КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471309 томов
Объем библиотеки - 690 Гб.
Всего авторов - 219816
Пользователей - 102150

Впечатления

Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Виселица на песке. Америкашки. Макхью (fb2)

- Виселица на песке. Америкашки. Макхью (пер. И. Тарасов) (а.с. Антология приключений -1995) (и.с. Искателям приключений) 1.44 Мб, 421с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Гийом Ру - Джей Флинн - Моррис Уэст

Настройки текста:



Моррис Вест

— ВИСЕЛИЦА НА ПЕСКЕ —

Глава 1

Все началось с письма, которое принесли в мой номер в среду, 13 июня, в начале первого. На конверте стоял адрес:

Австралия, Сидней, Сиднейский университет, исторический факультет, мистеру Ренну Ландигэну.

На лицевой стороне конверта стояла вычурная печать, в нижнем левом углу был обратный адрес на испанском языке. Марка была наклеена немного криво, но отпечатанный на машинке текст был четким и ясным.

Я запомнил эти подробности потому, что долго рассматривал письмо, не решаясь его распечатать.

В конце концов взял нож, аккуратно разрезал конверт, достал сложенный листок бумаги и, закурив, приступил к чтению.

Письмо было написано главным архивариусом города Акапулько, Мексика.

С присущей латинским языкам цветистостью фраз он писал о том, какой интерес вызвал мой запрос о своем желании доказать связь между испанскими мореплавателями XVIII века и новым континентом Терра Австралия Инкогнита. Подчеркнул, что ему приятно сотрудничать с таким высокообразованным джентльменом, как я, в таком важном вопросе исторического исследования.

Он сообщил, что в октябре 1732 года «Донна Люсия» отплыла из Акапулько с двадцатью сундуками золотых монет для колонии Его Католического Высочества на Филиппинских островах. «Донна Люсия» так и не появилась в Маниле. Официальные власти решили, что корабль попал в шторм и потерпел крушение или стал жертвой пиратов в Китайском море.

Архивариус хвалил оттиск с моей золотой монеты и сообщал, что они чеканились в те самые времена. Она действительно могла быть частью груза.

Он писал…

Остальное меня мало интересовало.

Я думал о маленьком островке недалеко от побережья Квинсленда, одном из сотен островов и атоллов, нанизанных как осколки нефрита на коралловую нитку Большого Барьерного рифа.

В форме вытянутого полумесяца, крутым берегом с одной стороны и тонким серпом белоснежного пляжа с другой. Зимой он был закрыт для туристов. Власти Квинсленда утверждали, что там нет судоходного прохода через рифы. Но я знал проход. Мы с Джанет прошли по нему и пришвартовались на пляже. Медное днище нашей яхты не получило ни одной царапины. Раскинув лагерь под большим деревом, мы обнаружили родник у подножья Западного мыса. Занимаясь подводной охотой во время прилива, Джанет нашла облепленный коралловыми наростами золотой дублон.

Когда наш медовый месяц подходил к концу, она умерла от менингита. Я остался один на один со своей работой младшего лектора, с полустершейся монетой, с воспоминаниями о золотой от загара девушке на белоснежном, залитом солнцем пляже.

Воспоминания о Джанет постепенно стирались, отзываясь в сердце тупой болью, которая время от времени перерастала в острые вспышки. В такие дни я запивал и искал удачу среди умников за покерным столом, в игре баккара, по воскресеньям спозаранку толкался среди конюхов на ипподроме.

Воспоминания о Джанет угасли, но всякий раз, когда я открывал стол, казалось что старая, отполированная до блеска монета горит как яркий день. Я потерял свою девушку, потерял навсегда, но у меня осталась мечта об испанском галеоне с сокровищами среди буйной растительности кораллов. Он был где-то там, у маленького острова, со сломанными шпангоутами, с палубой под наростами кораллов и водорослей, с сундуками в трюме, вокруг которых сновали радужные рыбки.

Я был историком и мог доказать, что корабль был там; по крайней мере, должен там быть.

Ключ к разгадке дал старик Энсон. Джордж Бэрон Энсон. В то время он еще не был адмиралом флота и первым лордом Адмиралтейства, тогда он караулил галеоны, которые каждый год направлялись из Акапулько в Манилу. Его парусник обрастал ракушками, трескались от жары бочонки с водой, люди умирали под тропическим солнцем от цинги, а Джордж Энсон все ждал и ждал свой счастливый случай.

Выйдя из Акапулько, старый испанец должен был искать северо-восточные пути на запад по экватору, а потом, после Ладронских островов, повернуть на север к Маниле… Но октябрь — слишком позднее время года для такого плавания.

Лето уходило к тропику Козерога, он забрал далеко на юг, и попал в зону ураганов. Они подхватили его корабль, закрутили и вынесли на запад к Большому Барьерному рифу. Истрепанные паруса, крен и возможная течь не позволяли ему лавировать в один прекрасный день или, вернее, ночь он должен был оказаться у внешнего рифа острова в виде вытянутого полумесяца.

Все могло быть именно так. Иначе откуда появился мой дублон, дразнивший меня из ящика письменного стола золотым блеском.

Раздался стук, и в дверь впорхнула маленькая блондинка из регистратуры с плетеным подносом в руках, заваленным конвертами с еженедельной зарплатой.

Она улыбалась, моргая длинными ресницами. Отодвинув поднос, чтобы я мог рассмотреть ее обтянутую свитером грудь, протянула мне деньги и пошутила:

— Сильно не кутите, мистер Ландигэн.

— Может, выберемся куда-нибудь вечерком вместе? — предложил я.

Она захихикала, молча взяла поднос и вышла, покачивая бедрами.

Открыв конверт, я высыпал содержимое на промокательную бумагу. Две пятерки, восемь банкнот по одному фунту, немного серебра — вся моя еженедельная стипендия младшего лектора по истории.

Если из этой суммы вычесть плату за гостиницу, на сигареты, проезд и фунт, который я занял у Дженкина, у меня оставалось достаточно, чтобы сыграть у Мэнни. Но этого было явно недостаточно для покупки острова, лодки, акваланга, припасов и других вещей, необходимых человеку для поисков затонувших сокровищ.

Но надежда была. На прошлой неделе я видел парня, который поставил пятерку, выиграл пять сотен, а потом превратил их в две тысячи. После чего Мэнни отправил его домой на такси в сопровождении одного из своих вышибал. Я видел все это своими собственными глазами. Может быть, и мне когда-нибудь повезет?..

Я бы обошелся без двух тысяч, мне хватило бы и одной. Пятьсот — за остров (власти Квинсленда не жмотились, ведь считалось, что на острове не было воды, бухты и судоходного прохода). Две сотни — за лодку (никаких яхт!). Сотня — за новый акваланг, и две сотни на все про все. Этого было больше чем достаточно. Я бы выпутался, если б выиграл тысячу у Мэнни…

Сложив письмо главного архивариуса Акапулько и убрав его в пиджак, я достал из ящика золотую монету. Повертев ее в руках, спрятал на счастье в жилетку. Потом отсчитал восемь фунтов десять шиллингов и запечатал их в конверт — это деньги на еду, жилье, трамвай и пачку сигарет в день, если продуюсь у Мэнни.

У младшего лектора по истории нет телефона, поэтому мне пришлось спуститься вниз и долго копаться в поисках мелочи.

— Чарли слушает, — лаконично сказал голос на другом конце провода.

— Это командир. Как дела?

— Как на прошлой неделе. Безоблачная ночь.

— Спасибо.

Я повесил трубку. «Безоблачная ночь» — означало, что Мэнни уплатил полиции и в его заведении не будет облавы. Это мой шанс выиграть тысячу.

Вы бы видели Мэнни Маникса! Тот еще парень. Его отец — ирландец, мать — итальянка, оба из Бруклина. Во время войны он был сержантом американской интендантской службы и отсиживался в глубоком тылу в Кинг Кроссе. После войны решил остаться в Сиднее. Сидней, по его мнению, был Нью-Йорком, уменьшенным до рентабельных размеров. Мэнни был готов разрабатывать его.

Он занимался рэкетом, тайной продажей спиртного, перепродажей ворованных автомобилей, контрабандой людей. Когда его доходы стали падать, он вывернулся, купив на отложенные в банке деньги несколько квартир и приличный ночной клуб. Содержал двух-трех классных девчонок в качестве декоративного оформления: Мэнни никогда не мешал любовь с бизнесом. Еще одна покупка — небольшой игорный зал, посетители которого исчезали до того, как в конце улицы появлялась полицейская патрульная машина.

Мэнни понимал — жизнь слишком хорошая штука, чтобы проводить ее за решеткой. Одевался он с иголочки, вкусно ел и ездил на длинном-предлинном кадиллаке. Несмотря на это, от него всегда несло запахом продажных женщин и грязных денег.

Он называет меня командиром. Как-то в порыве откровения я признался, что в последние годы войны плавал на люгере вокруг Трабриандских островов. Он всегда щупает мои мышцы, бьет по плечу и предлагает выпить. От последнего я никогда не отказываюсь. За рюмкой Мэнни любит рассказывать о себе — о деньгах и о себе, о девушках и о себе, о своих планах на будущее. Он улыбается одними губами, его взгляд мечется между стоящими у входа вышибалами, тесными группами вокруг столов и разносящими напитки официантами.

Если бы вы его знали!

Вы бы стали ненавидеть его так же, как я. Может быть, вы бы и не испытывали к нему такой ненависти. Ведь я пью за его счет, слушая бессмысленную болтовню, улыбаясь плоским шуткам и сохраняю за собой право проигрывать деньги в его заведении, терпеливо ожидая успеха в следующей игре.

Когда выиграю, следующего раза не будет. Получу деньги и сразу уеду на Зеленый остров с белым пляжем и золотым кладом, лежащим там, где кончаются рифы и начинается глубоководье.


13 июня, в среду, в девять часов вечера я взял такси, проехал мимо базы летающих лодок и остановился у знакомого дома, окруженного высокой стеной.

Чугунные ворота были закрыты, я позвонил. Из будки привратника появился человек, услышав пароль — «безоблачная ночь», он молча открыл боковую дверцу.

Я прошел по длинной дорожке из гравия к дому. Окна были закрыты ставнями, но главный вход открыт. В зале стояло несколько пар, выглядевших как участники вечеринки, по ковру прошел официант в белом фраке.

Кивнув швейцару поляку с печальными глазами, я передал ему пальто и поднялся в большую комнату с баром из черного стекла и огромными окнами, выходящими на гавань. Никто никогда не видел ее огней, потому что окна были постоянно закрыты.

Если вы ворочаете такими делами, как Мэнни, вам нужно отгородиться от луны, звезд и дующего с простора океана ветра, задернуть шторы, приглушить шелковый шелест отлива, включить музыку, наполнить комнаты смехом, щелканьем рулетки и перестуком жетонов, достать крепкие напитки, прокурить комнаты и создать хрупкую иллюзию дружбы и общности.

Если вы ворочаете такими делами, как Мэнни, вам нужны лакированные туфли, отутюженные как лезвие ножа черные брюки, серебристо-серый фрак с алой розой в петлице и темно-красный галстук цвета бургундского вина. При появлении гостя подмигнуть спрятавшейся в углу красавице и сказать:

— Привет, командир! Сколько лет, сколько зим?!

— Привет, Мэнни. Сколько лет, а денег все нет, — выдал я реплику с легкой улыбкой. Мэки засмеялся, взял меня под руку и посадил рядом со своей девчушкой. Постучал по стойке, подзывая бармена:

— Френк, порцию розового джина для командира. Командир, хочу тебя познакомить со своей подругой. Мисс Джун Долан. Джун, это командир Ландигэн. Дорогая, присмотри за ним. Ты же знаешь этих моряков.

Ее губы тронула легкая улыбка, долгий профессиональный взгляд на меня не выразил интереса. Маникс был уверен, что все будет именно так, иначе он никогда бы нас не познакомил.

— Может, повезет сегодня? — спросил он.

— Не более чем всегда, Мэнни. Если бы мне подвернулась удача, я бы не выпустил ее из рук.

— Как и все мы, — ответил Мэнни. — Послушай, командир, а что ты скажешь об этом?

Он сжал мягкие пальцы девицы и поднял ее руку, чтобы показать мне тяжелый золотой браслет, увешанный монетами.

— Купил сегодня. У моей малышки день рождения, и я подумал, что это как раз для нее. Стоит кучу денег, она этого стоит. Что скажешь, командир?

— Соответствует ее индивидуальности.

— Видишь, здесь еще есть свободные места. Если она будет хорошей девочкой и принесет мне удачу, на каждом звене этой цепочки будет болтаться монетка.

— Мэнни, я хочу пить, — промямлила девица.

Мэнни постучал по стойке, вынырнувший неизвестно откуда официант наполнил ее бокал. Она опустила руку и стала шарить в сумочке. Именно в этот момент в мою голову пришла дурацкая идея.

Я достал из кармана золотую монету и, подбросив ее в воздухе, положил на стойку бара.

— Кстати о монетах. Ты видел что-нибудь подобное?

В его настороженных глазах промелькнули искорки заинтересованности. Он внимательно осмотрел ее, царапая бриллиантовым кольцом.

— Золотая?

— Чистое золото. Мой талисман.

Быстро засунув монету обратно в карман, я с удовлетворением наблюдал за блеском его глаз.

— Командир, что это за монета?

— Испанская, восемнадцатого века. Длинная история!..

— Хорошо бы ее услышать.

Именно на это я и рассчитывал: Мэнни почуял золото и был готов потрясти мошной.

— Между прочим, — сказал я самым равнодушным голосом, — у меня есть предложение относительно данной монетки. Возможно оно тебя заинтересует.

Мэнни на мгновение закрыл глаза. В его голосе появился тусклый безразличный тембр мелкого лавочника.

— Ты же меня знаешь, командир. Я всегда за предложение, если оно безопасно и приносит выгоду. Поговорим?

Я покачал головой.

— Позже.

— Как хочешь, командир, — Мэнни повернулся спиной к бару и унылой девице с бесцветным голосом и проницательным профессиональным взглядом.

Через час и семь минут я вернулся в бар пустой, без пенни в кармане.

Глава 2

— По стаканчику, командир? — спросил Мэнни.

— Извини, не могу, беден как церковная крыса, — равнодушно ответил я.

Мэнни прищелкнул языком:

— Плохо, командир, плохо! Деньги как вода, приходят и уходят. По-моему, заведение должно поставить проигравшему выпивку. Садись.

— Нет, спасибо. Мысль неплохая, но я лучше пойду, — и я направился к двери, но Мэнни последовал за мной. Никогда не думал, что он так неохотно расстается с проигравшими.

— Командир!

— Да.

— Ты что-то говорил о предложении. Может быть, обсудим его в моем офисе?

Значит, он все-таки клюнул на наживку. Сердце бешено заколотилось в груди, во рту пересохло. Сцепив руки, чтобы остановить дрожь в пальцах, я ответил самым безразличным тоном:

— Куда спешить? Время терпит. Но, если ты настаиваешь…

— Сюда, командир.

Мэнни провел меня через обитую кожей дверь в огромную комнату с мягким ковром и люстрой итальянского стекла. Мягкие занавески с золотыми шнурами на окнах, письменный стол с инкрустацией из бронзы и перламутра, стул с высокой спинкой орехового дерева, сказочный диванчик, обитый золотой парчой. В светлой обшивке панелей оборудован бар. Феи из интендантской службы сделали все, чтобы Мэнни расхаживал петухом. Никакой подделки, одни дорогие вещи. Впечатление непомерной роскоши угнетало.

Мэнни склонился над бокалами, искоса наблюдая за мной.

— Нравится, командир?

— Наверняка влетело тебе в копеечку, — прищелкнул я языком.

Мэнни принял это за комплимент и захихикал:

— Еще в какую, ужас! Я здесь работаю, в моем кабинете все должно быть удобно. Кроме всего, это производит впечатление на клиентов.

— Не думаю, чтобы ты пустил сюда хоть одного клиента.

Я подмигнул, поднял бокал и улыбнулся. В подобных случаях люди типа Мэнни раздувают грудь, забывая о том, как им это досталось.

Мэнни, подмигнув в ответ, поднял бокал.

— За девочек, да хранит их бог!

Мы выпили. Мэнни кивнул мне на диванчик, а сам остался у камина, облокотившись о мраморную доску. Старый прием — очень трудно торговаться, когда сидишь на диване, а твой противник стоит. Я решил устроиться с максимальным комфортом, откинулся на золотую парчовую спинку, положил ногу на ногу и в ожидании разговора попытался расслабиться.

Мэнни опять, как птица, прикрыл глаза. Его первая фраза прозвучала мягко, почти ласково:

— Чем ты занимаешься, командир?

— Какое это имеет значение?

Мэнни откусил щипчиками кончик дорогой сигары, долго раскуривал ее, потом выпустил клуб дыма и показал на дверь:

— Там, у столов — никакого. Каждый платит за свою выпивку и за фишки. Выиграл, молча собрал деньги и ушел. Остальное меня не интересует. Ты, командир, из таких людей. Мне нравится, что ты мой клиент. Но в моем кабинете — другое дело. Это — бизнес, нам придется работать вместе, поэтому я хочу знать.

Он взял сигару в зубы, затянулся и выжидающе замолчал. Я улыбнулся доброй дружеской улыбкой:

— Ради интереса, как ты считаешь, кто я такой?

Выпустив дым, он поджал губы.

— Часто об этом думал. Ты не армеец, хотя выправка у тебя военная. Для человека, занятого разведением овец, ты мало тратишь. Играешь осторожно, когда у тебя кончаются фишки, заканчиваешь. Для посредника у тебя не та внешность. Может быть, ты врач?

— Я историк.

Он чуть не выронил сигару.

— Кто?

— Историк. Читаю лекции в Сиднейском университете.

Мэнни был заинтригован. Я выбил почву у него из-под ног. Если бы мне удалось удержать его в таком состоянии! Мэнни молчал, приходя в себя, потом спросил:

— Что ты с этого имеешь?

— Тысячу сто в год, если читаю дополнительные лекции, больше.

— Это же пшик, — выразительно пробормотал Мэнни. — Пустяки для человека с головой.

— Поэтому меня интересует бизнес.

— Для того, чтобы им заниматься, нужен капитал. Что есть у тебя?

Я встал, подбросив перед его носом монету.

— Это!

— Сколько оно стоит?

— Шесть австралийских фунтов, как лом и около тридцати, как старинная монета. Я узнавал.

— С этой суммой ты сможешь открыть торговлю кукурузными хлопьями, но это не по мне.

Наступил критический момент. Одно неверное слово, и я проиграл, тогда прощай мой корабль с сокровищами. Поэтому я молча улыбнулся, подошел к бару и наполнил свой бокал, потом вернулся к камину и чуть-чуть пригубил вино.

— Знаешь, в чем беда таких, как ты? Вы полагаете, что знаете ответы на все вопросы.

Мэнни вспыхнул, но сдержался.

— Так расскажи, командир. У меня есть все, что необходимо, не говоря о свободных деньгах в банке. Что ты можешь сообщить интересного?

— Например, откуда появилась эта монета.

— Расскажи. Откуда?

— С испанского галеона, который отплыл из Акапулько в Манилу в октябре 1732, но так и не прибыл в порт назначения.

Мэнни расслабился, скептически ухмыляясь.

— Сказки о затерянных кладах! Старая приманка для дураков. У тебя, конечно, есть карта? Наверное, пиратская? На любом острове Карибского бассейна такую можно купить по пять долларов за штуку. Их продают туристам вместе с сушеными головами.

— Карты нет.

— Давай, что у тебя есть?

Я достал из кармана письмо и протянул ему. Он с трудом читал, выискивая факты среди цветистых фраз и высокопарного стиля. Потом посмотрел на меня и постучал по конверту:

— Подлинник?

— Да. Какой смысл подделывать? Достаточно одного телефонного звонка, чтобы выяснить правду.

Мэнни кивнул: это он мог осилить.

— Так-так, вроде все сходится. Но этого недостаточно. В письме ни слова о том, что монета с этого корабля.

— Я же сказал, я — историк. В мои обязанности входит сбор, оценка и определение значимости исторического материала. Я собрал достаточно доказательств, чтобы утверждать, что галеон потерпел кораблекрушение рядом с тем местом, где я нашел монету.

— И где оно?

Теперь я был уверен, он уже больше не размахивал своей сигарой. Я читал в его глазах алчность, интерес и расчет лавочника, прикидывающего расходы, доходы и процент выгоды. Теперь я мог действовать более решительно, как рыбак, подтянувший к лодке уставшую рыбу. Поэтому резко оборвал его:

— Это мой секрет. Монету нашел я и не собираюсь открывать места, пока мы не пришли к соглашению и не подписали все бумажки.

— Сколько ты хочешь?

— Тысячу фунтов на все расходы — и половина клада твоя.

Итак, рулетка была запущена, фишки расставлены по своим местам: все, что можно было сказать, я сказал. Очередь за Мэнни Маниксом.

Но он не был готов принять решение. У него оставались вопросы.

— Предположим мы нашли корабль, сколько мы будем с этого иметь?

— В письме говорится о двадцати сундуках с золотом. Трудно сказать точно, сколько это будет стоить…

— Вот именно! Может быть, монету подбросили, и тогда мы останемся с носом.

— Возможно, — согласился я. — Только не в этом случае. Эту монету мы нашли с женой.

Мэнни бросил вопросительный взгляд.

— Ты не говорил, что женат.

— Она умерла через месяц после свадьбы.

— Паршиво, — прокудахтал Мэнни и сделал новый заход. — Говоришь, тысяча на все расходы? Что это за расходы, командир?

— Можно обойтись и меньшей суммой, но тогда прибавится работы.

— Что сюда войдет?

Мэнни был так заинтересован, что бросил торговаться и стал мыслить практически. Я потерял всякую осторожность:

— Пятьсот, чтобы купить остров: ты получаешь права на землю, воду и обходишь закон о разделе клада с государством. Затем яхта, подводное снаряжение, съестные припасы и, возможно, профессиональный водолаз на последнем этапе операции. Могу составить список, когда мы к этому подойдем.

Я радостно подрубил сук, на котором сидел, но тогда еще не понимал этого. Осознание пришло позже. В тот же момент я даже не догадывался, почему он улыбается. Когда он отвернулся, чтобы налить по третьей, я подумал, что он решил обмыть нашу сделку. Еще одно доказательство, что я абсолютно его не знал и был тем, за кого он меня принимал — простым историком, который не мог понять элементарного: история, прежде всего, — тщеславные желания мужчин и непостоянство женщин. И еще, неудачник никогда не получает половины, потому что он этого не заслужил.

Мэнни вернулся с напитками. Мы подняли бокалы и улыбнулись друг другу. Потом чуть слышно он сказал:

— Извини, командир, я не играю!

Его слова ударили меня как пощечина. А он все улыбался и улыбался. Мне было не до смеха. Я чувствовал себя усталым, больным, униженным и хотел поскорее уйти. В этот момент Мэнни нанес решающий удар.

— Знаешь, командир, чтобы между нами не оставалось никаких обид, я куплю твою монету за тридцатку. Она украсит браслет моей девушки.

Я рассмеялся. Черт его знает почему, но мне было смешно. Подбросил монету, поймал ее и ответил:

— Вечер в баре — и она твоя.

Мэнни оглядел меня с холодным презрением, подошел к резному столу, отсчитал тридцать фунтов в новеньких хрустящих банкнотах, перетянул их резинкой и положил в мою протянутую руку.

— Если у тебя, командир, осталась хоть капля разума, ты будешь держаться подальше от карт и застрянешь в баре. Выпивка за счет заведения, как ты хотел.

— Спасибо, Мэнни. Спасибо и спокойной ночи!

Последнее, что я помню, было двойное виски, заказанное мной в баре.


На следующее утро ровно в девять я проснулся в кустарнике перед окнами деканата.

В тот же день, в четыре часа дня, меня рассчитали, вручив жалованье за месяц. Я остался без работы, перспектив на будущее, с жуткой головной болью и немногим более ста фунтами в кармане. Выпроваживая меня на улицу, добрый Мэнни засунул мне в карман тридцать фунтов и записку:

«Жаль, мне понравилась игра».

Такой уж человек этот Мэнни. Добрый парень с чувством юмора.

Глава 3

В пятницу утром я сел на утренний поезд до Кэмпдона — маленького, опрятного городка, построенного на средства самых старых землевладельцев самой молодой страны мира. К его домам подступают зеленые пастбища. Черное битумное шоссе извивается среди бесконечных полей с сочной травой, пестрящие огромные кусты отбрасывают причудливые тени, маленькие водоемы со всех сторон окружают ивы. В них живут потомки тех, кто приплыл сюда в числе первых или обосновался в жестокие буйные годы, когда страна была колонией для ссыльных.

Здесь выращивают почти весь племенной скот: молочные и мясные породы коров, овец-мериносов и лошадей. Эти места никогда не посещает засуха, ручьи здесь не пересыхают, а деревья и люди пускают глубокие корни. Только я перекати-поле, не знаю, где приткнуться.

В Кэмпдоне я сел на такси и проехал по шоссе до ворот из проволочной сетки, обвитых сверху плющом, которые вели к легендарному конскому заводу Мака Эндрю. От ворот до дома — долгий путь, шофер вытаращил глаза, когда я заплатил и попросил его вернуться через час. Мне было нужно прогуляться среди цветущего кустарника, чтобы подготовиться к встрече с Алистером Маком Эндрю.

Дорога пошла в горку, а у большого одноэтажного дома из песчаника, окруженного кустами, белыми пристройками и загонами для лошадей, спустилась вниз. Слева, на большом лугу, паслось несколько племенных лошадей. Справа, под небольшим тентом, группа людей наблюдала за объездкой молодого жеребца.

Среди них я увидел Мака Эндрю — коренастого темноволосого кельта в рубашке хаки и коротких штанах. Он облокотился об ограду с видом отдыхающего фермера, но его глаза, окутанные сетью морщин, не упускали ни одной детали. Время от времени он отдавал тихие приказы всаднику в седле. Услышав мои шаги, он обернулся, на секунду замер, широко улыбаясь подошел ко мне и протянул руку.

— Ландигэн! Черт возьми, рад тебя видеть!

Глупо улыбаясь, я потряс его руку и выдавил из себя:

— Привет Мак!

— Какими судьбами в Кэмпдон?

— Ну, я… мне нужно поговорить с тобой, если у тебя есть время…

Меня, видно, выдали глаза и интонация, потому что он посмотрел на меня с пристальным вниманием.

— Конечно. Сколько угодно! Извини, мне надо сказать пару слов ребятам.

Он подошел к ограде уверенной походкой человека, который находится дома и чувствует себя в своей тарелке среди этих людей, лошадей и многочисленных пастбищ.

Когда-то я спас его у Трабриандских островов — высохший, желтый скелет, последний из оставшихся в живых десантников, которых через два дня после высадки вырезали японцы. Измученный дизентерией, малярийной лихорадкой, он один вышел к назначенному месту. Я вытащил его из-под огня патруля и теперь пришел за долгом.

Мак Эндрю вернулся, и мы направились к дому.

— Давненько мы с тобой не виделись, Ренн.

— Да, одиннадцать, двенадцать лет?..

— Моя жена сейчас в городе. Конечно, ты останешься?! Я хочу вас познакомить, она с радостью с тобой встретится.

Я покачал головой:

— Извини, Мак, мне нужно ехать.

Он был удивлен, обижен и немного нажал на меня.

— Но так же нельзя! Неожиданно появился, внезапно исчезаешь. Ты должен остаться!

— Может быть, ты сначала выслушаешь, зачем я приехал.

Такой ответ не очень приятная вещь, если ты не видел человека двенадцать лет. Но, что еще я мог сказать? Я чувствовал себя неудобно и уже жалел, что приехал.

Он взял меня под руку и провел через веранду с огромную гостиную с начищенными до блеска полами, яркими коврами, дорогими картинами, кожаными креслами около большого каменного камина.

— Устраивайся поудобней, Ренн. Я налью по стопочке. Виски?

— Спасибо.

Кресло было большим и удобным, но я не мог расслабиться. Мышцы лица задеревенели, во рту пересохло, пальцы тряслись. Я сжал ручки кресла, чтобы унять дрожь. Мак Эндрю принес бокалы, передал один мне и сел напротив:

— Твое здоровье, Ренн, и со встречей!

— Твое здоровье, Мак!

Шотландское виски незаметно проскочило внутрь, по телу разлилась приятная теплота. Мак Эндрю наблюдал за мной с хладнокровным участием.

— Ты нездоров, Ренн?

— Нездоров? — я попытался рассмеяться, но вместо этого выдавил из себя сухой кашляющий звук. — Нет. По крайней мере, с точки зрения врачей, я абсолютно здоров.

— Друг может поставить совершенно другой диагноз.

Его доброта, смущение, искренняя благожелательность неожиданно заставили меня разозлиться на самого себя. Я с усилием поднялся с кресла, подошел к камину и посмотрел на него. Казалось, слова с трудом находят дорогу, обдирая мое горло.

— Так вот. Я плохой друг, и приехал сюда не для того, чтобы тебя увидеть. Я приехал, потому что мне нужна тысяча фунтов, и ты единственный, кто может мне помочь.

На лице Мака Эндрю не появилось ни малейшего удивления. Он посмотрел на бокал.

— Тогда я очень рад, что ты пришел именно ко мне, Ренн. Тысяча фунтов — не деньги, если они нужны человеку, спасшему мне жизнь. Перед уходом я выпишу тебе чек, а теперь успокойся и отдохни.

Его ответ был таким простым и дружеским, что у меня захватило дыхание. И все же, несмотря на это, я не мог принять помощь в таком виде и нахально полез напролом.

— Хочу по-другому.

— Как?

— Прежде всего, расскажу, зачем мне понадобились эти деньги.

— В этом нет необходимости.

— Все равно.

И я рассказал. О Джанет, о себе, о нашем острове под солнцем, о старинной монете и галеоне, о Мэнни Маниксе, последней игре и унизительном уходе из университета. Это было похоже на приступ самобичевания. Когда я закончил, то почувствовал себя пустым и разбитым.

Мак Эндрю не проронил ни слова. Он встал, еще раз наполнил мой бокал и передал мне.

— Выпей, полегчает.

— Старая сказка. Уже пробовал, не помогает, — кисло улыбнулся я.

Мак Эндрю дружески потрепал меня по плечу.

— Значит, пил не с теми. Если бы ты сразу сообразил прийти ко мне… — Мы выпили.

— Да, мне нужны деньги. Очень! Но я не хочу брать их у тебя просто так.

— Тогда возьми взаймы. Поднимешь свой корабль — отдашь.

— Нет, Мак, так не пойдет. Хочу, чтобы это были мои деньги! Если я найду то, что ищу… Не знаю, сможешь ли ты меня понять. У тебя есть твоя земля, лошади, дом. И я мечтаю о такой жизни. Именно этого жду от своего корабля с сокровищами: собственный дом, мир.

— Думаешь, будешь в нем счастлив? Без нее?

— Не знаю. Но если нельзя вернуть Джанет, то можно сделать другое, то, что мы делили бы с ней вместе. Ты понял?

— Понял, но мне не ясно, что ты говорил о деньгах.

— Хорошо, объясню. Можешь считать меня психом, но я думал получить их следующим образом: твои лошади — победители скачек. Когда ты выставишь сильную лошадь и ставки на нее будут один к десяти, сообщи мне. Дай мне такой же шанс, как всем остальным в своей конюшне! Я поставлю только сотню, рынок от этого не пострадает. Если она придет первой, я получу свою долю и немного отомщу букмекерам. Вот и все.

Мак Эндрю в удивлении уставился на меня.

— Ренн, ты сумасшедший! Каждый забег в скачках — азартная игра. Любая лошадь — это риск, даже самая лучшая может проиграть. И что тогда?

— Тогда я поеду в Квинсленд, буду резать сахарный тростник или заделаюсь поваром. Дай мне один шанс! Такой же, как у твоих людей, когда хорошая лошадь пытается выиграть скачки.

— Но если она проиграет, ты потеряешь все.

— Сотня фунтов это еще не все.

— Все, что у тебя есть. Если бы ты принял мое предложение, у тебя бы были деньги без всякого риска и обязательств.

— Тогда я теряю единственное, что у меня есть — независимость.

Наступила долгая пауза, прежде чем Мак Эндрю принял решение. Совершенно очевидно — оно было ему не по вкусу.

По всем правилам я был самым настоящим дураком и толкал хорошего, доброго человека на то, чтобы он расплатился со мной своей честью. Если бы я знал, чем все это кончится, то взял бы чек и поцеловал его руку. Но я был упрямым историком, не понимающим ее уроков, поэтому ждал ответа Мака Эндрю.

— Хорошо, Ренн. Я был бы счастлив подарить тебе деньги или дать взаймы. Ты этого не хочешь. По-моему, я понял причину. Завтра у Рэндвика в третьем заезде бежит «Черный лучник». Ипподром откроют в двенадцать, забег третий. Тебе нужно прийти пораньше. Думаю, он выиграет, если нет, вини одного себя. Желаю удачи!

Я протянул руку, он пожал ее. Но прежде чем расстаться, сказал:

— Ты попал в шторм. Главные неприятности — впереди. Но помни, что у Мака Эндрю ты всегда найдешь тихую пристань.

— Хорошо. Не знаю, как тебя благодарить. Я плыву своим собственным курсом, и если не найду гавань, в этом буду виноват я один.

Выйдя из дома, я пошел по длинной дорожке к шоссе. Черный жеребец на дальнем корде ударил копытами и побежал по кругу. В ту же секунду я подумал, что это «Черный лучник». Но потом вспомнил, что скаковая лошадь должна в это время находиться в стойле и набираться сил для забега.

В середине второго забега я был на ипподроме. Трибуны ревели — крайний жеребец легким галопом обходил фаворита. Площадка букмекеров была пустой, я занял позицию у перил, там где обычно делались большие ставки и моя сотня никого не удивит.

Игра в тотализатор — очень опасное дело!

Прежде чем объявить ставки один к трем и более против лошади, участвующей в забеге, букмекер должен собрать тысячи фунтов. Если он не хочет попасть в собственную ловушку, его предупреждают, когда нужно сворачивать игру. В этой шайке куча подставных лиц с деньгами. Помощники букмекера взвешивают все за и против, выискивая глазами тех, кто делает ставки за владельцев конюшен, тренеров и большие игорные синдикаты. Мне нужно было обмануть тех и других — поставить деньги, как только будет объявлена такая ставка. Поэтому я занял место рядом с самым богатым букмекером Бени Армстронгом и стал ждать.

Аутсайдер пришел первым, далеко оставив позади всех остальных: по полю прокатился стон. Через две минуты открылся тотализатор на третий забег.

В австралийском тотализаторе каждый букмекер выносит ставки на доску, при этом вместо мела используются вращающиеся табло. У Бени Армстронга стояло двенадцать к одному против «Черного лучника». Недалеко от него на другой доске я увидел четырнадцать к одному. Я подсчитал, сколько времени займет, чтобы пробраться туда сквозь толпу, и решил не рисковать. Подставные жучки уже делают свое дело полным ходом. Через тридцать секунд ставки могут измениться. Я повернулся к Бени, протянул ему пачку пятифунтовых банкнот и сказал:

— Сто фунтов против тысячи двухсот за «Черного лучника»…

Бени стрельнул в меня глазами. Его помощник схватил деньги, пересчитал, засунул в сумку и кивнул головой. Бени выписал билет.

— Принято. Сто фунтов против тысячи двухсот.

Потом он повернул вращающиеся диски табло. Десять к одному. Я посмотрел на другую доску. Восемь! Мне повезло. Пошли в ход деньги конюшен, и прежде чем объявили старт, ставки на «Черного лучника» выровнялись один к одному.

Я положил билет в бумажник и пошел к трибунам, чтобы найти место. Во рту пересохло, живот подвело от волнения.

Очень хотелось выпить, но при одной мысли о шумном баре с запахом пролитого на пол виски, мне стало противно. Я сделал глоток, облизал потрескавшиеся губы, вытер липкие от пота руки и сел на ступеньки у радиобудки, расположенной на главной трибуне.

Был солнечный, но не жаркий день. Казалось, однообразие осени коснулось и присутствующих женщин. Цветочные газоны потеряли свою яркость. Да и публики было меньше, чем обычно. Но мне хватало того, что здесь не дуло и была видна скаковая дорожка. Конюхи вывели лошадей на старт, маленькие жокеи в яркой шелковой одежде понесли взвешивать седла. Человек в фиолетовом с золотом костюме — цвет конюшни Мака Эндрю, мое сердце забилось быстрее. Мак Эндрю выбрал Мински и если бы Господь хотел, чтобы лошадь победила в забеге на полторы мили, он бы посадил на нее именно его.


Наступило время седлать лошадей. Мински, Мак Эндрю и его тренер о чем-то совещались. Они стояли совершенно спокойно в позах людей, которые знают свое дело, и сделали все, что в их силах. С этого момента все зависело от жокея, лошади и Всевышнего.

Тренер подсадил Мински в седло, попробовал подпругу, подтянул ремни. Мински и Мак Эндрю похлопали по блестящей волнистой шерсти у лопатки «Черного лучника» и закончили этот старый, сокровенный ритуал рукопожатием. Я поставил на Лучника деньги, от него зависело мое будущее, но мы не были частью единого целого. Если он победит, это заслуга Мака Эндрю, который его вырастил, людей, тренировавших его, и гнома, припавшего к шее лошади.

Я был профессиональным игроком, а профессиональный игрок — паразит на шкуре благородного животного.

Служащий вывел участников забега на старт. Его плотно сбитый бочкообразный гунтер составлял смешной контраст с отличными, нервными чистопородными жеребцами.

Мински пустил Лучника легким шагом, и черный конь легко, как балерина, пошел вперед, потом дернулся, отступил в сторону, пропуская большого гнедого, который согревался легким галопом. Мински успокоил его, слегка натянув поводья. «Молодец, мудрый старый лошадник», — подумал я.

«Черного лучника» поставили у барьера под номером десять. Это очень хорошее место, как раз посередине дорожки. Его нельзя прижать к барьеру, оттеснить на повороте. Если Мински удастся хорошо стартовать, он будет бежать совершенно свободно, пока впереди не останется пять фарлонгов. Тогда все зависит от сердца, мышц лошади, ловкости и опыта жокея.

Воздух наполнился металлическим жужжанием. Это комментатор вернул лошадей на место и объяснял невидимой аудитории причину замешательства. Я не смог разобраться в его бормотании, поднял бинокль и увидел спокойно стоящего у ленточки «Черного лучника» и судью, который выравнивал последних трех лошадей. Ему удалось поставить на место одну, две другие стали поворачивать в сторону. Жокеи развернули их, подвели вперед. Ленточка дернулась вверх. Толпа взревела. Забег начался…

Мелькнул фиолетовый с золотом шелк — Мински взял чистый старт. Потом я потерял его в сутолоке лошадей и пыли, которая клубилась первые несколько сот метров за лидерами.

Вперед вырвались чалый мерин и большая серая лошадь. Взявшие неудачный старт по инерции двигались вперед. Но победитель был где-то в сбитой в единое целое группе между первыми и вторыми. Никто не мог определить его, пока метров через восемьсот лошади не перераспределились и не пропустили вперед лидеров.

Чалый отстал через полтора километра, серая все еще шла впереди, но теряла скорость. На пятой отметке группа распалась на две, и я увидел Мински на «Черном лучнике», который пристроился за первой восьмеркой. Метров через восемьсот впереди были все те же восемь лошадей, но две быстро отставали. Лучник шел седьмым.

Мински придерживался общей тактики, пока группа не свернула на финишную прямую. У меня упало сердце. Фаворит не вписался в поворот и выскочил с поля. Вперед выдвинулось три всадника, Лучник на корпус отставал от четвертого. Я пытался сосредоточиться на нем, но меня отвлекла первая лошадь, ее жокей схватил кнут. Остальные три ускорили бег, всадники привстали в стременах. Если Лучник ничего не сделает, он пропал, а вместе с ним и я.

Зрители вскочили и заревели. Мински вывел Лучника на внешнюю дорожку, он отставал от лидера на четыре корпуса и почти вылез из седла, стиснув своими тощими коленями лопатки Лучника, потом откинулся назад и отпустил жеребца. Почувствовав свободу, Лучник рванулся вперед. Три корпуса, два… Вот он догнал лидера, Мински чуть-чуть подхлестнул его по боку — казалось, жеребец не почувствовал кнута. Лучник прыгнул вперед и выиграл забег, вырвавшись на полтора корпуса вперед.

На табло появились номера победителей и результаты повторного взвешивания. Похлопав по карману, чтобы убедиться, что не потерял билет, я вышел с ипподрома и взял такси до дома. Я разбогател на тысячу двести фунтов. Странно, но я почти не испытывал радости.


В понедельник утром я отправился в клуб «Татерсолз» за выигрышем. Бени Армстронг расплатился как всегда с улыбкой и пригласил заходить еще.

Я пересчитал деньги и засунул их в портфель. В этот момент меня ударил по плечу Мэнни Маникс.

— Удачный день, командир.

— Да, довольно удачный, — кивнул я.

— Больше тысячи в таком маленьком портфельчике.

— Совершенно верно, Мэнни, больше тысячи, — ответил я, щелкнув замком.

Мэнни проницательно ухмыльнулся.

— Теперь достал деньги.

— Совершенно верно, Мэнни, достал.

Он улыбнулся своей старой сердечной улыбкой «ничего не имею против» и протянул руку.

— Видимо, ты все точно рассчитал. Желаю удачи.

Я не пожал протянутую руку.

— Какой же ты, Мэнни, подонок!

Потом взял портфель под мышку и вышел из клуба.

Это была моя вторая ошибка. Если обозвать подонком любого другого человека, он быстро залепит тебе по морде, но Мэнни всегда готов доказать на практике, насколько точно ему соответствует это слово.

Глава 4

Положив деньги в банк, я заказал билет на самолет и отправил в департамент земельных участков правительства Квинсленда письмо о том, что хочу купить или арендовать такой-то остров среди коралловых рифов. Упаковал вещи, заплатил за гостиницу и отправился на пароме в бухту Лейн, чтобы переговорить с Нино Феррари.

Нино — родом из Генуи, худой, жилистый, загорелый парень с морщинками в уголках глаз. Он служил аквалангистом в ВМС Муссолини и пустил на дно тысячи тонн груза союзных войск в Средиземном море.

Нино эмигрировал, открыл на берегу океана маленькую фабрику по производству аквалангов для военно-морских сил, рыболовов-подводников и всех тех, кого околдовала голубая бездна. Его продукция надежна, работает как часы, а сам он знает о работе глубоководных водолазов все, что можно знать.

— Нино, мне нужны акваланг и баллоны.

— Для развлечения, синьор Ландигэн, или для дела? — серьезно поинтересовался он.

— А разве есть какая-то разница?

— Да, и большая.

— Почему?

Нино пожал плечами и пренебрежительно развел руками.

— Почему? Вы покупаете акваланг для потехи, находите на глубине шести метров любую интересную пещеру и резвитесь в ней в безопасности. Загораете на солнце, спускаетесь под воду посмотреть кораллы или поохотиться. Вы остерегаетесь акул, соблюдаете несколько простых правил и вам нечего бояться. Другое дело акваланг для работы…

Он замолчал. Я подождал и тихо напомнил ему.

— И что же для работы, Нино?

— Для работы, приятель, вам нужно тренироваться.

— У меня нет времени.

— Тогда очень скоро вы отправитесь на тот свет.

Я замер, Нино не шутил, ведь он был профессионалом и ничего не терял, сказав правду. Можно ли довериться ему? Спокойный, серьезный взгляд убедил меня в том, что можно рискнуть, и я рассказал ему о своих планах.

— Я ищу корабль.

Нино ни капельки не удивился:

— Спасательная операция?

— Поиски сокровищ.

Его закаленное загорелое лицо расплылось в широкой улыбке:

— Вы знаете место, где находится корабль?

— Я знаю, где он должен находиться. Сначала его нужно найти.

— И где это место?

Я рассказал ему все, что знал о «Доне Люсии».

Нино слушал очень внимательно, когда я закончил, он достал карандаш, тетрадь и стал задавать вопросы:

— Для начала скажи, что это за остров — атолл?

— Нет, настоящий остров. Гора бурого железняка с землей по одной стороне и узкой полоске пляжа по другой. Вокруг коралловый риф.

— Вокруг?

— Так утверждают карты, но есть судоходный канал — я нашел его много лет назад.

Нино быстро набросал в тетрадке: возвышенность — маленькая горка над уровнем моря, длинная песчаная отмель с бахромой кораллов, а за ней узкая полоска, заканчивающаяся крутым обрывом в океан. Он положил передо мной рисунок:

— Что-то вроде этого?

— Похоже.

— Отлично.

Он снова взял карандаш, рисунок все больше заполнялся новыми подробностями.

— Есть два варианта: первый — корабль натолкнулся на рифы в спокойную погоду, получил пробоину и потонул. Вот здесь… Соскользнул по шельфу в глубоководье. Сколько там метров?

— Не знаю. Это первое, что придется выяснить.

Нино кивнул.

— Самое опасное… Но об этом позже. Если здесь не очень глубоко и кораллы не успели облепить ваш корабль, у вас есть шанс. Но, если он попал в шторм, его наверняка разнес прибой. Тогда, говорю я, у вас нет ни одного шанса. Как пить дать, шпангоуты разбиты вдребезги, сундуки тоже… Но даже, если они сохранились, то за двести лет кораллы превратили их в бесформенную массу, и вам их никогда не найти.

Нино оторвал взгляд от рисунка, изучающе посмотрел на меня.

Я задал ему прямой вопрос:

— Нино, что бы вы сделали на моем месте?

Он улыбнулся, покачав головой:

— Я бы забыл о корабле с сокровищами и сэкономил деньги. Но… Если вы молоды и одиноки, если есть мечта в сердце и несколько фунтов в кармане, я бы поехал и стал его искать.

Напряжение между нами исчезло, мы успокоились и стали обсуждать практическую сторону дела.

— Вам нужно купить морскую топографическую карту и отметить глубину моря над этим шельфом. Если она меньше тридцати пяти метров, то у вас есть шанс. После нескольких тренировок, соблюдая законы декомпрессии, вы сможете довольно сносно работать на такой глубине. Ниже нельзя, после тридцати пяти метров начинается зона экстаза. Человек пьянеет от азота в крови, каждое движение опасно даже для самых опытных. Понимаете, что я имею в виду?

Я знал об этих ужасах, когда в суставах и легких закипает свободный азот и невнимательный или невезучий водолаз корчится в фантастических судорогах. Странный смертельный экстаз охватывает людей в голубой зоне. Он заставляет их разговаривать с рыбами, срывать маски и пускаться в странные пляски, а рядом в подводных сумерках стоит и хихикает смерть.

— Понимаешь, что одному тебе не справиться? — спросил Нино.

— Я не один, возьму с собой… друга.

— Аквалангиста?

— Нет, ныряльщика. Старый приятель, настоящий островитянин. Он когда-то работал с японцами и привык к глубине.

— Так, — Нино облизал губы. — Он будет спускаться с тобой под воду, но не сможет помочь.

— Я хочу работать один, Нино.

Он пожал плечами:

— Это твоя жизнь. Просто хочу сказать — ты рискуешь.

— Чем?

— Повторяю, тебе нужно тренироваться.

— Разве нельзя заниматься одному?

— Можно. Я покажу тебе несколько упражнений. Занимайся ежедневно, строго по графику, каждый день увеличивай глубину, соблюдая правила декомпрессии. Ясно? От этого будет зависеть твоя жизнь. Ты входишь в новый мир, с ним необходимо подружиться, или ты погибнешь.

Я понимал, что поступил глупо, отказавшись от предложения Нино пройти курс тренировок до отъезда на остров. Но за моей спиной стояли черные дьяволы-искусители: мне хотелось рискнуть прежде чем погаснет моя мечта и на губах появится горький привкус разочарования. По-моему, Нино это понимал, но не одобрял моего безрассудства.

Он показал оборудование, научил пользоваться его простым механизмом, надел на меня акваланг, и я несколько раз нырял в бассейн.

После тренировки мы переоделись и сели с бокалами кьянти в мастерской. Нино перечислил предметы снаряжения: акваланг, очки с защитными стеклами, ремень с грузом, ласты, баллоны со сжатым воздухом…

— Черт возьми! — тихо выругался он. — Какой же я дурак! Совсем забыл!

— Что?

— Твой остров далеко от земли?

— Километров двадцать пять, а почему ты спрашиваешь?

— Там есть поблизости город?

— Да, но, закупив в нем припасы, я не буду возвращаться. Это маленький городок, любой незнакомый человек вызывает любопытство. Местные моют кости любому туристу. Это плохо, мне лишний шум ни к чему.

— Смотри, — Нино похлопал по металлическому баллону со сжатым воздухом. — Ты будешь надевать две такие штуки. Запас воздуха на полтора часа, их необходимо перезаряжать, а для этого требуется огромный трехтактовый компрессор. В твоем городке его наверняка нет.

Наступила моя очередь ругаться.

— Какой же выход?

— Я продам тебе двадцать баллонов — почти весь мой запас, придется захватить их на остров. С ними ты сможешь находиться под водой пятнадцать часов, после этого ты должен отправить их в Брисбейн и перезарядить.

Двадцать баллонов по семь фунтов — сто сорок монет плюс перевозка на самолете: я стану беднее на двести восемьдесят фунтов. И для поисков сокровища у меня будет всего пятнадцать часов. С другой стороны, если я не обернусь за это время, то никогда их не найду.

Мне ничего не оставалось, как с благодарностью оплатить счет в надежде, что мои деньги превратятся в золотые монеты с отчеканенным профилем Его Католического Величества короля Испании.

Мы ударили по рукам, обсудили еще ряд технических вопросов. После того, как вино было выпито, я встал, Нино Феррари положил руку на мое плечо. В его улыбке явно сквозила ирония, но я не знал, что именно вызвало ее.

— Синьор Ландигэн, — начал он, — хочу сказать следующее. Когда я начинал плавать в Средиземном море, в каждом баре можно было встретить дюжину людей, которые знали, где найти корабль с сокровищами. Но я не видел никого, кто поднял со дна что-то более ценное, чем несколько черепков или отколотый кусок бронзовой или мраморной статуи. Мы знаем, что сокровища Рима, Греции и Византии все еще покоятся на дне. Если вы спросите, зачем я вам это говорю, отвечу: в добрый путь, поезжайте, ищите ваш корабль. Найдите его, если сможете. И даже, если вам не повезет, вы сделаете то, что требует ваше сердце… В мире есть более ценные вещи, чем все золото короля Испании.

