жжет солнце и заглядывает в открытый рот, из которого несется вопль боли... Или идешь в лесу, наступил на сгнивший ствол, а оттуда змея, и цап тебя за ногу... Или – сколько угодно случаев, когда какая-нибудь корова или бык неожиданно поворачивается и прижимает тебя к деревянной стене сарая, из которой торчат острые отщепы... Нет, такая жизнь не для меня! Даже просто недолго находиться в местах, где случается такое, мне бы не хотелось. Но вот сейчас я как раз и был в таком месте, и сбежать из него нет возможности. Только по воде – подальше от этих людей с девятью пальцами.

 Я посмотрел в сторону леса, потом краем глаза взглянул на свой лук. Да, так глубоко в глухие леса я еще никогда не забирался. Наверняка здесь водится множество всяких зверей, по-настоящему диких. Льюис говорил, что в этих горных районах встречаются даже медведи и дикие кабаны, хотя, прибавил он, эти кабаны скорее всего просто одичавшие свиньи. Но свиньи, по его словам, дичают очень быстро; на спине у них отрастает щетина, удлинняются рыло и клыки, и через лет шесть-семь их не отличить от каких-нибудь диких сибирских кабанов – разве что остаются метки на ушах да кольца в носу. Но я понимал, что встретить в этих местах медведя или кабана очень маловероятно – такие встречи относятся к разделу романтических мечтаний. Но и сама идея охоты с луком была для меня в определенной степени романтикой. Насмерть подстрелить настоящего оленя – это казалось чем-то смутным, несбыточным, хотя возможность такого достижения каждый раз незримо оживляла бумажный силуэт оленя, поставленный как мишень на расстоянии сорока метров, когда я целился и старался попасть в отмеченный черным участок, обозначающий месторасположение сердца и легких.

 – Слушай, мне нравится, как ты носишь свою шляпу, – сказал Бобби, обращаясь к старику.

 Тот снял с головы шляпу, внимательно рассмотрел ее. В ней не было ничего особенного. Но на голове старика она – благодаря тому наклону, одновременно неуклюжему и вызывающему, который встречается лишь в сельских местностях Юга, – приобретала нечто своеобразное. Старик снова водрузил шляпу на голову, но сдвинув ее уже на другую сторону – сохранив при этом тот же наклон.

 – Ни хрена ты в этом не понимаешь, – ответил он Бобби. В разговор вмешался Дрю:

 – Не могли бы вы нам рассказать что-нибудь об этих местах? Дело в том, что мы хотели бы проплыть по реке до Эйнтри. Как вы думаете, это можно сделать?

 Старик отвернулся от Бобби так, будто тот неожиданно исчез, и я невольно посмотрел в его сторону, чтобы убедиться, существует ли он еще. У Бобби на губах играла улыбка, которая могла означать, что Бобби собирается сделать какое-нибудь гадкое замечание. Хотя, может, у него и не было такого намерения.

 – Расскажу, – сказал старик. – Там, ниже по течению, есть местечко, бурное такое. В воде большие камни. После дождя вода в реке поднимается и камни уходят под воду. Но вода через берега не выплескивается, ну, по крайней мере, почти нигде. Долину никогда не затапливает, никакой тут опасности. Но это так, промежду прочим. Дальше Волкерх-Пойнт я не бывал. Это милях в пятнадцати отсюда. Там уже горы повыше. А когда становится сухо, река спадает так низко, что и не увидишь ее. Ну течет, конечно, но так меленько. А еще говорят, что там, дальше на юге, есть еще одна стремнина, ущелье. Но там я не бывал, не видел.

 – Но как вы считаете, сможем мы доплыть до Эйнтри?

 – А на чем плыть будете?

 – На этих двух байдарках.

 – Я в этого не делал, – сказал старик, выпрямившись. – Если пойдет дождь, хороший дождь, вам придется тяжко. Вода что твоя обезьянка – так и прыгает на каменные стены.

 – Нечего каркать, – сказал Льюис. – Никакого дождя не будет. Посмотри на небо.

 Я посмотрел. Небо было чистым, в знойной голубой дымке, но без единого облачка. Действительно, ничто не предвещало дождя.

 – А если вдруг все-таки пойдет дождь, мы всегда найдем укромное местечко и пересидим непогоду, – закончил свою мысль Льюис. – Я не раз так делал.

 – В том ущелье, если вы туда полезете, вам крепко достанется.

 – Ничего, управимся.

 – Ладно, – сказал старик. – Вы спрашивали, я отвечал. Дрю и Бобби направились назад к своей машине, местный пристроился рядом с Дрю. Я услышал, как он спросил: «А чья там гитара, в машине?» Потом вдруг он неуклюже, как собака на задних лапах, бросился к заправке. «Лонни, – закричал он, – иди-ка сюда!»

 Старик вернулся к машине, за ним шел молодой парень, альбинос, с красными, как у кролика, глазами; один глаз косил в сторону под невероятным углом. Именно этим полубезумным глазом он смотрел на нас, повернув при этом голову в другую сторону. Другой, нормальный, был направлен на нечто невидимое, скрытое в пыли на дороге.

 – Принеси-ка свое банджо, – сказал старик, а потом обратился к Дрю. – Сыграйте нам чего-нибудь, а?

 Дрю, улыбнувшись во весь рот, опустил стекло в заднем окне машины, достал большую старую гитару с потрескавшейся декой и вооружился медиатором. Обойдя машину, он уселся на капот, подняв одно колено так, чтобы поддержать гитару. Пока он ее настраивал, вернулся Лонни, держа в руках пятиструнное банджо; каподастр был сделан из плотно свернутой тряпки, закрепленной резинками.

 – Лонни – дурачок, ничего не понимает, а вот на банджо бренькает здорово, – объяснил старик. – В школу никогда не ходил. Когда был маленьким, сидел себе во дворе и стукал палкой по пустой жестянке.

 – Ну, что мы сыграем, Лонни? – спросил Дрю – у него от удовольствия даже очки запотели.

 Лонни стоял с банджо в руках, повернув к нам голову; глаза его смотрели в противоположные стороны, и мы явно не попадали в поле его зрения.

 – Да что угодно, – сказал старик. – Играйте, все равно что.

 Дрю начал играть «Дикий цветок», поначалу в среднем темпе, без поворотов музыкальных фраз. Лонни потянул за резинки и передвинул каподастр вверх по грифу. Дрю заиграл громче; гитара гудела, затопляя звуками площадку перед заправкой. Дрю играл прекрасно – я никогда раньше не слышал, чтобы он играл так хорошо. И я весь отдался музыке, которая захватила меня и глубоко тронула, как это бывает с человеком, достаточно равнодушным к музыке, но вдруг почувствовавшим силу ее воздействия. Через некоторое время стало казаться, что Дрю добавляет к каждой сыгранной ноте еще какой-то звук, выше по тону, воспринимавшийся как нежное металлическое эхо мелодии; и вдруг я сообразил, что это играет банджо, но так мягко, верно, что складывалось впечатление, будто сам Дрю умудряется каким-то образом производить эти вторящие гитаре звуки. Я не видел лица Дрю, но его спина выражала чистейшую радость. Дрю ушел в сторону от мелодии и стал наигрывать что-то ритмичное, и Лонни тут же подхватил этот ритм. Он ничего не акцентировал, и во всем, что он играл, присутствовало восхитительное гладкое переливание, бесконечное течение. Его руки, все в длинных царапинах, двигались не спеша, а пальцы – так быстро, что казались почти неподвижными, как у хорошей машинистки, и было такое впечатление, что музыка рождается сама по себе. Дрю вернулся к мелодии, но уже в другом ключе, соскользнул с капота и, продолжая играть, стал рядом с Лонни. Они наклонились друг к другу, сблизив инструменты – такие деланные позы принимают вокальные группы и так называемые «народные певцы», выступающие по телевидению, но у Дрю и Лонни это выглядело совершенно естественно. Меня охватило ощущение, что я являюсь свидетелем чего-то необычного, редкого, неповторимого, и я совершенно другими глазами смотрел на них – на этого слабоумного деревенского парнишку и круглолицего добропорядочного городского жителя, занимающего некоторое положение в обществе, хорошего семьянина, по субботам старательно подстригающего изгородь вокруг своего дома. Я порадовался за Дрю – не напрасно мы ехали так далеко: это маленькое музыкальное событие уже само по себе могло служить для него оправданием всей поездки.

 – Отлично! – воскликнул Дрю после того, как прозвучал последний аккорд.

 – Ладно, Дрю, – сказал Льюис. – Прячь эту штуку. Сегодня нам еще нужно усесться в байдарки и почувствовать под собой воду.

 – С этим парнем я мог бы играть целый день, – сказал Дрю. – Можешь еще подождать минуту? Я хочу записать его имя и адрес.

 Он хотел было обратиться к Лонни, но потом, вроде бы испугавшись, что тот может не знать ни своего имени, ни своего адреса, повернулся к старику. Они отошли на несколько шагов, почти за пределы заправки, остановились и стали о чем-то беседовать. Дрю передал свою гитару старику, вытащил из кармана ручку и бумажник и тщательно записал то, что диктовал ему старик. Старик на прощание дружеским жестом коснулся плеча Дрю. Дрю вернулся к машинам, а старик и Лонни ушли в дом.

 – Знаете, – сказал Дрю, обращаясь ко всем нам сразу, – я бы хотел как-нибудь приехать сюда еще раз, послушать музыку, которую здесь играют. Я ошибался, когда думал, что все стоящие музыканты из глубинки переехали в Нэшвилл [Город Нэшвилл, штат Тенесси, является центром, где собираются исполнители музыки стиля «кантри», т. е., народной музыки сельских районов.].

 – А сказал старик что-нибудь еще о реке? – спросил Льюис.

 – Он сказал, что берега здесь очень крутые и спустить байдарки на воду не удастся. Но милях в восьми или десяти к северу местность плоская, и можно легко подойти к реке. Через лес туда можно доехать по дороге. Он рассказывал, что несколько лет назад в лесу велась заготовка древесины и, насколько ему известно, там остались проложенные тогда дороги и подъезды к реке. Ну, по крайней мере, есть возможность подъехать прямо к берегу.

 – А как насчет того, чтобы перегнать наши машины в Эйнтри?

 – Здесь, он сказал, нет никого, кто бы взялся за это дело. Но недалеко, в той стороне, куда нам ехать, есть автомастерская. Там работают два брата, может, они согласятся помочь.

 Мы выехали из городка, и только тогда я понял, как высоко над рекой он стоит. Когда мы проезжали по мосту, река, мелькавшая сквозь ажурную арматуру, выглядела зеленой, спокойной, медленно текущей и, как мне показалось, очень узкой, вовсе не глубокой, совсем не опасной, а просто живописной. Трудно было представить, что она течет через дикие леса, что к ней на водопой приходят дикие животные, что вскоре ее перегородят дамбой и она превратится в озеро.

 Отъехав от городка не больше чем на полмили к северу, мы остановились. Льюис решил, что было бы неплохо, если бы Дрю и Бобби вернулись в город купить съестных припасов – их нам не хватало. А мы тем временем отправились бы договариваться насчет машин. С того места, где мы остановились, хорошо была видна автомастерская, на которой большими буквами было написано: «Гринер Бразерс Гэридж». Льюис сказал Дрю, что мы будем ожидать его и Бобби у мастерской.

 Подъехав к ней, мы остановились совсем рядом и вышли из машины. Впритык к мастерской стоял каркасный дом; мы подошли к двери и постучали. Никто не ответил. В мастерской кто-то стучал молотком. Она была сооружена из листов оцинкованной жести, и звук казался особенно гулким. Мы обошли мастерскую вокруг и обнаружили, что на больших деревьях висит солидный замок на цепи. Мы пошли дальше, и с противоположной стороны мастерской увидели полуотворенную дверь с покосившейся створкой. Льюис зашел первым, я за ним.

 Внутри было темно и очень жарко, пахло железом. В таком душном, жарком помещении сразу прошибает пот, будто он только и ждал нужного сигнала, чтобы залить все тело. Кругом стояли или лежали на боку наковальни; сверху свисали цепи, покрытые толстым слоем застывшей смазки. Куда ни повернись – какие-то крюки, острые предметы – инструменты, большие гвозди, разодранные, ржавые жестяные банки и канистры. На полу и на скамейках стояли аккумуляторы и батареи, еще блестящие и уже позеленевшие. Стук молотков по металлу несся отовсюду, в основном, отражаясь от крыши. Этот грохот не только оглушал – казалось, он ослеплял. Было как-то странно стоять в полутьме, в этом металлическом грохоте, причиняющем боль. Нас пока явно не заметили.

 Мы двинулись дальше в поисках того, кто производил весь этот невероятный шум. Было такое впечатление, что одновременно грохотало во дворе, на крыше, прямо за стенами и все это громыханье было направлено прямо в нас. Когда мы подошли достаточно близко к источнику шума, вздрагивая при каждом ударе, грохот вдруг прекратился. Казалось, сам воздух уплотнился вокруг нас. Хотя в той части мастерской, где мы оказались, было темнее, чем там, где были наковальни и аккумуляторы, глаза уже освоились с темнотой, и мы стали различать и другие предметы. На столе лежала большая ступица – наверное, от колеса грузовика, – и над ней склонилась фигура человека. Он нас еще не заметил, и когда я уже было собрался что-нибудь сказать, человек распрямился и повернулся в нашу сторону.

 Ничего не говоря, сжав одну руку другой, человек прошел между нами и направился к косой полосе света, обозначавшей вход. Я инстинктивно отстранился, давая ему пройти. На какое-то мгновение мне показалось, что Льюис сделал движение, будто хотел стать на его пути. Я весь внутри сжался, не понимая, но пугаясь того, что происходит, или того, что вот-вот может произойти. Движение Льюиса, который намеревался преградить ему путь, помешать ему пройти, было таким же инстинктивным, как мой шаг в сторону, чтобы пропустить человека. Но с уверенностью я сказать не могу – действительно ли Льюис попытался это сделать. Возможно, мне с того места, где я стоял, это просто померещилось в темноте. Мы вышли вслед за автомехаником.

 Когда мы вынырнули в яркий солнечный свет, заливавший пыльный двор, кое-где поросший хилой травой, он стоял, широко расставив ноги, и глядел на свою руку. На тонкой перепонке между большим и указательным пальцами краснел свежий порез. Механик был большим, тяжелым человеком – килограммов на десять тяжелее, чем Льюис. На нем были комбинезон, майка, кепка, какую обычно носят машинисты-железнодорожники, и армейские сапоги с обрезанными голенищами. Он держал свою руку низко у пояса, и казалось, будто для этого ему приходится напрягать все мускулы второй руки и всего тела.

 В такой ситуации непринужденно начать беседу очень трудно. Больше всего в тот момент мне хотелось просто исчезнуть, а не объяснять, что мы делаем у этой мастерской. Но Льюис подошел к человеку с порезанной рукой, и спросил – с удивительной для него вежливостью, – не мог бы ли он нам помочь.

 – Нет, – ответил великан, пристально посмотрев при этом почему-то на меня, а не на Льюиса. – Не так страшно, как я думал.

 Он вертел свою порезанную руку и так и сяк, все так же держа ее низко, у пояса. Потом вытащил из кармана серый платок и обернул им руку, затянув узел зубами.

 Льюис подождал, пока не будет завязан второй узел, и сказал:

 – Я вот хотел спросить: не могли бы вы или кто-нибудь еще, может быть, ваш брат, перегнать наши машины в Эйнтри? Мы готовы заплатить за это двадцать долларов. А если вы захотите взять с собой кого-нибудь третьего, который бы поехал с вами в какой-нибудь третьей машине, чтобы привезти вас назад, мы заплатим всем тридцать долларов, по десять долларов на каждого.

 – А зачем, собственно", гнать машины в Эйнтри?

 – Мы хотим проплыть по реке на байдарках до Эйнтри, и нам бы хотелось, чтобы машины ждали нас там. Мы предполагаем добраться до Эйнтри послезавтра.

 – На байдарках? – спросил мужчина, переводя взгляд с Льюиса на меня и обратно на Льюиса.

 – Да, на байдарках, – подтвердил Льюис, слегка прищурив глаза. – На байдарках вниз по реке.

 – А вы там бывали раньше?

 – Нет, а вы?

 Гринер повернул свое тяжелое мясистое лицо к Льюису. Их взгляды столкнулись; кузнечики в траве вокруг мастерской трещали так громко и звонко, будто железом стучат о железо. Я видел, что Гринера оскорбили последние слова Льюиса, который сам мне когда-то говорил, что ни в коем случае нельзя жителей этих горных мест заставлять признать, что они чего-то не знают.

 – Нет, не был, – ответил Гринер медленно. – В тех местах не бывал. А чего там делать? Нечего там делать. Рыбалка там плохая.

 – А как охота?

 – На охоту не хожу. Но на вашем месте я б туда не совался. И зачем вообще туда лезть?

 – Да просто так. Просто потому, что есть такое место, – сказал Льюис, обращаясь к Гринеру, но явно предназначая свое замечание специально для меня.

 – Ну, есть такое место, – проворчал Гринер. – А вот когда вы заберетесь туда и увидите, что выбраться не можете, вот тогда пожалеете, что вообще туда сунулись.

 У меня в груди образовалась какая-то пустота, и в этой пустоте гулко бухало сердце. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, вернуться домой и больше не рыпаться. То, что происходило, мне было очень неприятно.

 – Послушай, Льюис, – сказал я. – Пошло оно все к черту. Поехали домой. Будем играть в гольф.

 Льюис не обратил на мои слова никакого внимания.

 – Ну что, сможете это сделать? – спросил он Гринера.

 – Сколько, вы сказали, заплатите?

 – Двадцать долларов двоим, тридцать – троим.

 – Пятьдесят, – сказал Гринер.

 – Ну да, держи карман шире, – сказал Льюис.

 Господи Боже, ну почему он так себя ведет? Я был напуган и раздражен тем, что Льюис и меня делает невольным участником происходящего. Никто не заставлял тебя ехать, сказал я себе. Но это – в последний раз. Никогда больше! Никогда.

 – Как насчет сорока? – спросил Гринер.

 Льюис притопнул ногой по земле и повернулся ко мне:

 – У тебя есть десятка?

 Я вытащил деньги и вручил ему десятидолларовую бумажку.

 – Сейчас получаете двадцать. – Льюис протянул Гринеру две десятидолларовые бумажки, свою и мою. – Остальное мы вам пришлем по почте. Не беспокойтесь, раз мы платим сейчас половину, то и вторую половину заплатим. Ну что, берете?

 – Ладно, я вам верю, – сказал Гринер, но таким тоном, будто говорил гадость. Он взял протянутые деньги, рассмотрел их и засунул в карман. Потом пошел через двор к дому, а мы, обходя мастерскую, пошли к машине.

 – Как ты считаешь, – спросил я Льюиса, – мы увидим свои машины снова? Рожа этого сукина сына никакого доверия мне не внушает. Он и его братец могут запросто угнать машины и продать!

 – Он этого не сделает хотя бы по одной простой причине – мы же знаем, кто он и где его искать, – сказал Льюис спокойно. – А двадцать долларов ему заработать не так просто. Можешь быть уверен, машины нас будут ждать в Эйнтри, когда мы туда доберемся. Не беспокойся.

 Через несколько минут Гринер вышел из дома в сопровождении своего брата, который был еще крупнее, чем он. Они напоминали двух бывших футболистов [Имеется в виду «американский футбол» – игра, которая требует серьезной атлетической подготовки.]в первый год после того, как те ушли из профессионального спорта, – они начинают оплывать жирком, устроившись на работу ночными сторожами. Мы даже не представились, а мысль о том, что можно было бы пожать им руки, просто не пришла мне тогда в голову – я подумал об этом много лет спустя. До сих пор мне интересно, что случилось бы, если бы мы попробовали это сделать.

 Подъехали Дрю и Бобби. Мы рассказали им, о чем нам удалось договориться с братьями. В это время откуда-то появился третий человек, и братья и этот третий залезли в старенький пикап – во многих местах краска на нем облезла, обнажив голый металл, – и когда мы двинулись дальше, они поехали следом. Мне казалось, что более правильным было бы нам ехать заними, но той информации, которую удалось получить на бензоколонке – хоть и была она весьма расплывчатой, – Льюису, по всей видимости, было достаточно. Он знал, в каком направлении река, знал, что где-то дальше к северу берег сильно понижается и что где-то у реки производилась когда-то вырубка леса. И его совершенно не беспокоило, что все это могло совершенно не соответствовать действительности. Он просто ехал вперед, уверенный, что доедет куда надо.

 Через некоторое время он свернул на проселочную дорогу. Льюис ехал слишком быстро, и за нами развивался шлейф охристой пыли, в котором полностью скрывался грузовик. Мы проехали мимо нескольких ферм, потом дорога пошла вниз и стала ровной, как длинная борозда в земле; по обеим сторонам ее стояли заросли сгнившей кукурузы. Затем дорога привела нас в сосновый лес, и местность действительно стала понижаться, притом значительно. Дорога становилась все хуже. Она поворачивала в том направлении, где проходило шоссе, и Льюис все время высовывался из окна, надеясь увидеть поворот, после которого дорога, наконец, повернет в ту сторону, где, по его представлению, протекала река. В какой-то момент он повернул машину так резко и неожиданно, что я решил – Льюис пытался избежать столкновения с чем-то, чего я не заметил. Но мы просто свернули с дороги и поехали вниз по довольно крутому склону.

 Все вещи в машине сползли с мест, и позади нас что-то тарахтело. Льюис даже немного приподнялся на сиденье, высматривая, куда ехать. По машине с боков и снизу хлестали ветки кустов. Я оглянулся, но ни второй машины, ни грузовика не увидел. Если на повороте они отстали – Льюис вел машину очень быстро, – они все равно должны были бы видеть, где мы свернули. И им уже пора было бы и появиться. Но их позади нас не было.

 Дорога, описав полукруг, вообще исчезла. На земле перед нами валялось несколько почерневших, полусгнивших досок; чуть подальше находилась каменистая расщелина, полностью заросшая бурьяном. По большому камню пробежала ящерица, остановилась, подняв голову. Поодаль, в углублении, одиноко стояли козлы для пилки дров.

 – Похоже на то, – сказал Льюис, – что мы заехали не туда.

 – Может быть, будет лучше, если мы все-таки попросим их показать нам, где река?..

 – Посмотрим.

 Льюис долго разворачивался туда и сюда, насилуя машину, пока ему не удалось вырулить на дорогу, которая привела нас вниз. И мы поехали обратно, вверх к развилке. Когда мы туда добрались, там нас ожидал грузовик; машина Дрю стояла позади него. Интересно, почему Дрю не поехал за нами? Но я догадывался, что пристроиться за грузовиком – было вполне в его духе. Если он не знал, куда едет, то всегда был готов следовать за тем, кто знал.

 Один из братьев Гринеров – тот, с которым мы разговаривали, – высунулся из кабины.

 – Ну, и куда ты едешь, парень? Это тебе не город.

 Льюис вспыхнул:

 – Ладно, поезжай, поезжай вперед!

 – Не-а, – сказал Гринер. – Ты поезжай вперед. Найдешь. Эта речка – самая большая в штате.

 Льюис снова помчался вперед. Дорога пошла вправо, потом, снова влево, а потом вниз. Неожиданно до меня дошло – по обеим сторонам между деревьев были видны пеньки!

 – Слушай, вырубку леса, наверное, вели здесь, – сказал я.

 Льюис кивнул:

 – Да, похоже на то, что тут крепко поработали. Я думаю, теперь мы едем куда надо.

 Дорога продолжала спускаться, местами весьма круто. Вскоре ее трудно было уже назвать дорогой. Трудно было даже поверить, что по ней когда-то ездили машины – она теперь мало чем отличалась от нетронутой почвы леса вокруг нас. В одном месте нам пришлось проехать над вымытой дождями ямой – машина едва ползла, колеса с обеих сторон шли по самым краям. Даже на джипе проехать там было бы трудно.

 Потом дорога резко нырнула вниз и привела к краю оврага. Я подумал, что назад выехать будет очень сложно, может быть, даже невозможно.

 – Держись, – сказал Льюис и повел машину вниз, к оврагу. По машине хлестали рододендроновые и лавровые кусты, сгибаясь и тут же распрямляясь, когда мы проезжали. Какая-то ветка запрыгнула в открытое окно и улеглась мне на грудь.

 Мы остановились. Со всех сторон нас обступал лес. Я посмотрел на ветку, лежащую у меня на груди, и увидел, что она подпрыгивает в такт биению моего сердца.

 Льюис раковиной приложил руку к своему уху:

 – Прислушайся!

 Я стал прислушиваться. Поначалу я ничего не услышал. Потом сквозь тишину я уловил какой-то невнятный шум – ровный, неутихающий, нескончаемый. Льюис снова завел мотор, и машина поползла вниз, шурша листьями. Я снял с себя ветку и выбросил ее в окно. Мы подъехали почти вплотную к оврагу. Я вылез из машины и посмотрел себе под ноги: не видно ли змей? Боже, ну зачем я здесь? Когда я повернулся, чтобы посмотреть, что делает Льюис, я заметил свое отражение в зеркале заднего обзора. Я был весь в светло-зеленом – высокий лесной человек, первооткрыватель, партизан, охотник. Должен признать, мне понравилось то, что я увидел; мне понравился тот образ, который возникал. Даже если это была всего лишь игра, развлечение, в которое меня втянули – я был в настоящем диком лесу, и мой вид вполне соответствовал обстановке. Нет, не так уж плохо, что я здесь! Я прикоснулся к рукоятке ножа, висящего на боку, и подумал о том, что ведь все мужчины были когда-то мальчиками, а мальчикам всегда хочется почувствовать себя мужчинами. И это не так уже сложно сделать: например, нужно просто быть довольным тем, что происходит – вот и все.

 Льюис прошел мимо меня и перепрыгнул через узкий овраг. С другой стороны склон оврага вздымался довольно круто. Льюис забрался наверх и на мгновение замер – руки на поясе, высокий, уверенный в себе человек, завоевавший лес. Он посмотрел куда-то вниз, по другую сторону оврага. Мне захотелось увидеть то, что видел он, и я полез за ним. Когда я выбрался наверх, он уже спустился по склону вниз. Пока я карабкался, мне пришлось помогать себе руками, и впервые за много лет руки у меня оказались вымазаны в земле. Выбравшись наверх, я ничего особенного не увидел – кругом расстилался лес, сквозь который шел Льюис в своей австралийской шляпе и маскировочном костюме. Я несколькими прыжками спустился вниз.

 После каждого прыжка я приземлялся мягко, глубоко приседая. В мои теннисные тапочки набился лиственный перегной. Внизу, на земле, стояла большая лужа; вокруг все густо поросло деревьями с узенькими, как у вербы, листьями, так что впереди себя, кроме них, я ничего не видел. Вода в луже еще не зацвела, по ней пробегала рябь. Я вдруг понял, что со всех сторон до меня доносится шум, в который мы незаметно вошли.

 Льюис, подскакивая как ворона, перебежал лужу; я последовал за ним, раздвигая ветки и молоденькие деревца, что не всегда было легко. Льюис остановился, и я, подойдя к нему, остановился тоже. Он отвел в сторону ветки со стреловидными листьями. Я придвинулся к нему поближе и заглянул в окно с неровными краями пепельного цвета, которое он проделал в лиственной завесе.

 Перед нами открылась река – и никуда уже больше не исчезала. Она была серо-зеленой, очень чистой, однако с примесью молочной белесости; казалось, что вода в реке тут же станет белой и пенящейся, как только на ее пути встретятся подводные камни, и произойдет это быстрее, чем с водой в любой другой реке. Река в этом месте была метров сорок в ширину, и, по всей видимости, очень неглубокой, не более полутора-двух метров в глубину. Через проем в листьях и ветках нам был виден лишь небольшой участок реки прямо перед нами. По воде ничего не плыло, даже маленьких веточек не было видно. Льюис отпустил листья; они изящно вернулись на место, скрыв от нас реку.

 – Вот и наша речка, – сказал он, продолжая смотреть перед собой.

 – Красивая, – отозвался я, – действительно красивая. ...Потом мы долго возились, снимая байдарки с крыши машин и перетаскивая их через овраг, а затем через крутой вал за ним. На ровном месте Льюис и Бобби тащили веревки, привязанные к носу байдарок, а мы с Дрю толкали их сзади. Наконец, мы вытащили лодки из ивовых зарослей.

 Деревянную байдарку мы спустили на воду первой. Льюис залез в воду и, стоя по щиколотку в прибрежном иле, руководил посадкой. У обеих байдарок на дне были деревянные настилы, которые не были закреплены и держались на месте благодаря своему весу и сидениям, нависавшим над ними. Сначала мы сложили в лодки наши скоропортящиеся съестные припасы, потом все остальное, а сверху положили водостойкие палатки, закрепив их веревками. Дрю зашел в воду, за ним я. Льюис вылез на берег.

 – Тащить твою гитару? – закричал Бобби с вала у оврага.

 – Тащи! – крикнул в ответ Дрю. И потом добавил, обращаясь уже ко мне: – Если с ней что-нибудь и случится здесь, на реке, я не буду особенно переживать. Но мне совсем не хочется, чтобы ее утащили эти типы.

 – Будем надеяться, что мы не очень повредим ее, если перевернемся.

 – Не знаю, как ты, приятель, – сказал Дрю, подражая местному говору, – но я вовсе не собираюсь макать свою жопу в эту самую реку. Я сяду в байдарку вместе с тобой, а не с этим мистером Льюисом Медлоком. Я видел, как он гонял по тем дорогам, ни хрена не зная, куда едет.

 – Идет, – сказал я. – Я не возражаю. Но должен тебе сказать, что он здорово умеет управляться с веслами в этой байдарке, а я – нет. К тому же, он силен, как черт, и сейчас в прекрасной форме. А я – нет.

 – Я все равно рискну плыть с тобой, – ответил Дрю. – И жена моя это одобрила бы.

 Льюис и Бобби продолжали носить из машин наши вещи, а мы с Дрю засовывали их под палатки, стараясь разместить их поудобнее. Но это у нас получалось не очень хорошо, и я подумал, что лучше бы этим делом занимался Льюис. У него бы это получалось намного лучше. Мы с Дрю топтались в иле, замарав ноги до колен.

 Наконец Бобби, пробираясь сквозь ивняк, пришел с последним грузом:

 – Ну, вроде все.

 – А как насчет машин, обо всем договорились?

 – Да вроде бы, – сказал Бобби. – Льюис обговаривает с ними последние детали. Ну и типчики! Я рад, что больше их не увижу.

 Мы услышали, как вдалеке завелся мотор машины. Тут я подумал о том, что совершенно не знаю, кто же этот третий, взявшийся нам помочь. Я совсем не запомнил его лица.

 – Я лично, – сказал Бобби, – весьма сомневаюсь, что им удастся вернуться назад по той дороге, по которой мы ехали сюда.

 – Утешительная мысль, – отозвался Дрю. – А что, если они действительно не смогут выехать назад?