Нино Феррари из Генуи — прекрасного, веселого города авантюристов. На ее главной площади стоит памятник Христофору Колумбу. Старый мечтатель был бы доволен Нино Феррари. Я понял, что Нино на короткое мгновение заставил меня почувствовать гордость.


В департаменте земельных участков меня встретил бодрый обходительный человек, убежденный в том, что я лунатик. Он подчеркнул, что правительство Квинсленда не желает отсуждать прибрежные острова, но будет рад сдать в аренду остров сроком на десять, двадцать или, если я захочу, на девяносто девять лет. Из его речи явствовало, что никакой нормальный человек не захочет покупать его дольше, чем на десять минут. Ведь там нет воды и судоходного канала через рифы. Когда я сказал, что на острове есть и то, и другое, он недоверчиво попросил послать информацию главному топографу, если я, конечно, хочу быть арендатором Короны.

Я очень хотел! Мое желание стало еще больше, когда стало известно, что арендная плата всего двадцать фунтов в год и можно заполучить остров, пожертвовав маленьким куском денежного пирога, заработанного так быстро и легко.

Документы были оформлены, заверены, проштампованы и предъявлен в Регистрационное бюро. Ренни Ландигэн, эсквайр, стал арендатором у Правительства Ее Величества. Он получил право на свободное и неприкосновенное владение зеленым островом с белым пляжем и коралловым рифом в двадцати пяти километрах от побережья Квинсленда. Вся сделка была настолько простой, что я забыл об одном важном моменте: составление, подписание, заверение и отправка документа — зафиксированный юридический акт.

Я вышел из здания под палящие лучи солнца и направился на грузовой склад. Оборудование, упакованное в трех деревянных ящиках, уже дожидалось меня. Сразу встала проблема, как все это перевезти на мой остров. Груз можно было доставить по воздуху на побережье, а потом отправить по железной дороге в городок напротив острова и, наконец, довести морем. Но это меня абсолютно не устраивало, из-за возможных задержек и повреждений в пути. Кроме того, был риск вызвать сплетни и нежелательный интерес при погрузке таких больших ящиков.

Осторожно, пытаясь не вызвать подозрений, я обсудил проблему с чиновником по перевозке.

Выяснилось, что два раза в неделю из Витсандей на острова отправляется летающая лодка, на одной из них можно перевезти вещи, которые выгрузят прямо в море, у острова. Предполагалось, что владелец острова имеет и корабль. Я надеялся его купить, но сначала его нужно было найти и договориться о приемлемой цене. Оплатив транспортные услуги и подписав страховку, я выслушал заверения, что смогу получить свои ящики в любое время после четверга. Если, конечно, не изменится погода или старая летающая лодка не развалится прямо в воздухе.


Купив билет на самолет, вылетающий на следующий день, я зашел в отель Леннона выпить.

Июль — время туристов в Брисбейне. Солнце переходит из созвездия Козерога в созвездие Рака, кончается сезон дождей. В воздухе появляется свежесть, сулящая сухопутным акулам, содержателям баров, владельцам гостиниц и квартир немалые барыши.

Богатые туристы из Мельбурна и Сиднея едут на север. Еженедельные издания рассылают шпионов за сенсациями. Фотографы берут напрокат манекены и целыми днями торчат на улице. В это время трудно снять комнату, хотя за деньги, за большие деньги, можно получить все. Острова переполняются туристами. В газетах появляются цветные картинки и специальные вкладки с изображением тихоокеанской Ривьеры.

Практичные бизнесмены в тропических костюмах с изысканными манерами медленно пьют в баре у Леннона, сорят деньгами за удовольствие находиться среди песчаных пляжей, где вас дурачат на каждом шагу.

Они относились ко мне по-дружески как к любому другому южанину, но все равно я был для них чужаком.

Взяв кружку пива, я вышел в комнату для отдыха и стал наблюдать за причалом: здесь и там сновали толпы туристов, демонстрируя купальные костюмы.

Они были свободны и благополучны, но ни у кого из них не было своего собственного острова. Никто из них не мечтал найти сундуки с золотом среди коралловых рифов. Но за их плечами не сидели чертики-искусители, толкавшие на пустынные морские дороги, ведущие к безлюдному берегу под холодным лунным светом. Ничто не принуждало их опускаться глубоко под воду, чтобы составить компанию цветным чудовищам в морских лесах. Я завидовал. Зависть — самый опасный порок, не считая чувства жалости.

Допив пиво, я собрался уходить и тут заметил ее. Официант в шелковой рубашке с красным поясом усаживал даму за столик под пальмами с таким обхождением, которое приберегается для знакомых и самых почетных гостей. Он был молод, а она красива и слишком осторожна, чтобы показать другим, что ее красота покрылась трещинами морщинок.

Отодвигая стул, он нагнулся к ней слишком низко. Она улыбнулась через плечо и заученным жестом сделала заказ. Когда она подняла руку, я услышал бренчание браслета и заметил тусклый золотой блеск моей испанской монеты.

Это была подружка Мэнни Маникса — модель с проницательным взглядом и вялыми губами. Она видела, как я проиграл деньги, напился до чертиков и меня вышибли на улицу. Мое сердце сжалось в комок: если она здесь, значит, где-то поблизости и Мэнни Маникс — стервятник, стерегущий свою добычу. «Она одна, — успокаивал я себя, — она больше не принадлежала Мэнни. С ней рассчитались, как это делали с другими, и она отправилась на золотое побережье, чтобы вложить свой капитал в нового мужчину с многообещающим счетом в банке».

Официант принес бокал, она сразу расплатилась. Хороший знак. Девушки ее типа предпочитают, чтобы за них платили другие. Опять вспыхнули монеты, когда она подняла бокал и изящно, как отлично вышколенная аристократка поднесла его к губам.

Мне вдруг пришла в голову глупая идея, которая как лекарство восстановила мою уверенность и подняла настроение. Погасив сигарету, я направился в тихий уголок под пальмами. Она заметила меня, но и глазом не моргнула.

Скорчив печальную улыбку, я спросил:

— Вы меня не помните?

— Помню.

Ее голос изменился так же мало, как лицо. По-прежнему мрачный, бесцветный, неприятный.

— Можно присесть?

— Пожалуйста.

— Спасибо! — я сел.

Она допила и пододвинула мне бокал. Это было явным вызовом.

— Если хочешь, может заказать мне еще один.

— Намекаешь, что я на мели?

— Ерунда, Мэнни сказал, что у тебя есть деньги.

Снова холодные маленькие кольца сжали мое сердце, но я выдавил улыбку и безразлично ответил:

— Не сомневайся.

— Ты ему очень не понравился, командир.

— Взаимно.

Она выпустила мне в лицо дым и лаконично закончила:

— Итак, нас трое.

— Что ты имеешь в виду?

— Он тоже мне не нравится.

— Я думал он с тобой.

— Нет. У него другие интересы: на этот раз брюнетка.

Выразив свои соболезнования, уже хотел сказать, что того, кто обращается подобным образом с женщинами вряд ли можно назвать мужчиной, как она обрезала мою обличительную речь неприличным жестом.

— Хватит, командир. Я тебе не нравлюсь, ты мне тоже, обойдемся без красивых фраз. Знаешь, что Мэнни подарил мне твою монету?

Она вытянула руку, монета вызывающе звякнула у меня под носом.

— Да. Он говорил, что отдаст ее тебе.

Впервые за все время она улыбнулась, облизала губы маленьким острым язычком. Ее глаза зажглись злобным удивлением.

— Хочешь ее вернуть?

— Да.

— Сколько дашь?

— Тридцать фунтов. Столько мне заплатил Мэнни.

— Добавь двадцатку, командир, и можешь забирать ее со всем остальным дерьмом.

Я достал бумажник отсчитал десять пятифунтовых банкнот, молча положил на стол. Щелкнув замком, она сняла браслет и бросила его мне, взяла деньга и запихнула в сумочку.

— Спасибо, — сказала она бесцветным голосом. — А то у меня осталась всего пятерка. Теперь можешь поставить выпивку.

Вынув бумажку в десять шиллингов и аккуратно положив ее под пепельницу, я встал:

— Извини, я уезжаю. Тебе лучше заняться туристами. Они отдыхают, а я работаю.

Это прозвучало очень дешево. Да, так оно и было. Сам Мэнни Маникс вряд ли мог придумать что-нибудь более оскорбительное. Надо было извиниться за бестактность.

— Прости, мне не нужно было этого говорить.

Она пожала плечами, достала пудру.

— Я привыкла. Минутку, командир…

— Да?

— Ты переплатил за браслет. Хочу сказать тебе одну вещь, чтобы быть квитой.

— Слушаю…

— Мэнни говорил, что у тебя есть что-то, что ему очень нужно.

— Вот так он и живет — в желании захапать чужое добро.

— На этот раз он поклялся, что оно будет его.

— Сначала пусть найдет меня, а это займет очень много времени. А когда найдет… — Я повернулся, чтобы уйти, но она заставила меня окаменеть.

— Когда это случится, командир, он убьет тебя.

Глава 5

На высоте трехсот метров самолет выровнялся. Справа, через иллюминатор, я увидел его тень на зеленом ковре сельских полей, похожую на большую птицу.

На востоке было море, рифы и острова цвета нефрита. На западе далеко за горизонт уходили коричневые, будто поджаренные пастбища. Под нами — прибрежная полоса с буйной растительностью, болота, где собирались ибисы и устраивали удивительные птичьи танцы на грязном низком берегу.

Здесь находились поля с сахарным тростником, ананасовые плантации, рощи папайи и манговых деревьев, сочные пастбища для молочных коров. Здесь работали высокие, немногословные люди севера — резчики тростника, скотники и пастухи с ленивой походкой выросших в седле мужчин. Печальные, потерянные потомки старой расы перемежались новой, разбавленной кровью китайцев, японцев и жителей островов Гильберта и Спайса.

Здесь дома на сваях. После жаркого душного дня их охлаждает ветерок. Пышные цветы обвивают столбы веранд и оцинкованные крыши.

Я, Ренн Ландигэн, летящий между голубым раем и зеленой землей, испытываю странное спокойствие, как будто у меня обрезали пуповину и я появился на свет в новом, свободном мире. Здесь нет опасности, боли утрат, желаний и не обременяют воспоминания.

Бауэн — маленький прибрежный городок, где неистовая растительность быстро излечивает шрамы циклонов и неожиданных штормов. От Бауэна я должен был повернуть назад, на юг, и проехать восемьдесят километров. С первого взгляда это казалось настоящей глупостью. Можно было прилететь прямо на место, а не трястись утомительные три часа по старой железной дороге. Но это меня абсолютно не устраивало.

Мой городок был меньше Бауэна, и любой незнакомец с самолета — турист или бизнесмен становились предметом вежливого, но живого интереса. Каждый шаг такого человека обсуждался мужской половиной в баре, а женской перед витриной магазина.

Если вы сошли с поезда пыльный, помятый и раздраженный, вас примут таким, каким вы хотите казаться — инспектором, комиссионером, рыбаком или клерком с сахарного завода. Если к тому же вы мало говорите, не швыряетесь деньгами и немного разбираетесь в местных условиях, они оставят вас в покое, потому что жара не располагает к долгой памяти.

К сожалению, мое знание местного колорита оставляло желать лучшего, но я надеялся, что все пробелы восполнит Джони.

Джони Акимото был сыном японского ныряльщика и женщины с островов Гильберта. Кровь матери оказалась сильнее, если бы не смуглый цвет лица, чуть выпирающие скулы и слегка раскосые глаза, он бы сошел за чистокровного островитянина. С тех пор как стали спаивать местных жителей, чтобы, обманным путем заставить их работать на уборке сахарного тростника, такое смешение рас можно обнаружить по всему побережью Квинсленда.

Джони был ныряльщиком, плавал с искателями жемчуга, доставая раковины. Наступила война, пропала работа, Джони подрабатывал где мог. Он был экономом у американца, официантом в туристическом кемпинге, помощником механика на траулере, водителем грузовика у местного подрядчика. Его знала и любила вся округа.

Когда во время циклона нашу лодку выбросило на берег, Джони заштопал паруса, починил обшивку, покрасил корпус и прочитал нам с Джанет несколько умных лекций о погоде на море в сезон дождей.

Именно он помог мне проследить курс галеонов из Акапулько. Когда у меня зародилась дикая мечта о «Доне Люсии», он одобрительно кивнул и сказал, что в один прекрасный день мы вместе опустимся под воду у острова в виде полумесяца. Умный спокойный парень Джони Акимото. Добрый, преданный товарищ. Одинокий, потерянный человек среди дружелюбных жителей побережья.

Думая о Джони после взлета самолета, я задремал, и мне приснился Мэнни Маникс с девицей, продающей мне монету. Сон нарушила стюардесса, попросив пристегнуть привязные ремни. Самолет делал резкий вираж над голубой полоской воды. Я закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел раздутый ветровой конус и теснящиеся крыши. Мы приземлились.

Мы долго парились в пыльном зале ожидания, пока разгружали наш багаж. Наступил жаркий полдень, морской ветерок появится только через час. Я разговорился с коротконогим и толстым человеком в костюме из альпаки. Он рассказал, что когда-то был директором банка, а теперь едет к жене и дочери на роскошный остров, недалеко от Бауэна. Он выложил кучу денег, но ему не нравится это предприятие. От жары у него высыпают прыщи, а от холода начинается бронхит. Я слушал не очень внимательно, разомлев от жары.

— Мистер Ренн Ландигэн? — Рядом со мной оказался служащий аэропорта.

— Да.

— Вам телеграмма. Пришла за минуту до посадки самолета.

Он передал светло-желтый конверт с красной каймой и надписью: «Срочно». Разрезав конверт, я развернул записку. Адрес отправителя — Брисбейн. Время отправки — половина первого. Телеграмма была короткой и дружеской, как рукопожатие.

«Удачной рыбалки командир Точка До встречи Точка и подпись — Мэнни Маникс».

Толстый директор банка с любопытством смотрел на меня, он хотел продолжить разговор, но я отвернулся, оставив его с открытым ртом. Неожиданно мне стало так пусто и одиноко, будто я только что потерял Джанет. Захотелось поговорить с Джони Акимото.

Путешествие на поезде — медленная пытка. Я взмок, покрылся пылью, меня измучили мухи и чуть не довели до помешательства два маленьких мальчика, которые без конца ныли, выпрашивая леденцы и газированную воду. Все попытки их матери добиться мира и тишины оказались тщетными.

Мы останавливались у каждого разъезда, кондуктор обменивался новостями со стрелочниками. Простояли на обгонном пути три четверти часа, пропуская направляющийся на север поезд. Зеленая сельская местность, которая с самолета казалась такой желанной и красивой, находилась в объятиях нищеты. Это соответствовало моему настроению. Мирные северяне были серой болтливой массой, их дети — чудовищами, транспорт — примитивным ужасом, приветствие — бесцеремонным вторжением в уединение. Они всучивали газеты, навязывали фрукты и лимонад. От всего этого становилось тошно. К тому времени, когда мы приехали, меня записали в грубияны и хамы. Вспоминая прошлое, я абсолютно с ними согласен.

Телеграмма Мэнни потрясла меня до глубины души. Первая слепая вспышка ярости уступила место страху. Его обещание убить меня было просто хвастовством перед красивой женщиной, но страх остался — страх потерять то, чем я еще не владел. Мэнни обладал сильной властью — властью денег, с помощью которых он мог подкупить человека в одном месте и получить информацию в другом, планировать свою игру, наводить справки, нейтрализовать мои действия хитрыми, быстрыми и эффективными ходами.

Я вспомнил о трех ящиках с оборудованием в аэропорту Брисбейна: он мог сделать так, чтобы они отправились в противоположную сторону.

Мэнни мог купить чартерный рейс и подождать меня в гостинице.

Но он не купил, я был единственным постояльцем и мог заказать лучшую комнату с железной кроватью, большой противомоскитной сеткой, треснутым кувшином и тазиком для мытья. Можно свободно пользоваться единственной ванной, прогуливаться до уборной во дворе, пить в одиночестве в комнате для коммивояжеров, завтракать в пустом ресторане, принять приглашение страдающего одышкой хозяина или присоединиться к работягам и рыбакам в баре, слушая их похабные анекдоты. Но я ничего не хотел, мне был нужен душ, выпивка и встреча с Джони Акимото.

Мы встретились на том же месте, где увиделись в первый раз, в маленькой обитой горбылем лачуге, перед которой растирались песчаные дюны.

Джони сидел на пустом ящике и привязывал на леску крючки. В курчавых волосах красовался цветок мальвы, единственную одежду составляли джинсовые шорты. Услышав шаги, он поднял голову. Его лицо расплылось в сверкающей улыбке, выражавшей радость и удивление. Он встал, протянул руку.

— Ренбосс!

— Точно, Джони, Ренбосс.

Старая кличка их прошлого. Я чуть было не расплакался. Джони пожал мою руку, похлопал по плечу и усадил на другой пустой ящик, который вытащил из темноты в небольшой круг света.

— Как вы здесь оказались, Ренбосс? Надолго в наши края? Как дела, здоровье? Выглядите усталым, это дорога, правда?

Вопросы падали как снег на голову. Джони задавал их на том аккуратном английском, который выучил у миссионеров. Он постоянно заглядывал мне в лицо, пытаясь как заботливая мать узнать всю правду о своем мальчике.

— Я приехал, Джони, чтобы повидать тебя.

— Меня? Очень хорошо Ренбосс! Я часто вспоминал вас… и миссис.

— Миссис умерла.

— Когда? — Его спокойные глаза были полны жалости.

— Давным-давно.

— И у вас нет другой женщины?

— Нет.

— Вы вернулись, чтобы увидеть Джони Акимото. Это хорошо, Ренбосс. У меня есть лодка, хорошая лодка. Пойдем посмотрим? Будете ловить рыбу? Сплаваем на остров Серзли или на Морсби?

— Сплаваем Джони, конечно… Только не туда, а на мой остров…

— Ваш остров?! — Он на секунду задумался и радостно улыбнулся. — Да, помню. Остров с сокровищами, верно? Говорите, он ваш?

— Я снял его в аренду. Мы будем искать «Донну Люсию». Ты поедешь вместе со мной?

Джони замолчал, изучая линии и складки на ладонях. Потом выудил из кармана две сигареты и протянул одну мне. Мы прикурили, сделали несколько затяжек, прислушиваясь к плеску волн и шуму пронизывающего ветра.

Джони тихо сказал:

— Для этого, Ренбосс, вы должны достать лодку.

— У меня есть деньги, я могу ее купить.

— Вам нужен водолаз и оборудование.

— Мы сами будем нырять, Джони.

— А вы когда-нибудь пробовали, Ренбосс?

— Немного, одно-два погружения…

— Тогда вам надо многому научиться, прежде чем вы станете настоящим водолазом.

— Научи меня, Джони. К тому же у меня есть программа. Ее написал тот, кто делает акваланги. Он сказал, что я могу потренироваться и работать на глубине тридцати пяти метров.

— Тридцать пять метров! — Джони был удивлен. — Слишком глубоко, Ренбосс… Слишком глубоко для ныряльщика.

— Это можно сделать, Джони.

Джони покачал головой:

— Что-то новенькое. Мне это не нравится.

— Ты поедешь со мной? Поможешь купить лодку, припасы и…

— Обойдемся без лодки, — тихо сказал Джони. — Возьми мою. Это довольно старенький люгер, но я его подлатал, и он готов плыть куда угодно. Двигатель новый, делает восемь — десять узлов.

— Хорошо, тогда я арендую лодку. Будешь получать зарплату. Мы поедем на остров и будем работать вместе. Так?

Джони сдержанно кивнул.

— Так, Ренбосс. Попробуйте купить лодку на побережье, вам продадут плохую по умеренной цене, а за хорошую запросят бешеные деньги. Это острова, Ренбосс. Если человек не следит за своей лодкой, ее сжирают торедо, тогда он пытается продать ее тому, кто ничего о них не знает… Ясно?

Я слышал о торедо — маленьких моллюсках, обитающих в южных широтах и пожирающих деревянные переборки лодок, так же как белые муравьи превращают перекрытия домов в труху. Выход один: обить днище по ватерлинии медной обшивкой или покрасить его бронзовой краской. Тогда у лодки появится покрытие, которое будет противостоять торедо. Лодочники на побережье Квинсленда — те же торговцы лошадьми из Керри, среди них найдется не один потомок из легендарной семьи пройдох.

Кроме того, у Джони был люгер — тихоходное, неуклюжее судно, которое во многом зависело от погоды. Тем не менее он годился для плавания в открытом море, был надежен как швейцарский банк и довольно удобен. Если мы поднимем сундуки с «Донны Люсии», наша находка будет считаться кладом — то есть собственностью Короны и мое вознаграждение будет целиком зависеть от ее милости. Но люгер Джони, его знания островов, помогут нам сняться с якоря и отправиться на север, пока мы не найдем какого-нибудь перекупщика-китайца или другого торговца. В Китайском проливе и на Селебских островах это самый популярный вид деятельности, а за золото вы можете назначать любую цену в любой валюте. Я не стал рассказывать Джони о своей идее, он мог не одобрить ее. Кроме того, впереди у нас было много времени.

Джони молча курил, взвешивая очередной вопрос. Его лицо было в тени, глаза внимательно наблюдали за мной.

— Вы чего-то боитесь, Ренбосс?

— Да, но это длинная история.

— Если мы будем работать вместе, я хочу ее знать.

Я рассказал ему о Мэнни Маниксе и девушке из отеля Леннона, о телеграмме, о всесильной власти денег Мэнни.

Джони пускал кольца дыма, наблюдая, как их подхватывает ветер.

— Нам нужно поскорее уехать, — подытожил я свой рассказ.

— Сначала необходимо запастись продуктами.

— Когда ты сможешь это сделать?

— Завтра. Еда и аптечка. В воде может произойти любая случайность.

— Сегодня вечером составлю список. В городе есть аптекарь?

— Есть, — кивнул Джони. — Вы займетесь лекарствами, я — продовольствием. Иначе люди начнут задавать вопросы.

— Когда мы сможем отплыть?

— Послезавтра, на рассвете.

— А раньше?

— Нет, — твердо сказал Джони. — Ничего хорошего из спешки не выйдет. Нужно подготовить лодку, забрать снаряжение. Проплыть по судоходному проходу к острову можно только днем. Глупо рисковать лодкой просто так.

— А что, если Мэнни появится здесь завтра?

— Что ему здесь делать?

— Все очень просто, Джони. Единственное, чего не знает Мэнни, это пункт назначения. Он слышал об острове, но не знает, где он находится.

— Перестаньте обманывать себя, Ренбосс, — серьезно сказал Джони. — Хватит питать иллюзии. Вы купили остров, верно? Точно так же, как я эту лачугу и кусок земли.

— Я арендовал его.

— Одно и то же. Вы заполнили бумаги и зарегистрировали их в Брисбейне. Любой, кто заплатит два фунта шесть шиллингов, может узнать точный адрес. Ясно?

Это было так очевидно, просто, окончательно и бесповоротно. Я же историк, могу проследить угасание империй, падение героев, но совершенно не способен учесть элементарные буквы закона.

Мэнни мог ждать сложа руки, а потом приехать и убить. И все за два фунта шесть шиллингов.

Я расхохотался и истерично хохотал до тех пор, пока по моему лицу не покатились слезы. Птицы в кустах за домом стали испуганно чирикать. Джони Акимото наблюдал за мной с тихим беспокойством. Смех перешел в кашель, и я попросил еще одну сигарету. Он достал, чиркнул спичкой.

— Теперь лучше, Ренбосс?

— Все в порядке, Джони.

— Отлично. Завтра куплю продовольствие, за вами — аптечка. Встретимся в три у меня, погрузимся и все подготовим к отплытию. Переночуем и с первыми лучами солнца поднимем якорь.

Я достал бумажник, отсчитал пятьдесят фунтов.

— Достаточно?

— Более чем, Ренбосс.

— Остальные деньги в банке. Рассчитаемся завтра или позже, когда тебе будет удобно.

— Когда закончим, Ренбосс. — Джони улыбнулся редкой ослепительной улыбкой, похлопал меня по плечу.

— А если у нас ничего не получится?

— Тогда отправимся на север, на острова Серзди, в Новую Гвинею. Может быть, найдем какое-нибудь дело? Возвращайтесь в гостиницу, Ренбосс, спать. Утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, Джони.

— Спокойной ночи, Ренбосс.

Я вернулся в отель. Надо мной сияло звездное небо. Заглянул в бар и выпил с работягами. Не помню, как оказался в постели. Абсолютная пустота. Палящие лучи солнца разбудили меня в десять утра.

Глава 6

Я с трудом вылез из-под одеяла, проковылял в ванную, чтобы согнать сон и смыть запах пота и виски. Медленно оделся, отбросил мысль о позднем завтраке, упаковал вещи и заплатил по счету. Бесплатной выпивке за счет гостиницы предпочел чай. Оставил сумку у бармена до вечера и спустился к низкому деревянному зданию — единственному банку в городе.

Управляющий — высокий, румяный мужчина в свежей льняной рубашке и накрахмаленных шортах, обрадовался мне как миллионеру, когда я достал кредитное письмо и пригласил в контору выпить чашечку кофе. Я попросил положить мое письмо в сейф и, если через три месяца я не вернусь, выплатить всю сумму Джони Акимото. Его энтузиазм значительно охладел, он бросил на меня косой взгляд и, достав регистрационный журнал, начал задавать вопросы:

— На это есть какая-нибудь причина, мистер Ландигэн?

— В данный момент не могу указать ни одной, но лучше быть готовым к любым неожиданностям, правда?

— Так-то оно так, но какие неожиданности, мистер Ландигэн?

— Разве не бывает несчастных случаев?

— Бывают, но… он понял, что переходит все границы, осекся и выдавил искусственную профессиональную улыбку. — Конечно, банк выполнит все, что вы пожелаете. Только подпишите бумаги. Вот и все.

Чтобы не вызвать кривотолков, я решил рассказать ему полуправду.

— Я арендовал островок на побережье для изучения подводной жизни на глубине пятнадцати — тридцати метров. Я натуралист и работаю с аквалангом, это связано с определенным риском. Джони Акимото дал мне напрокат лодку. Буду платить ему каждую неделю. Если со мной что-нибудь случится, хочу, чтобы он имел что-то помимо зарплаты.

Управляющий облегченно вздохнул. Он не понимал причуды, и я не был тем лунатиком, за которого он меня принял вначале.

Подали чай. Завязался разговор. Некоторое время я вежливо поддерживал его, потому что хотел задать один вопрос.

— Между прочим, что вы знаете о морских правах?

— Морских правах?.. — Его брови поползли вверх.

— Да. Какие права имеет арендатор острова на окружающее водное пространство?

Он на секунду задумался, не часто слышишь такой вопрос.

— Насколько я знаю, по закону арендатор имеет право на мелководье. Другими словами — до окружающего остров рифа. Вас, конечно, могут привлечь за нарушение, но это дорогостоящее и муторное мероприятие. В любом случае вряд ли возникнет такая ситуация, правда?

— Совершенно верно, просто хотелось знать свои права.

— Не знаю, не могу с уверенностью сказать, но, — он пренебрежительно развел руками, — вдоль рифа много островов, еще больше воды. Ваш находится вдали от туристических маршрутов. Если вы дадите понять, что любите одиночество, не думаю, что вам станут надоедать.

Не рассказывать же ему о Мэнни Маниксе! Поэтому, сделав бессмысленное замечание о студентах, я оборвал разговор. Он дал подписать бумаги, мы пожали друг другу руки, и я снова оказался на улице. Чуть ниже, на другой стороне, находился магазинчик с золотой надписью на витрине, старомодным стеклянным кувшином за пыльными окнами.

К моему счастью, владельцем магазина оказался молодой парень, любивший поболтать. Это раздражало, но зато он не стал заниматься формальностями — рецептами, подписями врачей, когда я попросил лекарства. Купив йод, бинты, аспирин, небольшой скальпель и упаковав все в деревянную коробку, я хотел попрощаться, но пришлось выслушать несколько историй об укусах трупных мух, колючках морских ежей и ужасной каменной рыбе. Аптекарь сообщил, что вчера в городе был еще один натуралист — молодая красивая выпускница университета.

Наконец я вырвался, крепко сжимая маленькую деревянную коробку, и только тут понял, что до встречи с Джони Акимото у меня остается уйма времени.

Меня охватила неожиданная паника. Я стоял на пузырящемся горячей смолой тротуаре, среди покосившихся домов. Казалось, что буйная зелень, резкие краски экзотических цветов сжали меня в своих объятиях. Вспомнились слова Джони Акимото, предупреждения Нино Феррари об опасностях, подстерегающих неопытного аквалангиста. Мне стало совсем плохо. Я проклинал себя за то, что ввязался в авантюру, которая привела бы в трепет даже профессионалов.

Мысль о Мэнни Маниксе не давала покоя. Что он будет делать дальше, где мы встретимся и что произойдет, когда мы столкнемся лицом к лицу? Напротив я увидел почту.

Повинуясь какому-то импульсу, я пересек улицу и заказал междугородный разговор с Нино Феррари. Служащий посмотрел на меня так, будто я хотел поговорить с Эйфелевой башней, нацарапал на бумажке номерок и попросил подождать.

Я отстоял целый час. Наконец нас соединили. Голос Нино был еле слышен, казалось, он говорил через мокрую тряпку.

— Феррари у телефона. Кто его спрашивает?

— Нино, это я, Ренн Ландигэн.

— Что? Задержка оборудования?

— С ним все в порядке. Отправляют сегодня из Брисбейна.

— Тогда в чем дело?

— Я боюсь, Нино.

Мне показалось, он хихикнул.

— Чего, приятель?

— По-моему, я сошел с ума.

На этот раз он действительно рассмеялся. Его смех долетел до меня через тысячи миль в виде фантастических помех.

— Конечно, если ради этого тратишься на телефонный разговор. Могу тебе чем-нибудь помочь?

— Да, Нино. Меня ждут неприятности.

— Неприятности? В чем дело?

Телефонная будка в Квинсленде — не место для откровений.

— Помнишь, я рассказывал об одном человеке, который меня не любит.

— Ну да. Что-то случилось?

— Еще нет. Но ты не мог бы приехать помочь мне, если будет туго?

Наступила длинная пауза, я подумал что нас разъединили, но услышал отрывистый голос Нино.

— Помочь? Нырять с аквалангом?

— Возможно кое-что еще, не знаю. На всякий случай хочу подстраховаться.

Еще одна пауза. Нино думал. Он был чужим в этой стране, когда-то он воевал против нее. Если я втяну его в неприятность, он рискует получить отказ в гражданстве. Я просил больше, чем имел права просить, но был настолько напуган, что не подумал об этом.

— Хорошо, приятель, сообщи, если буду нужен. Прилечу первым самолетом. Ты заплатишь за билет?

— Заплачу… Спасибо, Нино!

Нино рассмеялся.

— Хорошо, если бы ты держался подальше от неприятностей и не дергал меня.

— Постараюсь, но не могу обещать. Подробности письмом. Пока, и еще раз спасибо.

Раздались короткие гудки, я повесил трубку. Зайдя на почту, купил авиаконверт и написал записку Нино Феррари.

Опустив письмо в ящик, почувствовал себя не таким одиноким и напуганным. Теперь нас трое. Трое мужчин, хорошая лодка и приветливый остров. Я взял коробку с лекарствами и пошел по дороге к дюнам, на встречу с Джони Акимото.


Лодка Джони покачивалась на сверкающих маслянистых волнах. Это было свежевыкрашенное двухмачтовое суденышко. Латунные детали, начищенные заботливыми руками Джони, сияли на солнце. Он аккуратно залатал старенькие паруса. Лодка-работяга с хорошим хозяином! Посередине находился трюм, в кормовой части — каюта. Джони надраил палубу и аккуратно уложил все вещи, чтобы они не болтались при качке.

Три раза мы возвращались на берег в маленькой шлюпке, пока не перевезли все запасы. Разложили все по местам и задраили люк. Джони занялся керосиновой плиткой на камбузе. Я сел на койку и начал разговор.

— Отличная лодка, Джони. Мне нравится.

Он усмехнулся через плечо.

— Хорошая лодка, как хорошая женщина. Будешь за ней следить — и у тебя никаких забот. Видишь название? «Вэхайн» на местном языке означает женщина. Другой у меня нет.

Я улыбнулся в ответ.

— Мы с тобой два сапога — пара.

Он кивнул, отвернулся к плите и продолжил.

— Бывает, одна женщина заменяет всех остальных, и когда ее нет, нет и других.

— Ты умный парень, Джони, — сказал я тихо.

Он пожал плечами.

— Мы потерянные люди, Ренбосс, но мы не дураки и не дети.

— У тебя когда-нибудь была женщина, Джони?

Он покачал головой.

— Откуда ей взяться в этой стране? Если я уеду, где найду такую жизнь, как здесь? Лучше пусть все остается на своих местах.

Мы замолчали. Джони подогрел банку тушенки, нарезал толстыми ломтями хлеб, намазал его маслом и положил в железную миску.

Когда все было готово, мы принялись за еду. Меня охватило то же чувство освобождения, которое я испытал в самолете. Этот человек был моим другом, братом по приключению. Маленький мир, ограниченный бортами лодки, был единственной реальностью. Все остальное — иллюзия и игра воображения.

Закончив еду, вымыли тарелки и поднялись на палубу. Сидя на крышке люка, наблюдали, как величественно опускается в море малиновый шар солнца, на фиолетовом небе зажглись звезды. Ветер переменился. «Вэхайн» медленно качалась, подчиняясь ритму волн.

— Хочу, чтобы вы поняли, Ренбосс.

— Что, Джони?

— Моя лодка, как жена, я понимаю ее, она меня. Пока мы здесь — я главный. На вашем острове — другое дело. Вы отдаете приказание, я выполняю.

— Ясно, Джони.

— Тогда нет вопросов.

— Одна мелочь.

— Какая?

— Перед тем как прийти к тебе, я позвонил другу в Сидней. Если будет необходимость, он присоединится к нам.

— Ваш приятель — что он за человек?

— Итальянец. Во время войны служил в ВМС водолазом.

— Вроде ничего. Он обещал приехать?

— Да.

— В такие моменты важно знать, что у тебя есть друзья. Спустимся, хочу вам кое-что показать.

Мы бросили сигареты в воду и вернулись в каюту. Джони Акимото открыл шкафчик под койкой, достал две винтовки армейского образца. Они были хорошо смазаны, я мягко передернул затвор.

Джони смотрел на меня, улыбаясь.

— Они у меня давно. Иногда стреляю кроликов и птиц, если что — встретим неприятность во всеоружии.

— Патроны?

Он опять улыбнулся.

— Две сотни. Запишите на свой счет. — Он убрал винтовки в шкафчик, закрыл дверь. — А теперь спать. Мы должны выйти с первыми лучами солнца.

Стянув одежду, я улегся и накрылся простыней. Засыпая, слышал, как Джони прошел на палубу, зажег огни, потом спустился вниз. Я спокойно уснул.

Нас встретило свежее утро и полнейший штиль. Я нырнул в воду освежиться, Джони взял винтовку против акул. Выкупавшись, я взобрался по якорной цепи на борт, и мы поменялись ролями.

После купания завели дизель, подняли якорь и взяли курс к проливу Витсандей и ярким островам, где отдыхают туристы.

Джони выпрямился у руля: он гордился лодкой, собой, своей властью над ней. Мы завтракали на палубе, наблюдая, как за кормой растворяется золотисто-зеленый берег, а маленькие пятна впереди вырастают в изумрудные острова, с кружевом белой морской пены.

Три часа плавания с крейсерской скоростью. Джони предложил пообедать на одном из островов, прежде чем отправиться дальше. Он объяснил это вежливостью. Одно дело — туристы, которые приезжали, швырялись деньгами, развлекались и уезжали. Единственное, что оставалось от них — громкий смех днем и тихий шепот под пальмами ночью. Другое дело — свои! Выпить виски, обменяться новостями, помочь друг другу — починить генератор, исправить холодильник, передать письмо на соседний остров. Конечно, мы должны заниматься своим делом, но не можем не считаться с их заботами. Теперь мы одна семья.

Я говорил об осторожности, напоминал, что рано или поздно Мэнни Маникс как охотник бросится по нашим следам, но все мои доводы Джони Акимото не принимал в расчет.

— Это хорошие люди, — сказал он. — Если вы станете одним из них, они не оставят вас в беде и всегда придут к вам на помощь.

У меня не было другого выхода, пришлось согласиться. Что бы я делал без этого серьезного, сильного жителя островов, в жилах которого текла чужая кровь, но все равно близкого мне? Он стоял у штурвала подобно древнему богу. Его руки играли с колесом, шелковая кожа блестела на солнце.

На полпути Джони передал мне руль, поднялся наверх и, в ожидании ветра, стал насвистывать, как старые капитаны. Внизу мягко стучал дизельный двигатель. Лодка разрезала воду со скоростью восемь узлов, но Джони мечтал о ветре. Он хотел поднять парус и показать, как ведет себя лодка, когда свежий ветер надувает полотно и она ложится на бок. Я радовался штилю, вести корабль по такой погоде — дело нехитрое. Мягкое очарование солнца и океана, безмолвия мужчин, понимающих друг друга без лишних слов.


Мы подошли к коралловому острову в одиннадцать часов. В центре его стояло длинное низкое здание, среди пальм мелькали маленькие белые хижины. Пляж неожиданно кончался глубоководьем. Мы выключили двигатель, и «Вэхайн» заскользила по инерции к берегу.

На пляж высыпали полуголые туристы — загорелые дамы в ярких купальниках, бронзовые парни в обнимку с девицами. За ними служащие в легких ситцевых платьях или коротких шортах.

Некоторые отдыхающие подплыли к нам и пытались вскарабкаться по якорному канату, но Джони Акимото отказался пускать их на палубу. Лодка была его собственностью, и он не хотел, чтобы по ней разгуливали посторонние люди. Мы спустились в шлюпку, подгребли к берегу. Джони серьезно ответил на приветствия и представил меня как своего друга мистера Ландигэна. Он сообщил, что я приобрел островок по соседству, и мы заехали за припасами. Местные оказали нам теплый прием, но не стали задавать лишних вопросов, удовлетворившись объяснениями Джони.

Мой груз благополучно прибыл. Я облегченно вздохнул и с удовольствием пил пиво, закусывая тропическим салатом и наслаждаясь гостеприимством островитян.

Они рассмеялись, узнав, что я арендовал остров, но, услышав о судоходном канале и запасах воды, многозначительно покачали головами и пришли к заключению, что правительство ничего не знает или притворяется, что не знает. Они были искренне заинтересованы подводными исследованиями, наивно и трогательно гордясь страной чудес, которая их окружает. У каждого из них были небольшие коллекции — каури, причудливые кораллы, плоские ракушки, вещи, смытые с кораблей во время шторма, обломки кораблекрушений.

Я снова услышал о девушке-натуралисте, путешествовавшей между островами короткими перебежками на открытом ялике с плохим двигателем. Выразив сожаление, что не встретил ее, понадеялся в душе, что это никогда не случится.

Обед закончился, наша помощь была не нужна, оставалось погрузить ящики на борт «Вэхайн» и отправиться на северо-восток к моему острову.

Соблюдая церемонию расставания, я улыбался налево и направо, говоря провожавшим банальности… Наконец мы вышли в море. Свежий бриз радовал сердце Джони Акимото, раздутый кливер позволил увеличить скорость на два узла.

Джони осторожно подставил паруса ветру, мастерски направляя лодку галсом. Он стоял у руля, широко расставив сильные ноги и откинув голову, глаза и белозубая улыбка светились триумфом.

— Она красавица, правда, Ренбосс? — крикнул он.

— Да, Джони. Когда мы будем у острова?

— Через полтора, может быть, два часа.

— Отлично. Можно разгрузиться и разбить лагерь при дневном свете.

В три часа пополудни появился остров, постепенно превращаясь из серого пятна в изумрудную кляксу и приобретая четкие очертания. Несколько минут спустя проявились контуры скал, отдельные деревья, цветущие группы кустов — признак близкого источника. Перед внешним рифом пенились волны, а в лагуне тихо качалась бирюзовая гладь воды. Постепенно остров заполнил весь горизонт. У меня было состояние человека, вернувшегося с войны в родной дом.

— Ты знаешь, где канал? — спросил я Джона.

— Да! Хочешь пройти с включенным двигателем? Канал очень узкий, там быстрое течение.

— Я смогу… смогу, — его глаза были полны отваги.

И он смог. Казалось, каждая нитка на парусе подтверждала его мастерство. В десятке метров от рифа он развернулся, выровнял судно параллельно западному мысу и направил его через барьер. Лодка подпрыгнула на первом буруне, Джони рванулся через узкий проход. Я замер, ожидая услышать треск разрываемой о кораллы обшивки.

Минуту спустя все было позади, мы скользили по хрустальной поверхности навстречу белоснежному пляжу, неопределенности и Мэнни Маниксу, который был от нас за тысячи миль. Радость переполняла меня…

Мы бросили якорь, сняли парус и собирались переехать на берег, как вдруг моя радость мгновенно испарилась и я в холодной ярости выругался.

У высоких деревьев, на самом краю пляжа, была натянута маленькая палатка: чуть выше отметки прилива, стоял ялик с поднятым мотором.

Глава 7

— Спокойней, Ренбосс, не волнуйтесь. — Джони Акимото стоял рядом. Его тихое ворчание погасило мой гнев. — Это всего-навсего девушка. Помните, мы о ней слышали?

— Знаю! — крикнул я. — Маленькая чертова натуралистка с дурацкой коллекцией морских слизняков. Какого дьявола ее сюда занесло?! Разве она не знает, что это мой остров?

— Нет, Ренбосс, — тихо сказал Джони, — откуда ей знать?

— Очень скоро я поставлю ее в известность. Спускай шлюпку, через двадцать минут ее здесь не будет.

— Вы не сделаете этого, Ренбосс.

— Это еще почему?

— По крайней мере сегодня. Посмотрите! — Он повернулся и показал на рифы. — Видите? Начался прилив, в канале скорость достигает пяти-шести узлов. Как она сможет уехать на такой лодке? Даже если ей это удастся, она доберется до ближайшего острова только через три часа. К этому времени стемнеет и станет опасно.

У меня не осталось аргументов. Угрюмо разглядывая пляж, я удивился тому, что не вижу девушки. Она должна была уже нас заметить.

— Ренбосс?

— Да?

— Через одну-две минуты мы сойдем на берег, представимся и попросим ее как можно скорее уехать, но только вежливо.

— Почему?

— Потому, что она молода и немного напугана. Потому, что гораздо проще быть добрым, а то по всему побережью пойдет молва, что вы скандалист и не знаете обычаев рифа… А поскольку мы с вами джентльмены…

Его кроткие умные глаза умоляли, и я, проглотив гнев, натянуто улыбнулся:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Постараюсь быть вежливым с этим синим чулком. Но, не будь я Ренн Ландигэн, если не вышвырну ее завтра с острова.

Его лицо расплылось в одобрительной улыбке. Он похлопал меня по плечу и прошел на корму, готовясь погрузить первую партию снаряжения.

Мы уже почти подошли к острову, когда я вспомнил о том, что удивило меня:

— Забавно! Стоит палатка, лодка на месте, а где же девушка?

— Вероятно, на другой стороне, возится среди скал.

— Ну и глупо, начался прилив, ей оттуда не выбраться до утра.

— Может быть, она спит?

— Может быть.


Вытащив лодку, мы направились к палатке. Откидной полог был распахнут, растяжки ослабли. Небрежная работа, при первом дуновении ночного бриза палатка повиснет у нее на ушах.

— Эй! Есть кто-нибудь? — крикнул я.

В горах прокатилось эхо.

Сначала я подумал, что она умерла. Ее гладкие волосы рассыпались по лицу, цвета старой слоновой кости. Из-под расстегнутой хлопчатобумажной блузки виднелась маленькая круглая грудь. Одна рука бессильно лежала на песчаном полу, другая на животе. Распухла от колена до стопы. По лицу, шее, груди текли тонкие ручейки пота: тряпичная кукла, которую бросили в песочнице дети.

Я посмотрел на Джони Акимото. Он нагнулся, молча осмотрел распухшую ногу, согнул ее в лодыжке. Девушка дернулась от неожиданной боли, но не проснулась. Джони кивнул, показав на едва заметные уколы от пальцев до пятки. Семь штук. Он покачал головой и сказал только два слова: «Каменная рыба».

Каменная рыба — самое мерзкое создание на Земле! У нее коричневое тело в виде бесчисленных наростов, бородавок, покрытых отвратительной слизью. Зеленая полукруглая пасть открывается наверх. На спине тринадцать острых игл, у каждой из них свой мешочек с ядом. Один укол может убить или навсегда искалечить человека: противоядия нет. Местные аборигены во время обряда посвящения исполняют танец каменной рыбы, чтобы все знали, какая опасность поджидает в трещинах коралловых рифов.

— Она умрет, Джони? — спросил я.

— Не думаю, Ренбосс. Ей очень плохо, видимо, у нее лихорадка. Она заснула от боли и усталости. Если яд не пойдет дальше по ноге…

— Ее нужно отвезти к доктору.

Джони пожал плечами.

— Я видел, что они делают в таких случаях. Они знают об этом яде столько же, сколько мы с вами.

— Черт возьми, Джони, она не может здесь оставаться! Мы не сможем за ней ухаживать.

— А почему бы и нет? У нас есть аптечка, сульфамиды и другие лекарства. Мы знаем, что делать. Если мы повезем ее на побережье, потеряем два дня: один — туда, другой — обратно.

Мудрый, хитрый парень, он знал, как со мной обращаться:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Вернись на «Вэхайн», возьми аптечку и пару чистых простынь.

— Слушаюсь, Ренбосс, — ироническая улыбка коснулась его губ, он вышел.

Я уложил девушку поудобнее и огляделся. На маленьком столе стояли склянки с морскими образцами, бутыль ацетона и формалина, лежали скальпели, пинцеты, ножницы и хороший микроскоп. Рядом матерчатый стул, ведро, складная брезентовая ванна, рюкзак с одеждой, полотенцами и косметичкой. Все вещи говорили о том, что она — отличная студентка, знает и любит свою работу.

С другой стороны, она ходила босиком по воде — непростительная глупость, которая едва не стоила ей жизни и может поломать все мои планы.

Взяв ведро, я пошел к роднику, меня переполняло чувство разочарования. Налил свежей воды и вернулся назад, в это время Джони отплывал на нагруженной лодке к берегу. Мы помахали друг другу.

Мною овладело раздражение: как можно быть спокойным и рассудительным, когда мой остров был… Я увидел всю комичность своего положения — вот что может сделать жадность из такого упрямого человека, как я. Несостоявшийся владелец острова!

Налив воду в брезентовую ванну, я достал из рюкзака чистое полотенце, губку. Снял с девушки влажную одежду и обтер ее с головы до ног.

Холодная вода привела ее в чувство; застонав, она открыла глаза и посмотрела на меня пустым взглядом, что-то неразборчиво бормоча.

Болезнь не красит человека. Больное тело вызывает жалость, а не желание. Без сомнения, эта девушка была очень симпатичной, но постоянная боль и яд измучили ее. Обмякшая, почти без пульса, с последней искрой жизни, она походила на восковую куклу.

Я переодевал ее, когда появился Джони. Он одобрительно кивнул, разложил на столе аптечку, достал скальпель и аккуратно простерилизовал его в огне зажигалки. В его движениях была какая-то выверенная точность, и я подумал, кем бы мог стать этот спокойный, серьезный человек, чья смешанная кровь приговорила его к одиночеству среди белых братьев, если бы получил образование и шанс работать.

— Уложи ее, — приказал Джони, — и помоги мне.

Мы встали на колени, я сжал ее ногу, приподняв вверх. Джони сделал глубокий надрез там, где ее уколола рыба. Девушка застонала, дернулась, из распухшей раны хлынул поток гноя. Джони дренировал рану, обмыл, обсыпал сульфамидным порошком и забинтовал. Я открыл рот, когда он взял шприц и быстро ввел дозу пенициллина в ее руку.

— Где ты этому научился? — не смог я скрыть удивления.

— В армии, Ренбосс. Я служил санитаром в полевом госпитале в Саламау.

Он вынул иголку из шприца и осторожно положил ее на стол.

— Простерилизуем, когда согреется вода.

— Да, — смиренно согласился я.

Лекарства начали действовать, девушка приходила в себя. Я взял ее на руки, а Джони снял грязное белье, подложил соломенный тюфяк и постелил свежие простыни. Скоро она заснула, дыхание было глубоким и ровным. Мы вышли из палатки. Впереди — много работы.

Мы растянули нашу палатку в нескольких шагах от родника под прикрытием скал, где не было ветра, а раскидистые ветви старой зеленой писонии сохраняли прохладу. На случай дождя выкопали вокруг канаву для отвода воды. У самой скалы сложили из камней очаг. Развернули спальные мешки на раскладных рамах и спрятали от муравьев и пауков наши небогатые припасы.

Наполнили большой брезентовый мешок водой и подвесили его — капающая влага давала прохладу. Натянули непромокаемый брезент, сложили под него наши ящики, и тоже обкопали канавкой. Только дураки считают, что удобства лишняя роскошь. Секрет успешной работы — в хорошей организации и обустройстве лагеря.

Наконец-то мы были дома! Джони Акимото развел костер, я принес воды из родника, поставил кипятить. Мы закурили, присели отдохнуть. Сухое дерево тихо потрескивало, вокруг почерневшего котелка показались маленькие язычки пламени.

Наступил момент тишины и умиротворения. Очень хорошее время! Я повернулся к Джони Акимото.

— Может быть, теперь ты мне расскажешь?

— О чем, Ренбосс?

— О завтрашнем дне.

— О завтрашнем? — тихо переспросил Джони. — Завтра мы начнем работать.

— Девушка серьезно больна и будет прикована к постели несколько дней.

— Но у нее здоровый язык, она начнет задавать вопросы. Так поступают все женщины. Что мы ей скажем?

— Правду, Ренбосс. Вы учитесь плавать с аквалангом. Разве вы хотите заняться чем-то другим?

— Не думаю. Но я не просто учусь.

Джони кинул сигарету в костер.

— Вы умный человек, Ренбосс, и не станете темнить. Как только вы наденете маску и нырнете под воду, вы сразу почувствуете себя ребенком, делающим первые шаги. Вы потеряете веру в собственные силы, испугаетесь окружающих чудовищ. Вам придется учиться жить среди них и быть такими же, как они: уметь распознавать врагов, владеть своим телом, выполнять под водой самые элементарные движения. Будьте уверены — ни одна минута тренировок не будет потрачена впустую. Вам придется собрать свою волю, умение, когда мы начнем искать корабль с сокровищами.

Попробуй ему возразить. Я мог поступить по-своему, но это означало крушение моих надежд.

— Хорошо, Джони, буду учиться несколько дней, возможно, неделю. К тому времени она встанет с постели. Ей станет скучно, захочется поговорить, она заинтересуется нами. Не забывай, она — исследователь и не клюнет на ту приманку, которую мы подсовывали другим.

— Тогда, — просто ответил Джони, — я погружу ее вещи на «Вэхайн» и отвезу вместе с ее лодкой на побережье.

Я понял, что проиграл, но был слишком раздражен, чтобы признаться в этом.

— Она болеет, нам придется ее кормить и ухаживать за ней.

— Мы же будем есть, так что эта проблема отпадает. Что касается ухода, будем менять простыни и одежду утром и вечером. Лекарства она сможет принимать сама. Устроим ее поудобнее и оставим до обеда.

В котелке закипела вода, я привстал, чтобы бросить заварки, но Джони Акимото положил мне на плечо руку и усадил на место. У него были спокойные глаза и твердый голос.

— Ренбосс, я хотел бы сказать еще одну вещь. Может быть, после этого вы прикажете забирать девушку и убираться с острова. Если нет, я останусь, и мы никогда не будем об этом говорить. Я знаю, чего вы хотите. Это хорошо, когда мужчина мечтает совершить поступок, который находится на пределе его возможностей. Но, может быть, и плохо. Когда я нырял за жемчугом, мы ненавидели и боялись некоторых хозяев. Они находили на глубоководье новые места, где собирали хороший жемчуг. Его было достаточно, чтобы заплатить нам, команде судна, погасить все расходы и иметь хорошую прибыль. Но им было мало. Снова и снова они посылали ребят под воду. Все глубже и глубже. У ловцов лопались барабанные перепонки, шла горлом кровь, они корчились в судорогах, становясь калеками. Это плохо, Ренбосс, когда человек так жаден, что ему на всех наплевать и у него ни к тому не остается ни капли жалости. Хотите, я могу уехать утром.

Закипевшая вода полилась через край, почерневшие угли шипели, но ни один из нас не сдвинулся с места. Мне стало стыдно, слова застряли в горле. Джони Акимото молчал. Добрый малый без сожаления ожидал моего приговора.

— Извини, Джони. Прошу тебя, останься!

Он пожал руку, его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Конечно, Ренбосс. А теперь заварим чай. Девушка скоро проснется и ее нужно покормить.

Мы приготовили нехитрую еду и отнесли ее в палатку.

Девушку снова била лихорадка, лицо горело, одежда намокла от пота, она стонала и задыхалась. Температура подскочила, ее тело терзала боль. Она сильно дрожала.

Я снова обтер ее губкой и взял на руки. Джони протолкнул пару таблеток между выбивающих дробь зубов и дал запить. Потом мы уложили ее и занялись ужином. Солнце опускалось в море, выросли тени, первые порывы ночного ветерка, подняли небольшой вихрь песка и пыли.

— Ей хуже, чем я думал, — заметил Джони. — Если ночью лихорадка не кончится… — Он не закончил фразу.

— Одному из нас придется подежурить.

Он кивнул, и я заметил, что он обрадовался моим словам.

— Перенесем ее в нашу палатку, Ренбосс. Она будет спать на моей постели. Может быть, и вы заснете. Если ей кто-нибудь понадобится — вы под боком.

Я с любопытством посмотрел на него, не понимая, что у него на уме.

— А как же ты, Джони? Зачем тебе уходить?

— Нет, Ренбосс. Я переночую здесь.

— К чему ты клонишь?

Джони мягко улыбнулся.

— Представьте больную девушку. Она проснется, увидит склонившегося над ней аборигена и испугается.

Мы завернули девушку в простыню и отнесли в нашу палатку. Оставив Джони укладывать ее, я вернулся за аптечкой. На столе между двумя бутылками я заметил маленький кожаный бумажник. Раскрыл его: несколько банкнот, почтовые марки, кредитное письмо компании коммерческих банков. На нем стояло «Мисс Патриция Митчел». Теперь я знал ее имя и то, что она не замужем. Я свернул письмо и спрятал в бумажник. Остальное она расскажет сама, когда ей станет лучше.

У Джони были на этот счет сомнения. Я не хотел думать о том, что произойдет, если она умрет у нас на руках. Вопросы полицейских, суд, статьи в газетах, сплетни по всему побережью. Раскроется секрет «Донны Люсии» и золота короля Испании.

Я вышел из палатки. Золотой шар на краю неба скатывался в раскрашенное в охру и яркий фиолетовый цвет море. Блеснул последний луч, краски на воде потухли. Я повернулся и пошел к палатке.

Девушку била лихорадка. Джони, пожелав мне спокойной ночи, исчез.

Глава 8

Я разделся до шорт, вытянулся на кровати. Ни о каком сне не могло быть и речи. Мои нервы были натянуты как струны, мешал шум моря и щебет непоседливых птиц на дереве.

Я встал, зажег керосиновую лампу, вытащил из сумки рекомендации Нино Феррари и стал их изучать. Это были простые, сухие и точные указания — элементарные упражнения для аквалангиста. В них говорилось о взаимосвязи давления и глубины, о накоплении свободного азота в крови, о динамике движения под водой, изменении температуры и симптомах наркоза, а также о контроле за ушами.

Меня окружали призраки коралловых лесов, огромных рыб фантастических раскрасок и корабля, обросшего морскими водорослями, в трюмах которого под охраной старинных привидений лежали сундуки с золотом.

Послышалось клацанье зубов и стон: опять лихорадка. Я встал, поднял лампу и испугался до смерти. Ее губы посинели, под запавшими глазницами лежали большие тени, пустые глаза уставились на свет. Поставив лампу, я вытер ее лицо, шею и руки. Протолкнул в рот еще две таблетки, дал запить водой. Ее зубы выбивали чечетку, несколько капель воды пролилось на постель. Я поправил подушки и стал ждать.

Лихорадка прекратилась в три часа утра. Она неожиданно расслабилась, на коже выступил пот. Он обильно тек по щекам, шее, груди. Казалось, ей не хватает воздуха. Я пощупал пульс: слабый, но ровный. Поднес к ее губам стакан воды, она открыла глаза и пробормотала:

— Я вас не знаю.

— Скоро узнаете. Я — Ренни Ландигэн. Вы — Пэт Митчел. Я заглянул в ваш бумажник.

Она закрыла глаза и медленно покачала головой. Снова посмотрела на меня. Я видел, что она испугана.

— Я больна?

— Очень. Вы наступили на каменную рыбу. Ваше счастье, что остались в живых.

К ней медленно возвращалась память. Она попыталась приподняться, я не позволил:

— Лежите спокойно. У вас много времени. Не волнуйтесь — все будет в порядке.

Капризно, как ребенок, она протянула:

— Что это за палатка? Где я?

— На моем острове. Палатка моя.

— Вы меня перенесли?

— В палатку — да. На остров — нет, вы уже были здесь. За вами нужно было присмотреть, мы и положили вас сюда.

— Кто это мы?

— Джони Акимото и я. Он мой друг.

— А…

Неожиданно она поникла, закрыла глаза, и я подумал, что она заснула. Но через секунду она посмотрела на меня.

— Пожалуйста… дайте воды. Очень хочу пить.

Я приподнял ее голову, поднес к губам стакан. Она жадно выпила, на последнем глотке поперхнулась. Серьезно, как школьница, поблагодарила меня.

— Хорошо. Большое спасибо!

Я отвернулся, чтобы поставить стакан, когда снова посмотрел на нее, она спала.

Я вымотался, но не пал духом. Казалось, мы боролись вместе и победили. Упав на кровать, я мгновенно заснул.


Джони Акимото принес завтрак — только что пойманную и изжаренную на углях форель, густо намазанный маслом хлеб и чай, сдобренный сгущенным молоком. Когда он увидел, что девушка проснулась, на ее усталом лице — встревоженная, удивленная улыбка, он радостно рассмеялся. Я представил их друг другу.

— Пэт Митчел, это мой хороший приятель — Джони Акимото. Джони, это Пэт.

— Наверное, я должна вас поблагодарить. Я… я почти ничего не помню.

— Ну и испугали вы нас, мисс Пэт, — сказал Джони. — Я думал, вам конец. Заглянул и увидел, что вы спите. Тогда я решил, что, может быть, вам понравится на завтрак свежая рыба.

Он поставил миску у кровати и с тревогой наблюдал, как она привстала на одном локте и стала отщипывать кусочки.

— Нравится, мисс Пэт? Это была здоровенная форель, около двух килограммов.

Ее глаза блеснули, она улыбнулась и тихо ответила:

— Очень вкусно. Спасибо, Джони!

Мы позавтракали и немного поболтали. Рыба действительно оказалась очень вкусной. Через серое полотно палатки просвечивало солнце. Я увидел, как на лице Пэт появился румянец. Она сделала несколько глотков горячего чая, подняла голову и посмотрела на меня. Ее волновал один вопрос:

— Это была каменная рыба?

— Совершенно верно. Разве вы забыли?

— Почти ничего не помню. Я гуляла по рифу…

— Очень глупо гулять босиком.

Она моментально вспыхнула.

— За кого вы меня принимаете? Я была в сандалиях. В один попал камешек. Я сняла его, поскользнулась, упала в лужу. И, наверное, наступила на каменную рыбу.

Ее гнев вызвал у нас улыбку. Она покраснела и стала рассказывать дальше.

— Не помню, как добралась домой. Ужасная боль. Как будто парализовало все тело. Несколько раз я падала и боялась, что меня застигнет прибой. После этого… пустота. Сколько я была без сознания?

— Не знаем. Мы приехали только вчера вечером.

Неожиданно ей пришла в голову мысль. Она осторожно вытянулась, посмотрела на больную ногу.

— Это вы меня перевязали?

— Джони вскрыл нарыв. Придется вам некоторое время полежать.

— Нет… — И опять осторожная подготовка к вопросу. — На мне совсем другая одежда.

Я отвернулся, стал искать сигареты, вместо меня с еле заметной улыбкой ответил Джони Акимото.

— Вам было очень плохо, мисс Пэт. Ренбоссу пришлось сменить ее и вымыть вас.

Она покраснела как мак, гордо вздернула подбородок.

— Вы очень добры. Большое спасибо за заботу!

— Еще чайку, мисс Пэт? — с вежливостью джентльмена спросил Джони.

— Спасибо, Джони. У меня пересохло во рту.

Акимото взял кружку, отошел к костру. Она повернулась ко мне.

— Вы сказали, что это ваш остров.

— Совершенно верно.

— Извините, не знала. Я не хотела злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Ничего страшного, — я нескладно запнулся. — Когда вы поправитесь, Джони отвезет вас на берег.

— Нет необходимости, у меня есть лодка. Не хочу доставлять вам неудобства.

Наступила неловкая пауза. Из-за своей вежливости я мог попасть в положение, которого тщательно избегал. Девушка была больна. Она разговаривала с таким смущением и достоинством, что я растерялся. Тем не менее факт оставался фактом — я хотел, чтобы она поскорее уехала.

В это время вернулся Джони и сделал предложение, которое дало мне передышку.

— Вы были больны, мисс Пэт. Вы и сейчас больны, хотя лихорадка прошла. Вы должны как можно больше отдыхать. Если хотите, мы перенесем вас на пляж. Сделаем навес от солнца, и вы сможете наблюдать за нашей работой.

Она обрадовалась.

— Отлично! Я могла бы отдохнуть, сделать несколько записей и посмотреть на вас. А что вы делаете?

— Ренбосс хочет научиться плавать с аквалангом. Я его учитель.

Она громко, радостно рассмеялась.

— Это не работа, а забава.

— Джони очень строгий наставник, и забава превращается в тяжелую ношу. Посмотрите и убедитесь.

Ее ни на минуту не усыпили мои авантюрные сказки. Она бросила на меня долгий пристальный взгляд и тихо сказала:

— Это ваш остров, мистер Ландигзи? Вы можете делать все, что хотите. Обещаю не совать свой нос в чужие дела и уехать как только почувствую себя лучше.

Джони Акимото закашлялся, пробормотал что-то о косточке в горле и выбежал из палатки. Патриция Митчел улыбнулась и устроилась поудобнее.

— Ренни Ландигэн? Ходячая легенда. Никогда не думала, что встречу вас.

— Черт возьми, о чем это вы?

— Естественно, вы не знаете. Вас уволили, правда? Нашли пьяным под окнами у декана в девять часов утра.

Я задохнулся. С ее лица сползла улыбка, она положила холодную маленькую ладошку на мою руку.

— Нехорошо смеяться после того, что вы для меня сделали.

Я тоже из Сиднея, читаю естествознание в университете. Мир тесен.

— Тесен, даже чересчур, если твое прошлое преследует тебя на острове посреди огромного океана, — во мне закипел гнев и выплеснулся наружу потоком грубости. — Итак, вы меня знаете, но я не хочу вас знать. Вы мне мешаете! Ваше счастье, что вы больны и я ничего не могу поделать. Пока вы здесь, мы будем заботиться о вас, кормить, ухаживать, доставлять как можно больше удобств. Но как только вы начнете ходить, вы сразу уедете. Если вы не можете справиться с лодкой, Джони доставит вас на берег. До тех пор прошу вас не вспоминать прошлое: его нет, оно умерло. Не спрашивайте о друзьях, у меня их нет. Оставьте меня в покое! Забудьте о нашей встрече, когда вернетесь домой.

Я повернулся и вышел из палатки. Мне показалось, что она заплакала, но я не обернулся. Она была моим прошлым. И я не хотел его вспоминать. Я забыл его! Конечно, это была иллюзия сумасшедшего. Но я, как дурак, надеялся начать жизнь сначала.


Джони Акимото повез меня на лодке к небольшому озеру с внутренней стороны рифа. Он легко греб, вокруг струилась маслянистая жидкость. Я обернулся и посмотрел на маленький тент на пляже, под которым лежала Пэт Мичтел. Джони оборудовал для нее маленький навес, отнес ее на место, устроил поудобнее, сделал перевязку и оставил под рукой таблетки и пакет c водой.

Джони! Всегда он… Джони олицетворял силу, я — слабость, он — тихую мудрость, я — безрассудство, крушение, бегство. Пока мы плыли, он был погружен в свои мысли, я не видел в его глазах ни единой капли жалости.

Мы поставили лодку у старого коралла, похожего на голову негра, с обнаженным черепом на короткой толстой шее. Сняв тапочки, я надел ласты Нино Феррари. Они не были похожи на общепринятую модель — с открытой пяткой и резинкой, а целиком закрывали стопу, застегиваясь на щиколотке. Водолаз мог разгуливать по дну, не опасаясь рыб и иголок морских ежей.

Снаряжение началось с широкого матерчатого пояса со свинцовым грузом и длинным ножом из закаленной стали в кожаных ножнах.

Два баллона на раме из легкого сплава удобно легли на спину, как рюкзак на плечи альпиниста. Они пристегивались на груди брезентовыми лямками с пряжками. Две трубки из гофрированной резины с матерчатым покрытием соединяли баллоны с отшлифованным металлическим диском регулятора — сердца механических легких. Другая трубка заканчивалась резиновым патрубком с выступающими кончиками, чтобы сжимать их в зубах.

Я установил регулятор, Джони поправил подкладку на спине, застегнул ремни. Наступила очередь за маской. Окунув ее в воду, чтобы она не запотела под водой, приложил к лицу, проверил, насколько плотно прилегает резина, и подтянул ремешок.

Джони Акимото наблюдал за мной с осторожным любопытством.

— Готовы, Ренбосс?

— Да.

— Прежде посмотрите под воду.

Нагнувшись, я взглянул вниз. Коралловые озера могут быть разного размера и глубины. Мое — несколько метров в длину и метров пятнадцать в ширину. Глубина не более четырех метров. Озеро представляло картину микромира с экзотичной и необузданной жизнью кораллового рифа.

Мягкие зеленые, красные и золотые водоросли тихо колыхались из стороны в сторону. Фиолетовые кораллы цвета лаванды — будто цветы в летнем саду. Красные и белые анемоны протянули свои щупальца, словно лепестки японской хризантемы. На скалистых стенах примитивные фрески разноцветных кораллов. Среди растительности пестрели стайки рыбок. На песке неподвижно лежала голубая морская звезда. Из пятнистой витой ракушки выглянул маленький краб.

— Готов, — сказал я Джони.

Он улыбнулся, кивнул. Еще раз проверив маску, кислород, я спрыгнул с кормы и камнем пошел на дно. Потом падение замедлилось и я повис в жидком воздухе.

Первое впечатление — паника.

Меня окружали монстры. Стекло и вода увеличивали изображение. Колыхающиеся водоросли казались первозданным лесом. Анемонии раскрыли свои зияющие пасти. Кораллы походили на деревья в древнем лесу. Стайки рыб — на армии пришельцев с другой планеты. Краб-отшельник казался огромной ужасной бесформенной массой. Я вдруг открыл рот и захлебнулся. Скинув маску, пулей выскочил наверх и увидел смеющееся лицо Джони Акимото.

Он подал руку, подтянул меня, я ухватился за борт, отплевываясь от воды.

— Что случилось, Ренбосс? — спросил он, сверкая широкой белозубой улыбкой.

— Что случилось, что случилось. Испугался! Под водой все совершенно другое.

— Первый раз всегда так, — кивнул он. — Попробуйте еще.

Я посмотрел вниз. Никаких чудовищ. Тот же мир редкой красоты.

— Спускайтесь, Ренбосс, и не волнуйтесь! Дыхание должно быть медленным и ровным. Сначала немного поплавайте, а потом опуститесь на дно. Хорошо осмотрите то, что вас напугало в первый раз.

Я кивнул, надел маску, взял в зубы мундштук и прыгнул вниз.

В течение долгой минуты я лежал не двигаясь, пытаясь сконцентрироваться на дыхании. Через несколько секунд вернулось чувство ритма, из баллонов свободно поступал воздух. От регулятора с пульсирующим свистом поднимались пузырьки воздуха. Их поток подчинялся ритму моего дыхания.

Взмахнув ластами, я увидел, что плыву. Вдруг я окаменел от ужаса: ко мне протянулись похожие на ствол лапы. Из тенистой впадины между водорослями показалась пасть. Большие глаза-блюдца изучали меня с тихим злорадством. На мгновение я замер. Мне захотелось выплюнуть мундштук и выскочить из воды, но я взял себя в руки. Лапы оказались окаменевшими кораллами. Глаза и рот принадлежали маленькой форели. Я протянул руку — она повернулась и вспыхнула ослепительным алым цветом.

Теперь я чувствовал себя более уверенно и обнаружил, что передвигаться под водой очень легко. Мимо меня удивительно быстро проплывали кораллы и водоросли. Я больше не замечал своего дыхания, чувствуя себя птицей, парящей между небом и землей. Мои руки — распахнутые крылья, вместо воды — воздух. Попробовал осторожно опуститься на дно, выдохнул и увидел струйку пузырьков. Неожиданно в ушах зазвенело, я сглотнул, как при посадке самолета, боль исчезла. Мои руки коснулись песчаного дна.

Несколько акробатических движений — и я встал на ноги. Я не чувствовал веса, тело было легким и свободным. Меня переполняла радость и любовь. Водоросли нежно касались моего лица. Осторожно, затем более уверенно, ощупал коралловые ветки, прикоснулся к анемонии пальцем. Она испуганно отдернула яркие щупальца. Вокруг меня плавали рыбки, при малейшем движении они шарахались в сторону.

Время летело незаметно в стране красоты и покоя. Неожиданно я почувствовал холод, покрылся мурашками, кожа на пальцах побелела и сморщилась. Пора наверх!

Вынырнув на поверхность, я залез в лодку. Джони сообщил, что я провел под водой двадцать пять минут.

Меня обжигали горячие лучи солнца. По телу стало разливаться тепло.

— На этот раз без проблем, правда, Ренбосс? — поинтересовался Джони.

— Да. Как только исчез страх, стало совсем просто.

— Первый раз всегда так, — заметил он. — Озеро небольшое, со всех сторон закрыто кораллами — не надо думать об опасности. Одно удовольствие! Но это, — он шагнул вперед и провел пальцем по моим ладоням, — первый звонок. Думаете, тело не работает? Это не так. Организм сжигает калории, чтобы вам было тепло. Если опуститься еще глубже, там значительно холоднее… Резкий перепад холода, будто ты перепрыгнул из лета в зиму. Именно поэтому человек не может долго находиться под водой. Это не страшно для такого ныряльщика, как я, ныряющего на несколько минут, пока есть запас воздуха. Вы — другое дело. Вы дышите, а холод медленно заполняет тело, и вы переохлаждаетесь, не подозревая об этом.

Я кивнул, вспомнив поучения Нино Феррари и его совет надевать шерстяной свитер.

— Поехали, — сказал Джони, — на сегодня достаточно. Попробуем еще раз днем. В свободное время вам нужно много есть и заниматься физическими упражнениями. Когда мы начнем работать, увидите, как быстро иссякнут ваши силы.

Мы отцепили лодку от коралла и оттолкнулись. Начался отлив. Через час лагуна превратится в полоску песка, появятся отвратительные мертвые рифы. В небольших лужах будет кипеть жизнь.

Джони взялся за весла. Мои глаза были прикованы к пляжу, где под брезентовым тентом лежала Пэт Митчел. Я думал о предстоящем разговоре. Что может соединить пропасть между нами? Я хотел, чтобы она уехала, но несколько дней нам придется быть вместе. Тропический остров — рай, но может стать адом, если люди не могут жить в гармонии.

— Мисс Пэт очень сожалеет, Ренбосс. Она хочет это сказать, но не знает как.

— Беда в том, что и я не знаю.

Джони мягко улыбнулся.

— Она хорошая девушка и сделает все, что обещала. Настанет время, и она уедет. Она повторила мне то, что сказала вам.

— Хорошо, Джони. Я поговорю с ней. Приготовь поесть и оставь нас одних. Попытаюсь что-нибудь придумать.

Он молча опустил весла и больше не проронил ни слова. Когда мы подъехали к берегу, между нами не было недомолвок.

Глава 9

Полуденное солнце прожигало брезентовый навес, мы перенесли Пэт Митчел к большой палатке в тень деревьев. Я оставил Джони устраивать ее, а сам пошел переодеться и приготовиться к разговору.

Когда я вернулся, она лежала обложенная подушками с косметичкой в руках. Только сейчас я увидел, что она удивительно красива. Ее щеки обветрились и разгорелись здоровым румянцем. Волосы, которые раньше висели, как пакля, были расчесаны и сверкали. Точеные скулы, маленький, гордо вздернутым подбородок, темные, застенчиво прищуренные глаза, поверх одеяла — спокойные руки.

Она была настоящей женщиной — маленькой, древней, золотой статуэткой. Я сел в ногах, достал сигарету и предложил ей, но она молча покачала головой. Закурив, выждал несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

— Мисс Митчел… Пэт…

— Нет, мистер Ландигэн, позвольте мне!

Она наклонилась вперед, боясь забыть отрепетированные фразы и потерять их значение:

— Сегодня утром я вела себя безобразно. Ненужная жестокость. Не знаю, почему я это сказала. Хотя нет, знаю. Потому, что вы видели меня раздетой, вы не имели права… Да… Я очень сожалею и готова покинуть остров в любой момент, когда вы пожелаете. Я никому не скажу, что была здесь… Никому!

Она устало легла на подушки, испуганно глядя на меня в ожидании ответа. Я попытался улыбнуться, но у меня ничего не вышло. Улыбка — признак доверия.

— Мне тоже жаль, что все так случилось, — ответил я. Я впервые вернулся сюда… после отпуска с женой. Трудно объяснить, что я почувствовал. Я не мог допустить и мысли о том, что кто-то…

— Вторгается?

— Да, — совершенно верно — вторгается. Но это не ваша вина, а моя. Вы были больны, вы… Черт возьми, я был настоящим грубияном. Извините! Теперь давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Она улыбнулась. Брешь недоверия была заделана. Она попросила сигарету, я дал ей прикурить. Разговор увел нас далеко от опасной темы.

Я рассказал, что о ней говорили на побережье, о молодом влюбленном аптекаре, о жителях островов, которые удивлялись тому, что она в одиночку плавает на маленькой лодке. Пэт рассмеялась.

— Удивлялись? Они подумали, что я сумасшедшая.

— Я с ними согласен, ваша лодка непригодна для глубоководья.

Она пожала плечами.

— Ничего страшного, если быть осторожной и следить за погодой. Мне почти всегда везло.

— Почти всегда?

Они кивнула.

— Хуже всего было здесь. Дул сильный ветер, на море волнение. Я не особенно испугалась — берег был близко, но я долго не могла найти проход.

— И что же вы сделали?

— Плавала вдоль рифа, пока его не нашла.

— Опасно.

— Да, очень. Но мне не оставалось ничего другого. Даже когда я попала в течение прилива — это напоминало объездку дикой лошади. Но я все равно справилась.

Маленькие крепкие руки лежали поверх одеяла. Слишком упрямый рот, улыбающиеся губы. Отважная девушка с чистым сердцем. Пэт становилась все более и более привлекательной. Это было опасно.

— Вы — натуралист. Странное занятие для женщины, как вы думаете?

Она гордо вздернула подбородок.

— Не вижу причин, почему. Я люблю свою работу, хорошо зарабатываю, у меня много свободного времени для разных вещей.

— Ну, да?

— Совершенно верно.

— Над чем вы работаете сейчас?

— Докторская диссертация. Экология Haliotis Asinina. Для вас, Ренн Ландигэн, это просто рыба-баран.

Она моментально поставила меня на место. Мне оставалось только удивляться ее оперативности. Наступила ее очередь задавать вопросы.

— Чем вы сейчас занимаетесь, Ренн?

— Учусь плавать с аквалангом.

— Ради удовольствия?

— Да. Вы что-то имеете против?

— Нет, это отличный отдых, но что вы будете делать дальше? Я имею в виду, чем зарабатывать на жизнь? Вы же не можете провести всю жизнь на этом острове.

Я ступил на тонкий лед: ее не сбить пустой болтовней. Пожав плечами, сделал горестное выражение.

— Я не могу больше преподавать. Ни один университет теперь не согласится принять меня на работу. Но я неплохой историк и вокруг полно материала, чтобы написать одну-две книги. Знаете, — я развел руками, — вы слышали о старинных кораблях, пиратах, поисках жемчуга? Все это никогда не было систематизировано.

Она вспыхнула, в глазах появился живой профессиональный интерес.

— Да, Ренни, это очень интересно! Ведь побережье Австралии называют варварским. Здесь полно материала — пираты, жестокость, романтика — все что хочешь. Если бы я была писателем, то не прошла бы мимо. Хочу вам кое-что показать.

Она щелкнула косметичкой, вынула маленькую коробочку и, достав из нее круглый предмет, положила его мне в руку. Я окаменел — это была точная копия той старой испанской монеты, которую мы нашли с Джанет. От моего лица отлила кровь, губы пересохли, мои мечты разлетелись как карточный домик. Монета с ладони смотрела на меня немигающим золотым взглядом. Я поднял голову и тихо спросил:

— Где вы ее нашли?

Объяснение Пэт оказалось простым и бесхитростным.

— Здесь, на острове. Я копалась во время отлива среди скал и увидела плоский, круглый предмет, похожий на коралл. Не знаю, почему я его подняла? Наверное, у него была не совсем обычная форма. Потом под налетом травы я увидела потускневший металл. Принесла его в палатку, очистила, и вот результат.

— Ясно.

— По-моему, вы не поняли, Ренн, — она была озадачена неожиданной переменой в моем поведении. — Вы не понимаете, что это значит. Это доказательство того, что древние испанские мореплаватели были в этих местах и потерпели кораблекрушение у островов. Вы историк и, конечно, понимаете значение этого события, правда?

Еще бы я не понимал! Вернувшись на побережье, она начнет хвастать монетой, пока ее не увидит какой-нибудь шустрый репортер и не напишет сенсационную статью. Вот тогда-то и грянет гром. Каждый бездельник-турист бросится на мой остров в поисках сокровищ. Пока…

Должно быть, я произнес последнее слово вслух, потому что Пэт Митчел взяла меня за руку и с нескрываемым любопытством спросила:

— Что пока, Ренн?

Я непроизвольно сжал монету, почувствовал, как края врезались в мою ладонь. Вспомнил слова Джони Акимото: «Она хорошая девушка и выполнит свое обещание». Если я доверяю Джони, я должен был доверять Пэт Митчел. Ее глаза были полны серьезного участия:

— Что-то не так, Ренн?

Я покачал головой.

— Нет, все в порядке. Хочу вам кое-что показать. Достав свою сумку, я вытащил браслет и дал его Пэт.

— Вот пара к вашей монете.

У нее расширились зрачки, задыхаясь от волнения, она сравнивала монеты:

— Это ваша, Ренн?

— Да.

— Где вы ее взяли?

— Нашел с женой здесь, среди рифов много лет назад. Скорее всего в том же месте, где и вы.

— И что — что это значит?

— Это означает, что корабль «Донна Люсия», шедший из Акапульто на Филиппины с золотым грузом, потерпел кораблекрушение у этого острова в 1732 году. Мы приехали сюда с Джони Акимото, чтобы найти клад.

Наступила длинная пауза. Между нами на простыне лежали две монеты. Мы смотрели не на них, а друг другу в глаза. Наконец Пэт Митчел очень спокойно начала.

— Спасибо, Ревя, за доверие. Вы оказали мне большую честь. Не бойтесь, когда я поправлюсь, я уеду как обещала. Оставляю вам в подарок свою монету. Никто никогда об этом не узнает.

Я молчал, чувствуя себя разбитым и усталым. Пэт участливо спросила:

— Это для вас так важно?

— Слишком!

— Корабль утонул двести лет назад, вы можете никогда его не найти.

— Знаю.

— И что тогда?

— Не хочу об этом думать.

— В один прекрасный день, — бросила она, — вам придется об этом подумать. Надеюсь, вы не слишком расстроитесь.

Она легла на подушки, закрыла глаза. Маленькая, усталая и очень желанная. Я погладил ее по щеке и вышел.

Джони Акимото колдовал над костром, подбрасывая хворост. Увидев меня, он выпрямился. В его спокойных глазах я прочитал массу вопросов.

— Она все знает, Джони.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Что все?

— Зачем мы здесь, что ищем, что произошло с «Донной Люсией»?

— Вы ей рассказали?

— Пришлось, Джони. Посмотри, что она нашла среди рифов.

Он долго рассматривал монету Пэт, не проронив ни слова.

— Мне пришлось рассказать, понимаешь? Если бы я не сделал этого…

Он поднял голову. Его темное лицо светилось радостью.

— Понимаю, Ренбосс. Очень хорошо.

— Я правильно поступил?

— По-моему, правильно.

Теперь, когда между нами не было никаких тайн, стало значительно проще. Каждое утро мы относили Пэт на пляж, устраивали поудобнее под тентом. День ото дня ей становилось все лучше, опухоль на ноге спала. Скоро она сможет самостоятельно передвигаться. Но в настоящее время ей не оставалось ничего другого, как лежать под тентом на кровати, читать, дремать, писать заметки и наблюдать за качающейся на волнах лодкой.

Мы переместились на внешний край рифа — небольшой узкий шельф, но еще не приступили к поискам «Донны Люсии». Я продолжал тренировки, приспосабливаясь к новым условиям глубины и давления. Изучал искусство медленного всплытия, с отдыхом через каждые несколько метров. Сначала я держался за якорный канат, он служил своего рода указателем в этом фантастическом подводном мире. Во время первых контактов с неизвестностью и ужасом глубоководья я хватался за него, чтобы взять себя в руки.

У меня появились новые знакомые, которые со временем могли стать врагами: длинная испанская макрель с хищной, утыканной острыми зубами пастью; огромный жирный групер, большой мотианус с широкими стрелами шипов по бокам и, конечно, любопытная акула.

Первый раз я страшно испугался, но постепенно научился спокойно лежать в голубой толще воды. Рыбы холодно смотрели на меня и юркали в темноту, когда я выпускал пузырьки воздуха или как ребенок хлопал руками.

Джони, молчавший, пока я не обрел уверенность, теперь рассказывал о возможных опасностях.

— Под водой вас всегда подстерегает опасность. Не забывайте об этом, Ренбосс! Мы не знаем, о чем думает рыба, поэтому не можем угадать ее поведение. Собака — да, лошадь — да. Они живут среди нас тысячи лет, но рыба — загадка. В один прекрасный день вы встретите акулу, она подплывет, остановится, сделает круг… Возможно, исчезнет, но может броситься на вас, как разъяренный пес. Вы находитесь в мире рыб и должны уметь драться как рыба, плавать, изгибаться, увертываться, уметь их напугать.

— А если они не испугаются?

— У вас есть нож, попытайтесь ударить ее в живот. Другого выхода нет.

— Всегда одно и то же правило — подавляйте страх разумом, отвагой и здравым смыслом. У аквалангиста под водой нет другого оружия.

Иногда Джони сам спускался со мной. Он надевал маску, шорты и пояс с длинным ножом в кожаных ножнах. Я ложился на живот и наблюдал за ним: видел, как он изгибался, уходя под воду, и через несколько секунд оказывался на глубине шестнадцати — восемнадцати метров. Давление сжимало его живот, грудную клетку, казалось, она вот-вот лопнет, но он плыл, улыбаясь из-под очков.

Я гордился своим новоприобретенным искусством, но Джони был старше и опытнее. У меня за спиной висели баллоны, позволявшие целый час, даже дольше, чувствовать себя довольно удобно. А у Джони было лишь два легких, сила, умение и спокойная отвага. После окончания занятий мы возвращались на пляж и подводили итоги. Когда удлинялись тени, мы садились у костра ужинать. Пэт Митчел лежала на матраце, подавая короткие мудрые реплики.


Однажды вечером, после наступления влажной темноты, она задала вопрос, который долго меня мучил.

— Твой корабль, Ренн…

— Что такое, Пэт?

— Я думала об этом последние дни. Он разбился перед рифом, правда?

— По-моему, да. Думаю, он потерпел кораблекрушение среди рифов. Моя находка подтверждает это. Хотя теперь я в этом не уверен.

В разговор вмешался Джони Акимото.

— Думаю, это случилось перед рифом. Я в этом почти уверен.

— Почему? — поинтересовалась Пэт.

— Вот, что я вам скажу, мисс Пэт. Этот испанец больше моей «Вэхайн», правда?

— Намного больше, Джони, — ответил я. — Двести — может быть, триста тонн.

— Так вот. Посмотрите на «Вэхайн» — это маленькая лодка, но до ее ватерлинии полтора метра. Для того, чтобы она оказалась на середине рифа, нужен большой шторм. Похоже, что испанец просто натолкнулся на риф и застрял. Вода и ветер стащили его с мели, он затонул.

— Все верно, Джони, — сказал я, — но как ты объяснишь монеты на мелководье?

— Как раз об этом я и хотела сказать, — уверенно перебила Пэт. — Это был не корабль, а люди.

— Люди?

— Да.

— Представь себе кораблекрушение: неуправляемый корабль у берегов неизвестного острова, команда видит землю, но не знает, есть ли на ней обитатели. Естественное поведение человека в минуту опасности — схватить свои личные вещи. Люди уверены, что корабль затонет. Лодки ничем не могут помочь, они пытаются спрыгнуть и доплыть до острова. Что в таком случае возьмет с собой человек?

Из темноты раздался голос Джони Акимото.

— Могу ответить, мисс Пэт. Нож и пояс с деньгами.

Вот так и выкристаллизовалась аккуратная гипотеза. Чуть-чуть логики, и мое уважение к маленькой загорелой девушке с гордым подбородком и темными горящими глазами значительно выросло. Но меня интересовали другие вопросы.

— Если это так, то некоторые из них должны были доплыть до берега. Я исследовал весь остров, но не нашел следов человека.

— Нет, Ренбосс, — сказал Джони. — В ту ночь был шторм, и они погибли. Прибой ударил их о рифы и разбил на куски. На кровь сбежались акулы. Понятно?

— Да, Джони. Значит, в этом случае мы имеем равные шансы найти «Донну Люсию» перед рифами?

— Если она не разбилась, а затонула.

— Равные шансы…

На минуту мы замолчали. Нужно проверить новую рабочую гипотезу, для этого мы с Джони должны исследовать сотни метров дна. Местами шельф был очень узким и «Донна Люсия» могла перевернуться, соскользнуть в голубую бездну океана. В этом случае, мне придется спускаться одному, потому что возможности Джони для такой глубины были ниже моих.

Джони встал, подбросил в костер щепок. Я сходил в палатку за одеялом и накинул его на плечи Пэт.

— Сегодня я пыталась гулять, — неожиданно сказала она.

— Что?

— Гуляла! Сначала было больно, но после нескольких шагов стало довольно сносно.

Джони заворчал.

— Совершенно напрасно, мисс Пэт. Не стоило рисковать.

— Я не рисковала, Джони. Опухоль почти прошла. Мне не повредит прогуливаться немного каждый день.

Уловив в ее голосе странную нотку, я поднял голову. Но ее глаза были в тени, и я увидел только вызывающе вскинутый подбородок.

— Так что теперь в любое время вы можете отправить меня домой.

Глава 10

Ветка в костре затрещала и разлетелась снопом искр. Дерево вспыхнуло с новой силой. Глупые крачки на огромном дереве скрипуче заверещали и умолкли. Издали доносился грохот прибоя, мягкий шепот ветра, шум деревьев, шелест листьев и травы.

Трое людей, сидящих в свете костра, молчали.

Пэт Митчел спокойно спросила.

— Ты отвезешь меня домой, Джони?

— Как скажет Ренбосс. Он — мой хозяин. Это его остров, — ответил Джони, перекладывая решение вопроса на мои плечи именно в тот момент, когда у меня не было никакого желания им заниматься. Неожиданно и беспричинно я рассердился и грубо спросил:

— Хочешь вернуться?

— Нет.

Я встал, отшвырнул сигарету. Услышал свой голос и не узнал его.

— Тогда займись, черт возьми, делом — готовкой, уборкой лагеря. Сиди в лодке, пока мы ныряем. И ради всего святого, держи язык за зубами и не путайся у нас под ногами. Можешь заняться разметкой рифа.

Нагрубив, как набитый дурак, я сразу ушел на пляж.

Поднималась луна — золотой холодный диск на фиолетовом небе. По воде пролегла широкая живая дорожка серебра, на ее середине, как корабль-призрак, покачивалась на волнах «Вэхайн».

Вдали на краю рифа виднелась белая пена прибоя. С точностью до полуметра я узнал то место, где Пэт Митчел нашла золотую монету и где мы с Джанет нашли свою.

Джанет… Я с удивлением подумал, что давно не вспоминал о ней и попытался представить ее лицо. В моем воображении появилось другое — небольшое, загорелое красивое, с примесью цыганской крови и темными волосами. Я знал, что совершаю самое обыкновенное предательство, и понимал, что не смогу вызвать образ Джанет.

Океан за рифами был черным. Время подготовки кончилось, завтра мы начнем работать. Разобьем пространство за рифами на квадраты и шаг за шагом будем искать на морском дне корабль, который утонул двести лет назад. Если мы его не найдем здесь, то перенесем поиски от безопасного шельфа в голубую морскую бездну.

Мне стало холодно, я испугался, как зверь встрепенувшись от шагов Джони Акимото.

— Ренбосс, мисс Пэт просила поблагодарить вас.

— Я дурак, Джони… Какой же я дурак!

— Нет, Ренбосс, — тихо ответил он, — если мужчина делает то, что велит ему сердце, он не дурак.

— Дело не в сердце, Джони. Дело… Завтра же начнем работать.

— Слушаюсь, Ренбосс.

Я поднял руку, провел широкую дугу в том секторе, где были найдены монеты.

— Там. Двадцать семь — тридцать шесть метров справа от пролива, до коралла в виде головы негра.

— Это очень много, Ренбосс!

— Поэтому и начнем завтра.

— Мисс Пэт разрешила пользоваться ее лодкой. Она больше нашей и удобнее.

— Она проницательная девушка, правда, Джони? — спросил я.

— Нет, Ренбосс. Просто она хотела поблагодарить нас за то, что мы разрешили ей остаться.

— Возможно, — пожал я плечами. — Она знает, чего хочет.

— Да, Ренбосс, знает.

— Что же она хочет, Джони?

— Спросите ее об этом сами. Спокойной ночи! — он улыбнулся и ушел.

Я медленно пересек большой пляж и подошел к лагерю. Почистил зубы, сполоснул лицо, залил тлеющие угли. Понаблюдал за тем, как они шипели, исходя паром. Слегка ослабил оттяжки у палатки против ночной сырости. Снял рубашку, ботинки и вошел внутрь. Лег на кровать, натянул простыню, прикурил и стал наблюдать за гипнотизирующим огоньком сигареты.

Из другого конца раздался тихий, неуверенный голос.

— Ренн?

— Да.

— Спасибо!

— Не за что, я поступил так, как хотел.

— Спасибо и за это.

— Хочешь сигарету? — уныло спросил я.

— Да, пожалуйста, Ренн.

Откинув простыню, я пересек палатку и дал ей закурить. В недолгой вспышке спички ее лицо напоминало старинную камею неувядающей красоты. Я смотрел на нее до тех пор, пока не обжег пальцы. Затем бросил спичку на пол и засыпал ее песком.

— Завтра тебе лучше перебраться в свою палатку.

— Да.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Ренн!

Я вернулся назад, накрылся одеялом, потому что очень замерз и долго не мог уснуть.


Утром после завтрака мы обсудили план работы. Был большой прилив, поэтому наши поиски среди скал могли подождать лучшего часа. На море стоял штиль, и мы могли нырять с лодки у самого рифа, с его внешней стороны.

За время тренировок я израсходовал три баллона. Нужно было экономить кислород не только для поисков, но и для спасательных операций. Меня беспокоил этот вопрос. Работа под водой занимает много времени, нам предстояло исследовать огромный район. Если мы перейдем на глубоководье, поиски затянутся еще дольше.

Тут-то Пэт Митчел и предложила взять с «Вэхайн» свинцовый балласт, прикрепить его к якорному канату, опустить в воду, чтобы он немного не доставал до дна. Нырнув, я сяду на груз, а они запустят двигатель на самую малую скорость и будут тянуть меня за собой. Пользуясь несколькими часами затишья, мы исследуем мелководье. К моему поясу привяжут леску, другой конец которой будет держать в руках Джони Акимото. Если канат запутается или я захочу остановиться и подробнее осмотреть дно, если мне будет угрожать опасность, я смогу подать сигнал. Это был простой, экономичный, не требующий затрат план. Пэт Митчел по-детски захлопала в ладоши, когда мы его приняли.

Мы оставили ее мыть посуду и убирать в лагере, а сами отправились на «Вэхайн». Джони обвязал сеткой свинцовый груз. Мы достали свежие кислородные баллоны — на четыре часа работы плюс небольшой запас. Джони вытащил из ящика винтовку, положив три обоймы в карман шорт.

— На всякий случай, — улыбнулся он.

По дороге он прихватил длинный, отполированный, как клюшка для гольфа, шест с зазубренной пикой на конце.

— Для чего это, Джони?

— Для рыб.

— Дашь ее мне?

— Нет, оставлю себе. Если вы, Ренбосс, попадете в беду, мне придется спускаться вниз.

Это было легким напоминанием, что мы не просто бездельничаем, а заняты опасным делом, от которого зависит здоровье и жизнь.

Мы погрузили снаряжение в лодку. Дотошный, как всегда, Джони смазал двигатель, почистил, заправил его и налил в бачок горючее. Мы вернулись на пляж.

Пэт уже приготовила ленч и упаковала его в деревянную коробку вместе с термосом. Мое снаряжение и ласты лежали на песке. Она радостно улыбнулась, когда я поблагодарил ее за предусмотрительность.

Мы погрузились, оттолкнули лодку, завели мотор и медленно двинулись по зеркальной глади воды к каналу. Я заметил стеклянные поплавки в сетке, с привязанным снизу грузом.

— Буйки, — сказал Джони. — С их помощью мы отмечаем ловушки для омаров. Теперь, обозначим ими границы поисков. Будем плавать от одного буйка к другому, удаляясь от берега. Закончим — вытащим их из воды.

Мы легко прошли канал, расставили буйки, выключили двигатель и опустили канат с грузом.

Наступило время спускаться под воду. У меня от страха свело судорогой живот, на верхней губе выступил пот. Я вытер его тыльной стороной руки. Джони Акимото бросил многозначительный взгляд. Вдвоем с Пэт они надели на меня баллоны. Мне было приятно прикосновение ее шелковых рук.

— Дернул два раза — готов к подъему. Три раза — хочу остановиться. Четыре — на помощь. Запомнили?

— Все ясно, Ренбосс, — сказал Джони и поднял на счастье два пальца.

— Удачной охоты, Ренн, — добавила Пэт Митчел и поцеловала меня в губы.

Я прыгнул за борт, ремень и снаряжение потянули меня вниз. Перед глазами возникло днище лодки, маленькие лопасти винта, под ними уходила в сумерки пушистая нить каната. Я поплыл вдоль него вниз. Почувствовав знакомую боль в ушах, сделал глоток. Вспугнул стайку рыбок-арлекинов. Их длинные круглые тела переливались голубой и золотой красками, глупые улыбающиеся морды походили на клоунов. Риф находился слева метрах в девяти. На расстоянии он казался серым и блеклым, колыхающаяся трава, ветвистые кораллы, черные пещеры придавали ему вид леса на склоне гор. У меня под грудью, размахивая крыльями-плавниками, пронырнул маленький скат. Его длинный прямой хвост-игла был похож на стрелу.

В тени рифа постоянно мелькали рыбы, в голубой дымке справа я заметил косяк ленивых макрелей, испещренных преломляющимися в воде солнечными бликами. Наконец я встал на дно.

Под ногами был песок, маленькие наросты, отломанные куски коралла. Я шел через заросли водорослей — зеленые, красные, желтые, темно-коричневые, они покачивались, щекотали мою кожу.

Сетка с балластом была на расстоянии двух метров от дна. Я поднял голову и увидел точку — днище нашей лодки. Ухватился за канат и только хотел подать Джони сигнал, как увидел акулу.

Большая голубая рыбина размером с двух человек застыла метрах в шести от меня. Прилипалы облепили ее брюхо и боковые плавники. Перед носом акулы плыли три рыбы-лоцмана.

Она наблюдала за мной, большой хвост слегка вздрагивал. Я выпустил струю пузырьков, она не обратила на эти детские игры никакого внимания. Я схватил канат, перевернулся вниз головой и замахал руками, как клоун. Акула оставалась неподвижной. Я лихорадочно обдумывал ситуацию, не спуская глаз со своей подруги, атакующей со скоростью железнодорожного экспресса. Было два варианта. Первый — дернуть за леску и тогда ко мне спустится с ножом и пикой Джони Акимото. Если он ее ранит, на кровь, как шакалы на сырое мясо, побегут подруги. Даже если мы и вывернемся, день будет потерян. Несомненно этот довод был решающим. Я попробовал второй вариант.

Дернул два раза за леску. Через несколько секунд неожиданно затарахтел двигатель, зашумел винт, загремела передача скоростей. Усиленный толщей воды звук напугал соседку-акулу. Она ударила хвостовым плавником, развернулась и исчезла так быстро, что ошеломило даже рыб-лоцманов.

В следующую минуту я почувствовал, как дернулся канат. Лежа на животе, как на пуховой перине, я рассматривал неясные очертания впереди: коралловые утесы слева, столб света в глубине справа.

Водоросли напоминали деревья. Дно покрывали круглые горы, небольшие впадины, растущие кораллы. Но я не видел ни одного достаточно большого предмета, который говорил бы о кораблекрушении.

С потерпевшим кораблем может произойти многое. Если он упадет на кораллы, они облепят его как джунгли древние храмы инков. Если он опустится на песчаное дно, его занесет песком, но все равно он будет напоминать могильный курган. Возможно, благодаря причудам отлива и морских течений он будет лежать нетронутым. Его металлические части разъест коррозия, морские червяки источат обшивку, она зарастет травой, а через зияющие раны будут плавать рыбы. В любом случае на дне моря останется шрам, отметина.

Их-то я и разыскивал.

На секунду канат обмяк, я описал широкую дугу.

Лодка достигла первого буйка, отплыла в море и метра через три легла на обратный курс. Глядя на подводную равнину, я с удивлением заметил, что она постепенно уходит вниз.

Шельф оказался более узким, чем мы предполагали, и, если «Донна Люсия» была там, мы должны были ее скоро найти. Или потерять навсегда. Неожиданно солнечный свет закрыла тень: у меня над головой лениво проплывал огромный скат. Я зачарованно наблюдал за большой тушей, несколько секунд следуя за ним, потом перевернулся и посмотрел вниз. О, Боже! Метрах в двадцати от себя в голубых сумерках морского дна я увидел большую, смутно очерченную массу. Ее покрывали водоросли, окружали горы песка и кораллов. В черных изгибах травы мелькали косяки рыб. С одной стороны виднелся круглый склон. Другая была размыта неясными очертаниями колыхающейся травы и постепенно спускалась вниз. У подножия склона я разглядел короткую, толстую колонну, обвешанную гирляндами водорослей. Я не ошибся: круглая гора была кормой, уклон — палубой, колонна — сломанной мачтой.

Я нашел «Донну Люсию».

Глава 11

Свободной рукой я поймал леску и дернул три раза. Двигатель заглох, вокруг винта возник небольшой бурун воды. Меня протащило вперед над наклонной палубой. Я отпустил канат, продул трубки и поплыл вниз.

Мягко, как падающий лист, опустился на илистое дно. Коралловые наросты и морские ракушки царапали мои ладони. Достав из-за пояса нож, я с неистовой энергией расчистил от налипших моллюсков, ракушек, слизи небольшой участок палубы. Теперь надо было, не торопясь, исследовать корабль. На половине дороги зияла квадратная дыра, с бахромой коричневых водорослей. Заглянув внутрь, я неожиданно испугался темноты и выскочил назад, оцарапав руки. Я не рассчитывал так быстро найти корабль, поэтому не захватил с собой фонарик. Теперь, когда мы знаем, где он, у нас уйма времени, чтобы раскрыть все его секреты.

На вершине находилась большая наклонная платформа, а над ней более узкая и маленькая. Виднелась небольшая конструкция — скорей всего остатки украшений высокой палубы.

Я ликовал. Мне нужен был свидетель торжества: дернув четыре раза за леску, отсчитал пять секунд. Рассекая воду, ко мне спустился Джони Акимото. С пикой в руке он походил на ангела-мстителя.