 – Мы все равно сейчас уплывем, – сказал я. – А как им выбраться отсюда – это уже их проблема.

 – Ничего себе ихпроблема! – возмутился Бобби. – Что мы будем делать, если не найдем своих машин в этом – как его – городке, куда мы должны приплыть?

 Тут раздался голос Льюиса из-за ивовой завесы:

 – Да не волнуйтесь ни о чем! Машины будут на месте, где положено.

 Мы надели спасательные жилеты. Я удерживал деревянную байдарку на месте, чтобы в нее мог забраться Бобби. Он, пошатываясь, залез в байдарку и уселся на носовом сиденье. За ним последовал Льюис. Под их весом байдарка осела в воде и приобрела максимально возможную устойчивость.

 – Ладно, – сказал Льюис. – Отпускай.

 Я отпустил, и лодка поплыла, уже ничем не удерживаемая. Я стоял ц смотрел на них через плечо. Я так глубоко погрузился в ил, что даже подумал о том, что вылезать из него будет трудно. Стоя так, я ухватился за алюминиевую байдарку, в которой уже сидел Дрю, державший в руках весло.

 – Я правильно держу эту штуку? – спросил он.

 – Наверное, – сказал я. – Весло нужно держать... Ну, в общем так, как ты его держишь.

 Я вытащил одну ногу из ила, но при этом вторая застряла в нем еще глубже. Я ухватился за длинную ветку и стал вытаскивать себя из трясины, которая не хотела отпускать мою левую ногу.

 – Она меня держит! – сказал я.

 – Кто «она»?

 – Да эта пакость.

 Я дергался и, не отпуская ветки, тянул себя из ила. Когда, наконец, мне удалось вытащить ногу, я, нащупав более твердое место, оттолкнулся и заскочил на корму. Деревянная байдарка, в которой плыли Льюис и Бобби, у кого-то была одолжена, а алюминиевая, в которой разместились мы с Дрю, принадлежала Льюису. Байдарка раскачивалась и прыгала. Мы веслами оттолкнулись от берега, и медленное течение властно подхватило нас. Берег стал удаляться. Я чувствовал, как тянет нас течение, состоящее из многих невидимых потоков, – как будто нас тащили несколько веревок, каждая немножко по-разному. У меня возникло ощущение, которое всегда охватывает меня, когда я проваливаюсь в сон, расставаясь с сознанием, – вроде бы я двигаюсь к чему-то неизвестному, встречи с которым мне не избежать, но откуда я все-таки вернусь.

 Благодаря кинофильмам, спортивным передачам по телевидению и большим фотографиям индейцев, гребущих в своих каноэ, я имел некое общее представление, что мне нужно делать. И я погрузил весло в воду с левой стороны байдарки и провел его вдоль борта. Нос лодки, где сидел Дрю, – и я тут же понял, что, пожалуй, самой большой проблемой будет поворачивать нашу байдарку из стороны в сторону, имея такого пассажира, сидящего на переднем сиденье, – тяжело повернул к середине реки, где течение, подхватившее нас, было быстрее. Я испытывал блаженное ощущение полного, свободного скольжения, движения, для которого не применяешь никаких усилий. И это несмотря на то, что мы, собственно, довольно медленно дрейфовали, перегруженные большим количеством вещей и скованные неуверенностью. Я заметил, что у Льюиса и Бобби, которых уже отнесло от нас довольно далеко, пока тоже получалось не лучше, чем у нас с Дрю, хотя Льюис явно старался вовсю. Я подумал, что он, наверное, позволяет Бобби освоиться на воде и определить, с какой стороны байдарки ему удобнее грести. Я предложил Дрю грести справа от лодки, и мы попробовали сделать несколько совместных гребков. Мы проплыли над очень мелким местом, где течение усилилось, – вода вскипала, проносясь над серовато-коричневыми камушками на дне. Байдарка закачалась и днищем проскрипела по камням.

 – Давай, попробуй грести сильнее, – сказал я. – Нам нужно найти способ, как перемещать эту штуку так, как нам нужно.

 Он погрузил весло глубоко в воду, и я гребнул вместе с ним. Мы нашли свой ритм и стали довольно уверенно приближаться к первому повороту реки. Пару раз весло ударялось о каменистое дно, от чего у меня в руках возникало какое-то странное, противоречивое, сокровенное чувство. Мы стали входить в поворот как раз тогда, когда передняя байдарка уже почти прошла его. Я начал грести немного сильнее, чтобы удерживать нашу лодку точно по течению. Дрю оглянулся, сверкнув очками; при этом он повернул только голову, а тело его, облаченное в спасательный жилет, оставалось неподвижным. На половинке лица, обращенного ко мне, была видна широкая улыбка.

 – Смотри, – сказал он, – у нас что-то получается!

 – У нас все получается нормально.

 Когда мы вышли из поворота, у меня, при взгляде на зеленую байдарку впереди, тут же возникло ощущение, что происходит нечто странное. Либо неправильным образом вела себя река, либо зеленая байдарка. Льюис и Бобби двигались поперек пока еще спокойной реки, и Льюис старался изо всех сил развернуть лодку. Бобби, насколько я мог видеть с такого расстояния, выглядел совершенно растерянным, хотя и он пытался помочь. Их байдарка развернулась и теперь плыла по реке задом наперед. Дрю закрыл лицо рукой. Я хотел уже было крикнуть что-нибудь Льюису, но не смог заставить себя сделать это. Иногда я позволял себе посмеяться над Льюисом, но почувствовал, что сейчас это было бы неуместно. Дрю и я перестали грести, не решаясь окликнуть Льюиса и Бобби. Течение несло нас вперед, и мы могли спокойно наблюдать за происходящим. Бобби оставил попытки управиться с веслом, а Льюису – казалось, лишь благодаря страстному желанию исправить положение, – удалось снова развернуть лодку боком. Но едва он этого добился, байдарка остановилась, зацепившись за подводные камни. Льюис стал отпихиваться от камней веслом и руками, потом попытался сдвинуть байдарку с места, раскачивая ее своим весом. Наконец, он вылез из лодки в воду и стал спихивать ее с камней руками. Мы с Дрю подплыли к ним и, табаня, остановились. Подчиняясь невольному порыву, я вылез из байдарки, чтобы помочь. Мы с Льюисом тащили и толкали лодку, а Бобби сидел на носу как мертвый груз с соответствующим такому грузу выражением на лице.

 Загружая байдарки вещами и даже проплыв некоторое расстояние по реке, я не ощутил по-настоящему присутствия воды. Это ощущение пришло только тогда, когда я залез в воду, чтобы помочь стащить байдарку с камней. Это было какое-то глубинное ощущение ее природы – в течение тысяч лет вода приходила из недр земли, образуя эту реку многими притоками, впадавшими в нее на протяжении сотен миль, и стоять в этой воде было очень приятно. Вода была прохладной, неубывающей, постоянно меняющейся, живой, беззаботной. Она плескалась вокруг моих бедер, и мне очень не хотелось выходить из нее.

 – Давай хлебнем пивка, – сказал я.

 Льюис вытер пот со лба и стал шарить рукой под палатками. Он вытащил банки пива из полиэтиленового пакета, наполненного уже тающим льдом. Мы открыли банки. После нервной работы по загрузке лодок и первых усилий по управлению байдарками нам всем хотелось пить. А моя жажда началась еще в автомастерской братьев Гринеров, где из меня с потом, как мне казалось, вышло больше жидкости, чем вообще имелось в организме. Я выпил всю банку одним залпом, не отрываясь. Пил я медленно, не спеша, как пьют вино герои эпических сказаний.

 Допив пиво, я осмотрелся. По обеим сторонам реки, на берегу, располагалась ферма – с одной она занимала большее пространство, чем с другой. Было такое впечатление, что ферма сражается с лесом за существование. Справа от меня, у воды, стояла корова и пила из речки. Несколько других коров лежали на небольшом пригорке, заросшем травой. Было тепло; на траве поблескивали кучи коровьего навоза, над которыми маленькими облачками роились насекомые в своем безумном воздушном танце.

 Я опустил банку под воду – под водой она изменяла форму и играла новыми цветами, – и когда она наполнилась водой достаточно, чтобы уже не всплыть, я отпустил ее. Течение тут же утащило банку, и она поплыла мимо моих оттопыривающихся в воде нейлоновых штанин.

 Мы с Льюисом, упершись в байдарку тремя руками – в одной руке Льюис все еще держал банку, – сильным толчком сдвинули ее с камней. Я залез в свою байдарку. Мы выгребли на середину реки, которая текла здесь без извивов и поворотов. Меня снова прошиб пот – от выпитого пива и от усилий, которые приходилось применять, чтобы не поворачиваться боком к течению.

 Берега по обеим сторонам стали повышаться. Река уверенно и быстро тянула нас к серебристому автомобильному мосту. Когда мы проплывали под ним, над нами прогрохотал грузовик. По берегам снова показались следы цивилизации. На правом берегу какие-то жестяные хибарки подходили к самой воде; из ила у берега торчали ржавеющие куски металла, части моторов, отсвечивали голубым и зеленым разбитые бутылки. Но помимо всего этого, в глаза бросались яркие пятна того, что со временем не меняет цвета и не разлагается – куски и обрывки пластмассы. Дрю тоже обратил на это неприятное зрелище внимание.

 – Пластмасса, – сказал он. – Не разлагается.

 – Это значит, что от нее вообще нельзя избавиться?

 – Она не распадается на составные элементы, – ответил Дрю таким тоном, будто это так и надо.

 В угасающем свете дня поломанные пластмассовые бутылки и коробки вспыхивали разными цветами, будто в них были встроены лампочки с батарейками. Там оранжевое пятно, там – желтое, а там – голубое. Марта назвала бы такой цвет, если бы это касалось одежды, «электрик». Все эти пластмассовые отбросы стойко сохраняли свои ядовитые цвета, ярко выделяясь среди изломанных, гниющих досок, золотисто-коричневых ржавеющих жестянок, валяющихся в грязи с оттопыренными крышками. Но все это поглотит, растворит земля – а пластмасса останется.

 Небо начала затягивать дымка приближающейся ночи – ночи полной, без всяких проблесков искусственного света. Я подумал, что именно из-за этих наступающих сумерек вода потеряла тот вид сверкающей чистоты – с примесью белесоватой молочности, не лишающей ее, однако, чистоты, – который имела, когда мы только отправились в плавание. Течение казалось уже не таким целенаправленным и цепким, каким воспринималось возле ивовых зарослей. В воде появилось еще нечто, чего раньше в ней не было.

 Я вытащил весло из воды – к нему снизу прилипло белое перышко. Я стряхнул его и стал всматриваться в воду. Справа от меня двигалось пятно чего-то белого, неопределенных очертаний, уходящее под воду. Присмотревшись, я понял, что это бревно, полностью покрытое куриными перьями и пухом. Каждое перышко колебалось и раскачивалось – вот так должно выглядеть зримое воплощение тошноты. Когда тошнит по-настоящему, возникает ощущение, так вещественно представленное этим бревном с прилипшими к нему перьями.

 – Наверное, где-то поблизости птицеферма, – сказал Дрю, полуобернувшись ко мне.

 – Похоже на то.

 Река вся заросла перьями. На прибрежных камнях собрались маленькие сугробики перьев, а вдоль них проплывали перья полосами и пятнами. Казалось, все под водой тоже покрыто болезненным белым налетом; вся поверхность воды вокруг нас была устлана чистенькими, чопорными перышками, свернувшимися наподобие корабликов, которые любят пускать по воде дети; они плыли приблизительно с той же скоростью, что и мы. Справа я заметил куриную голову, сопровождаемую несколькими перьями; ее полуоткрытый, остекленевший глаз смотрел прямо на меня и сквозь меня. Если бы таких голов было несколько, эта одна не была бы столь приметной. Но я видел только одну голову, плывущую рядом с нами; поворачивающую ко мне другой глаз (будто под головой разворачивалось уже не существующее, отнятое у нее тело), печально пьющую воду неподвижным полуоткрытым клювом, вертящуюся, переворачивающуюся, потом возвращающуюся в прежнее положение. Я хлопнул по ней лопастью весла, но она лишь отплыла немного в сторону и двинулась по течению дальше вместе с нами.

 Так мы и плыли, в окружении перьевых островков, мимо необщипанных камней, над бревнами, затонувшими в глубокой, ленивой воде. И когда я уже смирился с тем, что придется еще некоторое время плыть сквозь все это безобразие, я обратил внимание на то, что звук текущей воды изменился – хотя специально и не прислушивался. Он стал как-то глубже и немного явственнее. Было такое впечатление, что у меня неожиданно улучшился слух. Я стал вслушиваться внимательнее. Впереди нас ожидал новый извив, и река будто напрягалась, чтобы пройти его и провести нас вместе с собой.

 За поворотом я увидел источник нового звука – поперек реки во многих местах вода вспенивалась белым, все вокруг было наполнено каким-то весенним движением, пузырьками, живой рябью. Это все выглядело не опасно, просто оживленно и бойко. У меня не возникало ощущения того, что вода сердится на препятствие на ее пути – она просто казалась настороженно-игривой. Она рассекалась струями на торчащих камнях, слегка пенилась, вертелась, сжималась, вздыбливалась над гладкими камнями пузырями, напоминавшими шлемы, а затем убегала вдаль по длинным террасам – будто искусственным – на следующем повороте.

 Я стал высматривать между камнями проход. Дрю показал рукой перед собой, и этот жест был понятнее, чем если бы он попытался объяснять словами. Я погрузил весло в воду. Главное течение раздваивалось перед нами буквой V, однако пока еще оно несло нас прямо; я видел, где течение самое быстрое и где быстрая вода ныряет в порогах.

 – Дрю, – закричал я, – нам нужно проскочить прямо по центру!

 – Да, да, – ответил Дрю. – Туда и будем править!

 Мы плыли прямо в центр V. Под байдаркой вода переключила сцепление и перешла на большую скорость. Нас стало бросать из стороны в сторону. Мы въехали в узкое место, и нас засосало в пороги так резко, что, казалось, из-под нас выдернули прежнюю спокойную реку – как выдергивают из-под ног половик, – и вместо нее новая, буйная вода подбрасывала нас, швыряла на камни. Мы изо всех сил старались удерживать нос байдарки по ходу течения. Дрю подбрасывало в воздух, но он сохранял спокойствие, не паниковал, хотя управляться с веслом ему было еще сложно. Каждый раз, когда он переносил весло с одной стороны байдарки на другую, я подстраивался под него. В какой-то момент наша байдарка пошла немного боком, и течение стало разворачивать нас поперек реки – настойчиво, с маниакальным упорством. Я чувствовал, что теряю управление, – я представлял, как мы выглядим, если глядеть на нас из прибрежных кустов. Но Дрю удалось наполовину сделать то, что положено, я сделал другую половину, и мы выровнялись. Днище байдарки терлось о камни, скрипело, ударялось о них, но мы не упускали главной струи течения и, подрагивая от напряжения и ощущения удачи, промчались мимо грозных, будто вибрирующих, больших камней.

 Я крикнул Дрю, чтобы он греб или с одной, или с другой стороны. Он выбрал правую сторону – самые большие камни вроде бы находились справа. Одни торчали из воды, другие виднелись в воде, подступая прямо к поверхности. Я то греб изо всех сил, чтобы ускорить наше движение, то пытался табанить, когда мы приближались к камням справа слишком близко. Это было больше похоже на ту работу веслом, которая мне была достаточно хорошо знакома, и я почувствовал себя увереннее.

 Я уже видел впереди, как пенистая, взбаламученная вода превращается в гладкую, темно-зеленую. Нас пронесло между двумя валунами, побросало немного напоследок – и мы, наконец, проскочили сквозь пороги.