Я сплясал для него джигу на палубе, размахивая руками, как клоун.

Когда Джони понял причину моего сумасшествия, он соединил над головой руки и подплыл поближе, схватив меня за плечо. Ударив ногами, он устремился наверх, подавая сигнал следовать за ним.

Я поднимался более медленно, вовремя вспомнив выученный урок — корабль с сокровищами мог подождать, а быстрый подъем грозил адской болью в суставах.

В следующую минуту Пэт и Джони втянули меня в лодку. Мы кричали, били друг друга по спине, смеялись, как идиоты, целовались с Пэт, Лодка под нами опасно раскачивалась.

Джони Акимото вернул нас к действительности:

— Прежде всего, необходимо засечь место.

— Совершенно верно, Джони. У нас слишком много работы, не будем тратить время впустую.

Мы произвели расчеты, пытаясь определиться. Чтобы увековечить память о «Донне Люсии», вытащили стеклянный буй и сбросили его над местом катастрофы.

Хотелось спуститься еще раз, но Джони Акимото покачал головой:

— Нет, Ренбосс, на сегодня хватит.

Я энергично запротестовал:

— К черту, Джони! У нас впереди весь день.

— Знаешь, Ренн, Джони прав, — успокоила меня Пэт. — За полдня ты сделал то, на что ушли бы недели.

— Что ты хочешь? — спросил Джони.

— Осмотреть трюм.

— У вас нет фонаря, Ренбосс, — мягко настаивал Джони. — Могу сказать, что вы найдете.

— Сундуки с золотом? — улыбнулся я.

— Нет, — медленно ответил он, — не сундуки.

— А что?

— Воду, Ренбосс. Воду, рыб и песок… Тонны песка.

Я потрясенно молчал. Мой триумф лопнул, как мыльный пузырь.

— Совершенно верно, Ренн, — Пэт Митчел успокаивающе похлопала меня по колену. — Это происходит со всеми потонувшими кораблями, разве не так? Вокруг собирается песок, он забивает трюмы. Ты же знал.

— Должен был знать, но совсем не думал об этом. Настроившись на поиски, забыл, что нужно будет делать дальше. С чего начнем?

— С завтрака, — выпалила Пэт.

Она достала из деревянной коробки толстые бутерброды из лепешек с мясом, бисквиты с маслом, сыр и четыре плитки сливочного шоколада. Разлила в железные кружки чай из термоса. За едой мы разговорились.

— Сегодня мы нашли корабль, — рассуждал Джони. — Это самая главная и трудная часть операции. Нос «Донны Люсии» завяз глубоко в песке, нетронутой осталась меньшая половина корабля. Хочу спросить: вы знаете, куда могли положить золото?

— Думаю, на корме, в каюте капитана. Я нарисую тебе, как выглядят такие корабли.

— Тогда, — ответил Джони, — наш единственный шанс в том, что золото находится на корме под небольшим слоем песка.

— Совершенно верно. В противном случае придется нанимать спасательный корабль, который откачает песок. И даже тогда у нас не будет стопроцентной уверенности.

Пэт Митчел слушала очень внимательно, в ее умных глазах застыл вопрос.

— Что ты об этом думаешь, Джони?

— Посмотрим правде в глаза, мисс Пэт: мы плохие специалисты. Я — абсолютный ноль, потому что умею только нырять, но не могу оставаться долго под водой. Ренбосс научился плавать с аквалангом, но знает чуть больше меня.

Он опять был прав. Я не находил аргументов против неумолимой логики этого островитянина.

Пэт задала следующий вопрос.

— Что ты предлагаешь?

— У Ренбосса есть друг, человек, который делает снаряжение.

Пэт посмотрела на меня. Я кивнул:

— Совершенно верно… Нино Феррари. Он был водолазом-подводником у итальянцев во время войны.

— Видите, — энергично вставил Джони. — Он — профессионал. Знает спасательные работы, понимает толк в оборудовании, умеет им пользоваться. Ренбосс сказал, что он обещал приехать. По-моему, мы нуждаемся в его помощи.

У этого темнокожего, одинокого парня была светлая голова!

— Отлично, Джони! Давайте устроим перерыв. Завтра утром ты отвезешь нас в Бауэн. Я позвоню Нино Феррари в Сидней и попрошу его как можно скорее приехать, собрав все оборудование, которое он сможет достать. Мы отвезем в Брисбейн пустые баллоны для перезарядки. Что скажешь, капитан?

Темное лицо Джони излучало радость:

— Скажу: да, Ренбосс. Мы возьмем мисс Пэт?

— Конечно!

— Хорошо. Я покажу ей свою «Вэхайн», как она держится на плаву?

Мы закончили разговор и стали завтракать. После еды, выбросили остатки за борт на корм рыбам, прополоскали кружки, уложили снаряжение и подняли канат с балластом.

И в этот момент я увидел самолет. Старая развалина, которой еще пользуются сельские жители для опрыскивания полей, да пастухи, когда в сезон дождей трудно найти дорогу домой. Он летел с запада, из Бауэна Самолет шел очень низко, мы слышали его шум, он тарахтел как старинная соломорезка. Достигнув острова, пилот сделал широкий вираж вокруг скал и вернулся назад. Он шел на бреющем полете, мы видели лицо летчика и неясно различимое лицо единственного пассажира. Самолет пролетел над нами и зашел на повторный круг. На этот раз он осмотрел пляж, сделал за островом восьмерку и возвратился к нам. Наконец он исчез из вида.

Мы переглянулись.

— Наверное, — улыбнулась Пэт, — богатый турист.

— Нет, — угрюмо возразил я. — Это Мэнни Маникс.

Джони крепко сжал зубы, но не вымолвил ни одного слова.

— Кто это Мэнни Маникс, Ренн?

— Расскажу после, — бросил я. — Давай, Джони, заводи!

Джони дернул стартер, мотор заурчал. Мы плыли к берегу, рассекая ленивые волны.

Этим вечером впервые за многие годы я держал за руки девушку. Мы сидели, укрывшись от ветра, в маленькой ложбине, заросшей травой и упругим дерном. Вокруг нас раскинул корни огромный пандан. Высоко над головой под дуновением ветерка тихо шелестели большие листья. Белые пряные цветы пьянили голову, а со скалистого откоса свисали дикие орхидеи. Мы слушали шепот волн и наблюдали за тонкой полоской серебра на воде.

Сначала мы ощущали неловкость, пытаясь скрыть наши мысли, говорили банальности, неуклюже шутили и смеялись, как гости на вечернем коктейле. Но полная истомы ночь и убаюкивающий голос моря действовали расслабляюще.

Мы сели поближе и стали тихо рассказывать друг другу о том, что накипело в душе. Я рассказал о мимолетной любви к Джанет, о медовом месяце на острове, о смерти жены и беспокойной пустой жизни. Поделился своими страхами и надеждами. Она сжала мою руку, и я почувствовал легкую дрожь.

Пэт придвинулась поближе и серьезно посмотрела на меня:

— Ренн, я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснил.

— Что?

— Тебя действительно интересуют деньги?

Я ступил на тонкий лед, но попытался выбраться:

— А разве есть люди, которых они не интересуют?

— Деньги нужны всем. Большинство хочет иметь их очень много, но не каждый отдаст за них жизнь.

С этим было трудно спорить. Меня восхищала атака маленькой темноволосой леди.

— Не все ли тебе равно?

— Нет, Ренн, — сказала она очень серьезно, почти с мольбой в голосе. — Я знаю, что ты хочешь. Думаешь — стоит достать клад, и ты станешь свободным, начнешь новую жизнь. Сильно в этом сомневаюсь.

— Что дальше?

— По-моему, ты наденешь на себя кандалы, закуешь свое сердце цепями, — она говорила с такой горечью, в ее глазах было столько боли, что я был потрясен.

— Дорогая, что это? Проповедь о семи смертных грехах?

Она сверкнула глазами:

— Да, если тебе так хочется. Посмотри на себя, и ты поймешь — это то, чего я боюсь и что ненавижу.

— Что? Деньги? Ради чего мы гнем спину?

— Нет, Ренн, не деньги, а жажда денег. Ужасное, извращенное чувство! Ужас и ненависть были в твоих глазах сегодня утром, когда ты смотрел на самолет, думая о Мэнни Маниксе.

Она задела меня за живое, неприятно кольнуло в сердце. Я рассердился:

— Жажда? Ненависть? Страх? Черт возьми, что ты об этом знаешь?

— Очень много, — просто ответила она. — Я прожила с ними двадцать лет. Мой отец — очень богатый человек, но он никогда не был счастлив.

Моя карта была бита. Раздражение погасло. Я ласково спросил.

— И это все?

Она смотрела на меня горящими глазами, гордо вздернув подбородок.

— Нет уж, нет! — я схватил ее, обнял и поцеловал. Ее губы горели желанием. Она прижалась, вздрогнув, крепко обхватила мою шею загорелыми руками.

Море неожиданно затихло. Погасли звезды. Если бы с неба свалилась луна, мы бы этого не заметили.

На следующее утро Джони отвез нас в Бауэн. С берега дул легкий ветерок. Джони правил лодкой бережно и очень ловко, искренне гордясь своей «Вэхайн». Это был туристический круиз по спокойному морю при ясной погоде. Город изнемогал от жары и полуденного зноя. Под ногами клубилась пыль. Мы вышли с пристани и отправились на главную улицу.

Джони пошел с пустыми канистрами в гараж, купить бензин. У Пэт были свои дела в магазинах. Я взял курс на почту, чтобы позвонить в Сидней Нино Феррари.

В то утро телефон работал значительно лучше, и уже через двадцать минут после заказа я услышал голос Нино.

— Нино, это я, Ренн Ландигэн.

— Неприятности? Так быстро? — в голосе было напряжение.

— Нет, Нино, еще нет, но могут быть позже. Лучше, если ты будешь задавать вопросы, а я отвечать. Мы нашли его.

— Его? Корабль? — голос сорвался в высокий писк. — На какой глубине?

— Восемнадцать метров.

— Он сильно зарос?

— Наполовину. Половина кормы.

— Кораллы или песок?

— Песок.

— Много?

— Очень много.

Я слышал, как в мозгу у Нино проворачивались шестеренки.

— Понял. Ты хочешь, чтобы я приехал?

— Да, как можно скорее. Захвати все, что тебе нужно. Я оплачу груз.

— Его немного. Если не справимся сами, придется организовать большую спасательную экспедицию. Ясно?

— Да. Можешь прилететь сюда сегодня вечером?

Нино на секунду задумался, фыркнул и поинтересовался:

— Куда это сюда?

— Бауэн. Вечерним рейсом из Сиднея. Хорошо?

Нино опять фыркнул:

— Тебе палец в рот не клади.

— Приходится стараться. Нам… могут помешать.

— Тогда я приеду подготовленным.

— Неплохая мысль. Мы встретим тебя в аэропорту, если опоздаешь, пошли телеграмму.

— Хорошо. Ариведерчи…

— До встречи. Не задерживайся.

Я повесил трубку и вышел из будки, случайно толкнув человека в белом тропическом костюме, прислонившегося по соседству к стене. Повернулся, чтобы извиниться и онемел.

— Отличная работа, — сказал Мэнни Маникс.

Глава 12

Мэнни сделал затяжку, выпустив мне в лицо дым. Достал еще одну сигару. Он улыбался одними губами, холодные глаза оценивающе глядели на меня со знакомым выражением лавочника. Он все еще стоял у будки в позе ленивого кота, наблюдающего за своей жертвой.

— Значит, нашел, командир? — ласково спросил он.

— Вот что, Мэнни…

— Хватит, командир, побереги силы! У меня к тебе деловое предложение. Ты нашел его, я видел это вчера с самолета. Сегодня ты звонишь другу в Сидней и просишь его приехать. Выписать чек?

— Выпиши, — тихо ответил я. — Выпиши себе чек и еще чего-нибудь. Если ты попытаешься мне помешать, я тебя убью.

— Ерунда! Почему ты не хочешь быть благоразумным. Мы бы могли поладить.

— Нет!

Мэнни безразлично пожал плечами:

— Хорошо! Покупаю: две тысячи наличными. Плюс все расходы. Хочешь верь, хочешь нет. Мы поменяемся местами. Ну как, командир, по рукам?

Краем глаза я увидел, что на ступеньках почты появился Джони Акимото. Он со стуком поставил канистры на пол. Я кивнул, Джони подошел и встал рядом.

— Посмотри на этого человека, — спокойно сказал я. — И запомни его лицо. Может быть, ты встретишь его еще раз. Его зовут Мэнни Маникс.

В темных глазах Джони промелькнула смертельная ненависть, как будто он увидел ядовитую гадину. Однако его спокойный бархатистый голос ничуть не изменился.

— Держись подальше, мистер Маникс. Это дело не про вас.

Мэнни слегка сдвинулся с места, выбросил на тротуар сигарету.

— А ты, черный, помолчи, — выпалил он и протянул руку, чтобы оттолкнуть его.

Джони поймал его кисть и сжал с такой силой, что у Маникса вылезли глаза из орбит, открылся рот, а на бледно-желтых щеках выступил пот.

— Я никогда не убивал людей, — чеканя каждое слово, сказал Акимото. — Кажется, вы будете первым.

Он разжал пальцы, рука Мэнни безжизненно опустилась вниз. Джони подхватил канистры, и мы пошли вниз, чтобы встретить Пэт Митчел. Она сразу же заметила наши озабоченные лица:

— Ренн! Джони! Что случилось?

Мы рассказали.

— Чем он может нам помешать?

— Многим, дорогая. У нас нет прав на водное пространство вокруг острова и на подводные спасательные работы, поскольку мы не зарегистрировали заявку. Он может сделать то, чем грозится — приплыть и заставить нас убраться.

— Силой?

— Да.

— Но ты же ничего не нарушаешь. Может, обратиться в полицию?

— По какому поводу? Мэнни то же ничего не нарушил. Мы станем посмешищем. Более того, запутаемся в судебной тяжбе, которая продлится неизвестно сколько времени. Веками судейские зарабатывали подобными делами на мелкие расходы. Понятно?

— Да, Ренн. — В ее голосе звучали печальные нотки. Я вспомнил о нашем вчерашнем разговоре.

— У тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу? — повернулся я к Джони.

— Только одно. Ваш друг прилетит сегодня вечером. Мы его встретим, вернемся на остров и начнем работать.

— А дальше?

— Поживем, увидим, Ренбосс! Поживем увидим…

Сонный тропический город раскалился от жары, нами владел страх и чувство подавленности. Мы пришли на пристань, отвязали лодку и возвратились на мирно покачивающуюся на волнах «Вэхайн».


Джони растянул на носу корабля тент. Мы легли, достали холодное пиво и бутерброды. За разговорами, курением, полудремой прошел день. Наступил душный вечер. Мы постоянно помнили о Мэнни Маниксе.

— Не понимаю, как он сумел так быстро нас найти, — сказала Пэт.

— Очень просто, — ответил Джони. — Он знает, что в Сиднее Ренбосс выиграл столько, что мог начать самостоятельные поиски. Знает об острове, ему неизвестно только его название. В аэропорту ему сообщили, что пассажир по фамилии Ландигэн улетел в Брисбейн. Отдел землевладения в Брисбейне за два шиллинга и шесть пенсов выдает ему дополнительную информацию — Ренни Ландигэн, эсквайр, снял в аренду остров на такой-то широте и такой-то долготе. Остальное — дело техники. У Ренбосса должна быть лодка, которая зарегистрирована в одном из ближайших портов. Он приезжает в Бауэн, заказывает в аэропорту самолет и начинает розыски. Нам не повезло, что он зашел на почту в тот самый момент, когда Ренбосс говорил по телефону.

— Действительно просто.

— Даже слишком, — прорычал я. — Слишком просто для такого умника, как Мэнни.

— Я пытаюсь предугадать, что он будет делать дальше.

— Я тоже. У него масса вариантов, но он выберет что-то особенное. Мэнни имеет большие связи, может многих купить. Он не увеличит ставки, пока не подтасует карты.

— Нам остается только ждать, — вздохнула Пэт.

— Подождем, — закончил Джони.

— Черта с два! — взорвался я. — Джони, ты найдешь обратную дорогу ночью?

Он на секунду задумался, кивнул.

— Да, Ренбосс, найду. Сегодня лунная ночь.

— Отлично! Встретим Нино Феррари, вернемся на «Вэхайн» и сразу снимемся с якоря. А завтра с утра за дело. Даже Мэнни Маникс не может так быстро работать.


Самолет приземлился в начале одиннадцатого. Мы увидели Нино Феррари — невысокого, плотного, энергичного человека в легком костюме и рубашке с расстегнутым воротом. Взяли его багаж — небольшой чемодан и три деревянных ящика, уложили в старое такси.

Машина с головокружительной скоростью понеслась по рытвинам и колдобинам и остановилась у пристани.

В полночь мы были в открытом море. Джони стоял у руля, а мы болтали за его спиной, в кубрике.

После блестящей профессиональной речи Нино Феррари темные глаза Пэт одобрительно вспыхнули.

— Во-первых, чудес не бывает. Корабль забит песком. С такой массой не справится даже спасательное судно с мощным насосом.

— Это понятно.

— Хорошо. Будем надеяться, что песок не слишком завалил сундуки в трюме. Попробуем откопать их руками.

Я был разочарован. Нино язвительно заметил:

— Ты думал, я приеду с маленькой волшебной коробочкой, которая сдует сотни тонн песка, стоит только нажать на кнопочку. Детские мечты! Я привез запасные баллоны, потому что нам придется много работать под водой, электрические фонари, запасные батарейки, мины на присосках и взрыватели.

— Мины на присосках? — удивленно открыла глаза Пэт.

— Сейчас объясню. Скажи, Ренн, поблизости от корабля есть подводное течение?

— Да, вдоль рифа перпендикулярно «Донне Люсии».

— Сильное?

— Умеренное.

— Хорошо… Теперь вопрос: твой приятель Джони поймет меня с полуслова?

— Не сомневаюсь, вы сработаетесь!

— Вспомни, по бокам корабля лежали кучи песка? Ты не полез в дыру, потому что там было слишком темно. Но когда ты попадешь туда с фонарем, увидишь там тот же песок. Он находится в постоянном движении. Ясно?

Я кивнул.

— Будем работать так: сначала исследуем место, где нет песка; если ничего не найдем, то опустимся в трюм и перекопаем каждый метр.

— Руками?

— Да. Если под водой взболтать песок, поднимется муть. Лучше всего работать тихо.

— А если мы и там ничего не найдем?

— Тогда, — ответил Нино, — пойдут в ход мины. Корабль старый, деревянный, я не хочу, чтобы он разлетелся на куски, поэтому я взял небольшие мины. Прикрепим с каждого борта по одной штуке и поставим на определенное время взрыватели. Через образовавшиеся дыры течение вытянет часть песка. Понятно?

Нужно было быть идиотом, чтобы его не понять. Его спокойный тон свидетельствовал об опыте и вселял уверенность. После встречи с Мэнни Маниксом моя душа ушла в пятки. Теперь она стала подниматься на свое обычное место. Но Нино еще не закончил.

— Хочу, чтобы ты понял: это последняя попытка! Если после взрыва мы опустимся вниз и ничего не найдем, своими силами нам не справиться. Есть желание продолжать дальше — организуй хорошо подготовленную спасательную экспедицию. Говорю это для того, чтобы ты не витал в облаках. Это дорогое и опасное мероприятие.

— Я понял. Работа под водой будет проходить под твоим руководством.

Потом я рассказал ему о Мэнни Маниксе. Черные глаза Нино вспыхнули, он презрительно фыркнул.

— Я часто сталкивался с такими. Как только запахнет золотом, на него слетаются стервятники, иногда все заканчивается очень печально. Поэтому я кое-что с собой прихватил.

Он вытащил из кармана маленький пистолет, блеснувший в полумраке тусклым голубым светом.

— Надеюсь, мне не придется им воспользоваться. Я приехал в эту страну, чтобы найти мир, но там, где золото — его никогда нет.

Я знал, что за мной наблюдает Пэт, но не решился встретиться с ее спокойным взглядом.

Наступила полночь. До берега оставалось три часа хода. Если мы собирались начать рано утром, нужно ловить для сна каждую минуту. Я сменил Джони, отослав всех вниз. Как только подойдем к острову, я его разбужу.

Пэт обняла меня, поцеловала:

— Спокойной ночи, мой моряк.

— Спокойной ночи, дорогая.

Я остался один. Услышал, как друзья и любимая женщина перекинулись парой фраз, потушили свет. Через раскрытую дверь видел мерцающий огонек сигареты Нино, наконец и он погас. Я остался наедине с ночью, чудесными звездами, ветром и раздутым белым парусом.


Утром командование нашей небольшой группой перешло к Нино Феррари. Он присел перед палаткой, отдавая приказы, лучи солнца освещали его коренастую, мускулистую фигуру.

— Во-первых, нырять будем с «Вэхайн», лодка для этого слишком мала.

Я взглянул на Джони, он согласно кивнул.

— Хорошо, Ренбосс. Поплыву, куда прикажете.

— Все наши запасы, — продолжал Нино, — акваланги, баллоны, лампы — все, все будем хранить на борту. Запас воды и пищи на один день, на всякий случай — аптечка.

— Я этим займусь, — сказала Пэт.

Нино кивнул.

— Глубина — восемнадцать метров. Неплохо! Полчаса под водой, два — отдыхаем.

Мне показалось, что это пустая трата времени. Нино терпеливо объяснил.

— Если бы мы работали на большой глубине, то находились бы под водой пятнадцать минут и три часа отдыхали.

— Почему?

— Потому что до сегодняшнего дня ты просто плавал. Во время работы азот накапливается в крови быстрее, увеличивается опасность его концентрации в суставах. Поэтому уменьшаем усталость и вместе с ней риск.

— Конечно, как скажешь. Просто мне интересно, а если спускаться по очереди? Один работает, другой отдыхает?

В его ясных глазах появилась ирония.

— Если бы ты был опытным аквалангистом… К сожалению, это не так. Вдвоем лучше и безопасней.

Я покорно улыбнулся и задал следующий вопрос:

— Как мы будем следить за временем?

— У меня есть часы, — ответил он. — Но когда занят, время летит незаметно. Поэтому в нужный момент Джони выстрелит в воду, мы услышим этот звук и поднимемся.

— А если вы что-нибудь найдете? — поинтересовалась Пэт.

— Для небольших предметов мы захватили металлический садок. Джони будет спускать его вниз на леске. Большие вещи, — Нино широко улыбнулся, — как сундуки с золотом, придется обвязать канатом… Теперь, если нет вопросов, давайте грузиться и приступим к делу.

— У меня маленький вопрос, — сказала Пэт. — Он не касается работы. Где будет спать Нино?

На него ответил Джони Акимото. Пожалуй, слишком быстро, хотя я и не понял почему.

— Нино будет спать в большой палатке с Ренбоссом. Я — на «Вэхайн».

Простой вопрос — простой ответ, без всяких задних мыслей. Я не сообразил, почему обратил на него внимание.

Через сорок минут «Вэхайн» бросила якорь за рифом, под ее килем лежала «Донна Люсия».

Пока мы с Нино пили сладкую заварку на крышке люка, Джони привязал к садку веревку. Пэт присела как туземка и слушала последние наставления Феррари.

— Будь осторожен, когда мы спустимся в дыру. В темноте почти ничего не видно. Запомни, там есть балки, обросшие кораллами, моллюсками и прочей ерундой. Стоит их коснуться, и они могут перерезать шланги.

Та же идея пришла и мне, такая перспектива не радовала. При мысли о неизвестных опасностях подводного мира, которого она никогда не видела, Пэт возбужденно вздрогнула, повернулась к Нино.

— А другие опасности? Акулы…

Нино рассмеялся.

— Чудовища, которых показывают в кино? Да, они попадаются, но обычно не в трюмах затонувших кораблей. У ныряльщика есть враги среди рыб, так же как на суше у любого человека есть враги среди животных, но в большинстве случаев рыбы остерегаются аквалангиста так же, как он их. А в остальном, — он перекрестился, — рука Господа простирается даже глубоко под воду.

— И вы, творящие дела в морской пучине, узрите дела его и величие в бездне океана, — удивленно легко слетела цитата с губ Пэт.

— Они призывают Господа в минуту беды, и Он протягивает им руку помощи, — мелодично закончил Нино на итальянском, улыбнулся и встал. — Время, дружок. Полный вперед!

Мы пристегнули акваланги, прыгнули за борт, приняли устойчивое положение, обхватив веревку. Теперь я пристегнул к ремню плоский фонарь в резиновом корпусе с большим отражателем. Мы сделали круг у якорного каната и направились вниз, в голубые сумерки. Нино плыл за мной. Я оглянулся, он одобрительно махнул рукой. Скоро мы оказались на дне, трава колыхалась от беззвучного ветра, перед нами лежала «Донна Люсия».

Я подплыл к отставшему Нино, прикоснулся к его плечу и нетерпеливо показал на нее рукой. Он улыбнулся из-под маски, поднял два больших пальца. В это время сквозь толщу воды показался садок.

Мы проплыли над наклонившейся, обросшей тиной палубой, увидели темную, заросшую по бокам водорослями зияющую дыру. Нино посветил внутрь фонариком, в луче света было видно покачивающуюся красную тину, голые ветви маленьких кораллов и кавалькады пестрых рыбок, неторопливо скрывшихся в темноте.

Нино выключил фонарь, показал наверх. На вершине наклонной плоскости под первой платформой я увидел перегородку и дверь, похожую на узкую щель. После небольшого осмотра мы продолжили путь. Трудно было с уверенностью сказать, куда именно вела эта дверь.

Переборка первой платформы была также сломана, но на этот раз мы увидели каюту. С нее и начнем, как только обследуем полуют. Следующую небольшую палубу окружали вырезанные из дерева опоры, увенчанные резьбой. Мне хотелось соскоблить тину, наросты, кораллы и получше ее рассмотреть, но время, запас воздуха и наши силы были ограничены — мы не могли тратить их на пустяки.

Нино, махнув рукой, чтобы я следовал за ним, спустился к каюте и стал ждать меня у узкого черного входа.

Меня охватил страх неопределенности. Первый ужас от общения с сумрачным миром я подавил упражнениями и тренировками. Подавил, но не уничтожил. Теперь он вернулся в полном объеме, к нему добавились новые страхи. Я покрылся гусиной кожей. Нино положил на мое плечо руку, включил фонарь. Чудовища исчезли, вместо них плавали рыбы. Рыбы, тина, вода, и снова темнота, которую мог рассеять мой фонарик.

Включив свет, я раздвинул гирлянды водорослей и последовал за Нино в каюту.

Краем глаза я заметил пару больших, круглых уставившихся на меня зрачков, пасть с толстыми губами, из которой постоянно текла слизь. Я направил на нее фонарик: это был большой голубой групер. Он ударил хвостом и скрылся в темноте. Нино повернулся и сделал знак идти за ним. Мы встали на неровное песчаное дно и осветили фонарями заросший тиной пролом.

Меня, новичка, охватило разочарование. Некоторые уступы напоминали балки, углубление могло быть альковом для кровати, бесформенная масса на уровне пояса — столом. Больше ничего — ничего, кроме покачивающейся травы, водорослей, снующих взад и вперед рыбок.

Мы направили луч вверх. Наши лица гладила свисающая тина. Я протянул руку и под илистой растительностью нащупал балку. Чуть дальше огромный налет смутно напоминал лампу. Я ударил по нему ножом, он отломился и медленно упал на песчаный пол.

Нино нетерпеливо махнул рукой, что означало «хватит, перестань», и встал на колени. Я последовал его примеру. Он стал соскабливать ножом водоросли, песок и кораллы, пытаясь выяснить толщину наростов на дереве. Сантиметров через тридцать мы достигли рыхлого размокшего дерева.

Нино поднялся, отрицательно покачав головой. Здесь не могло быть никаких сундуков. Он отошел в дальний угол, где благодаря наклону собралось много песка.

Нино — настоящий профессионал, он хорошо знал свое дело. Опустившись на колени, он осторожно ощупывал песок пальцами, слегка стал разгребать его. Я выбрал место рядом и сделал то же самое.

Не успел я поработать и трех минут, как натолкнулся на какой-то несомненно деревянный предмет. Посветил фонариком, но ничего не увидел.

Неожиданно меня охватила лихорадка, я начал неистово раскапывать яму, как собака в поисках кости. В ту же секунду рядом со мной оказался Нино, он укоризненно погрозил пальцем, показывая, что так работать опасно. Затем опустился рядом и присоединился ко мне. Над нами поднялся вихрь песка, он слепил нас. Мы вытаскивали из ямы горсть песка, в нее засыпалось две. После беспрерывной работы мы расчистили достаточно много, чтобы опознать мою находку.

Латунный уголок старинного сундука!

В это время послышался звук, похожий на треск ветки. Это был сигнал о подъеме. Пора возвращаться.

Глядя на Нино, я показал на сундук, умоляюще сложил руки, чтобы немного задержаться. Он покачал головой. Его глаза безжалостно смотрели на меня.

Медленно, страшно медленно мы поднимались на «Вэхайн». Оседавший песок засыпал сундук с «Донны Люсии».

Глава 13

Мы вытянулись на матрасах под парусным навесом посередине корабля. Пэт принесла холодное пиво и сигареты. Джони в камбузе готовил королевскую еду — филе из красного императора, пойманного, пока мы работали, поджаренное мясо, чипсы, консервированные персики и сливки со льда. Мы должны хорошо есть и отдыхать. Так приказал Нино, и его приказ был выполнен.

Мы лежали в теплой тени, вокруг тихо плескалось море. Нино прочитал мне вторую лекцию.

— Ренн, ты настоящий дурак! После всех моих наставлений ты ползаешь на четвереньках, царапаешь и скребешь песок, как ребенок в поисках потерянной игрушки. Нужно работать медленно. Медленно! Сберегая воздух и силы, ты не даешь азоту накапливаться в организме. Представь, что занимаешься любовью с Пэт, — он многозначительно подмигнул. Пэт покраснела и отошла. — Медленно и ласково, ласково. Результат будет тем же, только сам процесс станет более приятным.

— Хорошо, Нино. Один ноль в твою пользу! Но какого черта мы не могли немного задержаться? Через десять минут мы бы выкопали сундук.

Нино облокотился на одну руку и ткнул в меня пальцем. Его глаза горели, гнев был театральным.

— Так, так! Молодой петушок хочет кукарекать. Вот что, умник, скажу тебе пару слов. Знаешь, сколько бы мы раскапывали сундук? Около двадцати минут. И что дальше? Еще двадцать минут — на всплытие и дополнительный час на отдых. Но сундук так бы и остался под водой. Почему? Потому что у нас не было веревки. В следующий раз Джони спустит канат, и, если нам повезет, — повторяю, только в этом случае, мы поднимем его наверх.

— А если не повезет?

— Оставим его, — резко бросил Нино. — Думаешь, его съедят рыбы? Или утащит русалка?

Он хлопнул себя по лбу с видом презрения и отчаяния и упал на подушку. Пэт и Джони, наблюдавшие из каюты за короткой разыгранной драмой, расхохотались.

Потом, когда был накрыт стол и мы стали обедать, Пэт спросила Нино:

— Этот сундук! Там есть сокровища?

Нино красноречиво пожал плечами.

— Кто знает, синьорина? Может быть — да, может быть — нет. По своему опыту скажу, чаще — нет. Лучше не строить иллюзий. Судя по тому, что мы видели в каюте, вряд ли. Если мы перекопаем все вокруг, то обнаружим чашку, нож, оловянную миску. Но они настолько обросли травой, что не стоит тратить время впустую, — он обаятельно улыбнулся. — Я не хочу вас расстраивать, но поиски сокровищ, синьорина, это длинная цепочка разочарований. Я знал человека, который потерял состояние, подняв груз пластмассы. Я знал другого, который действительно нашел корабль с сокровищами, и потерял все, потому что не мог откачать со дна грязь. Ему помешало течение.

Джони Акимото согласно кивал, ему был по душе маленький загорелый парень из Генуи. Они оба выросли у моря и хорошо знали его хитрости. На лицо Джони набежала тень, он что-то вспомнил и на минуту он замялся.

— Ренбосс! Мы с мисс Пэт решили не говорить вам, пока вы заняты работой. Теперь я могу раскрыть секрет.

— Давай, Джони.

— Пока вы были внизу, снова прилетал самолет.

— Тот же?

— Да. Снова облетел вокруг острова два-три раза и вернулся домой.

— Проклятье!

Я вскочил с матраса, Нино Феррари уложил меня снова.

— Если хочешь продолжать поиски, оставайся на месте. Что случилось? Ты же знаешь, что этот Мэнни будет за тобой шпионить. Нет смысла откладывать работу из-за того, что ты психуешь.

Я неохотно лег на матрас, закипая от ненависти. Следующая фраза Джони подтвердила мои мысли.

— По-моему, на этот раз все гораздо серьезнее.

— Почему?

— Потому, что сегодня вместо лодки он увидел «Вэхайн» и понял, что мы начали работу. Ему нужно спешить, если он хочет захватить нас.

— Джони прав. Мэнни не будет долго ждать. Придется прибавить темп, — сказал я.

Нино красноречиво махнул рукой.

— А что мы можем? Сделать больше, чем запланировали? Нет. Зачем портить друг другу настроение? Сегодня осматриваем каюту, завтра — трюм. Будем работать, пока не появится Мэнни.

— А что мы будем делать, когда он появится?

— Думаю, нам придется поворочать мозгами, а не задницей, чтобы сильно его удивить. — Нино усмехнулся, закрыл глаза и больше не произнес ни одного слова.


Мы проверили давление в баллонах, опробовали регуляторы, и пока Пэт помогала нам одеваться, Джони привязал балласт к канату. Мы захватили его с собой на корабль и оставили в каюте. После того, как очистим сундук, его поднимет Джони. Пэт поцеловала меня в губы, я надел маску.

— Удачи, Ренн! Попытайся не расстраиваться.

— Не буду. Если внизу нет сокровищ, оно ждет меня наверху.

Мы сразу почувствовали резкий холод после двухчасового лежания на горячей палубе. Увидев знакомые очертания, спустились к двери, подтянув за собой канат.

Теперь я не испугался темноты, позабыв все свои страхи. Опустился с Нино на неровный пол и стал равномерно, ритмично разрывать песок. Глядя на мою работу, Нино удовлетворенно кивнул.

Попытайтесь закопать пустую керосиновую банку у себя в саду: вы удивитесь, какую большую яму вам придется выкопать. Попытайтесь избавиться от нее через полгода, и работа вырастет вдвое. Если заняться этим, когда льет дождь, через десять минут вы будете по колено в грязи. Представьте себе двух людей, которые занимаются этим под водой. Выгружают накопившийся за двести лет жидкий песок, выдергивают тину, вытаскивают кораллы… И вы поймете, что Нино не преувеличивал объем работы.

Я подкапывался под дно, Нино снимал верхний слой. Вокруг нас плавали частицы ила, они залепляли маски, вызывали раздражение. Минут через пятнадцать Нино толкнул меня и кивнул на сундук.

У меня упало сердце. Крышка была разбита, а сундук набит песком.

Охватывающие его латунные полосы были сломаны и изъедены коррозией, оставшиеся металлические гвозди покрыты кораллами и крошечными моллюсками. Они царапали наши руки, мы бросали их в сундук, перебирали жидкий песок в поисках золота, драгоценных камней и украшений.

Наконец мне попалось что-то твердое. Это оказалось изъеденная коррозией латунная пряжка. Нино раскопал сломанный ржавый нож. Когда он нашел вторую пряжку, то мрачно ухмыльнулся и дал знак остановиться. Его лицо говорило о том, что я уже сам понял.

Это был обычный сундук, где хранилась одежда, туфли с пряжками и нож. Прожорливые морские микроорганизмы истребили все за исключением ножа, пряжек от шляпы и туфель.

С минуту мы смотрели на нашу жалкую находку. Нино подал знак помочь ему, мы вытащили сундук и, вытряхнув его содержимое на песок, нашли всего-навсего изъязвленную металлическую ручку с куском фарфора на одном конце.

Раздался выстрел. Мы бросили сундук в угол и увидели, как он медленно упал среди водорослей. Сжимая в руках наши детские находки, мы не спеша стали подниматься наверх.

Мы сидели с Пэт на крышке люка. Джони управлял судном. Корабль двигался через канал в лагуну. Спокойный, как кот, Нино спал на одной из коек. Я взял Пэт за руку, она положила свою темноволосую голову мне на плечо.

— Устал, Ренн?

— Да, дорогая, устал. Нино был абсолютно прав, это изматывающая работа.

— Ты разочарован?

— Да. Это глупо и дико, но не надо меня успокаивать. Я — новичок, мне нужно учиться терпению. Вот и все.

— Нино говорит, что завтра вы начнете обыскивать трюм?

— Точно.

— Это трудно?

— Не труднее, чем осматривать каюту. Только площадь гораздо больше, а значит, соответственно и песка.

— Безрадостная картина?

— Нет. Дело случая.

Она на секунду замолчала.

— Ренн, я все время думала…

— О чем?

— О монетах среди рифов. Может быть, кому-нибудь удалось добраться до берега?

— И прихватить сундуки с сокровищами?

— Да.

— Дорогая, — терпеливо объяснил я, — мы уже это обсуждали, ты слышала, что сказал Джони? Повторяю, я осмотрел весь остров и не нашел никаких следов.

— Здесь нет пещер?

— Ни одной, только несколько ям и выступов среди скал. Они или слишком малы, или находятся чересчур высоко. На восточном мысе есть узкая расщелина, однажды мы с Джанет заглянули туда. Грязь, сырость и такая отвратительная вонь, что мы не решились войти. Больше ничего похожего…

Она вздохнула и печально ухмыльнулась.

— Хорошо, хватит о моей отличной теории. Значит, все зависит от вас с Нино?

— Да.

Джони выключил двигатель, корабль заскользил по воде и остановился.

Я встал, прошел вперед, приготовился бросить якорь. Пэт пошла за мной.

— Ренн?

— Да.

— Джони чем-то обеспокоен?

— Ты знаешь чем?

— Нет, но он хочет поговорить с тобой сегодня вечером, после ужина. С глазу на глаз.

Я сбросил якорь, «Вэхайн» остановилась, развернувшись кормой по течению. Первый день закончился.


На ласковом небе заблестели звезды. Нино присел у костра, осторожно вынул шланг из акваланга, тихо напевая что-то под нос. Пэт ушла в палатку, делать очередную запись, благодаря которой моя загорелая девочка станет доктором наук. На освещенном брезенте вырисовывалась ее тень. Джони собирался на «Вэхайн» спать. Я пошел проводить его.

Когда мы ушли достаточно далеко от лагеря, он сказал:

— Ренбосс, я боюсь.

— Чего?

— Что-то должно случиться.

— Мы всегда это знали, что же здесь нового?

— Да, Ренбосс, но… — он запнулся, подбирая слова, — что я могу сказать? Вспоминаю времена, когда нырял за губками. Прошел слух, некто нашел хорошее место и тихо его обрабатывает. Когда этот человек заходил в бар, за ним наблюдали жадными глазами, прикидывали его силу, отвагу и отношение к нему команды. Если он был сильным и его любила команда, к нему подлизывались, угощали выпивкой, пытаясь выведать место. Но если это был трус, слабак или его не любила команда, в кабачке начинали перешептываться. Потом затевалась драка. Моряки вынимали ножи и дрались как звери… Этот Мэнни — настоящий зверь. Он поступил именно так.

Я мрачно кивнул, Джони сказал правду. Мэнни Маникс — зверь. Но еще он был бизнесменом, и там, где дело касалось денег, не упускал своего случая. Он вмешается только тогда, когда соберет достаточно сил. Если ваши карманы набиты деньгами, на севере вы найдете много желающих, не брезгающих никакими заработками. Джони взволнованно наблюдал за мной.

— Согласны, Ренбосс?

— Да, Джони.

— Что вы собираетесь делать?

— Что ты от меня хочешь?

Он долго обдумывал вопрос прежде чем ответить:

— Мы должны остаться и бороться. Но среди нас девушка…

Я понял его. Пэт окажется в середине свалки, когда на нас кинутся эти звери и начнут рвать зубами. Что делать? Не позавидуешь любой девушке в таком положении, но это была моя любимая. Я видел только один выход.

— Хорошо, Джони. Утром отошлем ее назад. Если погода будет хорошей, она доберется сама. Не обязательно уезжать на берег, Пэт может подождать, пока все уляжется на одном из островов.

Джони Акимото выпрямился. С его плеч свалился тяжелый груз. Он улыбнулся и пожал мне руку.

— Поверьте, Ренбосс, так лучше! Конечно вы не хотите, чтобы она уезжала. Но с ней у вас будут связаны руки. Спокойной ночи, Ренбосс!

— Спокойной ночи, Джони?

Я увидел, как он столкнул лодку, перешел на корму, легкими ударами весел погнал ее к «Вэхайн».

Когда я вошел к Пэт, она встала. Мы поцеловались, обняли друг друга.

— Дорогая, — решительно начал я, — завтра ты уедешь. Здесь становится опасно. Поплывешь на острова Лэндберд или Саусэкс. Будешь находиться там, пока мы за тобой не приедем.

Она долго смотрела на меня, ее губы дрожали, на глазах выступили слезы. Наконец, взяв себя в руки, спросила:

— Ты хочешь этого, Ренн?

— Нет. Не хочу. Но думаю, что тебе нужно ехать.

— А Джони?

— Он полностью согласен со мной.

Она отвернулась, промокнула глаза платком. Когда Пэт снова посмотрела на меня, ее губы были твердо сжаты, а подбородок гордо поднят. В ее голосе звучали новые нотки.

— Вы будете драться, Ренн?

— Да.

— За корабль?

— Отчасти… Но не только за него, — мучительно я попытался оформить мысль, которая появилась у меня в последние дни. — Я знаю, можем не найти золото, хотя у нас есть шанс. Но, похоже, клад находится так глубоко, что нам до него не добраться. Даже если будем копать миллион лет. В этом случае драка — настоящее безумие. Разве ты не понимаешь? Здесь — совсем другое: жизнь, друзья, этот остров. Впервые я свободен. У меня под ногами моя земля. За это, дорогая, я и буду драться. Может быть, даже убивать.

— А за свою женщину, Ренн? — прошептала она. — Я твоя женщина, правда?

— Да. До последнего вздоха.

Встав, я хотел ее обнять, но она мягко оттолкнула меня.

— Тогда я остаюсь. Ты — мой мужчина и не можешь отослать меня.

Я попытался спорить, она закрыла мой рот поцелуями; стал угрожать, она рассмеялась мне в лицо. Я изменил тактику и перешел к уговорам. Она неохотно отпустила меня.

— Иди спать. Завтра — трудный день. Когда все кончится, у нас будет много времени — до последнего вздоха, как ты сказал.

Нино Феррари сидел у костра и перебирал сложный механизм регуляторов. Услышав мои шаги, он поднял голову и криво усмехнулся.

— У тебя отличная девчонка! Настоящая жена водолаза. Запомни, ныряльщик должен много спать. — Тебя что-то тревожит?

— Да. Нам предстоит драться. Так думает Джони, и я согласен с ним.

Нино наклонил темноволосую голову и беззвучно свистнул.

— Вот в чем дело! Знакомая история среди ловцов губок в Эгейском море. Они могут быть задирами. Когда льется вино, они достают длинные ножи, — он многозначительно провел пальцем по горлу. — А что с девушкой?

— Я хотел, чтобы она уехала. Пэт отказалась. Мы не можем увезти ее силой.

Нино завинтил последний винт, аккуратно завернул регулятор в чистую тряпку, чтобы не попал песок, и положил в коробку, щелкнув замком.

— Первое правило аквалангиста, — невпопад сказал он. — Чистить регулятор после каждого погружения. Если он откажет, можешь считать себя покойником.

Сзади в кустах заливались сверчки и цикады. Над нами пролетела летучая мышь.

— Сегодня утром ты намекнул, что у нас в запасе есть пара сюрпризов для Мэнни Маникса. Каких?

Нино искоса посмотрел на меня, нагнул голову, как будто хотел рассмотреть тыльную часть ладоней и совершенно спокойно сказал:

— Нельзя давать нож в руки ребенка или пистолет разгневанному мужчине. Я понял это во время войны, когда вокруг царили ненависть и разрушение. Ты мой друг, но за все последствия отвечаю я.

Мне пришлось удовлетвориться таким ответом. Я встал, похлопал его по плечу и пошел спать. Мне приснилась война, пляж, мертвые тела в волнах прибоя. Человек в окопе. Его поливают сверху из пулемета. В окопе лежал я, за пулеметом — Мэнни Маникс.

Глава 14

На следующий день, в семь часов утра, мы бросили якорь у «Донны Люсии». Мы собирались делать три погружения. Вместе с отдыхом и временем спуска каждое продолжалось три часа. Я настаивал на четырех, но Нино был непреклонен, утверждая, что выигранное время — иллюзия.

— Через два-три дня мы почувствуем усталость и не сможем продолжать работу.

Преодолев страх ожидания, я прыгнул за борт и поплыл за Нино, наблюдая за поднимавшимися перед моей маской пузырьками воздуха. Сегодня мы должны обследовать трюм.

Проплыв над колыхающимися водорослями на палубе, остановились у заросшей слизью и острыми кораллами зияющей дыры. Нино подал знак остановиться. Осторожно, пытаясь не зацепиться за острые края, он нырнул за лучом своего фонарика в трюм. Потом посветил мне.

Мы оказались в помещении, которое было в три раза больше вчерашней каюты. Песок поднимался под углом вверх, покрытие тиной шпангоуты сходились сзади на нет. Луч фонарика вырвал из темноты колонию лангустов, уцепившихся за верхние балки. Я решил захватить одного на завтрак, но, почувствовав прикосновение, резко обернулся и осветил большого осьминога: черный, как у попугая, клюв, глаза-блюдца. Он подобрал щупальца и устремился наверх, выпустив облако чернил.

Местами нам приходилось пробираться ползком. Мы осторожно ощупывали очертания старинных бимсов под колыхающейся растительностью, делали аккуратные отметки — они помогут, когда мы разобьем всю площадь на квадраты. Описав круг, мы стали разрыхлять песок, тину и кораллы в поисках предметов, напоминающих сундуки. Поверхностный осмотр — неблагодарная работа, но пришлось им заняться. Нам предстояло выполнить головокружительную задачу — разгрести руками сотни квадратных метров.

Обследование трюма закончилось, Нино подал знак остановиться. Несколько минут мы строили друг другу гримасы и размахивали руками, как сумасшедшие. Затем он просигналил, чтобы я посветил на стену. Поплыл в угол, расставил руки и, отмерив расстояние, отошел назад. Наконец я догадался: он отмечал узкую полоску наших будущих раскопок.

Нино вернулся, и мы приступили к работе: царапали, скребли, отгребали песок назад.

Проработав несколько минут, услышали знакомый выстрел, остановились и посмотрели друг на друга. Мы пробыли под водой не более пятнадцати минут. За первым выстрелом раздался второй и сразу же третий.

Что-то случилось на «Вэхайн»! Мы вынырнули из трюма и бросились наверх.

Джони и Пэт помогли нам забраться на палубу. С нас капала вода. Джони показал на запад.

— Это они, Ренбосс, — сказал он тихо.

Их корабль, как и «Вэхайн», был люгером, только больше и шире. С черными бортами, мачтами без парусов, он мчался со скоростью около двенадцати узлов. Минут через двадцать он будет рядом.

Джони Акимото передал мне бинокль. Я увидел закрытую брезентом палубу, по которой бегали обнаженные до пояса матросы. Перед главным люком лежала какая-то бесформенная масса. У передних опор в белом парусиновом костюме стоял Мэнни Маникс.

Я передал бинокль Нино, он несколько минут наблюдал за люгером.

— Оборудование для подводного плавания, — бросил он. — Насосы и лебедка. Впереди еще что-то, не могу разобрать.

— Ты знаешь этот корабль? — спросил я Джони.

— Да. Корабль для сбора губки. Два дизеля. Судя по номеру по борту, зарегистрирован на островах Серзди.

Ничего не скажешь, голова у Мэнни работает. Никогда ничего не забывает. Однажды во время войны, когда он отправился на север с официальной лицензией для покупки продовольствия, на островах он арендовал похожий люгер. Мэнни вернулся с поддельной декларацией и наворованным оборудованием. Теперь он мог послать телеграмму и вызвать в Бауэн тот самый люгер, с суровым капитаном и командой хулиганов. Если дело окажется достаточно грязным, их доля и премиальные гарантируют абсолютное молчание и безопасность.

— Что вы собираетесь делать, Ренбосс? — спросил Джони.

— Ждать. Сидеть и ждать. Нино, убери акваланги. Пэт, спустись вниз и приготовь поесть. Лучше всего встречать неприятности на сытый желудок.

Она болезненно скривилась и ушла на корму. Нино поднял и аккуратно, обтер акваланги. Джони наблюдал за черным силуэтом корабля, который спешил к нам, разрезая воду.

Люгер подплыл ближе, на его боках сверкали белые цифры. На палубе толпились обросшие, загорелые матросы. Я видел, как разговаривает, размахивая сигарой, Мэнни Маникс. Интересно, что у них под брезентом на носу корабля?

Джони удивленно пожал плечами, наклонился, достал из люка винтовку, передернул затвор, выбросив пустую гильзу, снял предохранитель и спрятал винтовку в желоб для стока воды.

Пэт и Нино принесли чай и тарелку бутербродов. Мы сели на люк и стали есть, не спуская глаз с приближающегося люгера. Через брезентовый навес на нас струилось солнце. «Вэхайн» тихо покачивалась на волнах. Нас можно было принять за рыболовов или за отдыхающих туристов, если бы не повисшая в воздухе тишина и странный черный корабль с пестрой командой.


Мы только-только закончили обед, когда они подошли по правому борту и заглушили двигатель. Корабль остановился перед носом «Вэхайн», с грохотом и плеском в воду упал якорь. Мы оказались друг против друга, нас разделяло восемь метров воды.

Команда со смехом и криками выстроилась у поручней. Увидев среди нас женщину, они засвистели, воздух наполнился руганью. Их было около дюжины, разного возраста — от желторотых юнцов до бывалых моряков разных национальностей. Загорелых ветеранов из захудалых городишек на краю света, где действовали свои законы, объединяло одно — были грубыми и опасными.

Среди них стоял Мэнни Маникс. Его белый костюм явно не соответствовал вызывающе яркому галстуку, панама сдвинута на затылок, во рту — неизменная сигара. Мэнни вынул ее, чтобы поприветствовать меня.

— Эй, командир! Отличная погода!