 Дрю провел рукой по планширу байдарки, и когда он повернул ко мне голову, ясно было, что он приятно удивлен.

 – Да, старина Льюис знает кое в чем толк, – сказал он.

 Я глазами поискал вторую байдарку – она оказалась недалеко от нас. Бобби и Льюис вспахивали веслами воду, которая казалась странно неподвижной после бурления в порогах.

 Но это была уже вечерняя вода. Ее уже не освещало солнце, а блики света, еще падающие на воду, быстро угасали. Далеко впереди вода буйствовала у следующей преграды из камней – или, может быть, даже в небольших водопадах. Я готов был побиться об заклад, что там река делает еще один поворот.

 Я почувствовал себя очень уставшим, однако у меня ничего не болело. По мере того, как день терял энергию солнца, терял ее и я. Подкрадывающаяся ночная прохлада окончательно забрала у меня остатки энергии. Мне захотелось побыстрее перебраться на берег, подальше от воды.

 Течение медленно тащило байдарку. Оно входило в мои мышцы, в мое тело через весло, и мне казалось – это я сам, ворочая веслом, создаю течение. Я, пошарив рукой под сложенной палаткой, нащупал пару банок пива, открыл их и передал одну Дрю. Он, перегнувшись назад, взял ее. Одно из стекол его очков потеряло прозрачность, отразив заходящее солнце.

 – Да, тяжела жизнь первооткрывателей, – сказал Дрю и стал насвистывать песенку: «Плыву я в каноэ, в берестяной лодчонке...»

 Я поднес банку к губам и стал пить, не отрываясь. Подсыхающие нейлоновые штанины липли к ногам ниже колен. Я оттянул материю так, чтобы она не касалась кожи, и снова взялся за весло. Я чувствовал себя прекрасно.

 Мы почти догнали переднюю байдарку. Плывя рядом, мы, лениво ворочая веслами, отдались на волю течения. Река сносила нас в наступающую навстречу темноту. Хотя мы и слышали урчание порогов где-то впереди, они не появлялись. На каменистых берегах по обеим сторонам росли печальные сосны с длинными иглами. По левому берегу бежала дорога, заросшая травой и кустами, но через несколько сотен метров она закончилась, упершись в поваленное дерево. В умирающей голубизне кружил ястреб. На фоне вечереющего неба четко были видны растопыренные перья на концах его крыльев.

 Кругом становилось тихо и необитаемо. Я вспоминал, что в диких местах следует чего-то бояться – и тут же меня охватили неопределенные страхи. Больше всего на меня действовала безликая красота этих мест. Трудно было поверить, что на меня все это подействует так неожиданно и с такой силой. Тишина леса и тишина реки, насыщенные звуками, не имели никакого отношения ни к нам, ни к захолустному городку, в котором мы недавно были. С его несколькими уличными лампами, горящими в тени, отбрасываемой горой; с его кафе и лицами фермеров, освещенными усталым светом на центральной и единственной площади городка; с его кинотеатром, где шел фильм, который в тот же вечер должны были показывать по одному из каналов у нас в городе. Я, как и утром в машине Льюиса, задремал и снова стал видеть, как мы подъезжаем к голубым холмам, видел, как они меняют форму, цвет и расположение по мере того, как мы приближаемся к ним, – все было уже знакомо и одновременно ново. Каким-то странным образом я видел теперь все так, будто в голове у меня ленту перематывали в обратную сторону: я двигался прочь от холмов, мимо рекламных щитов с улыбающимися девицами, сельскими Иисусами, назад к веренице придорожных строений, мотелей, магазинов, назад в город. Я увидел и Марту и Дина, и был поражен тем, что меня с ними нет и что я, оказывается, сижу в лодке и смотрю в извивы течения в реке. Марта уже беспокоится, сидит с Дином перед телевизором. Ей непривычно без меня по ночам. Я видел, как она сидит, сцепив руки, в позе женщины, которая стойко переносит страдания. Ну, может быть, это сильно сказано, но все-таки она страдает. А на ногах у нее теплые домашние тапочки...

 Я несколькими широкими взмахами весла подогнал нашу байдарку почти вплотную к зеленому каноэ. И тут об мою губу ударилось какое-то насекомое – будто попала в рот пуля.

 – Тебе не кажется, что нам пора разбить лагерь? – сказал я Льюису.

 – Да, наверное, пора. Боюсь, дальше берег снова поднимается и может стать таким высоким, что нам на него и не выбраться. Вы, ребята, высматривайте подходящее место на левом берегу, а мы будем смотреть на правый.

 Мы проплыли сквозь небольшие пороги, фосфоресцировавшие в сумерках, почти не почувствовав, что в реке на этом участке прячутся камни. И хотя все обошлось благополучно, мы получили предупреждение о том, что нужно быть осторожнее: перевернуться в темноте и вывернуть все вещи в воду было бы крайне неприятно. На берегу кусты и деревья стали сливаться в одну плотную, темную массу, и разобрать деталей я уже не мог. Однако в одном месте мне показалось, что в двух-трех метрах от воды берег ровный и плоский. Я тут же показал Льюису в ту сторону, и тот кивнул головой. Я развернул байдарку, удерживая ее боком к течению, и по косой линии двинулся к берегу. Нос мягко уткнулся в податливый грунт. Я с опаской вылез в темную воду и ухватился за байдарку, чтобы удержать ее на месте. Казалось, в прохладной воде было полно невидимых ночных существ. Дрю выкарабкался из байдарки и привязал ее к молоденькому деревцу. Я вышел из воды на берег, в это время подплыли Льюис и Бобби. От неприятного ощущения, что в темноте кто-то прячется, у меня по спине мурашки бегали.

 Мы развязали веревки, которыми были закреплены сложенные палатки, и взялись за устройство лагеря. Льюис захватил с собой в путешествие электрические фонарики с длинными ручками и теперь устанавливал их на пеньках и в развилках веток кустов так, чтобы место, где мы разбивали лагерь, было ярко освещено со всех сторон. Занимаясь непривычными для нас делами, мы входили в этот круг света из темноты и выходили назад в темноту. Казалось, Льюис точно знает, где что находится. Он ходил в круге света и раскладывал на земле палатки, гриль, надувные матрасы, спальные мешки. И возникало такое впечатление, что по его приказу все они сами поднимутся и образуют лагерь. Бобби и Дрю старались быть полезными, но у них мало что получалось. А я считал, что было бы просто свинством стоять на месте и позволять Льюису самому все делать. Хотя и знал, что он нисколько бы не возражал, если бы ему пришлось устраивать все без посторонней помощи. Меня клонило в сон, и в первую очередь я занялся тем, что имело к нему непосредственное отношение. Я надул матрасы ручным насосом – все четыре, на что ушло без малого полчаса активного качания, без перерывов. Река за это время посветлела, а лес, наоборот, становился все чернее и чернее.

 Льюис поставил палатки, а Бобби и Дрю делали вид, что ищут хворост для костра. Я почувствовал себя значительно спокойнее после того, как палатки были установлены, надувные матрасы и спальные мешки уложены в них, электрические фонарики развешены внутри палаток и предохранительные сетки против змей подняты. Наша колония была основана, и я отправился с фонариком в лес набрать хвороста. Когда я натыкался на кого-нибудь из остальных, я светил фонариком в грудь, чтобы не слепить глаза, но зрелище при этом получалось неприятное. Свет, направленный снизу вверх, придавал лицу Бобби, которое казалось вымазанным жиром, монголоидный вид. Лицо Дрю выглядело так, будто его обрабатывали струёй из пескоструйного аппарата – оно все было покрыто точечными тенями в тех местах, где у него когда-то были угри. А вот лицо Льюиса даже в этом свете, отраженном от груди, менялось несильно, но это почему-то меня совершенно не удивляло. Длинная тень от его носа ползла вверх между глазами, надбровные дуги выступали вперед. Но его тихий голос шел оттуда, откуда ему и положено было идти – хотя временами казалось, что рот у него немного сместился влево.

 Мы с Льюисом стояли у воды и светили фонариками на реку; свет прыгал по поверхности спокойного течения как пена. Меня охватило замечательное, меланхолическое чувство. Мне безотчетно нравилось стоять у реки и смотреть на луч света, выходящий из моей руки и скользящий по воде. Потом я подумал, что, наверное, мне следует сделать что-нибудь полезное. И я, ослабив тетиву, повесил свой лук на ветку так, чтобы наш лагерь действительно приобрел вид охотничьего; потом смазал наконечники стрел жиром, чтобы их не тронула роса. Льюис подошел ко мне и рукой провел по центральной части лука.

 – Старенькая, но верная катапульта, а?

 – Да, еще крепенькая, – сказал я.

 – Тебе нравятся эти говардовские наконечники?

 – Да, кажется, они как раз что надо. В одном журнале я прочитал, что такие наконечники позволяют стреле погружаться в цель особенно глубоко. Надеюсь, в журнале знают, о чем пишут. Во всяком случае, приходится им верить на слово.

 – А они не начинают планировать на ветру?

 – Я стрелял ими только по пням и земляным мишеням – и, похоже, они летят очень ровно. Ну, по крайней мере, если стрелять ими из этого лука.

 Бобби налил всем виски, ни с чем его не смешивая. Мы сидели и прихлебывали его, а Льюис в это время сносил в одно место камни, которые выкорчевывал из земли или собирал вокруг палаток, раскладывая их в круг – для костра. Разведя костер, он позволил огню разгореться в большое пламя. Потом, когда оно притухло, поставил на него смазанную маслом сковородку, на которую выложил отбивные, захваченные им с собой еще из города.

 Запах готовящегося мяса был восхитителен. Мы налили себе еще виски и сели на берегу, глядя на пляшущие, незатухающие отсветы костра на воде. Страх, взбудораженность и предвкушение ужина присутствовали во мне как отдельные ощущения, дополнявшие друг друга. Было нечто успокоительное в том, что мы в таком месте, где нас никто не мог бы найти – что бы там ни происходило в других местах, – что нас со всех сторон отступала ночь, что мы уже ничего не могли изменить, не могли отказаться от поездки.

 Неяркое отражение огня на воде не подчинялось течению, и мне это казалось замечательным. Оно играло и плясало на одном месте, как неуязвимый дух, который умрет вместе с костром. Мы сидели молча, и я был рад этому молчанию. Я боялся, что Льюис начнет о чем-нибудь разглагольствовать, но он тоже молчал. Я лег на спину, параллельно реке, и закрыл глаза.

 Когда я открыл их, повернув голову к лесу, там была лишь пустая, непроницаемая тьма. Мне казалось, что я лежу так уже довольно долго. Но потом из этой темноты что-то выдвинулось. Пришел Дрю со своей гитарой. Я сел. Вода, еще залитая огоньками от костра – наверное, пещерные люди сидели вот так же и смотрели на огонь, – казалось, вот-вот снесет их в сторону и поглотит.

 Дрю тихонько настраивал гитару, потом тихо взял аккорд, который расплылся над водой и уплыл в ночь.

 – Оказывается, мне всегда хотелось вот так сидеть у реки и смотреть на воду, – сказал он. – Я просто этого не знал.

 Он передвинул одну руку по грифу, перебирая струны другой. Аккорды нарастали, отталкивались друг от друга в темноте, создавая гармонию одиночества и печали. Потом он стал играть отдельные ноты, сопровождая их звучанием басовой струны.

 – Это музыка леса, – сказал он. – Тебе не кажется?

 – Кажется.

 Мне нравилось это мощное, звенящее, будто гнусавое наигрывание на гитаре, типичное для музыки «кантри»; в нем слышались стальные нотки, пальцы ударяли по струнам как молотки по рельсам. Дрю играл увлеченно, чисто, и всем нам было очень хорошо. Он сыграл и «Город на Юге», и «Гневный Господи», и «Он был мне другом», и «Лохматый парень», и «Полегче, мистер...»

 – Последнюю вещь надо было бы играть на двенадцатиструнке, – сказал Дрю. Но и на простой шестиструнной она прозвучала очень хорошо.

 Пока Дрю играл, Льюис принес всем нам уже зажарившиеся отбивные. Мы съели по две штуки – они были маленькие – и по большому треугольному куску пирога, который приготовила жена Льюиса. Потом еще выпили. Костер уже только тлел, оставив нас почти в полной темноте; огоньки на воде уже умерли.

 – Знаете, – сказал Льюис, – у нас осталось не очень много лет для таких развлечений.

 – Да, наверное, – отозвался я. – Но могу сказать – я рад, что поехал. Я рад, что я здесь. Нигде в другом месте я бы не чувствовал себя так, как здесь.

 – Да, это правда, Льюис, – сказал Бобби. – Все правда, что ты сказал. Все очень здорово. И у нас все прекрасно получалось. То есть, я хочу сказать, что для людей, никогда раньше не плававших на байдарках, у нас все хорошо получалось.

 – Терпимо, вроде бы, – согласился Льюис. – Но имей в виду – нам просто здорово повезло. И слава Богу – а не то, если бы нам не удалось развернуть это неповоротливое деревянное корыто и нас снесло задом наперед на пороги, нам бы не поздоровилось.

 – Но все же обошлось, – сказал Бобби. – Я надеюсь, такого теперь снова не случится, а, Льюис?

 – Надеюсь, нет.

 – Ладно, ребята, пора в спальные мешки, – сказал я, потягиваясь.

 – Знаете, когда-то, в юности, именно в спальном мешке я кончил. Мне приснился эротический сон, – сказал Льюис. – Представляете?

 – Ну и как, приятно было? – спросил Бобби.

 – О, прекрасно! Такое не повторяется.

 Я встал, хрустнув суставами, и полез в палатку. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Проклятые шнурки на теннисных тапочках, намокшие в воде, не хотели развязываться. Пришлось стянуть тапочки просто так. Потом я стащил с себя все остальное, залез в мешок и застегнул молнию. Дрю все еще сидел на берегу и играл. Мне казалось, что я слышу его минорную музыку издалека. Я лежал на спине, чувствуя под собой мягкий мех подкладки, стараясь поудобнее устроиться на пружинистом матрасе. Выключил фонарик и закрыл глаза.

 Я то уходил в сон, то возвращался. Я чувствовал себя полностью отключившимся и одновременно прислушивающимся к чему-то. Я не знал, к чему, собственно, я прислушивался. К какому-то голосу, в котором бушевал огонь, пьяному, неземному, нечеловеческому вою; может быть, я прислушивался, не раздастся ли вой старого Тома Маккэскилла, сидящего у костра и вопящего в ночи.

 Потом я провалился в глухую черноту. Когда я проснулся снова и повернулся, то увидел Дрю, лежавшего рядом. Его рука покоилась на шве спального мешка.

 Я слышал шум реки, плещущейся, казалось, у самых ног. А вокруг меня стоял лес, невероятно плотный, густой и темный. И для реки и для леса я был совершенно чужим, незнакомым. В ночи замерли неведомые существа с поднятой лапой, боясь опустить ее на землю, чтобы не хрустнула какая-нибудь веточка или не прошуршал листик. В ночи рыскали глаза, созданные для того, чтобы видеть в темноте. Я открыл глаза и увидел мрак в его ничем не нарушаемой черноте. В этой черноте я увидел ягодицы Марты, двигающиеся в стороны, вверх и вниз. Ягодицы растворились, и появилась студия – мы решили, после долгих обсуждений, что фотографии не получились как надо, и попросили натурщицу прийти к нам снова... мы решили также воспользоваться идеей, предложенной заведующим сбытом «Киттс», и сделать рекламу, повторив прием, использованный ранее: собака, стаскивающая с девушки купальник. Только у нас вместо собаки должен был быть котенок. Вот Вильма держит кошку и заставляет ее выпустить когти. Цепляет кошку сзади на трусики девушки. А вот и Тэд. А вон там стою я. Трусики оттягиваются, кошка тянет, пытаясь вытащить когти из искусственного шелка. Потом вдруг прыгает и царапает когтями попку девушки. Та визжит, в студии паника, девушка крутится на одном месте, вокруг нее летает котенок – маленький, оранжевый сгусток чистого ужаса, – зацепившись одной лапкой за трусики, стягивает их все дальше, царапается, шипит, раздирает кожу на ягодицах и на задней стороне ног девушки. Я стою как парализованный. Никто не двигается, чтобы чем-то помочь. Девушка визжит, прыгает, извивается, пытаясь схватить кошку, повисшую у нее на трусиках...

 Что-то сверху ударило по палатке. Я даже подумал, что это продолжение моих видений – студия и все, что в ней происходило, была не сном, а именно видением, очень явственным. Я протянул руку и коснулся полотна палатки. Оно дергалось и гудело как парус. Было такое впечатление, будто что-то ухватилось за верхушку палатки, сотрясавшуюся от мощных рывков. Меня даже стало подташнивать от неожиданного, пугающего осознания того, где я нахожусь. Я на ощупь нашел холодный фонарик, зажатый между надувными матрасами, и, резко включив его, направил луч на вход в палатку. Но ничего особенного при его слабом свете не увидел. Я смотрел на серо-зеленый брезент, на швы прямо у меня над головой. И тут увидел, что полотно в некоторых местах надо мной проткнуто чем-то острым. В одну из дырок высунулся палец с костяшками – деформированный, скрюченный, с сильно изогнутым когтем на конце. Рядом торчали концы других когтей. Это когти хищной птицы, сказал я – почему-то вслух.

 Я лежал не шевелясь, глядя на страшные когти прищуренными глазами и чувствуя, что сейчас меня от страха прошибет пот. Меня переполнял ужас, в котором было нечто даже забавное. И в самом деле – какую опасность может представлять собой сова? Она продырявила полотно когтями второй ноги неторопливо и нарочито, и стала перемещать вес с одной ноги на другую. Наконец, она распределила вес равномерно на ту и другую ногу. Когти не разжались, и, хотя полотно палатки уже не тряслось так сильно, оно продолжало подрагивать, будто сова собиралась унести палатку и нас вместе с ней. Я, задремав на минуту, увидел, как странно выглядит палатка извне, с большой ночной птицей – а что сова была действительной большой, можно было судить по величине ее когтей и лап, – сидящей сверху, не издающей ни одного звука, балансирующей, чтобы сохранить равновесие, крепко удерживающей нас внутри палатки и полагающей, что мы спим.

 Когти немножко сошлись, лапы напряглись, полотно палатки вздрогнуло и слегка прорвалось, а затем стало сильно дергаться. Казалось странным, что мы еще на земле, а не в воздухе. Когда я услышал – или, скорее догадался, – что сова взмахнула крыльями, нетерпеливо и почти бесшумно, я откинулся на матрас. Еще один взмах – и сова взлетела.

 Немного погодя, вынырнув из глубины сна, я услышал хлопанье крыльев в лесу. Полотно палатки снова затряслось – сова села на прежнее место. Я понял это, даже не включая фонарик, который по-прежнему держал в руках – моя рука нагрела его до температуры тела. Включив фонарик, я увидел когти, протыкающие полотно. На этот раз пролез и последний, пяточный коготь. Я вытащил одну руку из спального мешка. Рука поднялась нерешительно и боязливо – я будто смотрел на нее со стороны, – и при слабом свете я увидел, как палец прикоснулся к холодному птичьему когтю чуть пониже чешуек. Я не знал, почувствовала ли мое прикосновение сова. Улетит или нет? Но сова не улетала. Она снова стала переносить свой вес с одной ноги на другую, и когти на той лапе, к которой я дотрагивался, на секунду ослабили свою хватку. Я осторожно просунул указательный палей между полотном палатки и когтем, который на ощупь казался каменным. Коготь прижался сильнее, нервно, обеспокоенно и нерешительно. Потом стал давить еще сильнее, очень сильно, но не больно. Я стал вытягивать палец из этой хватки, и когда полностью освободил его, сова взлетела.

 Всю ночь сова прилетала и садилась на верхушку палатки. Наверное, она оттуда отправлялась в свои охотничьи полеты. Я смотрел на появляющиеся время от времени когти и пытался представить, чем она занимается, когда не сидит на палатке. Я видел, как она, всевидящая, бесшумно скользит между деревьями, и я, бестелесный и невесомый, охотился вместе с нею. Не уверен, что у меня хорошо это получалось.

 Меня всего заполонил лес.

 К утру я уже мог протянуть руку и коснуться когтя, даже не зажигая свет. 

15 сентября

 Я просыпался и снова засыпал, просыпался и засыпал, и, наконец, проснулся окончательно – воскрес из небытия. Сквозь защитную сетку, закрывавшую вход в палатку, я увидел серый ровный свет. Дрю лежал, глубоко погрузившись в свой спальный мешок; голова его была повернута в сторону от меня. Я все еще держал фонарик в руке и, не поднимаясь, стал думать о том, чем буду заниматься весь этот наступивший день. Главной в моих мыслях была река, но до того, как мы снова отправимся по ней в плавание, была возможность заняться еще чем-нибудь. Я осознавал, что здесь, на реке, мне придется заниматься совсем не тем, чем я обычно занимаюсь по субботам. Все будет иначе – или почти все. Я не мог полагаться на свои обычные привычки.

 Интересно, это и называется свободой?

 Я расстегнул молнию на мешке и, задержав дыхание, выкатился из него. Тепло моего тела стало тут же уходить в прохладный воздух. Я мельком взглянул на дырки в полотне, проделанные когтями совы. Быстро натянув тапочки, вылез из палатки и стал прислушиваться к реке.

 Было необычно тепло, совершенно тихо. С трех сторон наш лагерь обступал лес. Реку покрывал, как густой дым, туман; он, очевидно, двигался немного медленнее течения, большими бестелесными клубами скатываясь вниз по реке. Я стоял на берегу и смотрел на туман, а он совершенно бесшумно переползал на берега. Я вдруг понял, что подсознательно ожидал услышать какой-то звук, который туман, казалось, должен был бы производить, взбираясь на берег. Я посмотрел на свои ноги и не увидел их; через мгновение исчезли мои руки и живот. Я стоял неподвижно, туман съедал меня заживо.

 Мне в голову пришла одна идея. Я вернулся в палатку, достал свой дорожный мешок и вытащил оттуда комплект исподнего – оно было такого же цвета, что и туман. Надел его. Мой лук был покрыт белым стекловолокном. Обычно этот цвет лука – большая помеха в зелено-коричневом лесу, но теперь это было как раз то, что надо. Я натянул тетиву, сгибая пружинистый лук весом своего тела – он казался живым. Вытащил из колчана стрелу и, обойдя палатки, углубился в лес. Туман уже накрывал палатки, медленно клубясь, – он казался белой жидкостью, которую наливают в воду. Туман заползал в лес по длинной, узкой лощине (а может быть, это был небольшой овраг), и я, не разбудив Льюиса – хотя такая мысль и пришла мне в голову – и стараясь двигаться как можно тише, двинулся по ней. Я почти ничего не видел вокруг себя, но знал, что если буду держаться лощины, то для того, чтобы вернуться в лагерь – даже если туман усилится еще больше, – мне понадобится лишь развернуться и идти по лощине назад путем, который я прошел. И я наткнусь – то есть, в самом буквальном смысле наткнусь – на палатки. Я старался все же отыскивать ориентиры в лесу и пытался определять, куда все-таки иду в таком густом тумане – сам я был совершенно неразличим в нем.

 Поначалу я не думал охотиться по-настоящему. Я не задумывался над тем, что, собственно, делаю, – просто очень осторожно шел в сторону от реки, направляясь в глубь леса, в тишину, в непроницаемый туман, который уже обогнал меня и залил все вокруг. В одной руке я нес лук, приготовленную для стрельбы стрелу и три других стрелы, а другой оттягивал тетиву. Она звенела под пальцами как струна, как провод, проводящий какой-то особый ток, исходящий из леса, от тумана, от того, что, начав с притворства, я ощутил себя охотником по-настоящему. И уже не мог бы сказать, намереваюсь ли я охотиться серьезно или изображаю из себя охотника. Еще у палаток я подумал о том, что, раз у меня есть все, что нужно для охоты с луком, и раз я знаю, в некоторой степени, как им пользоваться, я мог бы, по крайней мере, поиграть в то, ради чего, собственно, и приехал в этот лес. Но на самом деле мне хотелось просто отсутствовать в лагере подольше, чтобы все проснулись и обнаружили, что меня нет. Я даже подумывал, не сесть ли мне где-нибудь на склоне оврага и не просидеть там с полчасика, а затем вернуться в лагерь, с натянутым луком, и сказать, что я вот просто ходил по лесу, присматривался, не попадется ли какая-нибудь дичь. Это бы вполне удовлетворило мою охотничью гордость.

 Но теперь что-то немножко изменилось. Я прислушивался и присматривался по-настоящему, и в моих ногах, руках, пальцах появились уверенность и целенаправленность. Я ведь был все-таки неплохой стрелок. По крайней мере, с расстояния метров в тридцать пять. А в ближайшие полчаса мне не придется ничего увидеть на таком расстоянии – даже если туман рассеется немного, видимость будет все равно ограничена несколькими метрами, и если я натолкнусь на оленя, я наверняка смогу попасть в него. И я почему-то почувствовал, что так и случится; я был почти в этом уверен.

 Туман пока не рассеивался, но со дна лощины он стал подниматься, и по мере того, как я продвигался дальше, стало светлеть – я стал различать, в какой стороне встает солнце, а потом увидел сквозь туман и веточки, листья. Стенки длинной канавы – теперь я видел, что иду вдоль того, что можно было бы назвать скорее канавой, чем лощиной или оврагом, – понизились и доходили мне лишь до плеч. Туман и тот угол зрения, под которым я смотрел, позволяли заглядывать в лес всего на несколько метров. Ничто не двигалось, было так тихо, что, казалось, в лесу вообще не было никаких животных. Но я все-таки старался производить как можно меньше шума. Это было несложно – земля под ногами была мокрая и, насколько я мог судить, двигался я практически бесшумно. Я даже решил, что из меня получается не такой уж плохой охотник; ну, по крайней мере, если охотой называть тихое перемещение.

 Дно канавы постепенно поднималось и, наконец, поднялось до уровня земли; оставались лишь едва заметные следы обсыпавшихся краев. Туман разорвался на клочья, но я все-таки решил поворачивать назад, от канавы уже почти никаких следов не осталось – под ногами была ровная земля. Убедив себя, что ничего нового я дальше уже не увижу, я остановился, развернулся и отправился назад к лагерю, продолжая при этом всматриваться в лес, тянувшийся по обеим сторонам канавы, дно которой снова стало понижаться. Вскоре опять над краями канавы торчала лишь моя голова. Туман жидкими клубами летел мне в лицо. Я уже начал опасаться, что пройду мимо палаток, так и не заметив их. И тут я увидел какое-то движение. Туман, заполнявший канаву, поднимался мне до подбородка. Метрах в пятнадцати от меня – дальше все скрывал туман – стоял небольшой олень, судя по очертанию головы, самец-первогодок. Олень общипывал листья – совсем маленький олень, но тем не менее олень. Он поднял голову и посмотрел прямо в мою сторону. И если он увидел мою голову, торчащую из канавы, то она, наверное, показалась ему странным камнем, лежащим на земле. Я замер без движения.

 Олень стоял ко мне боком. С такого расстояния я тысячу раз стрелял и попадал в мишени вчетверо меньшие, чем силуэт оленя, на которого я сейчас смотрел. И когда я вспомнил об этом, когда мои глаза и руки пришли в готовность, я понял, что могу попасть в этого оленя так же легко, как если бы его силуэт был вырезан из картона.

 Олень поднял голову еще выше, а потом опустил ее снова. Я оттянул тетиву к правой стороне лица. Теперь надо было полностью обездвижить лук. На мгновение я замер, натянув тетиву до отказа, что потребовало отдать луку почти все силы, которые были во мне. Стрела была направлена прямо в сердце оленя. Так как мне приходилось целиться снизу вверх, я решил скорректировать свой прицел. Хотя, в принципе, на таком небольшом расстоянии стрела должна была лететь по прямой.

 Я отпустил тетиву, но уже в тот момент, когда стрела ушла в полет, я понял, что выстрел был неточен – ненамного, но не точен. Я часто совершал ту же ошибку на соревнованиях по стрельбе из лука: слегка поднимал вверх руку, держащую лук. Услышав щелчок тетивы, олень подпрыгнул на месте и развернулся в тот самый момент, когда стрела должна была поразить его. Я даже подумал, что все-таки попал в него, но тут же пришло осознание того, что мгновением раньше я видел, как оранжевое оперение стрелы мелькнуло над его спиной и исчезло в лесу. Возможно, оно даже задело его, но я был уверен – даже не оцарапало. Отбежав на несколько шагов, олень повернул голову и посмотрел в мою сторону. Я быстро поставил на тетиву вторую стрелу, стал натягивать, но чувствовал, что внутренне собраться мне уже не удастся. Я весь дрожал, и стрела никак не хотела укрепиться на тетиве. Когда олень снова бросился бежать, мне удалось натянуть тетиву лишь до половины. Я все-таки выстрелил – стрела ушла в лес, пролетев над тем местом, где еще мгновение назад стоял олень.

 Весь покрывшись потом, я вдыхал и выдыхал туман, клубящийся вокруг головы как тяжелый пар. Тогда я двинулся дальше по направлению к палаткам. Туман снова сгустился, и я шел, выставив вперед правую руку. Через несколько шагов я неожиданно увидел палатки – сначала одну, потом другую, – пятнами проступавшие сквозь туман. Правильность их очертаний показывала, насколько они здесь не к месту.

 Оказалось, что Льюис уже поднялся; когда я вернулся в лагерь, он пытался разжечь костер, сложенный из больших и малых сырых веток. Когда я снимал с лука тетиву, появились и остальные.

 – Ну что, дружище? – спросил Льюис, глядя на колчан, в котором уже не хватало двух стрел.

 – Стрелял.

 – Неужели? – сказал Льюис, распрямляясь.

 – Да. И великолепно промазал с пятнадцати метров.

 – Как это ты умудрился? А то ели бы на завтрак свежатину.

 – Наверное, в последний момент чуть дернул левую руку вверх. Нервишки подвели. Не знаю, почему. Олень стоял спокойно. Как огромная мишень. Стреляй как в комнате по стене. Но я промазал. Оплошал как раз в тот момент, когда уже отпускал тетиву. Будто внутри что-то сказало: подними немного руку. И я, дурак, поднял!

 – Страшная штука эта психология, – сказал Бобби. – В лесу ведешь себя как-то по-особенному.

 – Не огорчайся, еще будет возможность пострелять, – решил успокоить меня Дрю. – Нам ведь еще плыть и плыть.

 – А может быть, это и хорошо, что я не попал, – сказал я. – Если в я его ранил, бегал бы сейчас по лесу за раненым оленем. И найти его в этом тумане было бы очень трудно. Кстати, и меня тоже.

 – Но ты бы мог отметить как-нибудь место, с которого стрелял, потом вернуться и позвать нас, – возразил Льюис. – И все вместе мы б его отыскали.

 – Да, найдешь его сейчас, – сказал я. – Он уже, наверное, за много миль отсюда.

 – Да, наверное, – согласился Льюис. – Но все равно жаль, что ты его упустил. Куда подевалось спокойствие моего доброго друга?