Я промолчал, чувствуя, как за моей спиной сжалась в комок Пэт.

— Хочу подняться к тебе на борт, поговорить о делах. Без свидетелей.

— Стой, где стоишь, Мэнни.

Мэнни терпеливо помахал рукой.

— Просто хочу решить все по-дружески, если тебе интересно. Мое предложение остается в силе.

— Мне неинтересно.

— Поделимся поровну, командир. Посмотрим, я привез людей, оборудование, — он сделал широкий жест, обводя корабль и разношерстную команду. — Если ты не против, могу повторить условия.

— Нет. Если хочешь получить, попробуй отнять.

— Это море, командир. Покажи разрешение на подводные спасательные работы, и мы уедем.

— У меня его нет. Просто мы приехали сюда первыми.

Команда на палубе разразилась хохотом. Джони нагнулся за винтовкой, но я остановил его.

— У меня есть свидетели, командир, — закричал Мэнни. — Они подтвердят, что я предлагал честные условия за то, что тебе не принадлежит. Ну что же, дело твое, я вынужден вмешаться.

Я поднял винтовку.

— Попробуй, Мэнни.

Еще один взрыв хохота. Мэнни повернулся и отдал приказание стоящему в стороне матросу. Взлетел брезент. Моя загадка разрешилась сама собой: бесформенная масса оказалась ворованными глубинными бомбами. За ними на станине стоял заряженный пулемет.

— Все еще хочешь драться, командир? — зарычал Мэнни.

Команда взревела в ответ на его шутку. Его лицо потемнело, в голосе появились ядовитые нотки:

— Я беру это дело на себя… Убирайся со своей лодкой на остров. Будешь совать свой нос в наши дела, мы тебе его отрежем. А если ты и твой малыш-макаронник захотите нас обхитрить, например, нырять, пока отдыхают мои люди, вспомни про эти штучки, — он указал на зловещие металлические коробки на носу. — Мы сбросим их прямо на ваши головы.

У него на руках были одни тузы. Нам оставалось только наблюдать, как он заберет наш клад и смотается домой. Я проиграл и был раздавлен Мэнни Маниксом второй раз. Не хотелось доставлять ему удовольствие признанием поражения, я тихо отдал приказ:

— Нино, поднять якорь. Джони, заводи мотор. Не спеши, спокойно и без суеты. Мы с Пэт останемся здесь, на палубе.

Молча, неохотно они отправились по местам. Мэнни и его шайка с молчаливым изумлением наблюдали за нашей покорностью. Матрос с пулеметом жаждал открыть огонь.

Нино поднял якорь, закашлял двигатель, дернулся и заработал винт. Наконец-то мы тронулись с места. Мы с Пэт прислонились к мачте, я держал под мышкой винтовку со спущенным предохранителем. Мэнни не был готов к перестрелке, начнись она сейчас — он станет первой жертвой.

Команда на палубе замолкла, мы проплыли мимо. Джони повернул штурвал и направился на восток, вдоль рифа к судоходному проходу. Матрос развернул пулемет и направил на нас.

Неожиданно по спокойной залитой солнцем глади воды как чудовищная брань разнесся хохот.

Мы спустились к Джони Акимото в кубрик.

— Это самый ужасный момент в моей жизни, — тихо призналась Пэт. Ее глаза метали молнии. — Так хладнокровно совершить подлость!

— Ничего другого я и не ждал. Меня только удивил пулемет и глубоководные мины. Но зная Мэнни, нужно быть готовым ко всему, — угрюмо ответил я.

— По-моему, — со спокойствием адвоката сказал Нино Феррари, — этот Мэнни настоящая дрянь. Он обозвал меня макаронником! Мои предки были цивилизованными людьми еще в то время, как его папаша созревал в мозгу у дедушки в виде грязной похотливой мысли. Придется им заняться.

Джони Акимото молча стоял у руля. Одинокий, добрый человек, заботливо, с какой-то торжественной осторожностью управлял «Вэхайн». С ним что-то произошло. Одно присутствие черного люгера и команды босяков оскорбляло его. Его умные глаза наполнились холодным бешенством, он крепко сжал губы.


Мы не произнесли ни единого слова, пока не бросили якорь в безмятежных водах лагуны.

Затем собрали военный совет, на котором решили спрятать наши запасы и акваланги в лагере, а палатку Пэт перенести поближе. Вести круглосуточное наблюдение за действиями черного люггера и поставить лодку и катер перед лагерем, а ночевать на берегу.

— Нет, Ренбосс! Вы и ваши друзья можете ночевать, где хотите. Я не брошу «Вэхайн», — сурово сказал Джони.

— По-моему, Джони, ты не прав. Когда мы вместе, мы в большей безопасности. С «Вэхайн» ничего не случится. С люгера увидят, как мы ее разгружаем. Если они решатся сойти на берег, в чем я сильно сомневаюсь, они отправятся в лагерь и оставят ее в покое.

Джони покачал головой:

— Нет. Это ваш остров, Ренбосс. «Вэхайн» — моя лодка. Каждый из нас охраняет свое. Я возьму винтовку и половину патронов, у Нино есть пистолет. Все по-честному. Поверьте, Ренбосс, так будет лучше.

Нино согласно кивнул.

— Он прав, дружище, пусть поступает как хочет. Один из нас может навещать его каждый день и приносить воду. Кроме того, «Вэхайн» — связь с миром. В случае необходимости она должна стоять наготове в безопасном месте.

На том и порешили. Мы сделали четыре ходки, чтобы доставить оборудование. Все это время Мэнни Маникс наблюдал за нами с черного люгера. Наступил вечер. Мы сели вокруг костра, на «Вэхайн» зажглись сигнальные огни. Из иллюминаторов большого люгера струился желтый свет.

Спокойно, как настоящий профессионал Нино Феррари оценил обстановку:

— Сегодня утром я был свидетелем нашего позора. Мы мало выгадаем, если будем ругаться. В конце концов нет худа без добра.

— Держи карман шире, — взорвался я. — Мэнни захватил все. У него оборудование, время и деньги. Стоит нам пошевелить пальцем, и он отвернет нам головы.

Пэт сжала мою руку, ее спокойный голос привел меня в чувство.

— Пусть Нино закончит.

Нино фыркнул и подмигнул мне:

— Я же говорил, ты нашел хорошую женщину. Сегодня утром ты нашел хорошую женщину. Сегодня утром, когда я увидел трюм, моя душа ушла в пятки. Ты, конечно, понимаешь, я сталкивался с такими вещами много раз, поэтому могу сообщить, что на три четверти «Донна Люсия» забита песком. Видел, под каким углом находится палуба? Подумай хорошенько! Когда она стала тонуть, все предметы сорвались вниз, на нос. Поэтому, если сундуки там, они должны находиться под песком. Конечно, могут быть любые исключения, но я так прочитал этот рассказ.

— Можешь читать его как хочешь. Факт остается фактом: у Менни есть аквалангисты и насос. Он может ждать сколько угодно.

Нино фыркнул:

— Ох, уж эти любители! Да, у него есть насос, но какой насос может быть на таком суденышке?! Как долго он будет откачивать тонны песка? Ты говоришь о времени. Конечно, у него есть время. Но время — деньги: зарплата капитану, команде и водолазам. Он зафрахтовал люгер и будет работать, пока не кончится срок аренды. Если он не найдет сундуков, он соберется и уйдет. Почему? Потому что он деловой человек, потому что его финансовым возможностям есть предел. После этого на сцене появляемся мы. Он значительно облегчит нашу задачу, ясно?

У Нино — железная логика. Я не мог возразить и кипел от злости, Нино был холоден как лед. Пэт согласно кивнула. Мне стало стыдно за свой беспричинный гнев.

На палубе люгера зажегся прожектор, его тонкий луч осветил риф. Мы услышали шум лебедки и приглушенный монотонный стук насоса. Через борт корабля прыгнула тень.

Мэнни был деловым человеком. Он знал, что время — деньги, и решил работать круглосуточно.

Глава 15

Каждое утро мы просыпались под глухой стук насосов. Черный люгер стоял на якоре, по грязной палубе двигались сонные люди. Джони Акимото, устроившись на носу «Вэхайн», ловил себе на завтрак рыбу.

Мы бежали на пляж — освежиться. Потом Пэт готовила завтрак, мы с Нино наводили порядок в лагере и собирали хворост для костра. После этого один из нас плыл на «Вэхайн» — провести утро с Джони. Он успокоился и снова улыбался. Но у него появились осмотрительность и осторожность человека, ожидающего нападения.

Чтобы убить время, я брал Пэт на кратковременные экскурсии по осажденному острову, учил ее различать деревья — казуарину, турнефортию, дерево-зонтик, дикую сливу. Показывал ей огромные сосны, семена которых занесли с материка птицы, гнезда глупых крачек под мягкими листьями писонии.

На выступах скал мы собирали орхидеи, сидели в тени деревьев-папоротников, наблюдали за муравьями, которые вместо нитки с иголкой использовали свои личинки. Сидели зачарованные видом паука, с капелькой жидкого клея на брюхе: он ждал у своей паутины трепещущих мотыльков. Безрезультатно пытались подружиться с тощими, косматыми козами — их запрещал убивать старинный обычай, поэтому они расплодились в огромном количестве. Мы спускались в седловину, смотрели на коричневые скалы, о которые разбивался прибой, на великолепные зеленые острова, нанизанные на рваную нитку рифа. Там, где заканчивалось глубоководье и начинались отмели, голубое море приобретало изумрудный, потом золотистый оттенок. Мы видели сверкающих на солнце дельфинов, мелькающие стаи летучих рыб. Встретили маленькую черепаху: возможно, эта долгожительница видела «Донну Люсию».

Мы залезли на гору с двумя вершинами, и я показал узкую расщелину — единственное подобие пещеры на острове. Нас встретил тяжелый запах животных. Из темноты выглянул бородатый козел и рассмеялся нам вслед.

После прогулки мы спускались в лагерь, где загорал Нино Феррари, встречавший нас неизменной улыбкой сатира. Он удивлял меня тем, что абсолютно не замечал времени. Его худое, мускулистое тело имело какую-то кошачью грациозность. Походка кота, такое же умение мгновенно расслабляться и засыпать. Он не хотел тратить энергию вхолостую, но мыслил четко и ясно.

— Считаю дни, — говорил он, — я получаю удовольствие! Через десять дней, максимум две недели, им надоест и они смотаются. До того момента я будут наслаждаться долгожданным отдыхом.

Я чувствовал странное ощущение вины потому, что думал то же самое. Запертый в тесный мир рифа, мучаясь от безделья, я созерцал дни и занимался пасторальной любовью с Пэт Митчел. Казалось, что можно радоваться такой жизни вечно: построить на острове дом, купить корабль, наблюдать за тем, как покрываются бронзовым загаром и растут наши дети. Мы сплели кружево мечты, раскрасили его цветами моря и заката.


В один прекрасный день на палубе черного люгера что-то случилось, там поднялась неожиданная суматоха. Заглушая шум насосов, раздался крик, игравшие в карты матросы побежали на корму. Из кубрика выскочил темнокожий парень и кинулся к поручням. Его поймали, скрутили и бросили лицом вниз на крышку люка. Потом стали избивать. Вокруг хохотала команда, а Мэнни Маникс спокойно курил сигару.

Я протянул бинокль Нино Феррари, он посмотрел и передал его Пэт. Она молча вернула его назад, отошла в сторону. Ее вывернуло.

Я увидел ужасную сцену.

Равномерно, методично, жестоко они били негра до тех пор, пока он не затих. Его истерзанное тело застыло в луже крови.

Мэнни Маникс резко махнул сигарой, матросы замерли. Вперед вышли четверо, подняли тело и кинули за борт. Несколько секунд на гладкой поверхности воды виднелась темная масса. Неожиданно я заметил черный плавник акулы. Второй, третий… Мне показалось, что по воде расплылось темное пятно и на поверхность всплыли пузырьки воздуха.

Нино Феррари сплюнул на песок.

— Теперь, — сказал он тихо, — пришло время действовать.

Вечером я отправился на «Вэхайн» и привел Джони Акимото, который тоже был свидетелем трагедии.

Мы расселись у костра. Нино разровнял ладонью песок и нарисовал план.

— Вот это, — сказал он, — остров. Спереди пляж, сзади скалы, здесь лагуна. Эта линия — рифы. Перед нами они делают поворот, а в этом месте приближаются к острову и скалам. Здесь наш лагерь. Это — «Вэхайн», это, — он начертил пальцем крестик, — люгер и «Донна Люсия».

Нино выпрямился, закурил, сделав глубокую затяжку, выпустил дым и продолжал:

— Прежде всего хочу отметить, что жизнь человека — дорогая штука. Она стоит гораздо больше, чем клад с «Донны Люсии» или все золото мира. Я был свидетелем и виновником смертей, видел, как убивали людей, но никогда не принимал в этом участия. С годами я понял, что любая смерть убивает и меня. Потому что моя жизнь — частица общей жизни. Хочу, чтобы вы поняли — я не преследую никаких других целей, кроме восстановления справедливости.

На его глаза набежала тень. Мы напряженно наблюдали за ним.

— Я хочу взорвать люгер.

Джони Акимото вздохнул, Пэт сжалась в комок, вцепившись в мою руку, ее бил озноб. Нино Феррари спокойно закончил:

— Мина на присосках — очень простое и безопасное оружие, она крепится к корпусу. Взрыватель имеет запас времени, чтобы аквалангист успел скрыться. Я привез четыре мины. Мы поставим их на люгер.

Он нагнулся и стал рисовать на песке, мы наблюдали с немым удивлением.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку, — где рифы вплотную подходят к острову, начинается течение. Оно идет вдоль острова до того места, где работают наши «друзья». Во время прилива его скорость достигает трех-четырех узлов. В этом месте можно войти в воду и плыть по течению. Через полчаса я буду у люгера — водолазы работают с другого борта, прикрепляю мины и плыву дальше к судоходному проходу и возвращаюсь на «Вэхайн». Вся операция займет не более полутора часов.

Он выпрямился, вопросительно посмотрел нам в глаза. Первым откликнулся Джони Акимото:

— По-моему, Ренбосс, это неплохая идея. Если Нино не возражает, я с ним.

Феррари покачал головой.

— Нет. Придется плыть под водой.

— Возьми меня с собой, — попросил я.

Нино предупреждающе кивнул на Пэт. Ее бил озноб, лицо побелело. Она все еще сжимала мою руку.

— Ты должен понимать, дружище, — процедил он, — что в делах подобного рода есть определенный риск… Взрыватели с задержкой времени, но на палубе люгера глубинные бомбы.

— Я позвал вас на этот остров, поэтому поплывем вместе, — настаивал я.

В нашу беседу ворвался резкий, пронзительный голос Пэт Митчел:

— Никуда вы не поплывете. Сегодня утром мы стали свидетелями убийства. Это дело полиции. Сядем на «Вэхайн» или я возьму лодку, поеду прямо в Бауэн и все расскажу.

Хмуро и серьезно, как отец ребенку, Джони открыл ей всю правду:

— Нет, мисс Пэт. Как только мы попытаемся выбраться, они пустят в дело пулемет. Кроме того, — он помолчал, — они совершили убийство перед нашими глазами. Думаю, они готовы убрать нас.

Мы с Нино понимали такие очевидные вещи, но Пэт энергично возразила.

— А вот и нет, они не посмеют. Им это так не сойдет!

— Почему, мисс Пэт? Знаете, где мы находимся? В трех часах от побережья. Вокруг океан. Могу рассказать, как они поступят: убьют, скормят акулам, уничтожат все следы лагеря, загрузят припасы на «Вэхайн», отбуксируют ее на глубоководье и отпустят. В один прекрасный день ее выбросит на берег, и газеты назовут это еще одной загадкой моря. Все очень просто.

После такого холодного откровения Пэт охватил ужас. Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Я обнял ее за плечи, прижал к себе.

— Извини дорогая, — нежно сказал я. — Но Джони прав, Нино предложил единственный выход. Или мы, или они.

— По-моему, — тихо заметил Нино. — Леди пора отправляться спать. Эта неприятная тема не для нее.

— Нет! — взорвалась Пэт, подняла залитое слезами лицо и набросилась на нас. — Я не позволю так со мной обращаться. Я вам не служанка. Моя жизнь тоже поставлена на карту. Я выслушаю все до конца.

В этот момент я понял, что очень сильно люблю мою маленькую, загорелую женщину. Я гордился отвагой, с которой она бросила нам вызов. Нино усмехнулся, а Джони Акимото медленно одобрительно улыбнулся. Мы вернулись к обсуждению.

— Очень важно, — сказал Нино, — чтобы не было луны. Каждую ночь они оставляют дежурного. Люди у насосов заняты своим делом, а этот человек разгуливает с винтовкой по палубе. Мы будем под водой, но нас выдадут пузырьки воздуха. Особенно если на море штиль.

Джони Акимото быстро прикинул:

— Завтра ночью луна появится после одиннадцати. Полный прилив начнется в восемь. У вас в запасе три часа.

Нино кивнул и оживился.

— Отлично! Важно, уложиться в это время, — он повернулся ко мне: — Ты не знаешь, где бы мы могли войти в воду, чтобы не переплывать через рифы? Запомни, у нас в руках будет взрывчатка.

Я на секунду задумался и вспомнил. За первым утесом западного мыса скалы уходят глубоко под воду и море образует длинную, свободную от рифов полосу. Если бы мы смогли нырнуть в этом месте, то попали бы прямо в морское течение. Я показал эту точку Нино. Он подробно расспросил меня и, казалось, был удовлетворен ответами.

— Так вот! Мы должны так расписать завтрашний день, чтобы он ничем не отличался от предыдущих. Не забывайте, они следят за нами и знают, что Джони проводит время на «Вэхайн», я загораю, а ты и молодая леди гуляете по острову. Завтра мы сделаем то же самое: Джони останется на лодке, один из нас приплывет к нему. Лучше, если это буду я. Надо зарядить мины в каюте. Вы немного прогуляетесь. На этот раз к тому месту, где мы будем спускаться в воду, чтобы мы не заблудились вечером.

Я восхищался маленьким генуэзцем. Он задумал нашу скромную военную кампанию, как великий стратег. Если бы мраморная статуя Христофора Колумба в его родном городе могла улыбаться, она бы улыбнулась Нино. Меня волновал другой вопрос:

— Если Джони будет на «Вэхайн», значит, Пэт останется одна. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — ответил Нино, — но это необходимо. Мы не можем изменить распорядок. Она разведет костер и, как обычно, приготовит ужин. После еды может идти спать. У нее будет винтовка и мой пистолет. Сомневаюсь, чтобы они ей пригодились. Работа на люгере идет круглосуточно. Кроме того, ночью они рискуют напороться на рифы.

Пэт кивнула и храбро улыбнулась.

— Все в порядке, Ренн. Не волнуйся, я к этому привыкла. Помнишь, я же была одна, пока вы не приехали.

У меня не было другого выхода, но я дал себе слово, что, если все обойдется, никогда не оставлю ее одну. Нино тщательно обдумал последний этап операции.

— Мы выйдем из лагеря с наступлением темноты. Синьорина приготовит нам бутерброды и горячий чай. Поужинаем на месте. Следите за тем, чтобы они не увидели передвижений по лагерю. Запомни: нам придется долго плыть, поэтому мы должны беречь силы для возвращения домой. Не спеши и не суетись, сосредоточься на курсе, остальное сделает течение. Когда мы подплывем к люгеру, прижмись к борту, чтобы часовой не заметил пузырьков воздуха. Поставим мины так: две посередине, одну на носу, другую на корме. Это — моя забота! Ты поплывешь за мной и передашь две своих. После этого…

Он пожал плечами и с комичной покорностью развел руками. Я был настроен с меньшим юмором. После этого нужно быстро проплыть полмили до канала, чтобы взрывная волна не разбила нас о рифы, миновать водоворот в проливе и добраться до «Вэхайн». Большую часть пути мы должны проделать под водой, чтобы нас не достали пулеметом с люгера.

— Теперь, — резко сказал Нино, — спать! А вы, юная леди, — он указал тонким пальцем на Пэт и по-козлиному усмехнулся, — отправляйтесь в кроватку первой. Поцелуйте своего приятеля, шепните ему пару ласковых слов и марш спать. Любовь отнимет слишком много сил, а завтра ему придется много работать.

Она рассмеялась, поцеловала меня, на секунду прижавшись ко мне всем телом, и гордо подняв подбородок, пошла в палатку.

Когда она отошла достаточно далеко, Нино повернулся ко мне. Теперь он не улыбался, а был очень серьезным.

— Я постарался объяснить все как можно проще, ради Пэт, но все не так просто. Запас воздуха в баллонах ограничен, мы будем плыть на пределе. Завтра ночью мы можем умереть. Пойми это.

— Понимаю.

Он повернулся к Джони Акимото. Как генерал перед последним сражением, он отдавал скупые, решительные приказы.

— Операция ограничена по времени. Если мы не успеем, нам конец. Мы должны вернуться в десять. — Это последний срок. После этого у нас кончится воздух. Жди нас до одиннадцати, если к тому времени мы не появимся, считай нас погибшими.

Джони кивнул. Нино продолжал.

— Ты не будешь знать, поставили мы мины или нет. Поэтому возьми лодку, незаметно доплыви до берега и забери девушку на «Вэхайн». Заведи двигатель и дуй на полной скорости через канал. У тебя будет небольшой выигрыш по времени: Им ведь поднимать водолазов, а это несколько минут. Потом они кинутся за тобой, откроют стрельбу. Понятно?

— Да, — ответил Джони.

Спокойным надтреснутым голосом Нино обговаривал наши похороны.

Глава 16

Джони собирался на «Вэхайн», я проводил его до пляжа. Мы остановились у самой кромки воды. Над нами сияли яркие, холодные звезды. Возможно, это наш последний разговор…

— Присмотри за Пэт, — попросил я.

— Клянусь, Ренбосс, — ответил Джони.

Я рассказал ему о деньгах в банке, объяснил, как он сможет их получить, если со мной что-то случится.

— Нет, Ренбосс, не нужно. У вас своя «Вэхайн».

— Она достаточно обеспеченная женщина. Да она их и не возьмет. Хочу, чтобы они достались тебе.

— Спасибо, Ренбосс.

Нужно быть большим джентльменом, чтобы изящно принять подарок. Джони был именно таким человеком. Довольно банально я поблагодарил его за все, что он сделал. Неуклюже попытался выразить свои чувства.

Он со смущением выслушал меня и произнес странную и красивую фразу, которую я буду помнить всю жизнь:

— Где бы вы ни находились, Ренбосс, мое сердце всегда с вами. Где бы я ни плавал — ваше сердце со мной. Спокойной ночи, брат!

Он взял мою руку, прижал к груди, отпустил и исчез в темноте. Был слышен треск уключин и тихий плеск воды — Джони вернулся на «Вэхайн». Господь поскупился на таких мужчин, как Джони Акимото. Я часто задавал себе вопрос, неужели они все чернокожие?


Следующий день начался так же, как и предыдущий.

До завтрака мы купались, убирали лагерь. После завтрака Нино отправился на «Вэхайн», захватив с собой маленький деревянный ящик с минами и завернутыми в вату детонаторами. Я и Пэт, взявшись за руки, пошли осматривать место будущей операции. Всюду виднелись следы коз, но мы хотели найти такую потайную тропку, чтобы нас не заметил наблюдатель с черного люгера, но мы могли ее отыскать ночью.

Тропинка была найдена. От скалы до лагеря было пятнадцать минут ходьбы. Мы спустились вниз, тщательно осмотрели место. Приметили выступы и трещины, прикинули, до какой точки поднимется вода. Повернули назад и стали запоминать приметы, которые помогут нам ориентироваться в темноте — изогнутый ствол дерева, выступ, папоротник, пряный запах имбирного цветка.

Закончив осмотр, мы спустились в маленькую долину, заросшую травой и свисающими со скал лилиями. Нас приняла в свои объятия тень, прохладный ветерок ласкал лица. Мы говорили друг другу простые, нежные слова. Мы знали, что, может быть, через двенадцать часов наступит конец нашей любви, погаснут желания. Мы напоминали статую, изображавшую двух обнявшихся влюбленных, губы которых разделяет почти незаметное пространство.

Нино Феррари был прав: любовь — роскошь, когда впереди борьба за жизнь.

Мы покинули рай и вышли из кустов на солнце.

Нино, как обычно, загорал на пляже, облокотившись, о кучу песка, он наблюдал за лагерем. Мы подошли, он выдавил приветствие, резко кивнул, приглашая сесть, и продолжил свое занятие. Потом нахмурился и передал мне бинокль:

— Что ты на это скажешь, дружище?

Я увидел любопытную и загадочную сценку. Посередине толпы сидел один из водолазов, у его ног стоял темный квадратный предмет, сзади на палубе лежал шлем. С резинового костюма падала вода, очевидно, он только что поднялся на борт. Он показывал на темный предмет, неловко размахивая руками, как будто объяснял, где его нашел.

Его окружили матросы. Напротив водолаза стоял Мэнни Маникс. Я не смог разглядеть его лица, но заметил знакомый огонек сигары. Похоже, он подробно о чем-то расспрашивает водолаза.

— Ну и что ты думаешь?

Я опустил бинокль, посмотрел на Нино.

— Не знаю. Кажется, они только что подняли на борт какую-то штуку и теперь решают, что с ней делать.

— Знаешь что?

— Нет, я не мог разглядеть, увидел только что это темный, квадратный предмет. Каждый раз, когда я наводил бинокль, мне мешали ноги какого-нибудь дурака.

— А я успел, — мрачно сказал Нино. — Это наш сундук, из каюты.

Мысль о том, что Мэнни Маникс стоит над пустым, трухлявым сундуком и кипит от злости, была для меня последней каплей. Я не выдержал и расхохотался.

— Очень рад, что ты находишь это смешным.

На меня будто вылили ведро холодной воды, замолчав, я заметил встревоженные лица Пэт и Нино.

— Не понимаю. Извините за тупость, но я не понимаю. Может быть, у меня извращенное чувство юмора, но мне кажется, что это очень смешно… Очень.

— Нет, — язвительно бросил Нино. — Совсем не смешно и плохо для нас. Они работали, как звери, и не нашли ничего, кроме пустого сломанного сундука. Теперь они могут решить, что мы уже подняли и перевезли сокровища на берег. Ведь мы не стали драться, а молча уступили им место. Думаю, они скоро здесь появятся.

Абсолютная очевидность ситуации, неожиданное крушение тщательно разработанного плана на секунду лишили меня соображения и дара речи. Я взглянул на «Вэхайн» и увидел, как Джони Акимото поднес к лицу руку, рассматривая лагерь. Интересно, подумал я, совпадают ли наши мысли?

Я поднял бинокль. Матросы стянули с водолаза костюм. На лебедке смотали трос и накинули чехол.

— Ты — угадал. Они снимаются с якоря.

— Тогда, — бросил Нино, — нам пора.

Я показала на «Вэхайн».

— А как же Джони?

— Он знает, что происходит. Мы не можем помочь ему, так же как он нам. Если он захочет к нам присоединиться, у него есть время. Но не думаю, что он покинет «Вэхайн».

— Нино прав, — прошептала Пэт. — Они убьют его.

— По-моему, — сухо сказал Нино, — они хотят убить всех нас. У Джони есть винтовка и патроны: у нас равные шансы. Может быть, у него чуть лучше, пока они не пытаются взять его на абордаж, в чем я сильно сомневаюсь.

Наступила пауза. На люгере подняли якорь, послышался стук двигателя, за кормой закипела вода.

— Пойдем, — заторопился Нино. — Нас ждет работа.

Мы повернулись и побежали к палаткам. Мы задыхались, но Нино не собирался ждать и отдавал бесконечные приказы.

— У нас двадцать — тридцать минут, не больше. Они не знают судоходного канала. Придется соблюдать осторожность. Сначала они осмотрят «Вэхайн», потом отправятся за нами. Рано или поздно нам придется драться. Ты не знаешь подходящего места?

Мои мысли, как испуганные овцы, сбились в кучу. Вместо меня ответила Пэт, спокойным, уверенным голосом:

— Западный мыс, расщелина в длинной скале. Находится под углом к главной седловине. С другой стороны — утес с обрывом в море. Туда только один путь. Им придется идти козлиной тропой. С помощью винтовки мы сможем удерживать их довольно долго.

— Разве я не говорил, что у тебя хорошая женщина, — опять повторил Нино. — Слушай и не упусти ни одного слова. Возьмешь воду, съестные припасы, винтовку, патроны, нож на случай… если кончатся патроны или придется незаметно кого-нибудь убрать. Ясно?

— Ясно, а как ты? Ты не пойдешь с нами?

— Нет, но то, что я собираюсь сделать, касается и тебя. Люгер не может пристать к берегу, поэтому они пошлют на лодке вооруженную команду. Обыщут лагерь и отправятся осматривать остров. Когда вы уйдете, я возьму акваланг, пистолет, пару мин. Это все, что я смогу захватить. Найду место, где можно спрятаться и незаметно войти в воду. При первой возможности подплыву к люгеру, установлю мины. Поставлю взрыватели с задержкой на три часа и вернусь на «Вэхайн». Это моя задача. Теперь ваша… — он вытер тыльной стороной ладони пот со лба.

Мы с восхищением наблюдали за этим маленьким отважным парнем, у которого в голове работала вычислительная машина.

— Поднимитесь к расщелине на западном мысе. Они найдут вас через час-полтора. Вам нужно прижать их огнем к земле. Потом — не знаю как, пробраться на пляж и доплыть до «Вэхайн». Я буду ждать. Да поможет нам бог! Мы выведем корабль в открытое море до того, как взорвется люгер. Ясно?

Конечно, ясно: Джони на «Вэхайн», Нино будет дежурить на скалах. Мы с Пэт заляжем в расщелине, выжидая момент, чтобы рвануть, как загнанные звери вниз к воде. Итог подбит. Наступило время расставаться.

— Удачи!

— Удачи, дружок, и вам, маленькая леди!

Пэт его поцеловала.

— Спасибо, Нино, да хранит тебя Бог!

Я повесил на шею бинокль, прицепил к ремню фонарик, взял винтовку, патроны, воду, маленький пакет с едой, и мы скрылись в кустах. Нино минуту смотрел на море, потом повернулся и ушел в палатку.


Пройдя половину пути, мы оглянулись: между ветвями деревьев была видна лагуна и риф. Черный люгер подплыл к каналу, слегка подпрыгнул на стремнине и вышел в спокойные воды. Двигатель заглох, корабль медленно заскользил к «Вэхайн». На расстоянии трех кабельтовых с него сбросили якорь. Я тихо выругался, ребята знали свое дело — они перегородили выход из канала. «Вэхайн» не могла сдвинуться с места, каждый сантиметр ее палубы находился под обстрелом.

С люгера спустили лодку, в нее прыгнуло шесть матросов. Четверо сели за весла, один, положив на колени винтовку, пристроился на корме, другой на носу.

Джони Акимото стоял в центре, недалеко от поручней, крепко сжимая винтовку. Матросы налегли на весла, лодка подплыла к корме. Несколько гребков, и она остановилась, покачиваясь на волнах. Джони Акимото не сдвинулся с места.

Я перевел взгляд на черный люгер, на его палубе толпилась команда во главе с Мэнни Маниксом. Матрос у пулемета держал под прицелом «Вэхайн».

Снова повернув бинокль, увидел Джони, стоявшего все в той же позе. Человек в лодке размахивал руками, и что-то говорил. Он хотел взобраться на судно, но Джони покачал головой. Человек снова стал его уговаривать. Медленно, слишком медленно Джони поднял винтовку, передернул затвор и снял предохранитель.

В следующую секунду его срезала пулеметная очередь.

Глава 17

Со скал с шумом и криком взлетели птицы. В горах прокатилось эхо выстрелов. Мы с ужасом увидели, как тело Джони Акимото на какой-то миг повисло в воздухе и упало на крышку люка. Он резко дернулся, вытянулся и затих.

Пэт закрыла лицо и разрыдалась. Птицы уселись по своим местам. В воздухе повисла тишина.

Меня вырвало на опавшие листья. Когда я снова посмотрел на лодку, ее команда, как крысы, набросилась на корабль. Матросы ныряли в кубрик, срывали крышки люков, оскверняли своим присутствием жену Джони — «Вэхайн».

Во мне вспыхнул гнев, я проклинал людей, убивших моего брата. Постепенно гнев погас, осталось только презрение. Мы повернулись и стали медленно подниматься вдоль седловины, направляясь к темной расщелине в скале.

У входа стоял тяжелый, затхлый запах животных. Свет фонарика спугнул дикого козла: Пол был загажен козами. На задней стене виднелась еще одна темная узкая щель, на потолке испуганно заскрипела маленькая колония летучих мышей.

Пэт задрожала, прижалась ко мне. Луч света выхватил небольшой уступ в скале. Смахнув ногой мусор, я положил на пол еду, воду, патроны, повернулся к Пэт:

— Дорогая, во время перестрелки пули будут рикошетить от стен, поэтому ты спрячешься за тем уступом и пригнешь голову. Конечно, это неважное укрытие, но по крайней мере ты сможешь передавать патроны.

Она молча кивнула. У входа мы нашли два больших, обросших мхом валуна и сложили их в виде небольшой амбразуры, из-за которой я мог наблюдать за тропинкой.

Внимательно обшарили кусты по краям расщелины, запоминая каждую ветку, камень, ствол упавшего дерева, которые могли бы нас защитить, когда мы кинемся к воде. У меня было единственное утешение — козлиная тропа круто уходила вниз: каждый, кто поднимался к расщелине, неминуемо попадал в поле зрения.

Окончив осмотр, подготовив нашу маленькую крепость к обороне, мы встали перед входом и посмотрели на лагерь и море.

Эти подонки, обшарив «Вэхайн» и ничего не найдя, как голодные крысы, бросились дальше. У люка все еще лежала темная изломанная фигура Джони Акимото. Покачиваясь на волнах, «Вэхайн» убаюкивала свою печаль.

К берегу приближались две набитые матросами лодки, Мэнни Маникс сидел на корме первой. Потные спины гребцов блестели под лучами солнца. Они разговаривали и смеялись, хотя отсюда не было слышно ни слова.

Все были вооружены. Две автоматические винтовки, пистолеты и ружья. Пристав к берегу, вытащили лодки на песок. Матросы вытянулись в цепь и пошли наверх к палаткам. Мэнни Маникс не любил рисковать, поэтому плелся сзади.

Они стали осматривать лагерь, вытаскивать ящики и коробки, срывать крышки, с яростным разочарованием били и ломали все подряд. Наконец, собрались вокруг Мэнни Манкиса и стали удрученно слушать его болтовню.

Мы догадывались, о чем он мог говорить. Сокровища должны быть где-то на острове, для этого необходимо найти нас. Он показал на скалы, описал длинную дугу, наклонился, что-то начертил на песке. Матросы выстроились в длинную цепочку на кочковатом песке; Мэнни встал посередине, достал из нагрудного кармана белого пиджака черный пистолет с длинным стволом, махнул рукой, что-то прокричал, и люди медленно двинулись вперед.

Я заставил Пэт лечь, уступ защищал ее голову. Меня беспокоила мысль о том, что произойдет, когда поднимется стрельба и в пещере зажужжат пули. Неожиданно мне пришла в голову идея.

Я передал Пэт фонарик, предупредив, чтобы она прикрывала свет рукой, и попросил осмотреть узкое отверстие в конце расщелины. Ее осторожные шаги затихли в темноте. Я видел неяркое красноватое мерцание прикрытого рукой фонарика. Она негромко позвала меня.

— Это большая пещера. Слева от входа — стена и чистый пол.

— Отлично! Ложись у стены, выключи фонарик, и что бы ни произошло, сиди тихо, как мышка. Они решат, что я один, и уйдут.

Пэт всхлипнула, я обернулся, чтобы успокоить ее, но вдруг совсем рядом послышались голоса, зашуршали ветки. Через кусты пробирались люди.

Я знаками предупредил Пэт, и она затихла. Сделав большой глоток из фляжки, пододвинул обоймы и приготовился стрелять из своей амбразуры. Передернул затвор, устроил ствол винтовки между камнями таким образом, чтобы у меня был угол горизонтальной наводки, прижал приклад и прицелился.

Они вот-вот должны были появиться на тропинке, у них не было другого пути.

Что бы я сделал на месте Мэнни? Я бы поставил двух людей с автоматическими винтовками по краям тропинки, которые прижали бы меня перекрестным огнем к земле. Остальные в это время сумели бы подобраться поближе и кинуться на меня. У меня затекло тело, болели руки, по лицу струился пот. Маленькая мушка перед глазами дрожала. Шум приближался, я принял более удобное положение.

Судя по их голосам, они уже шли вразброд, ругались, перекрикивались, когда теряли друг друга из виду за деревьями и вьющимися лианами. Потные, злые матросы, оцарапанные колючками куманики, измученные мухами и жужжащими комарами. У меня был шанс!

Наконец в конце тропинки послышались шаги, бормотанье и шепот, выплевывавший неразборчивые слова, я услышал тихий протестующий голос.

Через три секунды на тропинке появился Мэнни Маникс. Его белый парусиновый костюм был измят и испачкан землей, он потерял шляпу, по грязному лицу струился пот. Мэнни выглядел злым и несчастным. Я услышал носовой рычащий голос, но не смог разобрать слова. Размахивая пистолетом, он поднял голову и посмотрел прямо в пещеру.

И в этот момент я выстрелил ему между глаз. Его отбросило назад, он рухнул и затих.

По горам прокатилось эхо. Встревоженно закричали чайки, Я передернул затвор, но никто больше не появился.

— Мэнни готов! — крикнул кто-то.

Матросы, спотыкаясь, бросились вниз. Выскочив из пещеры, я открыл беспорядочную стрельбу по кустам. Раздался крик, кто-то упал. Я кричал, хохотал как безумный, снова и снова передергивая затвор. Пули с визгом летели вниз…

Потом я вспомнил о Нино Феррари!

Ко мне вышла Пэт. Мы увидели, как затрепетали ветки кустов — команда Мэнни в панике отступила к лодкам. Кинув на землю горячую винтовку, я прислонился к скале и зарыдал, меня трясло, как в лихорадке.


Когда спазмы прошли, Пэт передала мне фляжку. Задыхаясь, взахлеб я пил прохладную жидкость, как будто в моем желудке разгорелся огонь, потом вылил остатки воды на лицо, шею и грудь, пытаясь смыть остатки кошмара, который не давал мне покоя.

Пэт не выдержала, расплакалась, прижалась лицом к моей груди. Она плакала и смеялась, прижимаясь ко мне, как будто хотела убедиться, что я цел и невредим, а не лежу как окровавленный Мэнни на тропинке.

Она взяла меня за руку и повела назад в пещеру. Я слишком устал, чтобы задавать вопросы и интересоваться загадками, поэтому покорно последовал за ней к темному входу в стене. Пэт включила фонарь. Вторая пещера была раза в три больше первой, с песчаным полом и стенами из бурого железняка, обросшими зеленой плесенью. По ним медленно текла вода. Пэт направила луч фонарика в дальний угол и тихо сказал:

— Смотри, Ренн!

На песчаном полу лежал белый скелет. В двух шагах от него лицом вниз еще один, кости пальцев вцепились в песок, колени прижаты к подбородку, как у младенца.

У Пэт дрожала рука, луч фонарика заплясал по сетке костей. Взяв у нее фонарь, я подошел поближе.

Первый скелет лежал на спине. Козы объели остатки одежды и разбросали кости по полу. Рядом — старинный пистолет. Деревянная ручка заплесневела и была изъедена червями, а ствол покрылся толстым слоем ржавчины.

На мизинце, покрытое пылью веков, тускло блестело золотое кольцо с большим рубиновым кабошоном. В сетке ребер торчал длинный, тонкий нож. Ржавое лезвие вошло глубоко в песок. Рукоятка ножа была украшена драгоценными камнями, мерцавшими под светом фонарика.

— Его убили, — прошептала Пэт.

Я кивнул и осветил другой скелет. В последней схватке со смертью он вцепился пальцами в землю и упал лицом вниз. На гладком, желтом круглом черепе ясно выделялась большая дыра.

— Он зарезал своего приятеля, но был убит выстрелом в затылок, — сказал я.

— Да? Посмотри-ка, Ренн!

Сквозь белые ребра скелета блестела куча золотых монет. Очевидно, человек прижал их к себе в минуту последней агонии.

Мы нашли сокровище с «Донны Люсии».

Пэт схватила меня за руку:

— Видишь, Ренн! Двое доплыли с берега, прихватив часть монет. — Она забилась в истерике, голос стал визгливым и пронзительным. — Им повезло. Такая удача! Но они не оценили этого. Для них важнее всего…

— Успокойся, дорогая! Успокойся, — я обнял ее за плечи. — Это было двести лет назад. Все давно кончилось.

Она вырвалась и стала бить меня в грудь маленькими кулаками:

— Нет, не кончилось! Никогда не кончится. Мужчины продолжают драться и убивать друг друга за то, от чего отказываются даже козы. Это же происходит с тобой, со мной, с Нино и Джони Акимото.

Ее как будто ударили по лицу, глаза потухли, уголки губ безвольно опустились.

— Ренн, Джони погиб… Джони Акимото больше нет…

Она потеряла сознание, я успел подхватить ее и вынес, как больного ребенка, на солнце.

Глава 18

Устроив ее на куче листьев в тени большой писонии, я снял рубашку и подложил ей под голову, влил в рот несколько капель воды. Через пару минут она открыла глаза, посмотрела мимо меня, потом обмякла и провалилась в сон смертельно уставшего человека.

Жалость, нежность, любовь и благодарность к этой неукротимо отчаянной девчонке охватили меня.

Нам предстояло много идти и далеко плыть. Моя усталая темнокожая девушка еще не была готова к таким испытаниям. Я посмотрел на лагуну: у черного люгера качались две лодки, наверху собралась команда. «Вэхайн» стояла на якоре. На ее раскаленной палубе лежало тело Джони Акимото, Нино Феррари исчез.

Я сел на скалу, закурил и задумался.

Армия прохвостов бежала после первого выстрела, но не было никакой гарантии, что они не пожалеют о своей трусости и не вернутся назад. Тогда нам придется ждать, когда они сойдут на берег, а потом плыть под дулом пулемета.

С другой стороны, если они будут слишком долго раздумывать, сработают наши мины, а за ними сдетонируют их собственные глубоководные. Черный люгер затонет. «Вэхайн» совсем рядом с ним, ей не избежать повреждений. Может быть, она тоже пойдет ко дну? Ударная волна сорвет ее с якоря и выбросит на рифы.

В этом случае мы окажемся совсем в плохом положении — убийца и жертва на необитаемом острове. По телу пробежала дрожь: абсурдная, но весьма вероятная перспектива. Нино говорил, что взрыв произойдет через три часа после того, как он прикрепит к днищу черного люгера мины.

С того времени, как мы с Пэт ушли в горы, прошло не более полутора часов. Добавим несколько минут на то, чтобы доплыть до «Вэхайн»: итого у нас в запасе не более двух часов.

Я оглядывал зеленую гладь лагуны в поисках Нино, надеясь увидеть его тело в преломлении солнечных лучей. Безрезультатно!

Посмотрел на люгер. На палубе толпилась команда, все кричали, жестикулировали, спорили, обвиняли друг друга. Обсуждали преимущества еще одной попытки, а может быть, бегства, пока слух об убийстве не достиг побережья.

У борта люгера покачивались и бились о планку привязанные лодки. Если через двадцать минут их не поднимут, значит, они решили искать нас.

Для раздумий у них оставалось два часа, потом люгер взорвется, белый песок моего острова обагрится кровью.

Пусть Пэт еще поспит — решил я, а потом мы спустимся на пляж и будем ждать. Дай бог, чтобы они уплыли, иначе придется ждать взрыва, садиться на лодку и идти на веслах до самого побережья.

Неожиданно я вспомнил, что не смогу предупредить Нино Феррари, он же не знает, что с нами случилось. Заметив из-за кормы «Вэхайн» бегство наших врагов, он мог подумать все что угодно.

Вдруг меня осенило. Полчаса уйдет на то, чтобы спуститься к пляжу, у нас в запасе остается целый час. Достану акваланги и незаметно подплыву к «Вэхайн». Будет трудно, но не хуже, чем Нино.

Приняв решение, я почувствовал усталость. Взглянул на спящую Пэт. Ее дыхание было глубоким и ровным, лицо медленно наливалось румянцем. К ней на щеку села мушка, Пэт пошевелилась, смахнула ее рукой, но так и не проснулась.

Измотанный и уставший, я сидел и наблюдал за моей девушкой. Внизу под скалой расстилался чудесный зеленый ковер острова, голубая полоска океана уходила к самому горизонту. У меня появилось новое, странное ощущение утраты. Я потерял друга, увидел обнаженный порок и убил воплощение зла — Мэнни Маникса. Я не испытывал угрызений совести, только отвращение и разочарование. Во мне пробудилось чувство незыблемости, будто я отбросил все лишнее, ненужное, раскрыл широко глаза и, наконец, увидел дикую красоту мира и понял, что я его частица.

Юноша становится мужчиной, когда усвоит истину: он обретет покой, изгнав со своей земли всех чужаков.

Вернувшись в пещеру, я поднял мешок из-под воды и стал сгребать в него потускневшие монеты. Вытащил из песка кинжал, бросил его сверху.

Кинжал не порезал мои руки, которые стали причиной гибели людей. Я боролся и выжил. Теперь монеты — мои, можно пользоваться ими по своему усмотрению.

Жалкие побелевшие кости не могли рассказать об участи своих хозяев. Между нами лежала пропасть двух веков, и ветер времени давно унес голоса этих людей.

Разбудил Пэт, она вымученно улыбнулась.

— Извини, Ренн! Я вела себя очень глупо, правда?

Я обнял ее, поцеловал и обрисовал наше положение, показав на палубу люгера, где вокруг капитана толпились матросы. Они перестали кричать и обсуждали свой следующий шаг. Лодки все так же качались на воде.

— Ренн?

— Да, родная?

— Как ты думаешь, с Нино все в порядке?

— Конечно.

Наверное, он под водой у кормового подзора «Вэхайн» экономит воздух для возвращения домой. Помнишь, Нино уже проделывал такие штуки?

Она кивнула и прошептала:

— Как бы я хотела, чтобы все поскорее кончилось.

— Не волнуйся, — сурово бросил я. — Подождем до захода солнца.

Засунул оставшиеся обоймы в карманы, передал ей пакет с едой, взял винтовку и нагнулся за мешком с золотыми монетами. Пэт странно посмотрела на меня, но промолчала.

— Да, дорогая, я их забираю, потому что мы победили. У меня есть долги. Нужно заплатить за дом и обеспечить нашу жизнь.

Она вздрогнула:

— На них кровь.

— Совершенно верно. Так же, как на этом острове и палубе «Вэхайн». Кровью полит каждый метр земли у любого порога, куда приходили мужчины. Они дрались с теми, кто хотел разрушить их мир. Понятно?

— Дай мне немного времени, — тихо попросила она, — и любви. Тогда я пойму.

Мы спустились по тропинке до того места, где лежал труп Мэнни Маникса, перешагнули через него и, не оглядываясь, пошли вниз.

В кустах перед лагерем мы осторожно раздвинули ветки и посмотрели на черный люгер: двое матросов привязывали на палубе лодку, другую поднимали на борт.

Они сматывали удочки! Мы долго лежали, опасаясь, что они передумают.

Матросы подняли якорь, затарахтел двигатель, черный люгер медленно направился к каналу. Мы встали и пошли в лагерь.


На теплом песке с сигаретой в зубах загорал Нино Феррари.

— Я не сомневался, что вы придете, — сказал он ласково.

У меня захватило дыхание от его высокомерной наглости.

— Какого черта…

Он помахал тонкой загорелой рукой:

— Мне повезло больше, чем я рассчитывал. Поставил мины, отправился на «Вэхайн» передохнуть. Услышал выстрелы. Когда они, как стадо, выбежали на пляж, я догадался, что произошло.

— Я убил Мэнни Маникса.

— Знаю. Они вернулись на люгер без него. Потом, пока они рассказывали, какими были героями, выбрался на берег. Я очень устал.

Я показал ему мешок с золотыми монетами и кинжалом.

— Он тихо присвистнул.

— Где?

— В пещере, за расщелиной. Находка Пэт. Деньги и два скелета. Они убили друг друга.

— Рядовой финал, — спокойно бросил он.

В его глазах исчезли искорки смеха. Лицо посерело. Он выглядел усталым и постаревшим. Тем же самым тоном он ответил на мучивший меня вопрос.

— Теперь очень скоро.

Нино с трудом поднялся, мы подошли к кромке воды.

Наступило время прилива. Черный люгер медленно пробирался через канал. Нас заметили. Может быть, они решат вернуться?

Но они не вернулись. Люгер вырвался на глубоководье, рулевой держал курс на юг, пока корабль не миновал течение у рифа, потом повернул на восток. На воде плавали длинные тени мачт.

И вдруг раздался глухой взрыв, за ним другой. В воздух поднялся столб воды. Люгер подпрыгнул и с сильным всплеском упал в море. В кипящую воду полетели люди-марионетки. Корабль перевернулся. Мы увидели сорванные люки, дыры в борту. Море бурлило и пенилось. Из воды, как пробки, вылетали люди, в бешеном водовороте кружились останки корабля.

Наконец все стихло, поднялась огромная волна и пошла на риф. Те, кто выжил, держались за обломки. Двое или трое с печальной медлительностью пытались добраться вплавь.

— Это еще не конец, — сказал Нино Феррари.

Мучительно долго тянулись секунды. Мы стояли у кромки воды, объятые ужасом. Потом одна за другой взорвались глубоководные мины.

И снова фонтан воды: с неба посыпались рыбы, песок, водоросли. Вода кипела и бурлила, как огромный вулкан.

Люди исчезли. В бешеном потоке мелькали изломанные жалкие тени. Мы наблюдали за последним актом древней, кровавой трагедии, окаменев от ужаса.

Поднялись огромные волны. Заходящее солнце позолотило малиновую воду. Мы увидели черные плавники акул, завершающих бойню.

Мы с Пэт повернулись и медленно пошли к палатке.

Я оглянулся, у самой кромки воды, распрямив плечи, стоял Нино Феррари. Он поднес к лицу руку, наблюдая за кроваво-красным морем.

За ним вытянулась изломанная тень, напоминавшая… виселицу на песке.

Эпилог

На острове в виде полумесяца стоит дом. Если взглянуть с большой тенистой веранды на лагуну, можно увидеть «Вэхайн». От дома спускается дорожка, по ее краям растут белые колокольчики, малиново пламенеют вьюнки.