 – Спокойствие твоего старого друга улетучилось, – сказал я. – И стрелы летели высоко и мимо.

 Льюис как-то по-особенному взглянул на меня.

 – Я знаю, что ты не сплоховал бы, Льюис. Можешь меня не убеждать. И у нас было бы свежее мясо. И мы все бы жили вечно. И знаешь что? Жаль, все-таки, что тебя там не было. Мне хотелось бы, чтобы ты был на моем месте, а я был бы рядом с тобой. Я бы ослабил тетиву на своем луке и смотрел, как ты бы послал стрелу куда следует – прямо в сердце оленя. Прямо, так сказать, в главный котел. В главную шестеренку. С пятнадцати метров – это для тебя раз плюнуть. Когда я стоял и целился, я думал: как бы ладно все это сделал Льюис.

 – Ну, в следующий раз думай не обо мне. Думай об олене.

 Я, раздумывая над его словами, стал вынимать наши вещи из палаток. Льюису, наконец, удалось разжечь ленивый костер. Солнце, взобравшись достаточно высоко, сожгло туман за несколько минут. Его рассеивающиеся клочья обнажали реку, которая еще несколько минут назад едва просматривалась. А теперь мы видели не только ее поверхность, иссеченную течением, но даже камешки на дне у берега.

 Мы позавтракали блинами с маслом и джемом. После того, как мы поели, Льюис отправился к реке помыть тарелки и сковородку. Я разложил все надувные матрасы на земле, отвинтил заглушки и улегся на матрасы, выдавливая из них воздух. Наконец, издав подо мной последний стон, матрасы сплющились так, что я стал ощущать под собой твердую землю. Мы скатали палатки, полотно которых было влажным и покрытым листьями и кусочками коры, и сложили в лодки, закрепив веревками. Я спросил, обращаясь ко всем сразу, не рассесться ли нам в лодках в этот раз по-другому. Я боялся, что Льюис, раздраженный неповоротливостью Бобби, мог сказать ему что-нибудь неприятное. И так как мне вдруг показалось, что Бобби уже готов горько пожалеть о том, что поехал с нами, я подумал, что будет лучше, если в байдарку вместе с ним сяду я. Дрю не смеялся бы – или смеялся бы не так, как надо, – шуткам Бобби, которые были для того единственным способом сохранять присутствие духа, и я решил, что предложение мое было правильным и нам с Бобби плыть вместе.

 – Как насчет того, чтоб нам сесть в одну байдарку, а? – спросил Бобби.

 – Ладно. А как ты думаешь, куда мы доберемся сегодня к вечеру?

 – Понятия не имею, – сказал я. – Доплывем, куда доплывется. Все зависит от течения и от того, много ли будет попадаться нам таких мест, где придется вылезать из байдарок и тащить их руками. Все говорят, да и на картах это есть, что где-то там, ниже по реке, ущелье. И если честно, то меня это немного беспокоит. Но пока об этом думать рано.

 Мы с Бобби забрались в байдарку и оттолкнулись от берега. И я тут же понял, что мне предстоят трудные испытания. Я и сам был не в очень хорошей форме, а Бобби стал пыхтеть и задыхаться после первых же сотен метров. У него совсем отсутствовала координация движений, и байдарка превратилась в неустойчивое, нервное суденышко, которое, казалось, было полно решимости делать все не так, как следует, и избавиться от своих ездоков. С Дрю, спокойным и серьезным, хорошо удерживающим баланс своим весом, все было иначе. Теперь я был уверен, что Льюиса Бобби бесил своей неповоротливостью. И чувствовал, что пройдет немного времени – и со мной случится то же самое.

 – Осторожно, – сказал я, – поспокойнее. Ты напрягаешься слишком сильно. Нам нужно только держаться ровно, чтоб лодка не повернулась поперек течения. Вовсе не нужно выкладываться. Пускай река нас несет сама. Не мешай ей.

 – Но она тащит нас слишком медленно! Я хочу побыстрее отсюда выбраться! Блядская река, и все остальное вместе с ней!

 – Ну-ну, не надо так. Все идет не так уж плохо.

 – Неплохо? Всю ночь меня жрали эти ебаные комары. Я весь искусан! От этого блядского спанья на земле у меня начинается простуда, ебись оно все в рот! Мне хочется чего-нибудь вкусненького. И не какого-нибудь там сраного джема!

 – Греби поосторожнее, увереннее, и мы доплывем, куда надо... и когда надо. Мы доберемся на место... ну, тогда, когда доберемся. Могу тебя уверить, твоя простуда не уменьшится, если мы перевернемся и ты плюхнешься в воду.

 – Да пошло оно все в жопу! – сказал Бобби. – Мне хочется поскорее отсюда выбраться. И лес этот вокруг мне остоебенил! Надоело срать под кустиком. Этим пускай индейцы занимаются.

 Через некоторое время он немного успокоился и стал грести ровнее; его сердитый красный затылок побледнел. Река несла нас, и нам приходилось лишь изредка помогать ей веслами. Но я считал, что, учитывая нервозность Бобби и неудачное распределение груза в лодке, до вечера нам предоставится достаточно возможностей перевернуться, особенно если нам попадутся мелкие участки со множеством камней на дне. Под весом Бобби и наших вещей – а Бобби был на килограмм двадцать пять тяжелее, чем все наше барахло и я, вместе взятые, – лодка слишком глубоко сидела в воде. Она оказалась перегруженной после того, как место Дрю занял Бобби. Надо было часть груза переложить в другую байдарку. Я просигналил Льюису, который с Дрю плыл за нами, чтобы он пристал к берегу. Вскоре наши лодки покачивались рядом у берега. Мы вылезли из лодок и привязали их к кустам.

 – Становится жарко, – сказал Льюис.

 – Как в несмазанных петлях на двери, – отозвался я.

 – А ты видел ту большую змею? На поваленном дереве.

 – Нет. А где?

 – Ты проплыл подней, где-то мили полторы выше по течению. Помнишь ствол старого дуба, который торчал над водой? Ты проплыл прямо под ним. Она лежала, свернувшись на развилке ветвей. Я заметил ее только когда ты уже был прямо под ней – она как раз подняла голову. Я не хотел кричать – не дай Бог потревожить! Я почти уверен – это была мокасиновая змея. Говорят, они иногда прыгают вот с таких деревьев в лодки.

 – Ну ни хуя себе! – воскликнул Бобби. – Только этих блядских змей нам и не хватало!

 – Ага, – сказал Льюис, – воображаю, что было бы, если бы она свалилась к вам в лодку.

 – Льюис, ты не мог бы забрать кое-что из вещей в свою байдарку? – спросил я. – Из-за лишнего груза мы слишком глубоко сидим в воде, и байдарка стала очень неповоротливой.

 – Конечно. Тащи всю нашу кухню и постели. Это распределит груз приблизительно поровну. И можешь нам подкинуть половину пива – из того, что осталось.

 – С удовольствием! Сегодня так жарко, все время будет мучить жажда. А пивко прекрасно прохлаждает.

 – Но почему обязательно пиво? – сказал Льюис, расстегивая рубашку. – Я окунусь.

 Я перенес спальные мешки, матрасы, пиво, примус, кастрюли, сковородки и тарелки в байдарку Льюиса. Льюис, раздевшись, уже плыл в реке, высоко выбрасывая руки и демонстрируя свою могучую спину – он был похож на Джонни Вайсмюллера в старых фильмах о Тарзане. Льюис плавал так же хорошо, как делал и все остальное, легко преодолевал сопротивление течения. Когда он вернулся к берегу, его глаза сверкали от удовольствия и приятных усилий, затраченных на плавание; из воды торчала только его голова. Я стянул свой комбинезон и нырнул в воду. За мной тут же последовал Дрю.

 Вода оказалась очень холодной, будто в ней только что растаял снег или лед. Но она была замечательно чистой, подвижной, так что казалось живой; при каждом взмахе руки она разбивалась как стекло, но потом сходилась снова как ни в чем не бывало. Я заплыл достаточно далеко от берега и почувствовал, как меня тянет течение. Подумал о том, что я бы с радостью прекратил сопротивляться ему, – я уже давно устал от всякой человеческой деятельности, от всяких усилий, особенно от моих собственных, – и позволил бы течению утащить меня, живого или мертвого, неважно куда. Но я поплыл назад к берегу, преодолевая мягкое, но настойчивое сопротивление. Подплыв к берегу, я остановился рядом с Льюисом, который стоял в воде по пояс. Вода плескалась вокруг него и расходилась рябью. Я рассматривал Льюиса, которого никогда раньше не видел полностью обнаженным.

 Льюис не напрасно посвятил своему телу много лет. И когда он взглянул на меня, он увидел в моих глазах восхищение. Я никогда не видел раньше такого тела, даже на фотографиях культуристов, которые почему-то все кажутся небольшого роста, а их мускулы гипертрофированными. Рост Льюиса же был не меньше ста восьмидесяти пяти сантиметров, и весил он, я думаю, около девяноста килограммов; мускулы, пропорционально и гармонично развитые, плотно облегали его, а когда он совершал какое-нибудь движение, под кожей проступали вены. Он весь казался сложенным из отлично прилаженных друг к другу красно-коричневых кусков плоти, опутанных голубой проволокой. Вены проступали даже на его животе, и страшно было подумать, сколько приседаний и других соответствующих упражнений ему пришлось сделать, чтобы добиться таких результатов.

 Он положил руку мне на плечо и пальцами взъерошил густые волосы, которые на спине у меня подступали прямо к плечам.

 – Ну, что скажешь, Горилла Болгани?

 – Мне казатся, Талзан говолить один, а думать длугой, – ответил я. – Мне казатся, Господин джунглей такой хитлый, как и Змей Гистах. Мне казатся, нам никогда не выблаться из лесу. Он пливодить нас сюда, чтобы основать новое цалство.

 – Вот именно, – сказал Бобби, сидевший на берегу. – Царство Змей. К нам подплыл Дрю и стал на дно рядом с нами:

 – Отличная водичка! Просто отличная! Никогда в жизни чувствовал себя так хорошо! Вода действительно освежает. Лучше и не опишешь это – освежает. Теперь я готов работать веслами хоть целый день. Бобби, ты тоже окунись.

 – Нет уж, спасибо. Когда вы будете готовы, я и наш второй толстячок усядемся в байдарочку и поплывем себе. И будет она везти мытого и немытого.

 Бобби сидел скрючившись, прижав колени к груди. Казалось, ему холодно только от того, что он смотрит на нас, покрытых гусиной кожей, и пытается сохранить тепло своего тела. Мои соски посинели и сжались, а мышцы живота стали подергиваться от холода, который взбирался из воды вверх по телу. Я вылез на берег и натянул свои комбинезон, еще влажный от пота. Голове было свежо и прохладно, а тело тут же нагрелось, и мне захотелось поскорее плыть на байдарке дальше, пока я снова не стал таять от жары.

 Мы с Бобби подошли к нашей байдарке, и я стал раздумывать, что бы еще переложить в другую лодку. В конце концов, у нас остались шесть банок пива, мой лук, одна палатка и гитара Дрю – деревянная байдарка немножко протекала, а наша была более или менее сухой. Мы завернули гитару в палатку, залезли в лодку и оттолкнулись от берега.

 Теперь байдарка вела себя на воде значительно лучше, и Бобби греб заметно увереннее. А может быть, он просто убедил себя, что чем меньше беспокойства он причиняет, тем быстрее нам удастся закончить путешествие по реке.

 Довольно долго течение было относительно спокойным, и никаких проблем у нас не возникало. Мы делали поворот за поворотом, иногда прижимаясь к одному берегу, иногда к другому. Я старался держаться подальше от нависающих ветвей и склонившихся над водой деревьев. Река становилась шире, течение все замедлялось, и нам пришлось грести поактивнее, чем раньше. Вскоре течение настолько ослабло, что стало едва ощущаться, и когда мы переставали грести, чтобы передохнуть, мне казалось, что нас легонько тащит что-то невидимое. При этом поверхность воды оставалась совершенно неподвижной. Мы слышали какой-то отдаленный шум, приходящий откуда-то снизу по течению, но источник его постоянно отступал, и за каждым новым поворотом мы видели лишь еще один спокойный участок реки и лес, тянущийся вдоль берегов. Справа от меня мелькнула цапля; она летела впереди нас, поворачивая в воздухе то вправо, то влево, иногда нерешительно снижаясь к воде. Цапля исчезала за поворотом реки, а когда мы огибали его, она вылетала откуда-то из листьев и тяжело взмывала в воздух на своих длинных голубых крыльях, издавая хриплый крик; в нем не было ничего человеческого, но, казалось, присутствовала мука. Потом она делала в воздухе впереди нас величественный, красивый поворот и летела дальше, вниз по течению, редко и плавно взмахивая крыльями, концы которых почти касались воды, а под ними по воде бежала бесформенная и едва заметная тень. И так продолжалось довольно долго – мы успели пройти несколько поворотов по реке. И только потом, когда обогнули пятый или шестой, цапля уже больше не появлялась. Возможно, она улетела в лес, но я решил, что, скорее всего, она сидит тихо и незаметно где-то в кустах, готовая, если мы приблизимся слишком близко, снова взмыть, подавляя в своем длинном горле крик отчаяния. А потом, наверное, мы проплыли мимо, так и не заметив ее.

 Без криков цапли тишина над рекой показалась еще более глубокой, а сама река тоже как будто становилась глубже. По мере того, как солнце взбиралось выше, зеленый цвет воды становился более темным. Скорость течения увеличилась, и каждый гребок посылал нас все дальше и дальше вперед. Я подумал, что если бы кто-нибудь бежал по берегу сквозь заросли, ему бы не удалось за нами угнаться.

 Время от времени я поглядывал на лук, лежавший у моих ног, на две стрелы, вымазанные бытовой масляной краской. Лук, с мощной центральной частью, выглядел воплощением укрощенного напряжения; с одного конца стрелы спиралью опоясывали оранжевые оперения, а на другом заточенные на точиле наконечники поблескивали на солнце так, будто были сделаны из драгоценного металла. Я всматривался в лес, тянувшийся по обеим сторонам реки, надеясь увидеть оленя, большого самца, пришедшего к реке на водопой, и я был даже готов, если бы действительно увидел какого-нибудь зверя, совершить головоломный трюк, пытаясь натянуть лук и сохранить при этом равновесие. Надо же было хоть чем-то занимать себя, кроме гребли!

 Мы проплыли по участку реки с глубокой, быстрой водой, а затем оказались на повороте реки, где река раздавалась вширь. По спокойной поверхности воды нас вынесло под сень каких-то огромных хвойных деревьев – я не знал, как они называются. Там стало темно и душно; казалось, плотно подступающие к воде деревья высасывают воздух из легких. Как будто по сигналу, мы с Бобби вытащили весла из воды и позволили реке нести нас туда, куда ей хочется. По ряби прыгали яркие, узкие как иголки пятна света – золотистые, жаркие, готовые вспыхнуть и выглядевшие настолько твердыми, что, казалось, эти золотые гвозди можно взять в руку и поднять с поверхности воды.

 Когда деревья закончились, мы оказались между полями, заросшими очень высокой травой. Пятнистая узкая полоска берега прямо на моих глазах метрах в десяти от нас сползла в воду – и лишь мгновение спустя я осознал, что это была змея. Она поплыла через реку. Казалось, она не плывет, а ползет в воде, высоко подняв голову. Совершенно не меняя характер движения при переходе из воды на сушу, змея вылезла на противоположный берег; она выглядела как некое магическое существо, находящееся в вечном, однообразном движении, не знающее преград.