Маленькая загорелая женщина ведет малыша. Они машут мне руками, чтобы я поскорее сошел на берег.

Мы выходим на полянку, посередине которой возвышается огороженная кораллами белая плита. Останавливаемся, я срываю алый цветок и кладу к подножию плиты. Мальчик с удивлением наблюдает за знакомым ритуалом.

Цветок завянет, но за ним появится второй, третий. Так будет продолжаться до тех пор, пока мы живем на этом острове. Когда мой сын подрастет, я расскажу ему одну историю и объясню значение вырезанных на камне слов.

В ПАМЯТЬ

О ДЖОНЕ АКИМОТО,

ВЕЛИКОМ, ОТВАЖНОМ ДЖЕНТЛЬМЕНЕ.

ДА УПОКОИТСЯ ПРАХ ТВОЙ!

Гийом Ру

— «АМЕРИКАШКИ» —

Пролог

Гордон Сандерс смотрел в окно. Перед ним, по дороге, шедшей вдоль Булонского леса, вплотную друг к другу проезжали две машины, перемигиваясь фарами. Немного дальше они остановились, и из каждой вышли мужчина и женщина.

Гордон отчетливо видел лишь силуэт женщины, вышедшей из первой машины. На ней было длинное вечернее платье. В сумерках, слабо освещенных светом дальнего фонаря, она напоминала призрак.

Приглушенно смеясь, обе пары обменялись несколькими словами. Уезжая, призрак села во вторую машину.

— И девицы отвечают на ваши вопросы? — услышал он рядом с собой удивленный голос.

Даже не оборачиваясь, Гордон понял, что голос принадлежал Уильяму Корнеллу и что он обращается к Дороти Мерфи, опасной сплетнице из «Космополитен». Сорокапятилетний Корнелл, со строгим лицом священника, терялся, как девочка, перед всем, что выходило за рамки его пуританского воспитания.

Дороти рассмеялась резким смехом, сопровождавшимся звоном ее многочисленных браслетов и колье. Она была похожа на весьма плотную и горластую амазонку, однако, весьма соблазнительную.

— Отвечают ли они? — воскликнула она. — Они даже присочиняют, чтобы придать остроту своим пресным занятиям любовью. Вы даже не можете представить себе, что бы сделали некоторые женщины, лишь бы о них говорили в иллюстрированных журналах!

«Если там, на улице, все играют в игру секса и случая, то здесь довольствуются тем, что говорят об этом», — подумал Гордон. Голоса вокруг него сливались в неясный гул. Он знал, что вскоре будет совершенно пьян. Он знал себя так хорошо! Однако это его заставило бы прекратить выпивку.

Он поискал глазами Дженни, свою жену. Кристиан де Льезак — его называли Консулом, так как прежде он занимал этот пост в Нью-Йорке — составлял ей компанию. В неописуемой мешанине нелепых нарядов, которые носили женщины и которые представляли собой последнюю моду, Дженни выделялась своей простотой: на ней была голубая туника без рукавов. Нежная красота ее лица мгновенно привлекала внимание.

Дженни и Льезак оба говорили с таким печальным видом, что Гордону показалось, будто он находится не на вечеринке, а стоит у гроба покойника. Возможно, причиной тому был этот громадный, мрачный и одновременно привлекательный чернокожий, который, сидя в глубине салона, наигрывал на гитаре меланхоличные южноамериканские мелодии? Или разговор Кристиана?

Гордон едва знал его. Примерно сорока лет, со спортивной фигурой, изысканный и обольстительный, это был приветливый человек, всегда в хорошем настроении, который с первого же взгляда вызывал симпатию. Однако в этот вечер лицо его было мрачным и раздосадованным.

Дженни перехватила взгляд Гордона. В ее глазах, формой и цветом напоминавших миндалины, он прочел призыв о помощи.

Гордон хотел пробраться к ней, но Дороти вцепилась в него мертвой хваткой. Билли Боттомуорт, которым она также завладела, посмотрел на него глазами испуганной жабы, полными отчаяния.

— Ты останешься здесь, бэби. Я больше не позволю тебе покинуть меня в течение всего вечера!

Она живо подмигнула ему и продолжила начатый разговор.

— Вчера я сделала репортаж о блестящей ученице Смит Колледжа, ей как раз исполнилось двадцать лет. По сравнению с подвигами этой цыпочки рассказы де Сада кажутся чепухой! Она принадлежит к одной из самых богатых и самых снобистских семей Бостона. И вы думаете, что она захотела сохранить анонимность? Вовсе нет!

— Невероятно! — воскликнул Корнелл, одновременно шокированный и заинтригованный.

— Как утверждает это маленькое порочное создание, — сказала Дороти, — сексуальные качества французских мужчин не соответствуют их репутации. Она также упрекает их в том, что они слишком часто портят хорошее воспоминание о своих подвигах, оказываясь вне постели весьма скупыми, например, в выборе ресторанов!

Она снова засмеялась, зазвенев своими грубыми украшениями. Это была не женщина, а какая-то ходячая скобяная лавка.

Дженни, покинув Льезака, пыталась пробраться к Гордону, но хозяин, Мэнни Шварц, остановил ее, чтобы прошептать несколько слов на ухо. Завладев ее рукой, он стал что-то говорить ей, сохраняя свой обычный самодовольный вид. Однако можно было заметить, как он иногда бросает на Дженни восхищенный и, что было совершенно немыслимо для него, нежный взгляд.

Мэнни выглядел таким, каким он и был: богатым, хитрым и ищущим наслаждений. Все в нем бросалось в глаза — от рыжих волос до тяжелого подбородка. Он всегда носил в петлице цветок, вышедшее из моды украшение, которым он, однако, щеголял с весьма самодовольным видом. У Дженни был отсутствующий вид, и она старалась вырвать у Мэнни свою руку.

Дороти, выбрав стратегическую позицию рядом с маленьким круглым столиком, на котором было все необходимое для выпивки, налила себе новую порцию бурбона. Тревожно оглянувшись, она наполнила стакан Гордона.

— Послушай, бэби, — строго сказала она ему. — Если мне не удастся тебя расшевелить, то я разревусь. И я предупреждаю тебя, что меня хватит на все три акта, как в Опере!

Гордон очень любил Дороти. Она работала так же естественно, как и жила, тормоша людей с веселым напором и бесцеремонностью, как если бы она трясла сливовое деревце, чтобы вырвать признания или приподнять завесу над их интимной жизнью. Раз в полгода она приезжала собрать материал о «романтичной и эротичной парижской жизни» для читательниц «Космополитена», этой женской версии «Плейбоя». Мэнни представил их друг другу два года назад, и с тех пор Гордон был для нее секретарем, переводчиком и, в основном, гидом во время ее визитов в Париж.

— Да, чтобы не забыть, — прошептала она ему, — зайди завтра за мной в гостиницу в десять часов. Ты должен помочь мне взять интервью у пилота «Эр Франс», который кажется мне большим специалистов по американским женщинам. Ведь надо, чтобы мои читательницы знали бы также и оборотную сторону медали, правда?

— Ваше расследование, Дороти, кажется мне весьма неполным, — с иронией сказал Билли Боттомуорт, который слушал их разговор. — Я бы даже сказал, поверхностным. Вы ограничиваете его тем, что американские женщины думают о французских мужчинах, и наоборот. Но ведь есть и другие. Вы полностью пренебрегаете сексуальными меньшинствами! Что, например, думают об этом гомосексуалисты?

— Билли, вы ненасытны! — сказала смеясь Дороти. — Я уже опубликовала о вас три интервью! Решительно, вы настаиваете на том, чтобы я говорила о вас во всех моих статьях.

Нисколько не смутившись, Билли захихикал фальцетом. Он вовсе не скрывал своих особых привязанностей и вызывающе направился к своим двум котяткам, которые благоразумно держались в стороне, в глубине салона: Белькир, марокканский танцовщик, более миловидный, чем женщина, и Эрик, завсегдатай парижских улиц, с фигурой, похожей на зеркальный шкаф, но с лицом соблазнителя из немого кино.

Рядом с ними Билли казался живым контрастом. Он был не только маленьким и хрупким, но и очень некрасивым. Блестящий писатель с язвительным и сокрушительным умом, он писал книги, которые печатались в миллионах экземпляров, и американская молодежь наизусть цитировала его фразы. Однако, как человек, он был скорее незначителен. Как часто бывает с писателями, он обретал величие лишь в словах, все остальное в нем было пустым и ничтожным.

Гордон завидовал Билли, который писал с такой же легкостью, как дышал, а он, когда садился за стол, с трудом находил слова. Вот уже пять лет, как он начал писать роман, и он не знал, сумеет ли когда-нибудь закончить его. Правда, он испытывал те же трудности и тогда, когда говорил. Засиживаясь до поздней ночи, он был неспособен закончить фразы, как если бы он считал незначительным то, что хотел сказать. Ему надо было много выпить, чтобы язык его развязался. Тогда он своим теплым баритоном начинал рассказывать захватывающие истории, делая их зримыми для слушателей. Он сочинял их тут же, на месте, находя удовольствие в том, чтобы с неумолимой логичностью создавать и распутывать самые странные и самые абсурдные ситуации. А иногда самые страшные.

Дженни удалось освободиться от Мэнни, и она направилась к нему. Она поравнялась с Билли, и ее лицо сразу же озарилось. Они расцеловались «на французский манер», в щеки, и оживленно заговорили.

Гордон смотрел на них со смутным чувством досады, потому что Дженни, казалось, забыла о нем. Она восхищалась Билли, как юная школьница.

Гордон залпом выпил новый бокал бурбона. Фигуры окружавших его людей начали расплываться, но он держался по-прежнему прямо. Он никогда не показывал ни малейшего признака опьянения. Он почувствовал, как рука Дженни легла на его плечо. Ему показалось, что рядом с ней стоит Корнелл.

— Расскажите же нам одну из ваших историй, Гордон, они такие увлекательные!

Это действительно был голос Корнелла, который, как дальнее эхо, казалось, доносился со дна пропасти.

Глава 1

Зазвонил будильник. Гордон, не открывая глаз, протянул руку, чтобы нажать на кнопку звонка, затем перевернулся на другой бок. Прижавшись к Дженни, он медленно погладил ее длинное тело. Она была голой. Бесспорно, по возвращении домой они занимались любовью. Он приподнялся и приоткрыл глаза. Его пижамная куртка, которая служила Дженни ночной рубашкой, валялась на полу. Да, они занимались любовью. Однако он не помнил этого. Теперь все чаще ему случалось терять память. Он приходил в себя после вчерашних возлияний в состоянии, близком к амнезии. Его воспоминания были несвязными и расплывчатыми. В таком состоянии он смог бы совершить преступление, о котором потом и не вспомнил бы. Однако такой опасности не было, Гордон был воплощенная мягкость.

Он приподнялся и нерешительно направился к кухонной раковине. Он быстро выпил стакан воды, его единственный стакан за весь день. Затем, как он неизменно делал каждое утро, он выпил стакан томатного сока и две чашки крепкого кофе, гримасничая, как бегун на длинные дистанции. Только после этого он медленно и методично приступал к выпивке.

Держа в руке вторую чашку кофе и одетый лишь в полинявшую полосатую рубашку с потертым воротничком, он подошел к окну. Он носил старые рубашки вместо пижам, куртки которых Дженни систематически конфисковывала для личного употребления. А пижамные брюки он всегда дарил консьержке, для ее мужа.

Он взглянул на здание, стоявшее напротив. Большая часть ставен была закрыта, не потому, что было еще рано, а потому, что был август и почти все соседи уехали в отпуска.

Гордон и Дженни Сандерс принадлежали к американской колонии Парижа и его предместий. Это была смесь различных профессиональных занятий и праздного образа жизни, от бизнесмена до художника; в основном это были лишенные корней люди, несмотря на их «парижский вид». Существовала и другая колония, колония молодых или «хиппи», но ее Гордон и Дженни не посещали. Они принадлежали к поколению, которое из всех наркотиков признавало лишь алкоголь; и хотя они были разорившимися людьми, они создавали видимость почти буржуазной респектабельности, по крайней мере для соседей и коммерсантов своего квартала. Действительно, они «отличались» от других, но ведь давно известно, что у «америкашек» были свои странные обычаи и вкусы, особенно в том, что касалось «буффонады». Все также были уверены, что у них немало денег. Иначе, почему они жили во Франции?

Гордон жил во Франции уже двадцать лет. Он покинул свой родной Лоуренс в штате Канзас, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Дженни, уроженка Техаса, с самого детства жила в Лос-Анджелесе. Стипендия для изучения пантомимы привела ее в Париж в 1963 году. Здесь она встретила Гордона. После года совместной жизни они поженились. Они никогда не были счастливы и у них не было ребенка.

Уже три года они жили в Севре, зажиточном предместье, рядом с самым шикарным и снобистским районом Билль д'Авре.

Среди каштановых деревьев две приземистые квадратные башни смотрели друг на друга, невыразительные, несмотря на ложную роскошь и подстриженный газон. Это называлось Резиденцией Делакруа. Впрочем, на каждом углу здесь, на прибитых к зданиям табличках можно было прочесть имена художников и писателей. Это было просвещенное предместье.

Именно Мэнни Гордон был обязан тем, что живет теперь в просторной и удобной квартире. Еще одним долгом больше. Мэнни купил несколько квартир в этом здании — это была лишь часть его многочисленного и разнообразного размещения капитала, — и будучи всегда щедрым по отношению к Гордону, он заставил его вместе с Дженни покинуть маленькую студию, где они теснились, чтобы разместиться в новой квартире. Он никогда не требовал с него никакой платы за квартиру. Во всяком случае, Гордон и не смог бы заплатить.

Небо было хмурым. Бесспорно, ночью шел дождь. В лужицах на балконе плавали несколько окурков и разорванный конверт от последнего письма его матери. Она регулярно писала ему каждые две недели, но за все двадцать лет она ни на йоту не отошла от общепринятых в выражении привязанности слов и выражений. Исключения составляли лишь редкие известия о свадьбе или кончине людей, лица которых уже стерлись из его памяти.

Однако ее последнее письмо внезапно перенесло его в прошлое. Ему тогда только что исполнился двадцать один год, он вернулся с войны в Корее, и с ним была молодая женщина… Ее звали Мэри.

Над баром висел термометр в виде банджо, который ему прислала мать на последнее Рождество. На нем было написано «Привет из Лоуренса, Канзас», и сейчас он показывал пятнадцать градусов. Это было вновь гнилое лето, которые случались в парижском районе и к которым Гордон в конце концов приноровился, философски покорившись судьбе. По-иному дело обстояло с Дженни. В Южной Калифорнии даже зимой стояла чудесная и теплая погода; она так и не сумела привыкнуть к парижским холодам и все меньше была склонна оставаться в городе в августе.

— Мэнни обязательно пригласит нас в сентябре на свою виллу в Антибах, — строил планы Гордон, чтобы подбодрить ее.

Мэнни, как многие богатые американцы, неизменно доставлял себе снобистскую роскошь оставаться в Париже на август месяц. Освободившись от машин и обитателей, уехавших в оплаченные отпуска, Париж также становился городом отпускников.

Однако Дженни не любила Мэнни и страдала от его явного самодовольства.

Гордон жадно выпил свою первую порцию кальвадоса. Пить кальвадос или виноградную водку — это был его собственный снобизм, снобизм разорившегося человека. Можно было напиться и без более дорогого виски, и это было очень по-французски.

Он пошел налить себе еще стаканчик, когда услышал скрипение кровати в спальне: это, конечно, проснулась Дженни.

Он не мог поверить, что утро уже прошло. Дженни редко вставала до полудня. Он посмотрел на свои часы, было только девять часов. Он почувствовал облегчение. С недавних пор он заметил, что выпивка не только отбивала у него память, но и заставляла терять ощущение времени. Однако сейчас он выпил лишь первый стаканчик за день!

С виноватой поспешностью мальчишки, застигнутого врасплох, Гордон поставил на место бутылку и стакан. Он услышал шлепанье ног Дженни. Она всегда ходила дома босиком, — единственная привычка, оставшаяся от маленькой дикарки, которой она была в детстве. С годами ее тело стало искусственным и хрупким, и, хотя она была танцовщицей, тело ее, казалось, с трудом держится прямо.

Гордон выглянул на улицу, чтобы успеть проглотить глоток вина, а затем повернулся к Дженни. Одетая в трусики и его пижамную куртку, с короткими волосами, она походила на мальчишку. С Белькиром в качестве партнера она готовила, по идее Билли Боттомуорта, балет для кафе-театра левобережья. Ради этого, и к великому ужасу Гордона, который не мог ей этого простить, она подстриглась и подтемнила свои длинные белокурые волосы.

Она коснулась его щеки поцелуем и уселась напротив. Гордон вдохнул аромат ее духов. Она признавалась, что у нее плохо развито обоняние, и любила лишь пряные духи.

— Сегодня ты встала рано… — пробормотал он.

— Я хотела видеть тебя до того, как ты уйдешь. — Она посмотрела на него взглядом, в котором читалась недосказанность, а затем отвела глаза, как бы испугавшись чего-то.

Ему также показалось необычным и несвоевременным это желание видеть его.

— Вчера ты был таким воодушевленным, — сказала она с решительным видом. — Ты рассказал ужасную, но очень красивую историю. Припоминаешь?

Нет, он только помнил, что они пошли к Мэнни и что он видел там вначале нескольких людей, лица которых вскоре потонули во мгле.

— Жалко, что ты не помнишь! Ты смог бы сделать из этого прекрасный роман…

Она прикусила язык, уже жалея о том, что разбередила старую рану — его неспособность писать книгу. Однако можно было подумать, что сегодня утром Дженни не могла сдержаться. На этот раз ей необходимо было выговориться.

— Иногда твои истории так забавны. Настоящие детективные романы!

— Это меня удивляет… Детективные романы никогда меня не интересовали, и не думаю, что располагаю хоть малым талантом для того, чтобы их сочинять, — ответил Гордон.

— Ты это делаешь очень хорошо, когда…

Она не осмелилась закончить фразу.

— Когда я накачаюсь спиртным? — сказал он за нее, с горькой усмешкой. — Только когда я пьян, я могу придумывать такие глупости!

— Однажды вечером ты изобрел по меньшей мере десяток прекрасных преступлений… Ты действительно не помнишь? — настаивала она. Это походило скорее на допрос, а не на любопытство.

Нет, Гордон ни о чем не помнил. В глазах Дженни промелькнула ирония:

— Надеюсь, что ты не стараешься неосознанно отделаться от меня. Без меня ты смог бы откопать богатую женщину, чтобы она содержала тебя вместо Мэнни.

Она что, шутила? Или вдруг стала злой? Сжатые челюсти нарушали нежный овал ее щек. Ее обычно спокойное лицо выражало что-то грубое и упрямое, чего он никогда у нее не замечал.

— В таком деле, Дженни, ты разбираешься лучше, чем я. Богатые наследницы еще не решаются выходить замуж за подобных мне мужчин, — сказал он, поворачиваясь к бару. 150 Он, конечно, предпочел бы выпить, чем продолжать этот разговор.

Он ушел в спальню. Надо было одеться и уходить. Он, конечно же, опоздает на свою встречу.

Слишком гордая, Дженни никак не могла примириться с тем, что Гордон жил за счет Мэнни. Однако Гордон был по-своему горд. Он скорее погиб бы от истощения, прежде чем попросил бы у кого-то хоть что-нибудь, и отвергал всякую помощь с ожесточением, похожим на ненависть. Но не так было с Мэнни. Более глубокие, чем деньги, узы связывали этих двух мужчин в течение более чем двадцати лет. Они были настолько дружны, что принимали друг друга такими, какими были, со всеми недостатками, непоследовательностью и даже мелочностью. Ни Мэнни, ни Гордон не строили иллюзий ни по отношению к себе, ни по отношению к другим людям. Но у них была одна уверенность: они могли в любой момент рассчитывать друг на друга.

Однако Дженни, по мере того, как рассеивались ее иллюзии о литературном успехе Гордона, казалось, все больше сердилась на Мэнни. Раз Гордон пил на его деньги, значит, Мэнни был в этом повинен. Рикошетом она взваливала на Мэнни все, в чем не осмеливалась обвинять своего мужа. Ведь Гордона ни в чем нельзя было упрекнуть. Он был самым тихим и самым обездоленным из мужчин. А то, что он стал законченным алкоголиком, что он не писал, то она знала, как он сам страдал от этого больше других. Какая-то другая женщина, более амбициозная, более агрессивная, возможно, смогла бы ему помочь, вытащить его из этой трясины. Но так же, как и Гордон, она не была создана для борьбы.

Она тоже в какой-то степени потерпела поражение в своей карьере танцовщицы. Однако ее ремесло, пусть нестабильное и плохо оплачиваемое, тем не менее было для них единственным более или менее надежным источником доходов. Гордон лишь изредка выполнял такую же работу, как и Дороти. Они перебивались кое-как, благодаря тому, что Дженни зарабатывала, давая уроки в Американском студенческом центре. Весьма прилежная ученица Марты Грэхэм и Хэнни Хольм, Дженни должна была для продолжения карьеры срочно уехать в Штаты, после того, как она закончила свою стажировку в Париже в качестве мима. Она же выбрала Гордона. Возможно, теперь она уже начинала сожалеть о своем выборе. С некоторых пор она пряталась за ласковой отчужденностью, которую Гордону почти не удавалось разрушить. Однако он очень любил ее, но, подобно терпящему кораблекрушение, был слишком занят своим собственным спасением, чтобы по-настоящему заботиться о ней.

Он сказал себе, что в целом мире у него оставалась одна она, и мысленно в тысячный раз поклялся, что начнет писать книгу и перестанет выпивать. Когда?

Когда он вернулся в комнату, Дженни не пошевелилась.

— Гордон…

Охваченная внезапным порывом, она поднялась со стула, но ничего не сказала. Взяв его руки и положив себе на талию, она молча смотрела на него, напряженная и умоляющая.

Гордон не захотел уйти, не поцеловав ее в лоб. Она откинулась назад, как стебель цветка, чтобы он заключил ее в объятия, но он подумал, что она хочет уклониться от этого.

Он поспешил к двери.

— Прощай, Гордон…

Смутное предчувствие побуждало его остаться, но он отбросил его, как ребячество.

— До скорого, Дженни, — сказал он, не оборачиваясь и закрывая за собой дверь.

Глава 2

Гордон поправил берет, стоя перед почтовым ящиком и пытаясь разглядеть через выемку, есть ли там письма. Берет был для него самым главным, его единственной причудой в гардеробе. За исключением пенсионеров, немногие парижане еще носили береты. Но Гордон, из какого-то анахроничного кокетства, всегда надевал свой на курчавую голову, к тому же берет был еще и белым.

— Что вы здесь делаете?

Окликнувший его голос был хриплым и простонародным.

Осторожно высунув голову из-за чуть приоткрытой двери, обеими руками вцепившись в ручку, чтобы в случае необходимости захлопнуть дверь перед носом постороннего, мадам Бертран, которая замещала консьержку мадам Лафон, уехавшую в отпуск, разглядывала его с головы до ног недоверчивым и суровым взглядом.

— Ну что? Сюда запрещен вход…

Она завершила свою фразу нетерпеливым жестом, более красноречивым, чем любые слова.

— Но мадам, я господин Сандерс… Я живу здесь! — пробормотал Гордон, охваченный внезапным гневом и готовый ответить сокрушительной бранью на любое новое замечание.

При звуке его заокеанского акцента недоверчивая гримаса на лице мадам Бертран, как по мановению волшебной палочки, сменилась заискивающим выражением:

— Ах, так вы тот самый американец с третьего этажа! Люсьена говорила мне о вас. Она сказала, что это самые приятные люди во всем доме! Они не ходят с зашитыми карманами, как другие!

Она уже думала о своих чаевых. Однако несмотря на заискивающий вид, в глазах ее горел самоуверенный огонек, как если бы она не могла, даже наклонившись, смотреть на Гордона не свысока.

Он заметил это. Он уже привык к подобным взглядам, которые научился принимать с еще более высокомерным видом. Он сказал себе, что его собеседница вовсе не заслуживала того оскорбительного ответа, который уже вертелся у него на языке.

— Я извиняюсь, но мне надо за всем следить. Все уехали в отпуска, и вы представляете, какое это искушение для бродяг? Они не остаются без работы в это время!

Она была среднего роста и, без сомнения, ее умственные способности были такого же размера. Высоким у нее был только голос.

— Вы слышали, что произошло позавчера в Сэн-Клу? Они убили сторожа на одной из вилл. И вовсе не выстрелами из револьвера, как в ваших «вестернах»…

Она вновь пристально посмотрела на него:

— Ну, как в ваших фильмах. Эти злодеи все проделали тихо. Они задушили сторожа и повесили его в погребе, среди окороков! Они утащили все, но только не окорока. Должно быть, это были вегетарианцы, — сказала она, усмехнувшись, чтобы показать, что она тоже могла сострить.

Гордон, согласно кивая головой, стал потихоньку пятиться. Она была неглупа и поняла. Пробормотав «До скорого!», она закрыла задвижку двери своей комнатушки.

Гордон вновь подавил желание вернуться в квартиру и побежал к вокзалу. Вокзал находился в ста метрах, на маленькой площади, которую он так любил, потому что она хранила старое очарование опереточной декорации 1890 года. Посмотрев на вокзальные часы, он увидел, что у него еще было время, по крайней мере для того, чтобы забежать в бистро. Он ворвался туда, как вихрь, заказал небольшую порцию кальвадоса и проглотил ее залпом, предварительно положив на прилавок пятифранковую бумажку. Поезд только что подошел к перрону. Он не стал ждать сдачи и побежал к своему вагону.

Он замедлил бег, вспомнив о Дженни, о ее странном, неприятном поведении.

Поезд уже отправлялся.

Господин Поль, хозяин бистро, худой и педантичный овернец, привычным движением руки смахнул монеты в чашку для чаевых.

Прежде чем вновь погрузиться в чтение «Тьерсе», он два раза прополоскал стакан Гордона, чего никогда не делал ни после арабов, ни после португальцев.

Гордон был чернокожим.

Мадам Бертран томилась от скуки в своей комнатушке в ожидании начала телепрограмм. Еще не было и десяти часов, и ей надо было ждать еще два с половиной часа.

Сидя у окна, она стала перелистывать газету «Орор», пока не нашла страницу, на которой печатались сообщения об убийствах, кражах и других происшествиях, и решила, что надо надеть очки. Продолжая читать очень вдумчиво, она по временам смотрела на двор, чтобы окликнуть кого-нибудь из жильцов, более словоохотливых, чем Гордон.

После ухода Гордона Дженни несколько секунд сидела неподвижно, не находя сил, чтобы встать.

Затем она заставила себя подняться со стула и повернула ручку телевизора, который она, впрочем, почти никогда не смотрела. Программа еще не началась, и был слышен лишь голос певца, который был ей не знаком.

Она посмотрела на часы. Было девять часов тридцать минут. Она расстроенно взмахнула рукой, как будто время тянулось для нее мучительно медленно.

Она стала расхаживать по комнате, иногда останавливаясь, чтобы со смутной тревогой посмотреть на безделушки, которые она собирала с самого детства. В разных местах стояли ее и Гордона фотографии, бывшие вехами их семилетней совместной жизни. На других фотографиях она была одна, в облегающем костюме танцовщицы: казалось, что она сейчас улетит, оттолкнувшись босыми ногами от земли, силу притяжения которой ей удалось преодолеть, по крайней мере на этих фотографиях.

В верхней части буфета была выставлена ее коллекция коробочек. Их там было не меньше сотни, различного происхождения, разных эпох и самого разного назначения, среди которых было несколько музыкальных шкатулок и шкатулок с сюрпризами. Самой роскошной вещью в ее коллекции была эмалированная коробочка для мушек восемнадцатого века, с автографом Ван Бларенберга. Это была драгоценная вещь, которую Мэнни подарил ей на свадьбу. Она взяла одну из самых маленьких и самых скромных шкатулок, с мозаикой по дереву, подарок Гордона во время их пребывания в Сорренто.

Она вновь посмотрела на часы. Гордон должен был сесть на поезд, отправлявшийся в 9.30 или самое позднее — в 9.45. Сейчас же было 9.50. Значит, он уже ехал в Париж.

Она подошла к телефону и стала медленно набирать номер, не вынимая палец из отверстия диска, пока он не вернется в начальное положение, как будто она могла стереть цифру, которую только что набрала. Однако набирая последнюю цифру, она убрала палец. Скорее даже, она его вырвала, как будто поранившись. Диск вернулся на прежнее место. Для Дженни уже не было возврата.

* * *

Из окна мадам Бертран заметила грузовое такси, которое въехало в ворота и, замедлив ход, остановилось перед домом.

Из машины вышли трое грузчиков, одетых в теплую голубую форму. Двое из них были вылитыми грузчиками: коренастыми и пузатыми; третий же, очень молодой, казалось, еще не проснулся. Он направился к ее комнатушке, в то время как двое других начинали разгрузку.

Мадам Бертран приоткрыла дверь, не снимая, однако, двойной цепочки.

— Привет, тетушка! Господин Юссно, пожалуйста? — спросил он, самодовольно улыбаясь и низко склонив к ней лицо со свежим загаром.

Мадам Бертран просмотрела список жильцов.

— Это на четвертом этаже… Да подождите же!

Крестик рядом с фамилией заставил ее обратиться к тетрадке, в которой мадам Лафон записала свои инструкции. Она пошла за ней. Это было ее чтение на ночь, но крепкий сон мешал ей прочесть эти записи. Она вернулась с очками на носу и громко прочла:

— Я сама должна открыть вам. Ключ… в ящике буфета налево…

Она остановилась. Остальная запись предназначалась только ей. Ее кузина рекомендовала ей внимательно следить за грузчиками. Господин Юссно тоже был щедрым жильцом.

— У вас там надолго? — спросила она, открывая свою дверь. Она закрыла ее на ключ и пошла к лестнице впереди грузчиков.

— Надо перетащить целый сундук, — ответил молодой грузчик.

— Надеюсь, что вы закончите работу до половины первого, — сказала она озабоченно, думая о своем телевизоре.

— Ну, мы, тетушка, быстрые ребята, ни о чем не беспокойтесь, — успокоил он ее.

* * *

Дженни упала в кресло. На лбу у нее выступили капли пота. Она закусила губы, иначе бы она разревелась.

«Как я могла дойти до этого? Я сошла с ума», — подумала она. Действительно ли было слишком поздно, чтобы повернуть вспять? Конечно. Однако Дженни была по натуре такой легкомысленной, непоследовательной, нерассудительной, что вновь и вновь задавала себе этот вопрос.

Однако она могла бы найти другой способ, чтобы оставить Гордона. А способна ли она была на выбор? Нет, Дженни могла лишь поддаться порыву, потеряв голову, как птица, подхваченная порывом ветра.

Она рывком поднялась с кресла и подошла к окну. У входа остановилось грузовое такси. Она задернула занавески, и комната погрузилась в полумрак. Затем она сбросила пижамную куртку и наклонилась, чтобы снять трусики.

Сейчас, стоя обнаженной, с коротко подстриженными волосами, с длинной и узкой спиной, с грудью девочки-подростка, с белой, почти прозрачной кожей, под которой лазурными ручейками прорисовывались вены, она казалась еще более хрупкой.

Она прошла в спальню и открыла стенной шкаф. У нее было мало платьев, однако она колебалась, не зная, какое надеть. Гордон всегда решал это за нее. Она не могла самостоятельно сделать даже такой выбор.

Дверь ее квартиры приоткрылась: кто-то осторожно толкнул ее снаружи. Плохо смазанные петли слегка заскрипели.

Дженни ничего не услышала.

* * *

Грузчики закончили работу до полудня, хотя более молодой предоставил все сделать своим двумя приятелям. Он ограничился тем, что появлялся на короткое время, чтобы взглянуть, как идут дела, и простодушно улыбался мадам Бертран, сидевшей верхом на стуле, как часовой на посту.

— Скорее, ребята, пошевеливайтесь! — развязно крикнул он, появившись, а затем снова исчезая.

Мадам Бертран была готова поклясться, что его спецовка теперь была чище, чем раньше.

— Ну, уж этот-то не перетрудится, правда? — сказала она с язвительной мстительностью.

— Это сын хозяина, чего же вы хотите? — пояснил более пожилой грузчик, примерно сорока лет. Его массивное лицо, ничего не выражавшее, наводило на мысль о дубинке.

Другой грузчик, с круглым и красным лицом над крепкими плечами, начал смеяться.

Мадам Бертран послышался во дворе скрежет покрышек автомобиля, отъезжавшего на большой скорости. Она поднялась, чтобы посмотреть в окно.

Легкий грузовой «Пежо» поворачивал за угол улицы. Однако она не была уверена, что машина отъехала от их дома.

* * *

Она проводила их до выхода. Она работала консьержкой лишь тогда, когда наступал август, чтобы помочь своей двоюродной сестре. Однако она работала с такой профессиональной ответственностью, что вполне компенсировала все оставшиеся месяцы года.

Она заметила длинный ящик и другую мебель, оставшуюся в грузовичке.

— А это? — спросила она, нахмурившись. — Вы это забыли?

— А это надо доставить в другое место, тетушка, в Париж, когда будем возвращаться, — ответил молодой грузчик, сгибаясь пополам, чтобы усесться за руль.

Мадам Бертран посмотрела вслед удаляющемуся грузовику.

— По крайней мере, этот парень водит машину! Наверное, он только на это и способен! Изображает из себя асса за рулем и в кровати! — твердо заключила она.

Она подумала о своем сыне, которому никогда не могла простить того, что он избрал гробом свой подержанный «4 Л».

Выйдя из такси, Дороти заметила Гордона на террасе «Двух макак» и погрозила ему пальцем. Он был в компании Мэнни Шварца и Уильяма Корнелла и продолжал возлияния, которые начал у Мэнни несколько часов назад.

— Вот он, наконец-то! Разве так делают? Подвести меня именно в такой день, когда я особенно нуждаюсь в твоем таланте переводчика?

Она уселась между Мэнни и Корнеллом. На ее шее висел длинный кулон, отчеканенный горцами из Закопане, к которому она добавила три ряда тяжелых цепочек.

— Мне очень жаль, — пробормотал Гордон… — Но я опоздал на поезд…

Мэнни навострил уши, предвкушая забавную сцену, когда Дороти будет выговаривать Гордону.

— Ты должен был опоздать по меньшей мере на четыре поезда! Ты позвонил мне лишь в десять тридцать, чтобы предупредить меня. К счастью, мой пилот оказался галантным мужчиной, он меня подождал!

Поскольку Гордон медлил с ответом, Мэнни со скептическим видом, подозвал официанта, чтобы заказать бурбон для Дороти и новые порции для них троих. Вслед за ним Корнелл стал наблюдать за Гордоном, изогнув две свои единственные морщины, прямые, как рельсы, которые из конца в конец пересекали его лоб и свидетельствовали об упрямой несгибаемости его характера.

За те два года, когда он вместе с Мэнни занимался делами, ему часто представлялся случай встретиться с Гордоном, и хотя он никогда не упускал возможности продемонстрировать Дженни свою подчеркнутую услужливость, Он всегда игнорировал Гордона. Он обменивался с ним лишь натянутыми вежливыми фразами, почти снисходительными, что вполне устраивало Гордона; личность Корнелла его не привлекала. Однако впервые Корнелл, казалось, заинтересовался им.

— Мне очень жаль… — повторил Гордон с потерянным видом, который был одной из его привлекательных черт и который быстро разжалобил Дороти. — Я должен был повидать двоюродного брата, он был в Париже только утром…

— Успокойся, бэби, — сказала она с хриплым смешком. — Мой пилот немного говорил по-английски. Еще немного, и он включил бы меня в список своих жертв. Он просто очаровашка! А тут он заплатил по счету. У «Фуке»!

— Где Дженни? — внезапно спросил Мэнни.

— Не знаю, — ответил Гордон. — Я несколько раз пытался позвонить ей… И все напрасно.

Каждый из них вел довольно независимую жизнь, но на этот раз его не покидало чувство обеспокоенности.

— А не сегодня она репетирует с Белькиром? — спросил Мэнни.

— Нет, обычно она не репетирует по понедельникам.

— А как их балет для семи участников, дело движется? — спросила в свою очередь Дороти.

— Да, движется…

— Мне говорили, что Белькир с Дженни составляют прекрасную пару, — сказала Дороти.

— Да, пару женщин, — добавил Мэнни с сарказмом. — Надо признать, что у Билли хороший вкус.

Как если бы он только и ждал этих слов, Билли появился на углу улицы в компании Эрика.

— Уж этот-то во всяком случае совершенно не похож на женщину, — прошептала Дороти. — Где он его откопал?

— Я не знаю, — ответил Мэнни. — Просто человек, который стремится сниматься в кино. Чтобы добиться этого, он сделает, что угодно, даже будет спать с Билли!

Когда Эрик не позировал в качестве презрительного ковбоя, его взгляд выражал холодную жестокость. Этому взгляду не хватало лишь немного изощренности, чтобы стать воплощением разврата.

Билли без ложного стыда открыто разгуливал со своими котятками, но требовал, чтобы они держались в сторонке, когда он встречал знакомых. На вечеринках они усаживались где-нибудь в уголке, как послушные дети, внимательно наблюдая за своим хозяином. Когда он шел в кафе или ресторан, то его спутники заходили в заведение по соседству, где и ждали его. Будучи взбалмошным, Билли иногда покидал собравшихся, чтобы присоединиться к своим спутникам. Иногда он не возвращался.

— Я присоединюсь к вам у Хейнса, идет? — бросил им Вилли на ходу.

Хейнс, чернокожий актер, неизменно носил тенниску, а его многословное радушие было так же хорошо известно, как его жареный бараний бок и мясо по-чилийски. На улице Клозель у него был американский ресторан, самый модный в Париже.

Билли с Эриком свернул на улицу Сэн-Бенуа, конечно, чтобы зайти в «Монтану», завсегдатаем которой он был.

Мэнни снова заказал выпивку.

— Ты пообедаешь с нами? — спросил он Гордона.

— Я думаю, что вернусь домой…

— Я не представляю, что ты будешь делать дома, если Дженни там нет… Старик, оставайся лучше с нами!

— Я пойду позвоню еще раз.

Гордон выпил стакан, который ему только что принесли, и поднялся. Лицо Дороти, улыбавшейся ему, показалось ему нечетким, как бы окутанным вуалью.

Корнелл посмотрел вслед Гордону, который направился к телефонной кабинке.

Как раз тогда, когда Гордон проходил мимо одного из столиков, какая-то женщина, смеясь, расставила руки, и Гордон не смог избежать столкновения. К несчастью, у нее в руке был бокал вина, содержимое которого вылилось на ее кремовую юбку. Женщина возмущенно закричала, в то время как Гордон рассыпался в извинениях, которые, к сожалению, не могли ее утешить.

Внезапно Гордон смертельно побледнел, на лице его выступил пот. Он видел на юбке лишь пятно крови. Кровь растекалась по ткани и медленно капала на пол.

Раньше, чем обычно в его втором состоянии, он понял, что падает.

* * *

Гордону послышался звонок телефона, но, может быть, это у него звенело в ушах: как будто какое-то насекомое копошилось в его голове, упрямо и неустанно наталкиваясь на перегородки черепа.

Гордон попробовал пошевелиться, открыть глаза, но тело не повиновалось ему. Он был весь в поту. Намокшая одежда досаждала ему, как будто ему смазали кожу клеем. Итак, он спал одетым, или, вернее, не спал, а как инертная и бессознательная масса, погрузился в то, что называл своим несовершенным королевством. Своим адом, мог бы он сказать сейчас.

Сквозь голубые шторы проникали солнечные лучи, которые, согревая неподвижный воздух, превращали спальню в теплицу.

«Дженни будет довольна, — подумал он. — Наконец-то в Париже хорошая погода». Его рука поднялась, чтобы встретить тело Дженни, но ощутила лишь пустые и скользкие простыни. Он подумал, что заснул не дома, а, возможно, у Мэнни. В его состоянии он никогда не смог бы вернуться домой самостоятельно.

Однако он действительно слышал телефонный звонок. Он и не думал отвечать. С пересохшим горлом, со слипшимися губами, он не мог произнести ни звука. Даже не мог застонать. Он попытался сначала приоткрыть глаза, но их окутал красный туман.

Настойчивость телефона вывела его из оцепенения. Он протянул руку. Если он вдруг находится дома, то должен сейчас найти трубку справа, на ночном столике.

Острая боль пронзила его плечо, как если бы оно было вывихнуто. Он взял трубку.

— Гордон?

Совершенно очевидно, что он лежал у Мэнни, так как именно его голос звучал на другом конце провода, немного охрипший, с неистребимым нью-йоркским акцентом.

— Ну, как ты, получше?

— Почему ты звонишь мне так рано? — почти беззвучно пробурчал Гордон.

— Рано? Ты знаешь, что уже полдень?

— Должно быть, я поздно лег спать…

— В пять часов утра! Я это точно знаю, так как сам доставил тебя домой. Ты был совершенно пьян!

— Я ничего не помню…

Он не мог бы четко припомнить ни одного лица, увиденного вчера после семи часов вечера. Запутанные события, обрывки фраз, отрывочные воспоминания, вот что представляла собой половина его жизни, его раскрошенной жизни.

— Ты мне скажешь, как это у тебя выходит. Твоя способность все забывать могла бы мне при случае пригодиться… А как Дженни, в порядке? Спорю, что она еще спит, а?

— Нет, она уже встала, — процедил сквозь зубы Гордон, внезапно обеспокоенный тем, что не слышит ни звука, говорящего о ее присутствии в квартире.

Трубка молчала. На этот раз Мэнни, казалось, не знал, что еще сказать.

— Поцелуй ее за меня, — сказал он через несколько мгновений. — Кстати, я звоню тебе, чтобы сказать, что тут рядом со мной сидит Дороти.

Гордон ударил себя по лбу. Он снова подвел ее. Он должен был встретиться с ней сегодня утром в десять часов, вместо не состоявшейся накануне встречи.

— Она очень рассержена?

— Даже больше, чем рассержена. Хочешь поговорить с ней? — предложил Мэнни с садистскими нотками в голосе.

— Вовсе нет! Скажи ей, что я сейчас же приеду!

Гордон положил трубку и вскочил с постели.

— Дженни! — Резкая боль в правом плече заставила его замолчать.

Он поспешил в гостиную, потирая больное плечо. Затем бросился на кухню. Дженни не было. «Возможно, она вышла за покупками», — сказал он себе, чтобы успокоиться. Он снял с себя смявшиеся брюки, набрякшие от пота, и направился к ванной. Душ поможет ему освежить тело и разум.

В ванной он обнаружил Дженни.

Войдя туда, он мог бы подумать, что она принимала ванну.

Затем он заметил, что ее намыленные волосы на самом деле были сухими.

Сделав еще один шаг, он целиком увидел ее тело, погруженное в беловатую клейкую жижу.

Затем он увидел ее лицо с еще свежей язвой, разъевшей глаза и губы, так, что местами была видна кость.

Он бросился к ней с безумным криком, вытянув руки, чтобы уничтожить эту ужасную язву, чтобы поднять и вытащить ее из этой бойни.

Ему не хватило сил дойти до нее.

Глава 3

— Итак, после семи часов вы уже ни о чем не помните?

— Нет…

Гордон постоянно растирал свое ушибленное плечо. Без этой боли он бы забыл, что состоит из плоти и крови. Разумом он этого не сознавал; он был еще погружен в ужас, как тело Дженни, в нескольких метрах от него, было погружено в негашеную известь.

Двое мужчин, сидевших перед ним, непрерывно атаковали его вопросами. Один был грубым и горластым, другой — скрытным, более умным. Рядом с ними кто-то стучал на пишущей машинке со скоростью, опережающей человеческую речь.

Другие люди озабоченно ходили по квартире, делали измерения, фотографировали, перешептывались между собой, как конспираторы, что-то писали в записные книжки.

— Мой друг, господин Шварц, сможет рассказать вам…

— Ты… Вы нам об этом уже говорили, и мы его вызвали. Ну, а что еще? Может быть, мосье сможет поднапрячься и что-то вспомнить?

У него была квадратная фигура, но, по иронии судьбы, его фамилия была Леже[1]. Ему было около пятидесяти. С коротко подстриженными волосами, крикливый, он с недовольным видом обращался к Гордону на «вы». «Ты» сорвалось с его губ, как плевок, и неуместно изысканные манеры Гордона, больше, чем его американский акцент, заставили его неохотно проглотить оскорбление.

Леже в течение августа заменял главного комиссара, который тоже уехал в отпуск. Однако он выглядел младшим по званию рядом с другим полицейским — Жераром Дебуром. Дебур, которому было около 35 лет, стройный, породистый, элегантный, выглядел более импозантно, чем его начальник по званию.

— Я жду! — сказал Леже, потеряв терпение.

Гордон потер руками глаза, как будто это движение могло помочь ему стереть запечатлевшуюся в их глубине жуткую картину.

— Ну, а что же делали до этого?

Безличное местоимение избавляло Леже от обращения на «вы», слишком противного для него.

— Можно же вспомнить хоть это, по крайней мере?

— Утром я уехал из дома.

— В каком часу?

— В девять двадцать-двадцать пять. Я опоздал на поезд, отходящий в Париж в девять тридцать, и сел на поезд в девять сорок пять… У меня должна была состояться встреча в десять часов.

— Где?

— В отеле «Пон-Руайяль».

— С кем?

— С мадам Мерфи… Дороти Мерфи.

Гордон короткое мгновение колебался, затем выпалил:

— Так как я опаздывал, то позвонил ей, когда приехал на вокзал Сэн-Лазар. Мы договорились встретиться позднее, в половине седьмого, у «Двух макак».

Дебур теперь предоставил возможность Леже одному задавать вопросы. Он предпочитал изучать Гордона, следить за его малейшим движением.

— Что было потом? — продолжал Леже.

— Я пошел прогуляться.

— Где?

— По бульвару Сэн-Мишель.

— Все это трудно проверить. А потом?

— Я купил газеты и зашел выпить стаканчик на террасу «Майе».

— Один стаканчик?

— Два или три… Я не знаю!

— И сколько это заняло времени?

— Полтора часа, может быть, два…

— А потом?

— Я зашел в закусочную напротив, чтобы съесть сэндвич.

— Больше не было двух-трех стаканчиков?

Гордон испытывал к полиции отвращение, которое с годами превратилось в интеллектуальное убеждение. Внезапно это в основном внутреннее раздражение, которое он испытывал, когда мальчишкой его ругали полицейские, как только он решался сунуться в белые кварталы, возникло с прежней силой. Гордон почувствовал, как напряглись мускулы под кожей.

— Это знание не поможет вам пролить свет на убийство моей жены!

— Это поможет нам узнать, сколько стаканчиков необходимо мосье, чтобы потерять память. А что потом?

— Я ушел из закусочной в два часа и пошел в кино.

— Час прогулки, три часа в кафе и в закусочной, которые переполнены, как шестичасовое метро, и это в квартале, полном… людей вашего цвета! Никакой официант не припомнил бы вашу рожу! Для алиби этого скорее недостаточно.

— Я не нуждаюсь в алиби!

Кроткий Гордон готов был задушить Леже.

— Лучше было бы иметь хотя бы одно!

— Но это безумие! Как вы можете!..

— Точно, это было бы безумием, — внезапно произнес Де-бур. — Это случается иногда, когда теряют память…

— Продолжим, иначе мы никогда не закончим, — поспешил заявить Леже, заботясь прежде всего о том, чтобы сохранить инициативу действий. — А потом?

Гордон не ответил. Однако за несколько мгновений он постарался приспособиться к той роли, которую они хотели заставить его играть, почувствовать всю горечь человека, оказавшегося в роли преступника. Разве Общество Белых не сделало его виноватым с момента его рождения? Оно осудило его быть Чернокожим, а не таким, как другие, взвалив на него столько преступлений, что теперь это было совсем легко — сделать из него убийцу своей жены. Слишком легко, чтобы он согласился с такой ролью.

— Я знаю, что вы делаете свою работу, но, как большинство людей, вы делаете ее плохо.

Гордон решил, что для него настало время взбунтоваться. Он удивился тому, что может говорить спокойно, что больше не дрожит, что у него даже пропало желание выпить.

— Не тебе меня учить! — рявкнул Леже.

— Вы сказали, что затем пошли в кино? — спросил Дебур с равнодушным видом, не потому, что он считал эту подробность важной, а чтобы немного помочь Гордону, избавить его от напористости Леже.

Гордон считал его еще более опасным, чем Леже.

— Да, я пошел в кинотеатр «Буль Миш», посмотреть «Разрыв», фильм Шаброля. Но у меня нет никаких доказательств, так как я выбросил билет и заснул с самого начала фильма, — сказал он, не скрывая ни своей ярости, ни своего презрения.

— Когда мосье не забывает, он засыпает! — прорычал Леже, вновь обретая уверенность. — А что потом?

* * *

Дебур, считая, что при таком допросе из него нельзя извлечь ничего существенного, спустился, чтобы расспросить консьержку. На одной из ступенек лестницы он заметил почти целый окурок великолепной сигары.

— Герэн! — позвал он.

Красное и толстощекое лицо жандарма показалось над перилами верхнего этажа.

— Подбери эту сигару. И посмотри, не найдешь ли чего-нибудь еще на лестнице.

Он постучал в дверь мадам Бертран. Она открыла ему, принял самый достойный и суровый вид.

— Когда вы убирались на лестнице, мадам? — внезапно спросил он.

— Я убираюсь каждый день! — выкрикнула она оскорбленно. — Что и говорить, дом содержится очень чисто!

— В каком часу, мадам? Это очень важно. Из-за этого у людей могут быть неприятности.

— Позавчера утром, — призналась она, подумав.

Когда он вернулся в квартиру, Леже продолжал изводить Гордона вопросами. Не имело значения, были ли эти вопросы связаны с преступлением или нет. Главное — это привести Гордона в разваренное состояние. Это была испытанная тактика. Для Леже проводить допросы с пристрастием[2] было не метафорой, а надежным средством. Доказательством этого — чтобы не оставлять гастрономическую лексику — было то, что почти всегда дело кончалось тем, что допрашиваемый начинал говорить, выдавал сообщников[3].

— Уже двадцать лет живут в Париже и не имеют вида на жительство?

— Я постоянно путешествую, — солгал Гордон без малейшего угрызения совести.

Многие американцы, подобно ему, уклонялись от этой формальности. Не регистрироваться ни в полиции, ни в налоговой, инспекции, ни в многочисленных обязательных кассах, свирепствующих во Франции, представляло собой вид свободы, будь это даже свобода от бумажной волокиты. Эта последняя пугала Гордона больше, чем полиция.

— Месье путешествует? И с каким горючим?

— Не понимаю… Вы хотите сказать, какая у меня машина. У меня ее нет. Впрочем, я не умею водить машину.

Раздался смех Леже. Он на короткое время стал славным папашей, каким, вероятно, бывал дома, после сытного семейного обеда, сидя перед телевизором. «Ничто так, как смех, не может обнаружить умственный уровень человека», — подумал Гордон.

— Я не говорю о машинах. На какие деньги?[4]

Это был первый действительно затруднительный вопрос, который он ему задал.

— Я работаю… Я писатель, — пробормотал он с равнодушным видом, как будто это само собой разумелось.

— Позднее рассмотрят источники доходов месье.

Гордон был удивлен, что Леже упустил такой прекрасный случай помучить его.

— У вашей жены тоже документы не в порядке!

— Вы сможете за это привлечь ее к суду, — ответил Гордон с мрачной иронией.

Дебур прошел в спальню, чтобы позвонить. Первый звонок был к судебно-медицинскому эксперту. Его жена ответила, что он уехал более часа назад.

— Должно быть, он заблудился, тут всего десять минут пути, — сказал Дебур, которого раздражало это опоздание.

Затем он набрал другой номер. Его губы под усами сами собой сложились в чарующую улыбку.

— Мадемуазель Надин Бланшар, пожалуйста…

На его лице выразилась досада:

— Я бы хотел передать ей… чтобы она, как вернется, позвонила господину Дебуру…

Он взглянул на диск телефона и сказал номер.

Положив трубку, он в течение нескольких секунд размышлял, полулежа на кровати. Он рассеянно смотрел на декоративные украшения, подвешенные к потолку: находящие один на другой диски из прозрачного пластика, сходные с теми, которые он прежде заметил в гостиной и в ванной. Эти украшения скорее можно было представить себе в каком-нибудь ночном кафе или в магазине мод, чем в квартире.

Он поднялся и вернулся в ванную.

Войдя туда, он ощутил легкую дрожь. Затем, вновь обретя профессиональную невозмутимость, наклонился, чтобы рассмотреть вблизи тело Дженни.

* * *

— Леже, ты можешь зайти сюда на минутку?

Дебур звал своего коллегу, жестом приглашая его зайти в спальню, как если бы хотел сообщить ему что-то по секрету.

Леже нехотя оставил Гордона. Входя в спальню, он обошел пижамную куртку и трусики Дженни, которые еще валялись на полу, рядом со стенным шкафом.

Дебур закрыл дверь.

— Как ты думаешь, может, надо подождать Манэна, чтобы узнать, в какое время она умерла? — предложил он спокойно.

— Ишь ты, какой добренький выискался! — закричал Леже, позеленев от гнева. — Ты тоже хочешь давать мне советы? Я на пятнадцать лет дольше, чем ты, работаю в полиции!

— Да, папа, — согласился Дебур с лукавой улыбкой. Внезапно его лицо стало жестким: — Не мешает, чтобы ты знал, что я сам должен вести следствие. Я понимаю, что ты скучаешь, потому что теперь даже воры отдыхают в августе и тебе нечем заняться. Но это не причина, чтобы портить мне работу. При первой же трудности или неблагоприятном повороте дела ты все взвалишь на меня! Так что я предпочел бы с самого начала самостоятельно вести это дело.

— Что? Ты еще хочешь и приказывать мне! Подожди, вот вернется патрон, тогда посмотрим!

— Перестань, пожалуйста, Леже! Ты, как и я, знаешь, что смотреть нечего. Позволь мне делать мою работу, — твердо, но без малейшей враждебности, сказал Дебур.

То, что говорил Дебур, было правдой, однако Леже не мог ее принять. Пока еще не мог. Хоть он и был по службе выше Дебура, однако это было лишь на время отпусков. И если между ними возникнет конфликт, то их шеф, по возвращении, будет судить об их отличиях строго с профессиональной точки зрения. А у Леже было больше, чем у Дебура, шансов на то, что его отстранят от дела.

Было бы, однако, несправедливым сказать, что Леже был обязан своей лишней нашивкой только продолжительности службы. Он лучше, чем Дебур знал, как обращаться с бродягами. Он хвастался знанием их языка, и его старые добрые методы всегда оказывались эффективными, чтобы заставить их раскаяться. В противоположность Дебуру, который вел себя деликатно, даже если говорил со всякой швалью, Леже, чтобы ударить кого-то, никогда не прибегал к помощи своих подчиненных. Если борьба с воровским миром была обычным делом, начальную стратегию которого ему удалось усвоить, то вне этой области он плелся в хвосте событий. На самом деле, несмотря на всю его грубость, у него была душа мелкого чиновника. Распутывать отдельные преступления или замысловатые грабежи, выявлять их виновников, находить их притоны — такую работу обычно доверяли Дебуру.

— Будь все-таки помягче, — сказал Дебур примирительно. — Это не клошар и не бандит…

— Знаешь, когда поживешь в колониях, как я, то поймешь, что негры не лучше, — пробормотал Леже снисходительно, готовый забыть только что перенесенное оскорбление.

— Это американец…

— Ба! Да они у себя дома негров ни во что не ставят. И ты думаешь, что они будут расстраиваться из-за того, что он находится у нас!

— Я так не говорил. Во всяком случае, надо предупредить посольство.

— Ну уж нет! — заупрямился Леже. — Если американцы сунут сюда нос, то я сразу же сбагрю тебе это дело. Я воевал с ними. Сначала они хлопают тебя по плечу, называют по имени, словом, да здравствует равенство! Однако в итоге именно они отдают тебе приказания. Так что — тысяча раз нет! Я не смогу этого допустить. Все-таки мы у себя дома!

Когда он не говорил на хулиганском жаргоне, Леже копировал Жозефа Прюдома[5].

* * *

Внезапно Гордон подумал о письме, которое по воле судьбы осталось в кармане его брюк и от которого любой ценой надо было избавиться. Леже был способен приказать обыскать его: даже удивительно, что он этого еще не сделал.

Поскольку полицейский, печатавший на машинке, был занят тем, что собирал и скреплял копии его показаний, Гордон воспользовался этим, чтобы опустить руку в карман и схватить письмо.

Он вытащил руку, как только Леже появился в комнате, и скрестил руки на груди, чтобы избежать возможной дрожи, которая выдала бы его нервозность.

Леже хмуро взглянул на него. У него пропало желание продолжать допрос. Он надел очки, чтобы прочесть показания Гордона, что сразу же сделало его лицо менее грозным.

— Извините меня, — обратился к нему Гордон. — Я хотел бы пойти в туалет.

Леже оглядел его с головы до ног с недоверчивым видом. Затем сделал знак тому, кто печатал на машинке, сопровождать его.

— Подождите!

Леже обернулся, чтобы окликнуть его. Он снял очки, вновь обретая свирепый вид.

Гордон вздрогнул.

— Надеюсь, что ты… что вы не заснете, как в кино! — расхохотался Леже.

* * *

— Эй, Манэн пришел!

Дебур быстро вошел в гостиную.

— Ну, наконец-то ты здесь! — сердито сказал он судебно-медицинскому эксперту, маленькому человеку, отвороты пиджака которого были покрыты перхотью. Казалось, он спрятался от внешнего мира за бесчисленным количеством трупов, в которых ему пришлось копаться за свою жизнь.

— Не говори мне об этом! — простонал Манэн с поникшим видом. — У меня на полдороги сломалось сцепление, и остаток пути я проделал пешком, так как в этом проклятом предместье невозможно найти такси!

— Ее убили вчера утром. Во всяком случае, до двух… может быть, до трех часов дня.

Манэн считал разумным прибавить немного времени.

— Ну, ты всегда точен! — сказал Дебур с иронией.

— Что ты хочешь? Мы же не волшебники. Откройте кредит и дайте нам лазеры, какие есть у японцев. Тогда достаточно изучить роговицу глаза трупа, чтобы узнать точное время смерти.

Манэн протянул ему два кольца, украшавшие пальцы Дженни: обручальное и мексиканское, подарок Гордона.

— Должно быть, ее предварительно заставили выпить снотворное, но это можно узнать лишь при вскрытии.

Дебур проводил его до двери. Оба мужчины, внешне такие непохожие, разделяли одну страсть: бега. Это было предметом оживленного разговора.

* * *

Вместе с Леже и Дебуром Гордон должен был вернуться в ванную, чтобы опознать труп Дженни: формальность, которую Леже сделал еще более тягостной, долго и тщательно осматривая тело. Затем они обошли всю квартиру, чтобы убедиться, что ничего не исчезло.

Последней они осмотрели спальню. Заглянув в ящик своего ночного столика, Гордон с удивлением заметил, что его небольшой пистолет, немецкий «лилипут», был похищен. Однако он ничего не сказал двум полицейским. Они перешли к столику Дженни. Дебур взял в руки две книги, лежавшие сверху, и перелистал их.

«Ее последние книги», — подумал Гордон. Это были два путеводителя, один по Корсике, другой по Северной Африке. Дженни, надеясь, что они в конце концов поедут в другое место, а не к Мэнни, в течение некоторого времени искала недорогие места, чтобы поехать в отпуск.

В ящике, среди всякого женского хлама, находилась пачка писем, в основном от ее семьи из Лос-Анджелеса.

Леже отдал их Дебуру, который знал английский и быстро прочел их. Внутри одного из этих писем, сложенное там, будто его хотели спрятать, Дебур обнаружил еще письмо, написанное совершенно другим почерком, гораздо более нервным, чем почерк матери Дженни.

Дебур, прочтя его, отвел взгляд от Гордона.

— Что это такое? — раздраженно спросил Гордон.

Дебур, удрученно пожав плечами, протянул ему письмо.

Гордон прочел его и перечитал вновь. Он был ошеломлен, его глаза остановились на последнем абзаце:

«Если бы я знал тебя, когда был моложе, я бы, конечно, не стал тем, кем являюсь сейчас. Встреча с тобой добавила к моей ностальгии поэта по потерянному раю ностальгию мужчины, которым я не смог стать. Но я никогда не любил никого так, как тебя.

Билли»

— Вы знаете, кто это?

— Да.

— Кто? — потребовал Леже.

— Один гомосексуалист.

— Действительно? — сказал Дебур недоверчиво.

Гордон горько улыбнулся.

— О! Иногда то, что он пишет, имеет очень мужской вид. Знаете, ведь искусство — это лишь иллюзия.

* * *

Провидение улыбнулось Леже. Ему позвонили из комиссариата и сказали, что президент Республики должен на будущей неделе отправиться на аэродром Виллакубле, чтобы присутствовать при полете самолета нового образца. Поскольку кортеж президента должен проезжать через Севр, то ему необходимо расставить охрану, которая обеспечила бы защиту главы государства. Это было обычное дело, но оно послужило ему предлогом, чтобы «умыть руки», не теряя при этом «лица».

С внушительным видом, сознавая тяжелую ответственность, свалившуюся на его плечи, он доверил Дебуру продолжение следствия. Он настолько серьезно относился к новому заданию, что иногда это выглядело довольно комично.

* * *

— Теперь мы остались вдвоем, — сказал Дебур Гордону, вежливым жестом приглашая его сесть на канапе.

Гордон, продолжая напряженно стоять, сразу начал речь, которую он приготовил для Леже:

— Я требую, чтобы немедленно проинформировали мое посольство. Без адвоката я больше не скажу ни слова!

— Вы можете связаться с вашим посольством и вашим адвокатом, когда захотите. Успокойтесь, вы же свободны.

— Ваш коллега… — пробормотал Гордон, сбитый с толку таким неожиданно мягким обращением.

— Теперь я занимаюсь этим делом.

— Пришел некий господин Шварц или что-то в этом роде, который сказал, что его вызвали, — доложил жандарм.

— Извините… — Дебур быстро вышел на лестничную площадку, чтобы встретить его.

Спустя некоторое время Гордон услышал стон. Затем… Возможно ли это? Мэнни плакал? Тот Мэнни, которого знал Гордон, не имел ничего общего с тем, который вошел в спальню.

Шаркая ногами, без стыда вытирая рукавом пиджака покрасневшие глаза, Мэнни рухнул в кресло, ошеломленно глядя на Гордона. От великолепного Мэнни почти ничего не осталось. Еще немного, и Гордон должен был бы его утешать.

— Господин Шварц, — начал Дебур, стоя перед Мэнни. — Мы вызвали вас, чтобы вы подтвердили, как господин Сандерс проводил время вчера во второй половине дня. Однако нам больше не нужны эти сведения, так как мы только что узнали, что мадам Сандерс умерла где-то пополудни. И все-таки, поскольку господин Сандерс не помнит…

— Это с ним часто происходит. От этого он не чувствует себя хуже, — прервал Дебура. Мэнни, который, даже в убитом состоянии, казалось, мог говорить с людьми лишь властным тоном.

— Он был именно в таком состоянии, когда вы привезли его сюда вчера вечером?

— Невозможно узнать, когда господин Сандерс находится в «таком состоянии». Это никак не проявляется.

— Вы не вошли вместе с ним в квартиру?

— Я не выходил из своей машины, — сухо ответил Мэнни.

— В таком случае, господин Сандерс поднялся один?

— Да, как взрослый человек.

Раздался телефонный звонок.

— Месье Дебур, вас спрашивают, — сказал ему полицейский, печатавший на машинке. — Это мадемуазель Блан-шар.

— Если вы позволите, я поговорю с ней из вашей спальни.

И не дожидаясь ответа Гордона, Дебур вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

Выйдя во двор, Гордон глубоко вздохнул, как заключенный, вновь обретший свободу после долгого заключения.

Мэнни посмотрел на него. Обычно его живые глаза смотрели прямо на собеседника, с любопытством и властностью; сейчас же они казались остекленевшими. Они еще не сказали друг ругу ни слова, и Мэнни молчал, считая, конечно, все слова бесполезными. Не зная, как выразить свою скорбь, он взял Гордона за руку.

— Я не понимаю, — сказал Гордон.

— Чего?

— Что он позволил мне уйти вот так, не задавая больше вопросов.

— Почему бы он стал задавать тебе вопросы. Ты должен знать об этом деле еще меньше, чем он.

— Не беспокойся, он еще задаст их. Однако прежде он подумает. Он не такой, как другой полицейский. Видел бы ты этого громилу. Еще немного, и он надел бы на меня наручники.

— Кто это был? — спросил Мэнни, нахмурясь.

— Не знаю… Может быть, комиссар? Почему ты спрашиваешь?

— У меня есть связи. Достаточно назначить соответствующую цену, чтобы заставить его провести скверные четверть часа. И кто знает… — Мэнни зло улыбнулся: — Если у него нет друзей, более влиятельных, чем мои…

Он прищелкнул языком:

— …Можно покончить с его карьерой?

Он показал ему свою машину. Улица была пустынна, но он припарковал ее на обозначенном месте.

— Почему бы тебе не пожить у меня? По крайней мере, на время следствия, предложил он, вставляя ключ в зажигание.

— Не хочу тебе докучать…

«Еще одна вещь, которой я был бы ему обязан», — подумал Гордон, испытывая облегчение при мысли, что по крайней мере у него есть в мире хоть один друг.

Что же касается Мэнни, то он был обязан Гордону тем, чего нельзя купить за все золото мира: своей жизнью, которую Гордон спас ему в Корее.

Это была одна из причин, почему Мэнни, как только сколотил состояние, не переставал выражать весьма преувеличенным образом свою благодарность.

— Я испытывал большую привязанность к этой малышке, — проворчал Мэнни, заводя свой «ягуар», прежде чем стремительно помчаться по почти пустынной улице, которая тоже, казалось, отдыхала.

Через сто метров Мэнни проехал мимо стоящей аварийной машины по починке водопровода. Других машин на улице не было.

«Техничка» вскоре после них тронулась с места.

* * *

— Правда, что я рассказываю истории, когда напьюсь? — внезапно спросил Гордон у Мэнни.

— Да.

— И какие истории?

— Сногсшибательные истории без конца и начала, — сказал Мэнни с легкой улыбкой.

— Расскажи мне!

— Ты же знаешь, что я не помню подробностей. У тебя, видимо, большие претензии к человеческому роду, ибо ты просто напичкан трупами! Спроси у Билли, это твой самый внимательный слушатель…

Услышав имя Билли, Гордон помрачнел.

— Как только ты кончаешь свою болтовню, он с поразительной регулярностью бежит скрыться в туалете. Готов поспорить, для того, чтобы тут же все записать, — продолжал Мэнни. — Ты должен потребовать комиссионные с его авторских прав.

Они приближались к Севрскому мосту. Мэнни остановился во втором ряду перед кафе:

— Я должен был встретиться с Корнеллом. Я позвоню ему, чтобы он больше не ждал меня.

Гордон повернулся, чтобы бросить свой плащ на заднее сиденье и заметил аварийную машину, которая тормозила в пятидесяти метрах от них. Он нахмурился и пошел вслед за Мэнни, ничего ему не сказав.

Разговаривавшие у стойки рабочие с «Рено» посмотрели на этих двух необычных посетителей: негр богемного вида, бывший на дружеской ноге с мужчиной, от которого просто несло процветанием. Затем рабочие вновь заговорили, о новой модели, выпущенной компанией «Ситроен».

— Я жду тебя уже больше получаса! — воскликнул Корнелл с холодным раздражением, как только услышал голос Мэнни.

Мэнни тщетно искал слова, чтобы сообщить ему о смерти Дженни. Его глаза потемнели.

— …Я с Гордоном, — пробормотал он. — Дженни…

— Где она? — резко спросил Корнелл. — Я специально для нее приглашаю импресарио, который ищет танцовщиц для современного балета, мы должны встретиться в два часа, а она не только не приходит, но даже не звонит!

Скорее можно было вообразить Корнелла заседающим в суде инквизиции, чем преследующим женщину своими ухаживаниями. Однако он тоже, кажется, был влюблен в Дженни. Несмотря на свое раздражение, его голос, обычно сухой и резкий, становился мягче, когда он говорил о ней.

— Дженни мертва! — бросил Мэнни, охваченный внезапным приступом ревности.

— Что? — Удивленный крик вырвался из горла Корнелла, как если бы его оглушили сильным ударом.

— Она была убита, в своей ванной!

Странным образом, Мэнни испытал вдруг некое мрачное наслаждение, описывая убийство Дженни. Он не утаил от Корнелла самой малой подробности, которая была ему известна.

— Ты возвращаешься к себе? — с трудом проговорил Корнелл. Не надо было прилагать больших усилий, чтобы услышать, как он дрожит на другом конце провода.

— Да.

— Я приеду к тебе…

Было слышно, как трубка Корнелла стукнулась о письменный стол. Она, конечно, выпала у него из рук.

— Я тоже должен позвонить, — решил Гордон, увидев выходящего друга.

Мэнни встал рядом с кабинкой, мстительно похмыкивая. Он не любил Корнелла. За исключением Гордона, он не мог выносить ни одного мужчины, который крутился возле Дженни. Он заказал выпивку, с улыбкой более горестной, чем если бы он плакал.

— Нет, лучше не встречаться в такой момент, — услышал он голос Гордона. — У меня нет денег…

Слово «деньги» заставило Мэнни инстинктивно насторожиться.

— Я попробую достать и послать тебе, — продолжал Гордон. — Я переезжаю к Мэнни. Нет, лучше, если бы ты не звонил.

Гордон повесил трубку и присоединился к Мэнни, согнав с лица озабоченное выражение.

— Что будешь пить? — спросил его Мэнни.

Гордон немного подумал:

— О, ничего… Поедем.

Глава 4

Фернан заметил небольшой «Ситроен», запыленный и грязный, который въезжал на стоянку. Уверенный, что водитель ошибся, он подошел к машине, энергичным взмахом руки приказывая, чтобы водитель повернул обратно.

— Вы ошиблись. Здесь американское посольство.

Мужчина опустил стекло машины и высунул голову:

— Я знаю. Именно сюда я и приехал, — ответил он.

Фернан недоверчиво хмыкнул. На номере этой колымаги не было букв Д.К.[6], и она даже не была зарегистрирована в парижском районе. Бесспорно, еще один из заблудившихся провинциалов, которые принимают автостоянку посольства за общественный гараж.

— У вас есть водительское удостоверение?

— Конечно… — Он продолжал улыбаться, и его немного похожие на монгольские усы и узкие, живые зеленые глаза лишь подчеркивали иронию этой улыбки. — Однако я не представляю, куда мог его засунуть.

— Вам лучше найти его или повернуть обратно, — проворчал Фернан, начиная терять терпение.

— Успокойтесь, если бы я приехал, чтобы подложить бомбу в посольство, я выбрал бы менее заметную машину, чтобы меня не засекли.

Фернану совсем не нравились такие шуточки.

Мужчина стал рыться в карманах пиджака из бежевого твида и вынул оттуда пачки документов и различных бумаг. Однако удостоверения не было.

— Я почти два года не надевал этот пиджак. Надо бы немного навести порядок в карманах.

Он, конечно, говорил по-французски с американским акцентом, однако лицом, изрезанным морщинами, и густой шевелюрой был больше похож на восточного пирата, чем на потомка дядюшки Сэма.

— Вы здесь новенький, правда? — спросил он, не поднимая глаз. — А что сталось с Жанно?

— Ваш трюк не пройдет. Жанно уже год, как уехал, и я не пропущу вас без водительского удостоверения.

Огромный сверкающий лимузин марки «форд», черного цвета, появился сзади и начал сигналить.

— Освободите дорогу, скорее! Люди ждут, чтобы проехать! — сказал Фернан.

— Я тоже, — ответил мужчина, пряча улыбку под маской невозмутимости. — Вот вам удостоверение.

Он протянул Фернану мятую, сложенную пополам карточку. Это был пропуск на имя Говарда Рея.

Фернан был вынужден поднять шлагбаум. Он смотрел на Рея, пока тот не припарковался. Затем он увидел, как, согнувшись, из этой машины, которая по сравнению с другими выглядела особенно жалкой, вылез высокий человек с вкрадчивыми движениями. Он был выше 180 сантиметров, с квадратными плечами.

Рей вышел на улицу, бросив на Фернана лукавый взгляд, и направился к посольству.

Едва он вошел в здание, как два охранника, предупрежденные со стоянки, устремились к нему с явным намерением обыскать.

Должно быть, он был в курсе такого приема, потому что тут же пригнулся, делая вид, что хочет что-то подобрать, и плавным движением конькобежца оказался вне их досягаемости.

Оба охранника столкнулись и упали друг на друга. Один из них, быстро осознав свой промах, не теряя времени, вновь устремился к Рею, решив не упустить его во второй раз.

— Здравствуй, Ник… — насмешливо сказал Рей.

Ник взмахнул руками.

— Это ты! Давно же тебя здесь не было видно!

— Ты будешь видеть меня каждый день в течение месяца. Надеюсь, ты не заставишь меня играть в регби каждый раз, как мы встретимся, — пошутил Рей, поспешно удаляясь.

— Кто это? — спросил у Ника другой охранник, когда лифт увез Рея.

— Говард Рей, — шепнул ему на ухо Ник.

На охранника это произвело впечатление.

* * *

Джимми Дункан встретил Говарда Рея сердечным рукопожатием.

— Если бы ты сам не предложил это Патрону, я никогда не осмелился бы попросить у тебя такую работенку. Говард Рей, заменяющий Джимми Дункана. Я чувствую себя таким значительным, что по возвращении попрошу тебя о продвижении по службе!

Дункан был таким же высоким, как Рей, однако на этом их сходство кончалось. Безукоризненно одетый в серые фланелевые брюки и голубой твидовый пиджак, Дункан был воплощением аккуратного, делового и умелого служащего.

— Я делаю это не из любезности, успокойся, — уточнил Рей охрипшим от табака и алкоголя голосом. — Это для того, чтобы вновь самому взяться за дело.

— Пока не придет пора смываться?

— Ну, это уж решать Патрону. Он, однако, дал мне понять, что мог бы иногда доверять мне заниматься каким-нибудь грязным дельцем.

— Значит, ты вновь берешься за службу?

— Во всяком случае, нерегулярным образом.

Рей, зевая, вытянул ноги. С тех пор, как он жил в деревне, он все меньше заботился о хороших манерах.

— У тебя усталый вид, — заметил Дункан.

— Я встал на заре и шесть часов был в пути.

— Шесть часов? Я думал, что твое ранчо находилось менее чем в трехстах километрах от Парижа. Ведь ты обосновался в Вире, правда?

— Да, точно двести семьдесят километров.

— Ты оседлал лошадь?

— Я оседлал две лошади.

— Две? Так ты теперь ездишь в дилижансе?

Дункан всегда отпускал свои шуточки насмешливым тоном, таким же сухим, как его длинная костлявая фигура.

— Мой кадиллак — это «две лошади», — ответил Рей[7].

— Не хочешь ли ты сказать, что ездишь в одной из этих консервных банок? — воскликнул Дункан с отвращением. — Мне уже и так трудно представить тебя в роли нормандского ковбоя, но я вовсе не представляю тебя средним французом. Ты действительно изменился, старик! И это ты, кто терпеть не мог терять время!

— В последний период у меня появилось много времени, и я потратил его на себя.

— Тебе понадобилось время и для того, чтобы отрастить волосы, как я вижу, — заметил Дункан, скептически глядя на него.

— Знаешь, когда живешь в сельской местности, то не обращаешь внимания на такие детали.

— Вспомни, что Патрон обращает на это внимание. И очень пристальное, — уточнил Дункан, поддразнивая его, но в то же время оставаясь стопроцентным образцом служащего.

— Все-таки я надел свой твидовый пиджак, а это уже самая большая уступка, — улыбаясь, ответил Рей. — А разве теперь длинные волосы не в моде?

— К этой моде Патрон остался совершенно невосприимчив.

— Он по-прежнему верен заветам старика Гувера, и, так же как и он, думает, что коммунизм растет вместе с волосами?

— Когда работаешь на него, самое разумное — подчиняться его методам.

Как только начинали говорить о Патроне, Дункан становился весьма серьезным. Он поднялся и начал убирать несколько досье в свой портфель.

— Вот чтение на отпуск… Симона! — позвал он.

Женщина около сорока лет вошла в кабинет. Она была очень ухоженной, и на нее было приятно смотреть.

Рей и она обменялись понимающей улыбкой, как старые сообщники, которые только что встретились и понимают друг друга, даже когда молчат.

Они на самом деле знали друг друга, насколько это возможно для мужчины и женщины.

— Отчет Копполы уже напечатан? — спросил Дункан.

— Вот он.

Отчет был у нее под мышкой и она фривольным жестом вложила его в портфель Дункана. Рей понял, что она уже старалась его очаровать.

— Хорошо, я уезжаю. Мой самолет вылетает через час, — сказал Дункан.

— Да ты даже не ввел меня в курс дела!

— Симона в курсе всего. Сейчас есть только два или три дела, довольно вяло развивающихся… Ах, да! — внезапно вспомнил Дункан. — Есть одна темная история… Женщина, которую нашли в ванной, в луже негашеной извести. Ее муж — чернокожий. Французский полицейский, который занимается этим делом, придет к тебе завтра утром… Симона сообщит тебе все подробности. Ты можешь дать ему некоторые сведения, если он тебя об этом попросит. Французы часто делают это для нас, и хотя бы один раз можно отплатить за их любезность. Больше, кажется, говорить не о чем. Твоя замена рискует стать скорее докучливой, предупреждаю.

— Это будет моим парижским отпуском. Я не приезжал сюда почти два года, — ответил Рей, нисколько не смутившись. — И кто знает?.. В нашей работе очень часто бывают неожиданные повороты…

* * *

Симона повела Рея обедать в нормандскую харчевню возле посольства, чтобы он сразу не почувствовал себя в непривычной обстановке, пошутила она.

Он рад был вновь ее увидеть. Она три года была его секретаршей, когда он работал для Интерпола в Женеве. Они часто спали вместе, но по-товарищески. Дважды вдова — она выходила замуж за мужчин с опасной профессией — она не захотела рисковать в третий раз. Отныне она проявляла в своих отношениях с мужчинами тот же такт и ту же сдержанность, с которыми выполняла свою работу.

— Я была уверена, что ты не сможешь долго оставаться в своем нормандском уединении, — вдруг призналась она ему, когда они были в кафе.

— Почему?

— Да так. Женская интуиция. Все, кто тебя знает, еще не вернулись из своего уединения. Никто не мог поверить, что ты все бросил. С твоим послужным списком ты стал бы в Вашингтоне важной птицей.

— Я предпочитаю чиновникам коров и лошадей, Симона.

— Почему ты уехал, Говард? — спросила она, с некоторым смущением отводя взгляд, как если бы она совершила профессиональную ошибку. Мужчинам, с которыми она сближалась, не надо было задавать слишком много вопросов.

— Я не знал, что ты любопытна…

Она улыбнулась ему своими светло-голубыми глазами, в уголках которых время начало оставлять первые морщинки.

— По сравнению с нами гангстеры просто детишки из хора. И я нуждался в лечении, — доверительно сказал он, стараясь говорить твердо.

— Теперь ты выздоровел?

— Нет, но я теперь уже двенадцать месяцев болен годичным одиночеством. Это в большей мере лишает меня сна и аппетита, чем мои мысли… Или, может быть, подобно алкоголикам и наркоманам, быть агентом стало для меня пороком, без которого я не могу обойтись… Даже после обезвреживающего лечения!

Он замолк, охваченный какой-то заторможенностью, которая удерживает сильных людей от выражения своих мыслей: они боятся сказать лишнее или недостаточно много.

Выходя из ресторана, Рей взял руку Симоны и крепко сжал ее в своей. На пути к посольству он продолжал нежно ласкать ее руку.

— Ты начинаешь стареть, Говард? — сказала она взволнованно.

— Почему ты так говоришь?

— Ты стал нежным, Говард!

* * *

— Вы его знаете?

— Я встречал его два раза, первый раз на вечеринке, а второй — в Варшаве, четыре года назад, на конгрессе культуры.

— Он занимается политикой?

— Насколько нам известно, он не участвует ни в какой партии или политической организации.

— Что же он тогда делал в Варшаве?

— «Геральд Трибюн» поручила ему написать серию статей о конгрессе. Я их даже прочел, они скорее склонялись влево, но без обычных клише. В то время он даже стал пользоваться некоторой известностью. «Дейли Ньюс» опубликовала передовую статью, в которой его обвиняли в том, что он продался красным, и в других гнусностях, совершенно в духе «Дейли Ньюс», если вы слышали об этом газете.

— Нет.

— Это нью-йоркская газета. Немного похожая на «Минют».

Дебур удивился, встретив американца, так хорошо информированного о том, что читают французы.

Солнце потоком врывалось в кабинет Рея. Дебур завидовал ему, так как Рей казался нечувствительным к жаре, а он был весь в поту. В посольстве так редко нуждались в кондиционере, что, как только его включали, он ломался.

— Насколько я знаю, — продолжал Рей, — он с тех пор ничего больше не публиковал, но эти статьи стоили ему репутации «прогрессивного» писателя, которая у него еще остается. Время от времени в каком-нибудь иллюстрированном журнале можно увидеть его имя рядом с именем Бэлдвина, как одного из чернокожих писателей американской колонии Парижа. Однако, вы знаете, люди, которые пишут эти статьи, редко читают книги…

* * *

Рей подстригся, попросил прогладить свой пиджак, а складка на брюках у него была такой же безупречной, как у Дункана. Однако его походка и огонек в глазах оставались хищными. Неприрученными.

— Это очень интересный случай, — вкрадчиво сказал Дебур.

Рей был очень ему нужен, но он не хотел, чтобы это было заметно. При его посредничестве он мог более незаметно, а значит, более эффективно собрать сведения об американской колонии. Однако он с недоверием относился к американцам, так же, как и Леже. Он, конечно, ни в коей мере не считал, что они отнимают у него это дело, в котором его безошибочный инстинкт видел по меньшей мере ту самую нашивку, которая отделяла его от Леже.

Рей продолжал говорить:

— На первый взгляд, ничто не оправдывает нашего вмешательства и того, чтобы мы параллельно вели расследование, исключая срочную просьбу с вашей стороны. Как обычно, наши досье в вашем распоряжении. Так что не стесняйтесь обращаться к нам, если вам понадобится наша помощь или сведения, которые наши компетентные службы могли бы вам предоставить.

«В том, чтобы отплатить им любезностью, Дункан мог бы быть доволен: нельзя было сделать лучше», — подумал Рей.

Дебур поспешил схватить руку помощи, которую он ему протягивал:

— Кроме ваших досье, нам нужно все знать о жертве и об ее муже, или о других людях из их окружения… Господин Мэнни Шварц, например…

— Значит, вы хотите, чтобы мы вели параллельное расследование? — спросил Рей, соблазненный идеей чем-то занять месяц в Париже.

— Не совсем так, — поспешил сказать Дебур. — Нам было бы достаточно одних ваших сведений. Я ни за что не хотел бы злоупотреблять вашим временем, которое, я думаю, весьма загружено…

— Нет.

— Извините?

— Оно не загружено, — уточнил Рей. — Если я правильно понял, то вас интересует сеть наших осведомителей в американской колонии.

Дебур не привык к такой откровенности. Он растерянно улыбнулся.

— Их сотрудничество действительно могло бы быть нам очень полезным…

— Считайте, что отныне оно у вас есть.

Рею, как многим иностранцам, доставляло удовольствие манерно говорить по-французски, что вовсе не вязалось с его личностью. Однако он любил играть роль.

Он вытянул под письменным столом ноги и поудобнее устроился на сиденье:

— О'кей! Я вас слушаю. Какие конкретно сведения вы хотите получить?

* * *

Дебур был очень доволен, выходя из посольства. Если Рей сдержит слово, то самое позднее через сорок восемь часов он начнет получать «сведения». Вскоре он узнает о жизни Дженни, Гордона и других то, чего они сами никогда не знали или уже забыли. Как взломщик, он проникнет в их интимный мир. Подобно платонически влюбленному, и иногда даже интенсивнее, полицейский поддерживает со своей добычей связь, о которой та и не подозревает. Скажи мне, как ты живешь, и я узнаю, как тебя поймать.

Какой-то молодой человек с длинными волосами, в лохмотьях, с глуповатой улыбкой, приблизился к нему. Насколько он понял, тот просил его подписать петицию. В нескольких шагах группа людей держала транспарант, на котором можно было прочесть:

«Мы полноценные граждане, а не прислуга. Мы требуем, чтобы нас пропустили в посольство через главный вход. А не через служебный».

Вероятно, из соображений безопасности, но главным образом, чтобы избежать почти постоянного скопления хиппи перед главным входом, их теперь подвели ко второй двери, расположенной на улице Буасси д'Англа. Лишь служащие и несколько избранных, которые были посвящены в комбинацию цифр, позволяющую открыть дверь, могли отныне проходить в посольство через главный вход, на авеню Габриэль.

— Эта дискриминационная мера совершенно неконституционна, — заявил молодой хиппи со спокойной и непоколебимой убежденностью. У него был вид человека, знающего Конституцию так же хорошо, как свою Библию.

Дебур вежливо уклонился от подписания и вышел.

* * *

Из своего окна Рей видел, как Дебур уходит, делая вид, что не понимает того, о чем продолжает ему говорить увязавшийся за ним хиппи. Затем Рей сел на место и набрал номер телефона.

— Господина Корнелла, пожалуйста… Его нет? Да, пусть он, как только вернется, позвонит в «Трансуорлд Энтерпрайзис»… Он знает наш номер.

Появилась Симона, неся стопку досье, которую она с недовольным видом положила на стол Рея.

— Таких досье в подвале тысячи, и большинство из них никогда не понадобятся!

Она вытащила из ящика стола щетку и стала энергично очищать от пыли красивое бледно-голубое платье.

— Ты знаешь Уильяма Корнелла? — спросил ее Рей.

— Очень хорошо. Дункан часто прибегал к его услугам.

— Я прочел в его досье, что он миллиардер. Почему же тогда он работает осведомителем? Это его забавляет?

— Кажется, между 1965 и 1968 годами он совершил несколько подозрительных сделок…

— Судя по толщине досье, он должен был их совершить немало.

— Формальных доказательств никогда не было, однако перед тем, как заполнить анкету, ему предложили замять это дело в обмен на…

— Я понимаю, — прервал он ее. — Это были темные дела.

Внезапно Рей посмотрел на нее восхищенным взглядом.

— Как это ты делаешь, чтобы всегда быть такой осведомленной? Не скажешь же ты, что прочла все его досье? В нем больше трехсот страниц!

— Я это сделала, — ответила она, пожимая плечами с гордостью прилежной ученицы. — Этот человек меня интересует. Ты увидишь, у него глупо удивленное лицо, даже при виде дождя. Однако он внушает мне страх.

— Почему?

— Надо быть настоящим дьяволом, чтобы находить довольствие, играя роль идиота, когда вовсе таким не являешься. А он, поверь мне, весьма умен! — сказала она с интуитивно уверенностью.

— Я заметил, что он занимается делами с Мэнни Шварцем.

— По нему не скажешь, я же говорю, но он контролирует целую дюжину фирм в Европе… нефть, химия, электроника, недвижимость… кино тоже. У него великолепные контакты с швейцарскими банками… Настоящий клад в плане сведений!

— Если «Трансуорлд Энтерпрайзис» позволяет себе роскошь нанять миллиардера, нет сомнения, кто за это платит… Действительно, это что-то новенькое: кто его нашел?

— Патрон, естественно!

— У него поистине универсальная концепция своей профессии. «Трансуорлд Энтерпрайзис»! Разведывательные службы в планетарном масштабе! — иронично сказал Рей.

Он перенес внимание на досье Дженни и задержал взгляд на увеличенной фотографии из ее паспорта, затем сравнил ее с той, которую оставил ему Дебур, сделанной за две недели до смерти. Было бы невозможно сделать Дженни некрасивой, и хотя фотографии на паспортах никогда не бывают удачными, она выглядела на ней, безусловно, более красивой, чем на своем последнем фото. На ней она была сильно накрашена, с короткими волосами, и походила на множество других американских женщин. Кажется, их производят серийно, настолько точно и одинаково они отражают обложки модных журналов.

Он вынул эту фотографию из досье Дебура, чтобы отложить ее в сторону. Под ней было другое фото: Дженни крупным планом, в ванной. Симона, взглянув на эту фотографию, почувствовала приступ тошноты и отвела взгляд.

— Дебур считает, что ее заставили выпить такую сильную дозу снотворного, что одного этого было достаточно, чтобы убить ее. Зачем же тогда известь? Кто мог настолько ненавидеть эту женщину, чтобы так ее изувечить?.. Ее муж?.. Любовник?.. — размышлял Рей.

— Мужчины! — воскликнула Симона. — Вы всегда настолько претенциозны, что стремитесь даже завладеть исключительной монополией на преступления! А если это вдруг женщина? Ревнивая женщина? Однако здесь она заменила бы известь купоросом, этим в основном женским оружием…

— Француз должен был подумать об этом, — заметил Рей. — Надо узнать, были ли у нее подруги, или, возможно, недоброжелательницы.

— Французы — галантный народ, это хорошо известно.

— Шовинистка!

— Я? Ты забыл, что мой первый муж был поляк, а второй — румын? Два народа, еще более галантных!

Рей сложил обе фотографии Дженни и вынул снимки Гордона и Мэнни из их досье.

— У тебя есть конверт? — спросил он таким тоном, что чувствовалось, что он предпочел бы согнуть их вдвое и засунуть в один из своих карманов.

— Возьми один из портфелей Дункана. Тут их несколько, любых размеров.

— Нет, я буду похож на торгового представителя!

— Сноб!

Рей поднялся.

— Спорим, я знаю, куда ты едешь? — сказала она с хитрым видом.

— Не стоит труда. Ты слишком хорошо меня знаешь.

— По-прежнему извращенное мышление?

— Не обязательно. Однако в трех случаях из десяти именно в заведениях такого рода я делаю свои первые открытия. Это хорошее число. А если я вернусь ни с чем, ничто не помешает мне попробовать в другом месте, не так ли?

* * *

Когда он покинул посольство, молодые хиппи продолжали собирать подписи под своей петицией, не обращая внимания на грубые окрики.

Одна девица, с африканской прической, — она, однако, была белой, — подошла к нему ленивой кошачьей походкой и начала свои объяснения.

Рей улыбнулся ей и подписал петицию.

— Вы даже не знаете, почему вы ее подписали! — запротестовала она тягучим голосом, с южным акцентом, решив до конца произнести свою речь.

— Знаю, знаю! Я наблюдал за вами в течение многих часов.

Она носила значок, на котором было написано:

«Черный цвет — это прекрасно!»

— Откуда вы? — спросил он ее.

— Из Миссисипи. Почему вы спрашиваете?

— Надо, чтобы побольше белых девушек, похожих на вас, было на Юге, — сказал он, глядя на нее очень нежно.

Она посмотрела на него, давясь от смеха, и воскликнула:

— Я — черная, бэби!

Глава 5

Гордон увидел, как он вновь проходит мимо, устремив взгляд на дом Мэнни. Он был худой и загорелый, выглядевший почти подростком в своих голубых джинсах и цветастой рубашке, с непокорными, торчавшими в разные стороны волосами. Он уже несколько часов ходил взад и вперед на протяжении примерно ста метров, куря одну сигарету за другой, чтобы убить время. Черный ДС, стоявший как раз напротив окна Гордона, на опушке леса, служил границей его неустанных проходок туда и обратно. В машине какой-то благополучный буржуа, развернув на руле газету, решал кроссворды, причем тоже в течение нескольких часов.

— Мсье Мэнни приглашен банкет. Торковая фланко-американская палада. Вы едите один?[8]

Кунг, вьетнамский слуга Мэнни, пришел сказать ему, что обед подан. Однако Гордон не был голоден.

Вдруг он схватил пиджак и берет и промчался мимо Кунга. Кунг услышал, как он хлопнул дверью и, не став ждать лифта, поспешил вниз по лестнице.

Кунг слегка покачал головой, с ироничным осуждением. Ничто в мире, на его взгляд, не могло оправдать такой поспешности, особенно когда желудок пуст.

* * *

Своей длинной нескладной фигуркой, наклоненной вперед, с угловатым лицом борзой, рассекающей воздух, Гордон больше, чем когда-нибудь походил на то, чем он был: человеком, не стоящим на земле.

Парень в джинсах окликнул своего товарища. Тот тронулся с места в то время, как парень вскочил на заднее сиденье машины.

Когда он заметил, что они ехали за ним, Гордон замедлил шаг и не спеша направился к проходу Дофэн.

Он останавливался на каждом углу улицы, вынуждая машину тормозить, чтобы подождать его. Прежде чем снова трогаться с места, он бросал на сидящих в ней людей полный ненависти взгляд.

Он прошел мимо метро. Вдруг, пройдя пятьдесят метров, он развернулся и бегом вернулся ко входу в метро, куда начал спускаться, перепрыгивая сразу через три ступеньки.

Он прошел мимо ошеломленного контролера, протянув ему несколько монет, большинство которых покатились по полу, и, не останавливаясь, проскользнул через автоматическую дверцу, которая начинала уже закрываться.

Он сел в вагон, победно вздохнув.

Гордон испытал все: улицы, большой магазин, еще раз метро и коридоры пересадок. Напрасно. Если он бежал, как борзая, то его молодой преследователь устремлялся вперед, как баран, опустив голову, на одном дыхании, не испорченном алкоголем и табаком.

Он находился на Ля Мотт-Пике-Гренель, когда вдруг вспомнил о клубе, куда Мэнни приводил его однажды: Текин Клаб. Там сзади была дверь, о которой знали только завсегдатаи. Гордон решил разыграть еще одну карту, последнюю, сказал он себе. Клуб был близко, рядом со станцией метро Дюрок.

Он направился туда беспечной походкой прогуливающегося человека.

Приветливая японочка встретила его в костюме гейши. За ней возвышался огромный Будда, как воплощение мускульного совершенства, которое предлагалось достичь в этом месте.

— Гимнастика и японская ванна?

— Нет, только ванна, — ответил Гордон, поспешно увлекая ее вместе с собой, чтобы она показала ему дорогу. Он уже слышал шаги за спиной.

Она провела его через лабиринт гротов, украшенных в неопределенном восточном стиле, который скорее напоминал ему станции метро, в котором он только что был. Дальше шли толстые колонны, поддерживающие потолок с выпуклыми бугорками, а на стенах так называемые японские купальщицы сладострастно изгибали тела.

Она оставила его в удобной кабинке, куда доносились приглушенные звуки музыки Но[9]. Висящее на стене объявление предлагало ему полностью раздеться, чтобы принять «ванну почета», а затем предписывало погрузиться в «бассейн слез», чтобы получить очищение.

Он не обратил внимания на такие разумные рекомендации и вышел через дверь напротив. Никого. Дверь выходила в коридор, который, увы, заканчивался тупиком. Он вернулся назад и открыл первую дверь.

Перед ним лежал какой-то толстобрюхий, совершенно голый человек. Женщина в очень узком купальном костюме, с великолепно развитым, но бесполым телом, растирала его, одновременно потчуя ритуальными дольками лимона.

Мужчина, увидев Гордона, приподнялся и вытаращил глаза. Затем он снова рухнул на диван, прикрываясь руками, как испуганная девушка, захваченная врасплох в своей ванной.

Женщина, ничуть не удивившись, посмотрела на него с невозмутимой строгостью, и сказала машинально, но категорично:

— Подождите, когда вас позовут.

Гордон на цыпочках пошел к противоположной двери.

— Извините меня, я заблудился… Я ищу выход, — пробормотал он, прежде чем осторожно закрыть за собой дверь.

Женщина хотела уже продолжить свою работу, когда в кабину ворвался новый персонаж, чуть не выломавший дверь.

Но на этот раз она рассердилась, и в то время, как толстяк поворачивался к стене, она отступила к противоположной двери, загораживая путь этому бесцеремонному пришельцу.

— Во что вы играете? В жандармов и воров?

— Полиция! — закричал он, жестом приказывая ей освободить выход. Джинсы и цветастая рубашка делали его еще более молодым, чем он был на самом деле.

— Докажите это! — потребовала она с хладнокровием, привезенным непосредственно с Фудзиямы.

Полицейский ударил себя по лбу. Он оставил удостоверение в куртке, в машине.

— Я так и думала, — сказала она ледяным тоном. — Вы будете объясняться с директором.

— Дайте мне пройти! — воскликнул он отчаянно, решительно бросаясь к ней, чтобы оттолкнуть в сторону.

Он взлетел вверх и растянулся на ковре.

Осыпая эту мужеподобную бабу самыми злобными ругательствами из наречий жителей Ниццы, он пообещал себе завтра же взять первый урок карате.

* * *

Гордон устремился к бульвару Монпарнас. Как раз на углу находилась стоянка такси. Он обернулся и посмотрел на улицу. Никаких полицейских на горизонте. Однако он еще не хотел праздновать победу.

— Улица Ранелаг, — сказал он шоферу первого же такси, куда вскочил, с трудом переводя дыхание.

* * *

Билли не мог опомниться:

— Не позже, чем позавчера, я дал каждому из вас по тысяче франков!

— Ну и что! — заорал Белькир, оскорбленно пожимая плечами, как знаменитая кокотка, считающая дурным тоном разговоры о деньгах, за исключением того, когда их ей дают.

У него были вьющиеся каштановые волосы, но в этот вечер на нем был светлый парик, довольно короткий, но пышный. При взгляде на него никогда не возникало ощущения, что имеешь дело с гомосексуалистом. Это была, несомненно, женщина с нежным лицом и большими томными глазами одалиски, которую природа по ошибке снабдила мужскими гениталиями.

— У меня даже не хватило денег на покупку костюма, а он был необходим, чтобы увидеться с директором по распределению ролей компании Юнайтед. Эрик вынужден был одолжить мне недостающую сумму.

— Ах, какой добренький! — воскликнул Билли. — Он дает тебе в долг мои деньги! Тебе остается лишь занять у него еще, потому что у меня нет больше ни одного су!

— Как ты можешь быть таким скупым! И к тому же лжецом! Я не понимаю, почему должен терять с тобой время!

На этот раз Белькир сморщил нос, как это делали раньше красавицы в корсетах, требуя нюхательную соль перед тем, как упасть в обморок.

Эрик ничего не говорил. Развалившись в кресле, удобно поставив ноги на пуфик, он со слащавой улыбкой наслаждался этой сценой.

Билли был уверен, что они блефовали, как делали это уже столько раз. Однако то, что он говорил, было правдой. У него больше не оставалось и ломанного гроша. Он позвонил бы Мэнни, но он не хотел делать это при них, так как Мэнни любил торговаться, как торговец коврами, и подтрунивать над ним.

— Это несправедливо, что я даю тебе взаймы на расходы с твоими котятками больше, чем я сам трачу на своих шлюх, — ссылался от на такую отговорку.

В такие мгновения Билли забывал о самолюбии, потому что в итоге Мэнни всегда давал ему то, что он просил. Как все «сами себя сделавшие» люди, Мэнни любил окружать себя престижными фигурами, особенно когда он мог в то же время помыкать ими, как это было с Билли. Еще больше самоутвердиться, лишний раз доказать себе, что лишь деньги делают тебя неуязвимым, все это удваивало его удовольствие.

Билли постарался сдержать дрожь ярости. На самом деле он был потерянным человеком. Его тревога была совсем не такой, как у Гордона, который боялся слов. Словотворчество же Билли было его единственным лекарством от одиночества. Когда он оставался накоротке со своими котятками, его охватывала такая же паника, которую испытывал наркоман, лишенный кокаина.

Он в свою очередь попытался блефовать:

— Брось разглагольствовать! — сказал он Белькиру. — Как только я получу чек от своего издателя, вы тотчас же примчитесь, неотвязные, как пиявки.

Белькир презрительно посмотрел на него.

— Ты попадешь пальцем в небо, мой милый, если думаешь, что я вернусь к тебе. Мне только стоит появиться «В облаках», чтобы грести лопатой таких жалких людишек, как ты!

— У тебя будет слишком много конкурентов!

— С моими физическими данными мне нечего бояться!

Билли повернулся к Эрику:

— А ты? Ты тоже рассчитываешь найти там деньги на карманные расходы? Даже с такой смазливой рожей ты не соберешь и четвертой части того, что я тебе даю. К тому же, ты должен будешь работать сверхурочно!

— Не расстраивайся из-за меня, — ответил Эрик с лукаво-самодовольным видом. — Я занимаюсь делами… Мне есть чем оплатить такую кошечку, как Белькир, и для меня одного.

Он сказал это, подражая Билли. У него был талант подражателя, он в совершенстве имитировал голоса и акценты. Нет сомнения, что с такими талантами он сделает карьеру в кино.