 Мы плыли дальше, медленно гребя веслами и подолгу оставляя их в воде. Я старался подстроиться под Бобби и двигался, вторя его движениям, – и вскоре так приспособился, что мог погружать весло в воду и поднимать его точно в тот же момент, когда это делал он. Я подумал, что он, наверное, получает удовольствие от того, что гребет теперь значительно лучше, чем раньше. Но не похвалил его, боясь нарушить ритм гребли.

 Через часа два после того, как цапля оставила нас и скрылась, мы выпили все оставшееся у нас пиво.

 Солнце жгло мою лысую макушку; я весь взмок от пота, и мой комбинезон тоже. Язык во рту распух, а позвонки, казалось, вот-вот прорвут кожу на спине. Между гребками я проверял рукой, не сломалось ли у меня что-нибудь.

 Край сидения врезался мне в правую ляжку – я сидел в неудобной позе, только в таком положении мне удавалось более или менее управляться с веслом. Все, что у меня болело по отдельности, стало сливаться в одну общую боль, и я ничего не мог поделать, чтобы облегчить ее.

 Я оглянулся – байдарка с Льюисом и Дрю появилась из-за поворота. Я думаю, Льюис предпочитал плыть позади нас, чтобы иметь возможность все время наблюдать за нами и прийти на помощь, если дела у нас пойдут совсем худо. Как бы там ни было, они отставали от нас где-то на полмили, и когда мы вошли в следующий поворот реки, они исчезли из виду. Я помахал им на всякий случай веслом, показывая на левый берег, но не был уверен, успели ли они увидеть мои сигналы. Я решил, что буду махать им уже с берега, когда они будут проплывать мимо. Мне хотелось полежать в тени и немного отдохнуть. К тому же, я был голоден и совсем не отказался бы от пива. Мы с Бобби гребнули и развернули лодку к берегу.

 Когда мы были уже совсем близко от берега, я расслышал звук льющейся воды; деревья и кусты подходили почти к кромке воды, и в одном месте я увидел, как листья подрагивают, как будто обдуваемые легким ветерком – небольшой приток вливался в реку свежим зелено-белым потоком, вспениваясь при встрече с речными струями. Мы проплыли мимо и пристали к берегу метрах в семидесяти ниже по течению. Нос байдарки уткнулся в берег, и я усиленно работал веслом, удерживая лодку на месте и позволяя Бобби вылезти из нее и привязать к кусту.

 – Все это слишком похоже на обыкновенную работу, – сказал Бобби, протягивая мне руку, чтобы помочь выбраться из лодки.

 – Ох, Боже, Боже! – простонал я. – Похоже, что я становлюсь слишком старым для таких путешествий. Наверное, это и называется «обучением через трудности».

 Бобби сел на землю и развязал платок, которым у него была обвязана шея. Наклонился к реке, намочил платок и стал обтирать себе лицо и шею, особенно тщательно протирая вокруг носа. Я, сидя, вытянул ноги и сделал несколько упражнений, сгибаясь и касаясь носков тапочек кончиками пальцев. Я пытался освободиться от неприятных ощущений, вызванных тем, что мне приходилось сидеть в байдарке неудобно повернувшись. Эта поза насиловала мне спину. Потом взглянул вверх по течению, но байдарки с Льюисом и Дрю не увидел. Повернулся к Бобби, чтобы что-то сказать ему.

 В этот момент из лесу вышли два человека; один из них держал ружье наперевес, ухватив за ствол.

 Бобби не увидел их и не слышал их приближения. Только когда он взглянул на меня и увидел мое выражение, он резко повернул голову, чтобы посмотреть через плечо. Потом встал, отряхиваясь.

 – Как дела? – сказал он.

 Один из мужчин, тот, который был повыше ростом, прищурил глаза и скривился. Они направились в нашу сторону, но не прямо к нам, а полукругом, будто обходя что-то, лежащее на земле. У того, что был пониже и постарше, были белесые глаза, и белая щетина кустиками покрывала его щеки. Черты его лица, казалось, двигались каждая по отдельности. Одет он был в комбинезон, из которого выпирал большой живот, готовый, похоже, прорвать материю и вывалиться наружу. Высокий тощий мужчина смотрел на мир своими глазами с пожелтевшими белками так, будто выглядывал из пещеры или из какого-то укромного темного местечка. Он двигал челюстями, и нижняя поднималась неестественно высоко, так, будто у него не было во рту зубов. В моей голове как-то бочком пробежала мысль: «Сбежавшие заключенные». А с другого боку выползла другая: «Самогонщики». Но они вполне могли быть и просто местными, отправившимися на охоту.

 Они подходили все ближе и остановились слишком близко. Неприятно близко. Я не сдвинулся с места – уступать или не уступать могло быть делом принципиальным.

 Тот, что постарше, сказал, каким-то вращательным движением приблизив свое большое, болезненное лицо к моему:

 – А какого хера вы тут делаете?

 – Плывем по реке. Вот уже второй день.

 Я надеялся, что раз мы, по крайней мере, заговорили друг с другом – это могло каким-то образом помочь.

 Заговоривший взглянул на высокого – возможно, он что-то говорил своим взглядом, а может быть, и нет. У меня было такое ощущение, что Бобби исчез, и я остался один. Байдарки с Льюисом по-прежнему не было видно. Я внутренне ссохся до своих истинных размеров – такое со мной бывает, но объяснить это очень трудно, – и под ложечкой у меня защемило. Я сказал:

 – Вчера, после обеда, мы отправились на лодке из Оури. Мы надеемся добраться до Эйнтри сегодня к вечеру. Или, может быть, завтра утром.

 – До Эйн-три?

 Тут в разговор вмешался Бобби, и я готов был убить его за это:

 – А куда еще? Конечно, до Эйнтри. Эта река течет только в одном направлении, начальник. Ты что, разве не слышал об этом?

 – Ни до какого Эйн-три вы никогда не доберетесь, – сказал человек в комбинезоне, не делая ударения ни на одном слове.

 – Почему же не доберемся? – спросил я. Я был испуган, но одновременно во мне шевельнулось странное любопытство: непостижимо, но мне хотелось вызвать его на объяснения.

 – А потому что эта река ни к какому Эйн-три не течет. Вы где-то повернули не туда. Эта вот река не проходит мимо Эйн-три.

 – А куда ж она течет?

 – Она течет... она течет...

 – Она течет к Круглой Дыре, – заговорил высокий, раскрыв широко рот, в котором не хватало многих зубов, но это обстоятельство, судя по всему, его совершенно не заботило. – Отсюда до туда миль пятьдесят будет.

 – Ну и ну, – сказал человек, заросший белой щетиной, – похоже, вы понятия не имеете, где вы, а?

 – Ну, – ответил я, – мы плывем туда, куда течет река. Куда-то мы обязательно приплывем.

 Высокий придвинулся поближе к Бобби.

 – Послушайте, – сказал я. – Нам до вас нет никакого дела, мы не хотим ни во что ввязываться. Если у вас где-то тут поблизости стоит перегонный куб, нам-то что до этого? И никому об этом мы и рассказать не смогли бы, даже если б захотели. И знаете почему? Да потому что вы правы – мы толком не знаем, где мы.

 – Чего? Какой еще куб? – откровенно удивился высокий.

 – Ну, самогонный аппарат, – ответил я. – Если вы гоните виски, мы у вас с удовольствием купили бы немного. Виски нам бы очень пригодилось.

 Человек с вываливающимся животом посмотрел на меня в упор:

 – О чем это ты? Какой, в сраку, аппарат?

 – Ну, тогда я не понимаю, что здесь такого непонятного.

 – Ты чего-то там сказал про виски. Чего-то вроде того, что мы гоним виски, а? Ты думаешь, мы занимаемся таким делом, а? Так я говорю? Ну, так?

 – Да мне до жопы, – сказал я, – чем вы тут занимаетесь – гоните виски, охотитесь, или просто живете в этом ебаном лесу. Я не знаю, чем вы тут занимаетесь, и знать не хочу. Это меня совершенно не касается.

 Я взглянул на реку, но с того места, где был, байдарки с Льюисом не увидел. Вряд ли они уже могли проплыть мимо, не заметив нас. Но абсолютной уверенности в этом у меня не было. Мысль о том, что это все-таки могло случиться, была очень неприятна. Нет, скорее всего, мы слишком далеко уплыли вперед.

 Колоссальным усилием воли я заставил себя посмотреть на белое, болезненное лицо, пытаясь, сообразить, как себя вести и что говорить. Он заметил, что я взглянул на реку как-то по особенному.

 – Кто-то еще плывет с вами? – спросил он меня.

 Я проглотил слюну, лихорадочно обдумывая возможности ответа. Если я скажу «да», а у этих личностей что-нибудь недоброе на уме, то Льюис и Дрю могут неожиданно для себя тоже оказаться в неприятной ситуации. Но с другой стороны, нас могут оставить в покое – с четырьмя им уже будет справиться слишком сложно. С другой стороны, если я скажу «нет», тогда Льюис и Дрю – особенно Льюис – могли бы, ну, сделать что-нибудь. Перед глазами встали мышцы Льюиса, на животе, на ногах... его вены, подпираемые снизу мускулами и проступающие сквозь кожу... его ноги в плещущейся вокруг них воде, сквозь которую видны узкие лодыжки и массивные икры – как столбы. Да, я скажу «нет».

 – Нет, – сказал я и стал отступать подальше от реки, чтобы и этих двух типов увлечь за собой.

 Тощий протянул руку и с неожиданной нежностью провел пальцами по руке Бобби выше локтя. Бобби дернулся в сторону – и тут же дуло ружья взметнулось вверх, будто ненароком, но уверенно.

 – Ну, нам пора двигать дальше, – сказал я. – Нам еще далеко плыть. – И шагнул к байдарке.

 – Никуда вы не поплывете, – сказал высокий и направил ружье прямо мне в грудь.

 Сердце у меня в груди прыгнуло – я представил, как из обоих стволов вырывается огонь. Интересно, как все-таки эти отверстия будут выглядеть во время выстрела? Действительно ли из них вырвется огонь? Или просто серый бесформенный дымок? Успею ли я вообще заметить что-нибудь в то краткое мгновение между жизнью и смертью? С такого расстояния выстрел из обоих стволов разнесет меня надвое. Вместо курка была приспособлена бечевка, и человек, держащий ружье, натянул ее, обмотав вокруг руки.

 – Пошли с нами, если не хотите, чтоб ваши кишки разнесло по всему лесу.

 Я поднял руки вверх, как это делают в кино, – оставив ладони на уровне груди. Бобби умоляюще посмотрел на меня, но я был так же беззащитен, как и он. Я почувствовал, как сокращается мой мочевой пузырь. Я стал отходить в лес, продираясь сквозь большие кусты, которые видел, но не чувствовал. Они все шли позади меня.

 Раздался голос одного из них:

 – Стань спиной вон к тому деревцу.

 Я глазами выбрал одно из тех деревьев, которое можно было назвать «деревцем».

 – Вот это? – спросил я.

 Ответа не последовало. Я прислонился спиной к дереву, которое себе выбрал.

 Тощий подошел ко мне и снял с меня плетеный пояс, на котором висели нож и смотанная веревка. Затем, очень быстрыми движениями, отцепил веревку и снова надел на меня пояс – но так, что он обхватил и дерево. Пряжку он переместил на другую сторону ствола и затянул пояс так плотно, что мне стало трудно дышать. Когда он вернулся из-за дерева, в руках он держал мой нож. Мне пришло в голову, что, наверное, все это они проделывали не в первый раз – они действовали слишком уверенно, что вряд ли было бы возможно, если бы им пришлось все это делать впервые.

 Тощий повертел нож перед глазами, и я ожидал, что сталь блеснет на солнце. Но туда, где мы стояли, лучи солнца не проникали. Даже в густой тени я видел, как хорошо мне удалось заточить лезвие – оно было покрыто едва заметной паутиной следов от точильного камня; станок был рассчитан на очень высокие обороты, и точильный круг съел лишний металл, оставив смертельно острый край.

 – Ты посмотри на эту штуку, – сказал высокий, обращаясь к своему напарнику. – Этим можно бриться!

 – Вот и попробуй на нем. Волос у него вроде бы хватает. Вот только на башке мало осталось.

 Высокий, почему-то задерживая дыхание, ухватился за собачку на молнии моего комбинезона и потянул ее вниз, расстегнув молнию вплоть до пояса. Будто вскрыл меня.

 – Милостивый и всемогущий Боже! – воскликнул пузатый. – Обезьяна, да и только! Я никогда такого не видел. А ты?

 Тощий подсунул кончик ножа мне под подбородок, и мне пришлось задрать голову вверх.

 – Тебе когда-нибудь отрезали яйца, ты, сучья обезьяна?

 – Нет, в последнее время такой операции надо мной не производили, – сказал я подчеркнуто правильно, «по-городскому». – А зачем тебе мои яйца?

 Он приложил нож плоскостью к моей груди и провел им немного в сторону. Потом отнял нож от груди. Лезвие было покрыто черными волосками и капельками крови.

 – Острый, – сказал он. – Бывает острее, но и этот сойдет.

 Я чувствовал, что с того места под подбородком, куда он ткнул кончиком ножа, стекает кровь. Никогда мне раньше не приходилось сталкиваться с таким грубым и пренебрежительным отношением к телу другого человека. И дело было не в том, что он тыкал в меня железом, водил стальным острием по груди, – если бы он тыкал в меня или царапал своим ногтем, это было бы не менее грубо и жестоко; нож лишь подчеркивал его пренебрежительное отношение к живому телу. Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе нормальное дыхание в этой серой пустоте, наполненной листьями. Я посмотрел прямо вверх над собой, на ветки молодого дерева, к которому был привязан. Потом перевел взгляд на Бобби.

 Он, открыв рот, смотрел на то, как я судорожно хватаю воздух, один глоток жизни за другим. Он ничем не мог мне помочь, но судя по тому, как он смотрел на кровь на моей груди и под подбородком, его собственное положение ужасало его еще больше – в том, что его не привязали, был заключен какой-то пугающий неизвестностью смысл.

 Они оба подошли к Бобби, тощий держал ружье. Пузатый, с белой щетиной, взял Бобби за плечи и развернул его спиной к себе.

 – А теперь сымай штаны, – велел он.

 Бобби нерешительно опустил руки и запинающимся голосом сказал:

 – Снять?..

 У меня внутри все сжалось, даже в заднице заныло. Господи Боже. Беззубый приставил ружье к шее Бобби под правым ухом, поте слегка подтолкнул его:

 – Ну, давай, снимай, и все. Шевелись!

 – Что все это... То есть... – чуть ли не шепотом пробормотал Бобби.

 – Помалкивай, – сказал пузатый. – Сымай, и все.

 Тощий злобно ткнул в шею Бобби ружьем, его движение было таким быстрым, что мне показалось, что ружье выстрелило. Бобби расстегнул пряжку пояса, потом брюки; снял их и стал оглядываться в смехотворной попытке отыскать подходящее место, куда бы их положить.

 – Трусишки, трусишки сымай тоже, – сказал пузатый.

 Бобби снял трусы – он был похож на мальчика, который впервые, в присутствии других, раздевается на медосмотре. Выпрямился, толстенький, розовый, гладенький, почти без волос на теле, с трясущимися ляжками, с плотно стиснутыми ногами.

 – Видишь то бревно? Иди к нему.

 Осторожно ступая по земле босыми ногами и морщась всякий раз, когда наступал на что-то острое, Бобби медленно подошел к большому поваленному дереву и стал рядом с ним, склонив голову.

 – Ложись брюхом на бревно.

 Бобби, став на колени, перегнулся через бревно; при этом высокий все время держал ружье направленным в голову Бобби.

 – Подтяни сзади рубашку вверх, толстожопенький.

 Бобби одной рукой нащупал у себя на спине край рубашки и подтянул ее вверх, полностью оголив ягодицы. О чем он в этот момент думал, я и представить себе не мог.

 – Я сказал, вверх! – Высокий дулом ружья подтолкнул рубашку, сдвигая ее вплоть до шеи Бобби; на спине остался длинный красный след оцарапанной кожи.

 Когда я перевел взгляд на пузатого, с белой щетиной на щеках, я увидел, что тот тоже успел снять штаны. Пытаться понять, почему все это происходит, дать этому рациональное объяснение было бессмысленно – они сделают то, что намереваются, и все тут. Сражаясь за каждый вздох, дающий жизнь, я смотрел на неподвижное розовое тело Бобби, растопыренное на бревне в неприличной позе. Никто ничем ему уже сейчас не поможет. Высокий снова направил ружье в голову Бобби, а пузатый примостился сзади.

 Вопль, который раздался, мог бы быть и моим, если бы у меня хватило на это воздуха в легких. В этом вопле были и боль, и ужас поругания; за ним последовали стоны чистой боли, для выражения которой не нужны слова. Потом Бобби издал еще один вопль, более высокий по тону, более громкий. Я выдавил из себя весь воздух и повернул голову так, чтобы видеть только реку. Ну где же они, спрашивала во мне каждая жилочка. В одном месте ветви кустов немного расходились и образовывали нечто вроде узкого и неровного прохода к реке – в какой-то момент я не был даже уверен, смотрю ли я на пятно воды или на подрагивающие листья, – и в этом проходе я увидел, как мелькнула байдарка. И Льюис и Дрю держали весла вытащенными из воды – ив следующее мгновение байдарка исчезла.

 Седой человек, стоя на коленях, работал над Бобби ритмично и уверенно, время от времени устраиваясь поудобнее. Наконец, он поднял лицо вверх, будто для того, чтобы взвыть во всю силу своих легких, обращая этот свой вой к листьям и к небу, но когда его сильно передернуло, он не издал ни звука. Второй, державший ружье, наблюдал за ним с выражением, в котором странным образом смешивалось одобрение и сочувствие. Пузатый, вытащив себя из Бобби, отстранился от него, а высокий, убрав дуло ружья, упиравшееся в шею Бобби под правым ухом, отступил на шаг. Бобби отпустил бревно и упал на бок, закрыв лицо обеими руками.

 Мы все вздохнули. Я смог вздохнуть немного глубже, но только совсем немного.

 Высокий и пузатый повернулись ко мне. Я распрямился как можно ровнее и стал, прижатый к дереву, ждать, что они будут делать дальше. Я чувствовал присутствие своего ножа, торчавшего в коре дерева рядом с моей головой, и видел полопавшиеся сосуды в глазах высокого человека. Никаких других чувств во мне не было – я был совершенно опустошен.

 Пузатый направился ко мне и исчез за деревом с другой стороны. Ствол дернулся, и я почувствовал, как благодатный воздух наполняет мои легкие. Я дернулся вперед и готов был упасть на землю, но высокий подставил мне ружье под нос. У меня возникло очень странное ощущение, в котором было нечто забавное, более забавное, чем можно было бы ожидать при таких обстоятельствах, – я представил себе свой мозг, который думает о Дине и Марте, а в следующее мгновение лежит, разбрызганный – как какая-то серая грязь – по листьям и веточкам.

 – Ты вроде как лысенький и толстенький, а? – сказал высокий.

 – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Ну ладно, я лысый и толстый. Идет?

 – Ты волосатый, как вшивая собака, а?

 – Ну, наверно, есть такие собаки.

 – Что он мелет? – Высокий обернулся к пузатому. Тот сказал:

 – А у него в пасти волос нет, того и болтает всякую хуйню.

 – И то правда, – согласился высокий. – На, возьми. Цель в башку.

 Потом, протянув ружье пузатому, но не смотря в его сторону, повернулся ко мне. Ружье зависло в воздухе в его вытянутой руке.

 – Становись на колени, парень, и молись, – сказал он мне. – И молись как следует.

 Я стал опускаться на колени. Когда они коснулись земли, я услышал в лесу какой-то звук, щелчок или хлопок, похожий на тот, который производит лопающаяся резинка, или напоминавший звук косы, быстро срезающей твердый стебель. Пузатый стоял, держа в руке ружье за ствол; глупое самодовольное выражение на его лице совершенно не изменилось – а точно по центру из его груди торчала ярко-красная, полуметровая стрела. Она появилась так неожиданно, что, казалось, выскочила изнутри него.

 В первое мгновение никто из нас не понял, что произошло. Все оставалось так, как и было секунду назад: высокий продолжал расстегивать штаны, я стоял на коленях, с полуприкрытыми веками, затемняющими лес; краем глаза я видел, что Бобби катается по засыпанной листвой земле. Ружье упало на землю, и я, как в замедленной съемке, потянулся к нему. Высокий, с животной прыткостью, прянул в том же направлении. Я ухватил ружье за приклад, и если бы смог подтащить его к себе достаточно быстро, я бы, не задумываясь, выстрелил. И проделал бы в высоком приличную дыру. Но тот, едва ухватившись за ствол, должно быть, почувствовал, что я собирался сделать – каждой своей клеточкой я жаждал дернуть спускающую веревку. И, отпрыгнув в сторону, он бросился в лес, в направлении, очевидно, противоположном тому, откуда прилетела стрела.

 Я вскочил на ноги с ружьем в руках, словно налившись силой. И, обернув бечевку вокруг правой руки, стал поворачивать ствол во все стороны, угрожая всему вокруг – лесу, миру. Высокий исчез, а на полянке оставались только Бобби, подстреленный человек и я. Бобби все еще лежал на земле, но теперь поднял голову. Это я видел достаточно ясно, однако все вокруг мне казалось каким-то размытым – листья, река, Бобби, я сам. Человек со стрелой в груди продолжал стоять. Он казался нереальным, расплывающимся перед глазами, сдувающимся, как шарик, из которого выходит воздух. Я с изумлением наблюдал за ним. Он осторожно потрогал стрелу, торчавшую из него и спереди и сзади, потянул за нее, но я видел, что она сидит в нем очень плотно – стрела стала словно частью его костяка. Он взялся за нее обеими руками, но руки его были уже слабы, и слабели они прямо у меня на глазах – стрела отбирала у него силы. Он стал проседать, как тающий снег. Сначала он опустился на колени, потом завалился набок, поджав ноги. А потом стал кататься из стороны в сторону, как человек, из которого неожиданно вышибло воздух, производя при этом булькающий, скрежещущий звук. Его губы покрылись красной пеной, конвульсии, в которых было что-то комичное и одновременно невероятно отвратительное, казалось, придавали ему сил. Ему удалось подняться на одно колено, потом даже встать на ноги. Я смотрел на него, держа ружье по-военному, у груди. Он сделал пару шагов по направлению к чаще, потом повернулся, будто передумав, и пляшущей походкой направился назад ко мне, раскачиваясь, дергаясь, будто переступая через что-то невидимое и таинственное. Он протянул ко мне руку – такой жест, наверное, делают пророки, обращаясь к толпе, а я наставил ружье прямо в то место, откуда торчала стрела. Я чувствовал, как внутренний холод наполняет меня – даже зубы заныли. Я уже был готов одним движением перенестись за страшную черту: один рывок за веревку – и все.

 Но этого не понадобилось. Он согнулся и упал лицом на мои белые теннисные тапочки; по его телу прошла дрожь, он дернулся и замер, с открытым ртом, полным крови, – будто оттуда выглядывало красное яблоко. На губах вздулся большой, красный, прозрачный пузырь и больше уже не опадал.

 Я отступил на шаг и обвел глазами полянку, пытаясь оценить ситуацию. Бобби лежал на земле, приподнявшись на одном локте. Его глаза были такими же красными, как и пузырь во рту мертвеца. Бобби поднялся на ноги, посмотрел на меня. Я вдруг сообразил, что невольно наставил ружье на него – я направлял ружье туда, куда смотрели глаза. Смотрю. Опускаю ружье. Что сказать?

 – Вот...

 – Господи Боже мой, – проговорил Бобби, – Господи Боже...

 – Ты в порядке? – спросил я. Хотя мне было очень неприятно задавать такой прямой вопрос, но я должен был знать. Лицо Бобби покраснело еще больше. Он покачал головой.

 – Не знаю, – сказал он, – не знаю.

 Я продолжал стоять на одном месте, а Бобби снова лег на землю, положив под голову ладонь. Мы оба смотрели прямо перед собой. Было очень тихо. Человек с проткнувшим его алюминиевым стержнем лежал, склонив голову на одно плечо; его правая рука бессильно сжимала наконечник стрелы; из его спины торчало серебристо-голубое оперение, которое выглядело совершенно чуждым элементом среди зелени.

 Долгое время больше ничего не происходило. Вернется ли высокий? Интересно, что произойдет, если он вернется в тот самый момент, когда появится Льюис? Я начинал представлять себе: вот Льюис выходит с одной стороны полянки, в руках у него лук, а высокий появляется с другой... Но чем эта встреча завершится, я никак не мог представить. Я пытался вообразить, как все это произойдет между ними – и тут услышал какое-то движение. Мне показалось, что кора на одном из больших дубов, почти у самой земли, сдвинулась в сторону. Из-за дерева выступил Льюис, двигаясь боком, он вышел на полянку; на тетиве своего лука он держал еще одну из своих стрел с ярким оперением. За ним шел Дрю, держа весло как бейсбольную биту.

 Льюис прошел между мной и Бобби, подошел к человеку, лежавшему на земле; опустил лук, потом поставил его одним концом на землю, попав прямо на листик, лежавший там. Дрю двинулся к Бобби. Я так долго держал ружье наизготовку, что возможность опустить его показалась странной, но я опустил его; дула смотрели вниз, и теперь я мог бы разрядить их только в землю. Мы с Льюисом, стоя над убитым, посмотрели друг другу в глаза. Глаза моего друга были живыми и ясными, он улыбался – легко, свободно, очень дружелюбно.

 – Ну, и что теперь? А?.. Что теперь делать? А? – сказал я.

 Я пошел по направлению к Бобби и Дрю, хотя и не имел никакого представления о том, что делать, когда я пойду к ним. Я видел все, что произошло с Бобби, слышал его крики и стоны, и хотел приободрить его, сказать ему, что, как только мы уйдем из леса или даже как только мы сядем в байдарки, все пройдет, позабудется. Но сказать это – просто язык не поворачивался. Не спросишь же его, в самом деле, как поживает его прямая кишка, или – не чувствует ли он, есть ли у него внутреннее кровотечение? Попытка осмотреть его была бы немыслимой, смехотворной, да и просто для него унизительной.

 Но ни о чем подобном сейчас даже и речи быть не могло – Бобби спрятался в свою раковину и яростно пресек бы любую попытку даже просто утешить его. Он поднялся на ноги и отошел в сторону. Он был все еще на половину обнажен; его половые органы, казалось, ссохлись от боли. Я поднял с земли его штаны и трусы и подал ему. Он взял свои вещи, будто удивляясь чему-то. Вытащил платок и ушел в кусты.

 Держа ружье наперевес – так же, как держал его тот высокий тощий человек, когда он только показался из лесу, я вернулся к Льюису, который стоял, опираясь на лук, и смотрел в сторону реки.

 Не взглянув на меня, он сказал:

 – Я думал, думал и потом решил, что ничего другого сделать нельзя.

 – Ты правильно решил, – согласился я, хотя вовсе не был в этом уверен. – Я уже было подумал, что все – приехали, сейчас нас оприходуют.

 Льюис быстро взглянул в ту сторону, куда ушел Бобби, и я понял, что выбрал весьма неудачное выражение.

 – Я был уверен, что нас убьют.

 – Наверное, так бы и было. Кстати, за содомию в нашем штате полагается смертная казнь. А если еще к этому принуждают, угрожая оружием... Нет, вас бы живыми не отпустили. Им бы это совсем ни к чему.

 – А как вы догадались, что что-то не так?

 – Мы услышали крик Бобби, но первая мысль, которая пришла в голову, была: кого-то из вас укусила змея. И мы сразу стали рулить к берегу. Но потом вдруг до меня дошло, что если действительно кто-то из вас напоролся на змею, другой мог бы принять какие-то меры – для этого не нужны три человека, по крайней мере, поначалу. Ну а если на вас напала не змея, а человек или несколько людей, то будет значительно лучше, если я подберусь к ним так, чтобы они меня не заметили. Об этом я и сказал Дрю. И он согласился.

 – Ну, а дальше?

 – Мы свернули, заплыли в тот маленький приток – помнишь? – и проплыли вверх по течению метров пятьдесят. Потом вылезли из лодки и затолкали ее в кусты. Я натянул тетиву, поставил стрелу, и мы тихонько двинулись в вашу сторону. Метрах в тридцати отсюда я увидел, что тут не два, а четыре человека. Тогда я стал выбирать позицию так, чтобы видеть, что тут происходит. Но листья все время мешали. Поначалу я никак не мог понять, что же все-таки творится, хотя, честно, я сразу подумал именно об... этом. Мне очень жаль, что я не смог ничем помочь Бобби, но – один неосторожный шаг, и они продырявили бы ему голову. По крайней мере, я рад, что этого не случилось. А как только тот тип встал с колен, я взял его на прицел и стал ждать подходящего момента.

 – А как ты определил, когда нужно стрелять?

 – Я выжидал момент, когда ружье не будет направлено на тебя, я был уверен, что, пока они не разберутся, Бобби они не тронут. Второй тип еще не был в деле, и я был уверен – он рано или поздно передаст свое ружье другому. Единственное, чего я опасался – что ты можешь оказаться между мной и тем типом. Но ни на одну секунду я не спускал с него прицела – смотрел на него все время вдоль стрелы. И стоял я вот так, с полностью оттянутой тетивой, наверное, не меньше минуты. Но даже если бы мне пришлось держать ее натянутой меньше, не могу сказать, что стрелять было бы легче... Но, в целом, все было достаточно просто. Я знал, что он сидит у меня на конце стрелы. Я старался попасть ему посередине спины и немного влево. В последний момент он сдвинулся, а иначе получил бы стрелу точно куда надо. Уже когда я спустил тетиву, я знал, что не промахнулся.

 – Да, ты не промахнулся, – сказал я. – А что мы будем делать ним теперь?

 Дрю подошел к нам и, наклонившись, взял с земли горстку пыли и стал оттирать ею руки. Потом похлопал руками об штанины, чтобы отряхнуть их.

 – Мы можем сделать только одно, – сказал он. – Положить его в одну из байдарок, привезти в Эйнтри и передать полиции. Рассказать, как это все произошло.

 – Рассказать что именно? – спросил Льюис.

 – Ну, все, что произошло. – Дрю слегка повысил голос. – Это убийство – как это там называется – при смягчающих вину обстоятельствах. Вполне оправданное, если вообще убийство бывает оправданным. Они совершали половое насилие над двумя членами нашей... над двумя нашими товарищами. Угрожая им при этом оружием. И, по твоим же словам, нам ничего другого не оставалось.

 – Ничего другого, кроме того, чтобы застрелить человека стрелой в спину? – спросил Льюис с наигранной вежливостью.

 – Но это ты так сам решил, Льюис! – сказал Дрю.

 – А как бы ты поступил?

 – Сейчас не имеет никакого значения, как бы я поступил, – ответил Дрю твердо. – Но могу тебе сказать, что я не верю, что...

 – Не веришь – что?

 – Подождите, подождите, – вмешался я. – Это бы мы сдел