Билли хотелось плакать. Он становился смешным и знал, это. Он ревновал! Как он мог пасть так низко? Это были настоящие кровопийцы, более гнусные, чем сутенеры. Но он в них нуждался больше, чем они в нем. При наличии денег можно легко заменить эту шваль. Однако Белькир был действительно слишком красив, чтобы ему могла найтись замена:

— Завтра… Я дам тебе денег завтра.

Однако Билли увидел перед собой лишь злобное лицо:

— Ты старый подонок! Посмотри на себя в зеркало! Ты мне надоел!

Билли криво ухмыльнулся: «Эрик будет, возможно, более разумным, чем этот женоподобный истерик», — подумал он.

— Завтра… У каждого из вас будет по тысяче франков…

Эрик потянулся и зевнул с полнейшим равнодушием.

Внезапно Билли почувствовал, что задыхается, охваченный отвращением к самому себе, гораздо более сильным, чем то, которое он мог бы внушить им.

Он заметил, что бранится своим тонким голосом, осыпая их ругательствами, как ломовой извозчик. Затем, срывая голос, он закричал, чтобы они убирались прочь с его глаз. Что они и поспешили сделать, с беззаботным и шаловливым видом детей, только что сыгравших хорошую шутку.

Не прошло и получаса, как в его дверь позвонили. Билли никого не ждал. Неужели они так быстро вернулись? Он забыл свой стыд, свое отвращение и боль, и бросился открывать, отплясывая джигу. Он все забыл.

Гордон стоял перед ним, неподвижный, безмолвный, с отсутствующим взглядом.

— Вот так сюрприз! Что ты здесь делаешь?

Гордон был у него всего два или три раза, и то не один. Что вдруг понадобилось от него этому эрзац-писателю, не опубликовавшему ни одной книги, но имевшему наглость критиковать его собственные? Непоправимая обида, которую Билли не собирался забывать.

В последнем романе Билли «Опустошенный человек», ошеломляющую резкость которого превозносили критики, Гордон увидел лишь льстивого человека. И он сказал об этом с улыбкой. Вот этого-то он никогда ему не простит: эту планетарную улыбку, настолько она была далекой.

— Знаешь ли ты, что Дженни была убита, — сказал наконец Гордон сквозь зубы, не глядя на него.

Выкатив глаза, Билли отступил до кресла, куда рухнул с тяжестью, немыслимой для его тщедушного тела.

— Известно, кто это сделал? — спросил он через мгновение.

— Нет.

Гордон стоял, сжав кулаки, бросая на него взгляды, похожие на удары, чтобы узнать его мысли:

— А ты? Что ты об этом думаешь? Подозреваешь кого-нибудь?

— Я? — Бессильная усмешка скривила его губы. — Это была необыкновенная женщина… Такая нежная… Ее можно было только любить… Я очень любил ее.

— Я знаю, — сухо ответил Гордон.

Однако Билли его не слушал. Охваченный вдохновением, он уже сочинял свою похоронную элегию.

«Писатель, он был им, как актер, до комедиантства», — подумал Гордон. Он читал свою молитву голосом, как по волшебству ставшим мужественным:

— …как птица, она обладала воздушным изяществом и призванием…

Он так мало знал женщин, что мог говорить о них лишь общепринятыми штампами. Но его дребезжащий голос выражал страдание и горячность, делавшие его слова волнующими.

Для Билли обожание, привязанность к Дженни были реваншем за его некрасивость. Кто-то его признавал и любил за его ум, его гений. Эту последнюю убежденность, за отсутствием какой-нибудь иной, он культивировал до мании величия. Он был самым великим англоязычным писателем, который когда-либо существовал. Шекспир? Он годится лишь для мусорного ящика! если бы Гордон обладал хотя бы крохами безумного эгоцентризма Билли, он бы уже написал добрую дюжину романов.

Гордон так сильно сжал зубы, что стало больно челюстям. Кровь приливала к его голове по мере того, как Билли растекался в своей любовной жалобе. Память о Дженни погрузила Билли в род трагического экстаза, которым он упивался, как человек, испытывающий жажду. Он даже перестал быть некрасивым.

Гордон ударом ноги опрокинул стул, стоявший с ним рядом.

Билли, отвлеченный от своего лирического полета, посмотрел на него с удивлением и ненавистью. Кто видел бы его часом раньше, готовым пасть ниц перед двумя альфонсами, не узнал бы его сейчас.

— Ты был ее любовником?

Гордон испытал в своей жизни много унижений. К тем, которые являются общим уделом смертных, прибавлялось еще унижение быть негром. Однако никогда еще за свою жизнь он не чувствовал себя так низко павшим. Нет, взмолился он, это же невозможно, чтобы Билли осквернил тело Дженни.

Билли не ответил. Он улыбнулся, он, который никогда не улыбался. Пришла его очередь отомстить за себя перед Гордоном.

— Наша любовь была чисто духовной. Она была такой, какую лишь несколько избранных могут испытать в этом мире.

Он заключил такие значительные слова своим смешком.

Гордон бросился к нему, и, схватив его за ворот рубашки, стал яростно трясти. Смешок Билли превратился в икоту. Гордон замахнулся, чтобы ударить его, но как бы внезапно устыдившись своего жеста, он отпустил его и, резко повернувшись, выбежал из комнаты.

Билли, стуча зубами, привел одежду в порядок. Но внутренне он ликовал.

* * *

Гордон вышел на улицу и снова сел в такси. Он назвал адрес: улица Месье-ле-Прэнс.

Очутившись в машине, он вспомнил, что в действительности ни Билли, ни он ничего не сказали о Дженни. Его память служила лишь пищей для эгоцентризма Билли и власяницей для него самого. Неужели это все, что оставалось у мужчин от их любви?

Таксист, посмотрев в зеркальце заднего вида, увидел, что его пассажир плачет.

* * *

Такси проехало по улице Ассомпсьон, чтобы спуститься к Сене. Шофер, мужчина с добродушным лицом, продырявленным, как дуршлаг, оспинками, спокойно вел машину, посасывая зубочистку. Он весь отдавался процессу пищеварения.

Гордон опустил стекло. Было очень жарко и на улицах не видно было ни души. Движения тоже почти не было, но такси ехало так медленно, что вскоре за ними оказались две машины. Первая стремительно обогнала такси; вторая же, большой «мерседес», тоже выехала из ряда, чтобы опередить их. Как только «мерседес» поравнялся с ними, то, непонятно почему, замедлил ход. В течение нескольких секунд обе машины ехали рядом, почти касаясь друг друга. Шофер такси, выведенный из своего полусонного состояния, начал ругаться.

Гордон, погруженный в свои мысли, сначала не обратил на это внимания. Внезапно он услышал свист. Шофер хрипло застонал. Гордон посмотрел на него и увидел, что он схватился руками за затылок, и то же время резко прогнувшись в пояснице.

Какой-то мужчина на заднем сиденье «мерседеса», который теперь быстро удалялся, обернулся, чтобы посмотреть. Тень от шляпы скрывала половину его лица. В одно краткое мгновение Гордон увидел его тонкие губы и глубокую ямку на подбородке.

Шофер повалился на руль. Его руки, сжимавшие шею, внезапно разжались и безвольно упали. Воротничок рубашки был весь в крови. Его нога съехала с тормоза, и тело тяжело осело на сиденье.

Машина ехала почти шагом, но, лишенная контроля, она продолжала зигзагами продвигаться вперед, сначала медленно. Улица шла под уклон, и постепенно машина набрала скорость. Двигаясь зигзагами, как будто водитель был пьян, она проехала по улице метров пятьдесят, пока не въехала на тротуар. Еще через десять метров она ударилась о здание.

Улица была пустынна. Спустя несколько секунд около тридцати любопытствующих толкались около машины, подбегали и другие. Среди толпившихся зевак был один чернокожий мужчина, которого никто не заметил. Внимание толпы было целиком захвачено убитым шофером. Однако некоторые уже со знанием дела подсчитывали урон, нанесенный машине и потрескавшейся стене здания.

Глава 6

— Ничего нового? — спросил Дебур у своего заместителя Рейналя, когда вернулся в свой кабинет. Рейналь был мужчиной под сорок лет, с глазами, спрятавшимися под густыми бровями, с видом кутилы.

— Нет. Какой-то мужчина звонил к Сандерсу и спросил его жену. Когда ему сказали, что ее укокошили, он чуть не упал в обморок. Он оставил свое имя: Кристиан де Льезак.

— Кто он такой?

— Я тут пока собрал кое-какие сведения. Десять лет назад он был консулом в Нью-Йорке. Теперь он занимается кинорежиссурой. Он уже провалился три раза, но его семья очень богата, с хорошими связями в банках, и он всегда находит капиталы. Сейчас он готовит новый фильм по сценарию… Да! Я всегда забываю его имя! Этот педераст, кажется, он морочил голову жене Сандерса!

— Боттомуорт.

— Точно. Такие сложные имена надо бы обязательно заставлять переводить, когда люди живут во Франции.

Дебур не смог сдержать улыбки, когда подумал о том, что означало бы имя Билли по-французски: господин Вотсон-задница, предопределенное имя.

— Получил ли ты из префектуры отчет о Шварце?

— Нет, его мы получим только завтра.

Дебур с большим любопытством ждал возможности сравнить досье, которым французская полиция располагала на Мэнни, с тем, которое они должны получить от «Трансуорлд Энтерпрайзис». Прежде чем его вызвать, он хотел знать как можно больше об этом человеке. Мэнни смотрел на людей свысока, подавляя их свои достатком. Дебур же предвкушал удовольствие отплатить ему тем же и сбить с него спесь. Ведь теперь он знал, что Мэнни провожал Гордона домой. И эта сигара принадлежала ему, и сделана она была специально для него: из сложной смеси табака разных видов из Бразилии, Кубы и Явы. Однако преступление было совершено утром, а Дебур уже знал: от десяти до одиннадцати тридцати часов» Мэнни не выходил из кабинета директора Сэн Горвэна, с которым он обсуждал контракт. Почему же тогда он солгал?

— Допросили ли грузчиков?

— Я как раз печатал отчет, когда ты вернулся. Кажется, с этой стороны тоже ничего не светит, — ответил Рейналь.

— А Роллан? Что дал его сбор урожая в Латинском квартале?

— Ничего![10]. По-прежнему невозможно проверить, как провел время Сандерс. Неудачно и то, что в этом квартале всегда полно чернокожих. А ты же знаешь людей, для них чернокожие все на одно лицо, как китайцы! Каждый думает, что видел его, но никто не рискнет это утверждать. Один лишь гарсон из Мае кажется уверенным в том, что видел, как он пил кальвадос около двенадцати дня. Но спорю, что он заблуждается. Он утверждает, что видел его в компании более молодого негритенка.

— Какого возраста?

— По словам гарсона, ему было меньше двадцати лет. Но я предупреждаю тебя, что он не давал более тридцати тому, кого он считал Сандерсом. Надо признать, что весьма трудно определить возраст негров, так же как и возраст китайцев.

Раздался телефонный звонок. Рейналь ответил.

— Это Канутти, он просит тебя, — сказал он, протягивая Дебуру трубку.

Канутти, молодой житель Ниццы, лишь недавно пришедший на службу, звонил, чтобы сообщить, что Гордону после гонки по всему Парижу удалось скрыться.

— Это было не преследование, а настоящий марафонский забег, я вам говорю! — уточнил он с южной возбужденностью.

— Где вы потеряли его след?

— В одном заведении, Текин, на авеню де Бретей.

— Что это такое?

— Нечто вроде салона красоты для мужчин. Они приходят туда, чтобы получить массаж и принять ванны. И я спрашиваю себя, как это Мондэн[11] разрешает это! Я никогда не видел ничего более порочного! И массажистки там такие, что их скорее должны бы нанимать как телохранителей!

— Немедленно возвращайтесь в комиссариат! Роллан заменит вас.

Дебур, нервничая, повесил трубку. Что же мог скрывать Гордон, чтобы приложить столько усилий и ускользнуть от их наблюдения?

— Пусть Роллан быстро едет к Шварцу и вместе с Кайо вновь установит слежку за Сандерсом. Днем и ночью! Господи, но они должны быть незаметными!.. Проверьте также, чем занимались Дороти Мерфи и Уильям Корнелл во время преступления.

Едва Рейналь направился, чтобы исполнить его приказания, он остановил его.

— Мне не звонили?

— Нет.

Он несколько раз звонил Надин, но ему говорили, что ее не было. Она ему не звонила. Она, конечно, снова сердилась на него.

Дебур предпочел углубиться в изучение своих досье. Спустя некоторое время он снял трубку. Сначала он позвонил Льезаку, затем Билли Вотсон-заднице, и попросил их принять его в конце рабочего дня. Билли не стал ждать его визита, чтобы сообщить, что Гордон приходил к нему, ударил его и угрожал ему.

Дебур должен был пересечь почти весь Париж, чтобы от Билли, с улицы Ранлаг, добраться до Льезака, который жил в Сэн-Жермен-де Пре, на улице Грегуар-де-Тур.

Его встреча с Билли не принесла ничего нового. Билли отрицал, что был любовником Дженни, и поспешил представить самое убедительное алиби — свою гомосексуальность. Он поклялся честью, что между ними была лишь исключительно духовная дружба. Он был уверен, что Дженни не обманывала Гордона. Она больше не любила его, это очевидно, но эта женщина была выше адюльтерной близости. Ее убийство оставалось для него непонятным, чудовищным. Такая нежная, ласковая, чудесная женщина не могла иметь врагов. Он никого не мог представить в такой роли, ни мужчину, ни женщину.

Утром в день преступления — Дебур это уже знал — Билли находился в «Галлимар»[12] со своим переводом, правя корректуру французской версии своего романа «Опустошенный человек».

Как только они заговорили о Гордоне, Билли сменил стиль разговора и стал сыпать проклятиями: это был бесталанный человек, неудачник. Впрочем, Дженни разделяла это мнение. Да, она не употребляла другого слова. Она так и сказала: Гордон — неудачник!

Подозревал ли он Гордона?

— Нет!.. Хотя он и алкоголик… Кто знает? тут как с сумасшедшими, невозможно предвидеть их реакцию.

Внезапно Билли вспомнил, как Дженни рассказала ему, что боится Гордона. Когда он был пьян, он начинал рассказывать страшные истории, в которых смерть была непременным и навязчивым лейтмотивом. Он сам несколько раз был этому свидетелем. Напившись, Гордон становился очень красноречивым. Только в эти мгновения у него разыгрывалось воображение! Он усыпал свои рассказы трупами с такой же щедростью, с какой Билли свои — запятыми.

Льезак жил в маленькой, но роскошной студии, которую он полностью оборудовал. Смерть Дженни потрясла его.

— Как долго вы знали ее?

— Год. Она была очень хорошим другом.

— Вы видели ее одну или с мужем?

— Я мало знаю ее мужа.

Похождения Льезака, который был трижды женат и разведен, несколько раз обсуждались в светской хронике. Он действительно обладал чарующей непринужденностью плейбоя, но тут же чувствовалось, что это было как бы против его желания. Загорелое лицо, мужественный и спокойный вид, аристократическое происхождение, богатые родители: разве его вина, что у него было все, чтобы нравиться? Во всяком случае, сам он не принимал этого всерьез. От него исходила жизненная сила и теплая искренность, а его светло-голубые глаза были слишком нежными для покорителя сердец. Когда Дебур задал ему несколько вопросов о его личной жизни, он стал говорить о себе с ироничной улыбкой людей, которым все давалось слишком легко, чтобы они эти похвалялись.

— Простите, что задаю вам этот вопрос, но я обязан это сделать. Ваши отношения с мадам Сандерс были исключительно дружескими? — спросил Дебур.

— Да, — ответил он, не размышляя и не моргнув глазом.

«Машинальный ответ галантного мужчины, спасающего честь дамы», — подумал Дебур. Льезак не был мужчиной, который стал бы долго задерживаться на чисто платонических отношениях.

Угадал ли он мысли Дебура? Во всяком случае, он тут же отказался от своих слов:

— Это не так, она была моей любовницей, — признался он. Казалось, он испытал облегчение от того, что ему больше не надо скрывать свои чувства к ней.

«Что же было такого в этой женщине, чтобы столько мужчин влюбились в нее? — спросил себя Дебур. — Мэнни, Билли, теперь еще и Льезак. Рядом с ними чувства Гордона казались наиболее прохладными».

— Это продолжалось долго?

— Нет, лишь несколько недель. Внезапно она решила прекратить нашу связь.

— Можно узнать причину?

— Она не назвала никакой причины. В прошлое воскресенье я пошел к Мэнни исключительно потому, что был уверен, что найду ее там… Я хотел снова увидеть ее. Она показалась мне очень нервной, более странной, чем когда-либо.

— Что вам показалось в ней странным?

— О, это трудно объяснить. Это была нежная женщина… очень нежная. Однако…

— Однако что?

— В воскресенье она была резкой, уклончивой… необычной.

— Вы считаете, что у нее были и другие любовники?

— Многие ухаживали за ней.

Легкая улыбка тронула его губы:

— …даже Корнелл.

— Почему даже Корнелл?

— Вы еще с ним не встречались?

— Нет.

— Подождите, вы увидите. Можно сказать, что это… священник… воплощенная добродетель! Однако и он, кажется, не мог устоять перед Дженни.

— А Шварц?

— Она относилась к нему очень враждебно, не знаю почему. Она видела в нем лишь выскочку, который считает, что все может купить на свои деньги, даже привязанность. Но я думаю, она ошибалась. Мэнни, как мне кажется, производит впечатление человека, который еще из прошлого несет в себе никогда не заживающую рану.

Льезак должен был очень хорошо знать людей. Он говорил о них трезво, объективно, но без иллюзий.

Глава 7

Говард вышел из-под душа и, мокрый, растянулся на постели. Он захватил с собой вечерние газеты, которые купил по дороге домой, и начал читать заголовки.

Зазвонил телефон. Это была Симона.

— Ну как, хорошо провел время в своих старых притонах?

— Это роскошные подпольные заведения, я хожу только в такие, — пошутил он. — Но чтобы там развлекаться, надо ходить туда с кем-то, а я был один.

— Тебе дали приют, но не накормили.

— Блюда подаются только по заказу.

— Я думаю, ты сделал сенсационное открытие.

— Не смейся надо мной. Я все-таки кое-что узнал о Шварце. Он известен тем, что всегда ищет роскошных проституток. А поскольку он не считается с расходами, то ему остается лишь выбирать. Кажется, что он берет за сеанс не меньше трех. Они приходят к нему домой, он же заходит в публичные дома, как в агентства по найму.

— Я вижу эту картину: сатир и три грации. Этот Шварц кажется мне воплощением мощи природы! — воскликнула Симона, которая была сегодня в явно игривом настроении.

— Может быть, он лишь безобидный зритель. Во всяком случае, сегодня вечером я хочу попытать счастья в одном заведении, которое я знаю в Барбизоне.

— У Джоя?

«Есть ли хоть что-то, чего она не знает? — спросил себя Говард. — Удивительно, что патрон не сделал ее своей личной секретаршей. Симона одна могла бы дать ему больше информации, чем несколько его компьютеров». Однако эта машина была человеком, и — Говард признал это — очень соблазнительным.

— Да, Джой. Я позвонил ему, и он меня ждет. Однако то, что я узнал о Шварце, не ускорит расследование Француза. Я еще не нашел никакой информации обо всех остальных.

— Возможно, речь идет о людях с безупречными нравами. Ты знаешь, такие существуют.

— Я хожу в подобные места не для того, чтобы упрекнуть, их в чем-либо, но для того, чтобы собрать информацию. Ты действительно никогда не ходила в заведение Джоя?

— Я не хожу в подозрительные заведения.

— Это же роскошно подозрительное заведение. Туда стоит поехать хотя бы для того, чтобы полюбоваться его убранством. А кухня там одна из лучших во Франции! Хочешь пойти со мной? Я заеду за тобой через час.

— В своем «Роллсе»?

— Нет, я своих пятнадцатимильных сапогах-скороходах.

— Насколько я знаю, сказочные сапоги были семимильными.

— Ты забываешь о прогрессе. Мои сапоги пробегают пятнадцать лье в час.

* * *

Говард с любопытством рассматривал себя в зеркало. Скоро уже два года, как он не надевал смокинга. Он придавал ему вид бывшего, ныне процветающего пирата, и шел ему гораздо больше, чем его англо-бюрократический твидовый пиджак.

Он поднял телефонную трубку.

— Говорит господин Ракози, комната 324. Можно через пять минут подогнать ко входу мою машину?

Говард за время своей карьеры нажил много врагов, и у него давно уже вошло в привычку сохранять инкогнито, куда бы он ни направлялся.

Его отец, болгарин, приехавший в США в начале первой мировой войны, сменил имя, как это, впрочем, делали многие иммигранты, становясь американскими гражданами. Его фамилия Ракози превратилась в Рея, более короткую, более «американскую». Говард, любивший забавные ситуации, часто использовал, как вымышленную, свою подлинную фамилию.

Машина уже ждала его в боковой аллее, и посыльный из гостиницы нетерпеливо притопывал ногой.

Это был отель «Ритц», и машина Рея как бы дерзко поддразнивала столь значительное место. Сапог-скороход из волшебной сказки становился здесь гротескным сабо неотесанного провинциала.

Говард протянул посыльному десятидолларовую банкноту, которую тот ошеломленно положил в карман. Как по волшебству, Говард в его глазах из деревенщины преобразился в эксцентричного помещика. По-своему он тоже верил в волшебные сказки.

* * *

Говард несколько раз мигнул фарами перед порталом из массивного дуба, который открылся автоматически.

За опереточной сторожевой будкой песчаная дорожка, обсаженная каштанами, терялась в миниатюрном лесочке.

Их машина проехала мимо десятка бунгало, слабо освещенных изнутри. Более яркий свет тихонько мерцал на крыльце одиннадцатого бунгало; Говард поехал по дороге, ведущей к гаражу, двери которого открылись также автоматически.

Симона смотрела во все глаза, изображая растерявшуюся девчонку.

Они вышли из машины и прошли по мостику, который возвышался над крошечным прудиком, заросшим лилиями. Дверь бунгало открылась сама собой.

Войдя туда, Симона замерла, пораженная видом интерьера: окна просторной гостиной-спальни выходили в садик, окруженный высокими стенами, покрытыми плющом и цветами вьющихся растений. Климатизированный воздух, приглушенное освещение. Тихо льющаяся музыка, тропические растения и экзотические рыбки. Обстановка же, напротив, была скудной: низкий стол с индийскими скатертями с каждой стороны, которые покачивались, как плоты, над мягким ковром, лежавшим на полу. В центре же был шедевр вызывающей роскоши — овальная кровать «суперкоролевского размера», в три раза превосходившая по величине обычную.

— Это и называют изысканным борделем! — присвистнула Симона, взволнованная увиденным. — Я не знала, что Джой заправляет таким изысканным заведением!

— Изысканным? Он принимает у себя самых серьезных людей во Франции!

Как раз в это время мелодично зазвонил телефон.

Говард снял трубку.

— Алло! Привет, Джо… Да, снова в делах. Хорошо, я приду. Ты мне пришлешь метрдотеля?.. Ну, Джо!

Он повернулся к Симоне:

— Он подсказал нам мысль пойти поужинать в другом месте, в сельской таверне, недалеко отсюда. Он уверяет, что там кухня лучше.

— Жаль, это местечко начинало мне нравиться, — вздохнула она, поддразнивая его.

— Ты подождешь меня? Джо не слишком любит показываться перед женщинами.

— Почему?

Вот, наконец, вещь, которой она не знала!

— У него изуродовано лицо. Его танк взорвался возле Мюнхена. Он перенес, я уж не знаю, сколько операций, но ему кажется, что ни одна из них не закончилась успешно. И тогда он начинает по новой.

Официант тихо постучал в дверь, затем вошел в комнату мягкими шагами, неся бутылку шампанского. Он умело откупорил ее, наполнил два бокала и исчез, не глядя на них, с угодливой поспешностью.

— Какая скромность! Обслуживание производится призраками, — сказала Симона, забавляясь.

— Скромность здесь — это ложь. Здесь во всех спальнях полно микрофонов и миниатюрных кинокамер.

— Возможно, нас сейчас подслушивают, — прошептала Симона.

— В данный момент опасности нет, — улыбнулся Говард. — Устройство автоматическое и включается лишь тогда, когда задергивают шторы.

— Почему шторы?

— Весьма проницательно Джо считает, что до этого люди не скрывают ничего важного.

* * *

Джо поворачивался спиной или в профиль, избегая, насколько возможно, показывать лицо своим собеседникам. Огромный, массивный, но с быстрой походкой и плоским животом, он весьма заботился о том, что у него оставалось нетронутым: о своем теле. Однако его уклончивый взгляд был взглядом человека, напуганного собственным увечьем.

Его кабинет был обклеен фотографиями голых женщин, в позах скорее акробатических, чем скабрезных. С этой стороны, он, кажется, преодолел свои комплексы. Злые языки рассказывали, что для такого рода испытаний он надевал капюшон, как палач.

— Да, она приезжала сюда с Билли Боттомуортом, писателем.

— Я думал, что это известный гомосексуалист!

— О, он должно быть, бисексуал, — сказал Джо голосом глухим, как заткнутая труба. — Обычно он приводит своих сопляков, но он не пренебрег и этой девушкой. Хочешь, чтобы я напечатал для тебя фотографии?

— Нет, спасибо. Твои фотографии стоят очень дорого и в настоящее время я в них не нуждаюсь.

— Как хочешь, — рассмеялся Джо надтреснутым, почти неслышным голосом. — Во всяком случае, она ему очень нравилась. Он читал ей стихи и называл ее единственной женщиной своей жизни.

— И разумеется, он говорил правду, — иронично заметил Говард.

— Должно быть, это место ей понравилось, так как спустя некоторое время она вернулась с Кристианом де Льезаком, режиссером.

— Он тоже был увлечен ею?

— Я не знаю. Этот тип занимался не литературой, а немым кино. Только действие!

— Приходила ли она еще с кем-нибудь?

— Нет, это все.

— Ты знаешь Мэнни Шварца?

— Очень хорошо. Вообще-то я член его бейсбольной команды, но играю очень редко. Я все больше ленюсь ездить в Париж.

— Он сюда приезжал?

— Никогда. Он любит, когда приходят к нему домой, и это самые дорогие куколки, которых можно найти на рынке!

— Я слышал, что трое сразу.

Джо усмехнулся:

— Да, первую для своего слуги, вторую для своего повара и третью для своего шофера! Он же лишь смеется над ними. А поскольку платит он по-царски, все эти девицы предпочитают заниматься любовью с его слугами, а не с министрами. И все же — предлагать своим слугам лучших проституток Парижа, какое расточительство! Есть люди, которые в самом деле не знают, что делать со своим состоянием!

Джо открыл ящик своего стола и вынул большой конверт, который он протянул Говарду:

— Возьми. Поскольку ты находишь их очень дорогими, я тебе их дарю. Подарок в честь твоего возвращения.

Говард открыл конверт. В нем было четыре фотографии Дженни: две с Билли и две с Льезаком.

— Надеюсь, что ты оценишь…

В то время, как Джо разразился непристойным хохотом, Говард рассмотрел фотографии. Билли и Льезак действительно любили Дженни. Это было видно по выражению их лиц, по их обращению с ней. Дженни, закрыв глаза, нежно предавалась их объятиям. Она, казалось, скорее мечтала, чем занималась любовью.

— Ты любезен, спасибо, — сказал он Джо. Он охотно ударил бы его, чтобы он перестал смеяться. Дженни была из таких женщин, в которую, если бы он ее знал, он наверняка тоже влюбился бы.

Джо проводил его до двери, в качестве дополнения, дружески хлопая его по плечу.

— Скажи метрдотелю из «Цветущей вилки», что тебя прислал я.

— Он тебя знает?

— А как ты думал! Я — босс!

* * *

Симона и Говард поужинали на свежем воздухе, при свечах. В нескольких метрах от их столика начинался настоящий лес.

Джо сказал правду, ужин был роскошный. Шампанское, затем вино, а в качестве музыкального сопровождения — стрекотание сверчков. Симона погрузилась в томную эйфорию.

Попросив счет, Говард прошептал несколько слов на ухо официанту.

Когда они поднялись, чтобы уйти, к ним подбежал метрдотель. Однако вместо того, чтобы проводить их к выходу, он повел их на второй этаж. Симона ничего не сказала. Она бросила взволнованный взгляд на Говарда, затем опустила глаза.

Метрдотель ввел их в спальню, обшитую деревом, с массивной и приятной сельской мебелью. Когда он закрыл дверь, Говард схватил руку Симоны.

Она улыбнулась. Она знала, насколько мимолетно это счастье. И это была умная женщина, слишком умная, чтобы отказаться от него.

* * *

Симона захотела вернуться домой. Она десять лет жила одна и приобрела некоторые привычки.

— Странности старой девы, — извинилась она, подтрунивая над собой.

Она не могла спать в другом месте, кроме «своей» постели, окруженная, за отсутствием мужских рук, привычными предметами.

Говард, ворча, подчинился. Он уже погружался в сон, глубокий сон пресыщенных любовников. Наощупь он добрался до ванной.

Когда он вернулся, чтобы одеться, Симона была уже готова: она причесалась и подкрасилась. От недавней страсти не осталось и следа.

Они тихонько спустились по лестнице, чтобы не потревожить других постояльцев.

— Ах, как же я легкомысленна! — прошептала Симона, когда они очутились в холле. — Сегодня так тепло, что я забыла свой жакет. Готовь машину, я сейчас вернусь.

Она сняла туфли и поспешно стала подниматься по лестнице.

Говард вышел на улицу. Ночь действительно была теплой, и тяжелые облака собирались в небе, предвещая скорый ливень. Слабый свет освещал бывшую конюшню, переделанную в гараж; все остальное тонуло во тьме.

Внезапно фары машины, стоявшей у входа в таверну, зажглись, ослепив его ярким светом. Он услышал свистящий звук над головой и одновременно приглушенный звук выстрела. Говард упал на землю. Затем ползком преодолел расстояние, отделявшее его от своей машины.

Последовало еще два выстрела, таких же приглушенных, как и первый. Говард вытащил из чехла свою «беретту» и выждал несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Пуля срезала траву в нескольких метрах от него.

Ему удалось разглядеть ноги одного из нападавших, сидевшего на корточках за машиной, большим «мерседесом» старой модели. Он прицелился. Его оружие было без глушителя и звук выстрела громко прозвучал в тишине. Человек упал, вскрикнув от ярости.

В окне их комнаты появилась Симона и стала звать на помощь. Фары «мерседеса» тут же потухли, дверцы захлопнулись. Говард пытался выстрелить в шину колеса, но он плохо видел в темноте и промахнулся. Машина дала задний ход, выехала на дорогу и быстро удалилась. Им удалось увезти раненого.

В нескольких комнатах зажегся свет, но никто не осмеливался подойти к окну. Симона бросилась на улицу и подбежала к Говарду. За ней показались ночной сторож и управляющий: растерянные, они едва осмелились подойти поближе.

Симона прижалась к нему, ощупывая его дрожащими руками:

— Ты не ранен?

— Нет, я в порядке, — успокоил ее Говард.

— Ты знаешь, кто это был?

— Не имею ни малейшего представления.

— Я вызову полицию? — спросил у него управляющий.

— Нет, не стоит труда. Я сам предупрежу их. Успокойтесь, вокруг этого дела не будет никакой газетной шумихи.

Удрученное лицо управляющего озарилось улыбкой облегчения. Недавняя перестрелка могла серьезно повредить репутации этого заведения.

Напуганная Симона еще прижималась к Говарду.

— Подожди меня, — вдруг решительно сказал он.

— Куда ты поедешь?

— Я хочу увидеть Джо. Он один знал, что я был здесь. Если я не вернусь через час, предупреди Патрона. Он скажет тебе, что делать дальше.

* * *

Ночной сторож сначала отказался будить Джо, но Говард таким убедительным жестом вытолкнул его из-за окошечка, что он быстро переменил свое решение.

Джо вышел в пижаме, с всклокоченными волосами, недовольно ворча:

— Неужели нельзя было подождать до утра?

— Только что трое парней пытались меня убить. Я подумал, что, возможно, ты был в курсе дела.

— Ты совсем свихнулся! — завопил пораженный Джо.

— Почему же ты так не хотел, чтобы я остался ужинать здесь?

— Просто из любезности я дал тебе лучший адрес!

— Да тебе наплевать на меня!

Схватив его за пижаму, Говард начал его трясти. Джо был более высокий и грузный, чем он, но ярость Говарда увеличила его силы.

— Ты все же каким-то образом замешан в том, что со мной произошло! И для тебя же лучше сказать мне об этом. Возможно, другие платят тебе больше, но тебе обойдется дешевле, если ты скажешь мне всю правду!

Дверь за ними открылась, и два огромных охранника бросились к Говарду, схватив его, как тюк соломы.

— Я не замешан в этой истории! — заревел Джо вне себя от ярости, надрывая свой хриплый голос. — Но я терпеть не могу, когда ко мне прибегают в три часа утра и начинают меня пугать. Плевать мне на твои угрозы! Завтра я позвоню твоему патрону, и предупреждаю, что если ты вернешься сюда что-то вынюхивать, твоя рожа будет еще лучше разукрашена, чем моя! Отведите его в машину, — приказал он своим великанам. — И убедитесь, что он быстро уматывает отсюда!

Оба мастодонта вытащили его на улицу. Говард не сделал ни малейшей попытки к сопротивлению.

Один из них открыл дверцу его машины, другой толкнул его на сиденье. Очень послушный, Говард стал усаживаться поудобнее, когда мерзавец поднял колено и сильно ударил его в пах.

— Это лишь образчик того, что тебя ждет, если тебя заметят в окрестностях, — шепнул он ему на ухо глухим голосом.

Говард не дал себе времени отдышаться. Он тут же включил газ, и проехал мимо стоявших неподвижно, как скалы, и наблюдавших за ним со сдерживаемой яростью охранников.

Говард хорошо знал свою колымагу. Он внезапно свернул направо, а затем дал задний ход. Когда он услышал металлический звук корпуса машины, на полном ходу ударившей по их телам, он поставил ногу на тормоза, переключился на первую скорость и поехал вперед, нажимая на акселератор.

В зеркальце машины было видно, как они корчились на земле, подобно сломанным марионеткам. Затем они поднялись и, прихрамывая, пробежали несколько метров вслед за машиной, махая кулаками и изрыгая ругательства. Он быстро потерял их из вида. Говард погнал машину с экстравагантной скоростью тридцать миль в час.

* * *

Говард отвез Симону домой и вернулся в отель. Он знал, что не сможет заснуть. Не раздеваясь, он растянулся на кровати, чтобы расслабиться и собраться с мыслями.

В семь часов утра, не желая оставаться в номере, он переоделся и вышел на улицу. Самые лучшие мысли приходили к нему во время ходьбы.

В девять часов он вошел в почтовое отделение и позвонил Дебуру, который не сообщил ему ничего нового. Не скрывая удовлетворения, Дебур сказал ему, что он уже в курсе связей Дженни с Льезаком и Билли.

— Во всяком случае, Боттомуорт был лишь платоническим влюбленным, — сказал он с уверенностью человека, посвященного в секреты богов.

Говард испытал слабое удовольствие, рассказав ему правду.

— У меня доказательства, что их отношения были совершенно иными, чем платонические.

Говард ничего не рассказал о своем инциденте прошлой ночью. Он сообщил ему, что собирается встретиться с одним из их лучших осведомителей в американской колонии, и они договорились вечером созвониться.

* * *

Корнелл жил в частном отеле в Нейи.

Слуга провел Говарда через огромный салон, меблированный и украшенный в роскошном и фривольном стиле рококо, и ввел его в кабинет Корнелла. День обещал был жарким. Тем не менее, войдя туда, Говард почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Комната, почти такая же большая, как салон, контрастировала с ним своей суровой пустотой. Это была сказочно дорогая пустота, которая давила на посетителя и была зрительно более тяжелой, чем золото. Пол, стены и потолок были облицованы белоснежным каррарским мрамором.

Письменный стол, кресла и стулья были высечены из того же мрамора. Ожидавший его человек нисколько не соответствовал описанию, данному Симоной. Во всяком случае, перед ним Корнелл не играл своей роли упавшего с неба человека. Его костлявая фигура с энергичными, властными жестами, обладала грубоватой элегантностью хищной птицы. Говард тотчас же заметил ясность и жесткость его глаз, похожих на чешуйки. Он нашел Корнелла беспокойным, даже в чем-то привлекательным. Его личность до такой степени идентифицировалась с окружавшим его мрамором, что с трудом можно было представить этого человека в роли осведомителя. Он действительно должен был совершить достаточно подозрительные поступки, чтобы по доброй воле пасть так низко.

— Я несколько раз встречал Сандерса, и всегда вместе со Шварцем, но я очень мало знаю его.

Его легкий южный акцент и надменная усмешка на губах, появившаяся, когда он заговорил о Гордоне, с предельным красноречием свидетельствовали о том, что если однажды и свершится полная интеграция Гордона, то это произойдет без его участия.

— Я видел его вечером в день преступления. Мы встретились у «Двух макак», а затем поужинали у Хейнса. Я припоминаю, что Дороти Мерфи была рассержена, так как он утром не встретился с ней. В качестве извинения он сказал, что обязан был встретиться с кем-то из его семьи, кто был в Париже проездом. Вы должны бы проверить, правда ли то, что он сказал.

— Бы думаете, что это он убийца?

— Это возможно. Хотя я не понимаю, почему бы он это сделал. Он ведь более или менее жил за ее счет.

— Возможно, из ревности.

— Она была очень красива и вокруг нее увивалось много мужчин. Однако она держала их на расстоянии. Это была очень сдержанная женщина, очень нежная… исключительно нежная, — добавил он.

— Никто не знал о ее неверности? — неожиданно спросил Говард.

— О ее неверности? — Брови на лице Корнелла, до того бесстрастном, взметнулись вверх.

— Она была любовницей Боттомуорта и Льезака. Возможно, он узнал об этом? Возможно, у нее были другие любовники?

— Я так же удивлен, как был бы удивлен сам Сандерс, если бы он узнал об этом, я совершенно в этом уверен… У вас действительно есть доказательства? Я никогда бы не подумал этого о ней.

Он неодобрительно покачал головой, затем на его лице появилась гримаса, в которой отразилась вся его пуританская непреклонность:

— Я вроде бы знал, что мы живем в эпоху распущенных нравов, и все-таки я шокирован, — сухо сказал он.

Он посмотрел на свои часы, и как бы говоря сам с собой, проворчал с угрюмой разочарованностью:

— Я считал ее другой…

* * *

— Патрон хочет тебя видеть, — сообщила ему Симона, как только он вернулся в свой кабинет.

— Джо быстро обернулся со своей жалобой, — сказал Говард, поправляя пиджак перед зеркалом и готовясь стоически встретить самую большую неприятность. — Однако я не вижу, кто другой мог бы выдать меня. Он один знал, где я находился.

— Он и я, — уточнила Симона дрожащим голосом предательницы из кинофильма.

— Ты не знала, что мы закончим вечер в «Цветущей вилке». Иначе говоря, успокойся, я стал бы подозревать тебя настолько же, как и его, — пошутил он.

— Я могла бы позвонить, когда пошла в туалет…

— Телефон находился рядом с баром, и я смотрел в том направлении, когда ждал тебя.

— Всегда внимателен в малейшей детали, не так ли?

— Я это делаю машинально, это стало моей профессиональной привычкой.

— Я вижу, два года отдыха не притупили твоих рефлексов.

— Случайно патрон не сказал тебе, почему он хотел меня видеть?

— Патрон никогда со мной не говорит. Он ограничивается тем, что отдает мне приказания. Знаешь ли, что я никогда не видела его? Я даже не знаю, на кого он похож.

— Физически на Спиро Агню, только на пятьдесят сантиметров пониже, а идеологически на любого начальника на действительной службе. Только начальники уходят, а он остается.

Говард спустился в полуподвал. Длинный коридор, где он должен был трижды показать специальный значок, вел к главному штабу патрона. Он вошел в просторный зал, освещенный неоновым светом. Стены зала были сплошь заставлены металлическими шкафами.

От однотонной белизны комнаты Корнелла он перешел теперь к компактной серости служебных помещений Великого Мастера разведки. «Оба эти человека похожи друг на друга, — подумал Говард. — Пуританская несгибаемость их принципов была совершенно иезуитской».

Четвертый цербер ввел его в кабинет. Патрон сидел к нему спиной и смотрел в окно, хотя снаружи не было ничего, кроме трех стен, окружавших малюсенький дворик. Комната тоже была очень маленькой, с металлическим столом, стулом, на котором он сидел в ноллевском кресле. На стенах висели фотографии с автографами умерших Фостера Даллеса и Эдгара Гувера, его духовного учителя.

— Что произошло вчера вечером?

Говард дал ему отчет, именно такой, какими и ценил их патрон, настолько же детальный, насколько и лаконичный.

— Вы совершили серьезную ошибку, отправившись скандалить в Джо О'Брайену и предварительно не посоветовавшись со мной. Он один из наших лучших информаторов и слишком полезен нам во всех отношениях, чтобы настраивать его против нас. Впрочем, я не понимаю, почему вы тратите время на это дело. Оно не представляет для нас никакого интереса. Пусть французская полиция сама распутывает его.

— Жертва и главный подозреваемый — выходцы из Америки, — сказал Говард.

— Ну и что же? Мы отдаем абсолютное предпочтение политическому и экономическому сектору.

— Французская полиция попросила меня воспользоваться нашими контактами в американской колонии.

— Вам достаточно им позвонить и пригласить их в свой кабинет. Нам дают кредиты не для того, чтобы бесплатно работать на французскую полицию, это чисто криминальное дело, подпадающее под их юрисдикцию… Не думаете ли вы, что это были убийцы той женщины, которые напали на вас вчера вечером?

— Я не вижу никого другого. Однако это же было детской игрой — убить меня вчера вечером… Я этого совершенно не ожидал! Или они были плохими стрелками, или у них была иная цель.

— Какая?

— Запугать меня… или вывести из игры. Если агента так хорошо выследили, что он не может и шага ступить, чтобы его не обстреляли из укрытия, то такой агент многого не стоит. Они должны быть очень хорошо информированы, чтобы так быстро узнать, что я занимался этим делом.

— Разумеется. Отныне ваша работа будет заключаться в том, чтобы найти того, кто вас предал, Рей. Мне будет жаль, если это кто-то из нашей службы. Жизнь и безопасность моих агентов гораздо важнее, чем эта женщина, которой, впрочем, уже занимается французская полиция.

— Оба дела, безусловно, тесно связаны.

— Но интересует нас лишь одно. Хорошенько запомните это, Рей. Оставьте это убийство и займитесь исключительно выявлением того, кто вас выдал. И не дай бог мне узнать, что вы нарушили мои указания… Вы можете идти.

— Вы разрешите мне вернуться к Джо О'Брайену? — спросил Говард.

— Вы действительно думаете, что это был он?

— Нет, — не колеблясь, ответил Говард. — Я только делаю вид, что это так.

Патрон засмеялся смехом, похожим на кашель, сухой и короткий. Когда он смеялся, это было равнозначно комплименту.

— Я разрешаю вам это, Рей. Я лично поговорю об этом с Джо.

Глава 8

В это же утро Дебур улетел в Нант. В аэропорту его ждала машина, предоставленная ему местной полицией. Он хотел видеть мадам Лефон, консьержку из резиденции Делакруа, которая проводила свой отпуск в Эскубларе, в трех километрах от Ля Боль, у одной из своих сестер.

Около десятка мальчишек в возрасте от пяти до двенадцати лет играли в садике перед домом. Как только он вошел в калитку, ребята сразу же прервали игру.

Дебур слышал, как они шептались между собой:

— Это полицейский.

Десять пар испуганных глаз смотрели на него. Дебур улыбнулся им, но, кажется, не сумел их успокоить. Они стояли неподвижно и смотрели на него недоверчиво и серьезно, как судьи.

Мадам Лафон, предупрежденная о его визите, ждала его около двери дома. Дебур направился к ней. Как только он повернулся к детям спиной, раздался общий вздох облегчения, тотчас же потонувший в шуме возобновившейся игры.

— Нас три сестры, и у всех троих были только мальчики, — объяснила она со стоической улыбкой, приглашая его войти в гостиную, ставшую общей спальней, где царил неописуемый беспорядок.

Они проложили себе путь, отодвигая раскладушки и перешагивая через одежду и игрушки, разбросанные по полу. Она освободила кресло, заваленное еще влажными майками, и предложила ему сесть.

— Невозможно навести порядок с этой оравой, — извинилась она. — Надо было бы убираться целый день, а ведь мы тоже имеем право немного отдохнуть, как вы думаете?

Дебур недолго сидел в кресле. Его брюки быстро стали влажными и прилипали к коже, и ему казалось, что он принимает сидячую ванну.

Мадам Лафон была женщиной тридцати лет, пухленькой и болтливой. Вскоре Дебур был уже в курсе секретной интимной жизни всех ее жильцов. Следуя советам, которые она охотно ему давала, он захотел опросить некоторых из них.

Напротив, о Дженни и Гордоне Дебур смог собрать лишь скудные и банальные сведения. Как считала мадам Лафон, они были спокойной парой и не ссорились. Правда, они вели, по ее мнению, слишком независимую жизнь, но это вовсе не шокировало ее, поскольку речь шла об американцах. Насколько она знала, Дженни никогда не принимала у себя мужчин в отсутствие Гордона. Она также никогда не замечала, что он пил.

— Однако я видела, что он всегда ходит прямо, не шатаясь, — воскликнула она, узнав об этом. — Знаете, он очень симпатичный. Он постоянно делает нам подарки!

Дебур уже смирился с тем, что уедет ни с чем и перед отъездом задал ей несколько вопросов о Мэнни.

Он был владельцем четырех квартир в здании: квартиры Гордона, господина Юссно, расположенной над ней, и двух квартир на пятом этаже — мадемуазель Аллар и супругов Риу. За исключением Гордона, все они были его служащими. Господин Юссно работал бухгалтером в его бюро на улице Ля Боети, как и мадемуазель Аллар, которая была его французской секретаршей, поскольку у него было их несколько, различных национальностей. Господин Риу был директором одного из его заводов, в Сюрене, где производились разные механизмы из пластмассы, даже машины и самолеты, как она слышала от господина Риу. Она редко видела Мэнни, но, видимо, он часто заходил в дом, потому что она несколько раз замечала ему машину в гараже.

— В каком гараже? — спросил Дебур, вдруг заинтересовавшись.

— В полуподвале. Там один гараж на весь дом. Господин Шварц купил его вместе с квартирами. Он находится на дороге Типолей, на боковой улице. Оттуда на лифте можно подняться прямо в квартиры, не проходя мимо моей каморки. Поэтому я почти никогда не вижу господина Шварца, когда он проходит в дом.

— Кто пользуется этим гаражом?

— Господин Юссно и господин Риу; у мадам Аллар и господина Сандерса нет машин.

Его подозрения в отношении Мэнни удвоились. Значит, кто-то мой войти и выйти из здания утром в день преступления, так, что его не заметила мадам Бертран.

Однако у Мэнни было солидное, неопровержимое алиби. Может быть, он нанял наемных убийц?

* * *

Дороти и Гордон разместились на террасе «Купола», в компании двух девиц: им, по всей видимости, было не более восемнадцати лет. Одна из них была маленькая, игривая, со вздернутым носиком и веснушками; другая — более высокая и красивая, а также более скромная, несмотря на свою микроюбку. Когда она села, юбка поднялась до трусиков, и, смутившись, она тщетно пыталась одернуть ее. И в итоге, отчаявшись, она сложила руки крест-накрест, чтобы спрятать нескромный треугольник из белого нейлона, который, подобно магниту, притягивал взоры мужчин больше, чем ее великолепные длинные ноги.

Чтобы расположить к себе девушек, Дороти предложила каждой жвачку. Затем, без лишних слов, она положила на стол свой магнитофон и начала задавать им вопросы. Гордон, смущенный нескромностью этих вопросов, рассеянно смотрел в сторону, делая вид, что не вслушивается в разговор.

Какая-то пара поднялась из-за столика сзади них. Мужчина сел на их место и тотчас углубился в чтение газеты «Монд». В глубине зала, за другим столиком, Гордон заметил одного из цыпленочков Дебура; он был очень толстый, и еще больше выделялся тем, что, не отрываясь, смотрел на него.

Через полчаса девицы ушли. Едва выйдя на улицу, они начали посмеиваться, а затем разразились громким смехом.

— Всегда после интервью оно начинает забавлять их, — сказала Дороти грустно и разочарованно. — Именно в этот момент они осознают те чудовищные вещи, о которых они говорили.

— Если я тебе больше не нужен, я поеду, — решил Гордон.

— Зачем? Нелюбезно оставлять меня совсем одну. Хочешь пойти в театр?

Под ее резким и агрессивным характером скрывалась чуткая, привязчивая натура. Она очень переживала за Гордона. Он был из тех мужчин, которые внутренне терзаются, не говоря об этом ни слова. И она знала, что лучшее лекарство от этого самоистязания — наполнение времени, насыщение его всякими пустяками, неважно чем, лишь бы перестать думать. И, главное, не следовало оставлять его одного.

— Я никуда не хочу идти, Дороти.

Он, не скрываясь, показал пальцем на полицейского.

— Ты знаешь, что меня подозревают в убийстве Дженни? И куда бы мы ни пошли, он всюду последует за нами.

— Тебе остается только укрыться в моей спальне… Туда он не сможет пойти за нами, иначе будет иметь дело со мной. Уверяю тебя, что умею ударить, куда нужно. Когда я была с Кэмроном, то постоянно участвовала в различных столкновениях. Он любил это и научил меня этой любви. К счастью! Потому, что с тех пор, как я живу одна, я должна драться еще больше.

Гордон не очень многое знал о жизни Дороти.

— Кэмрон? Как это?

— Бывший. Мой второй и последний муж.

— Вы разошлись?

— Нет, он умер от рака семь лет назад.

Она залпом выпила свой бурбон:

— Благодаря ему я стала журналисткой. Он писал для «Нью-Йорк Таймс». Он-то был серьезным журналистом, поборником справедливости, не таким, как я, коллекционирующая откровения шлюх.

— Я все-таки поеду, приму ванну и переоденусь, — уступил Гордон. — Я приеду за тобой в 7.30. Куда ты хочешь пойти?

— Посмотреть комедию, — не колеблясь, ответила Дороти.

— Почему ты снова не вышла замуж? — внезапно спросил ее Гордон.

Он хотел знать ее мнение, так как был уверен, что сам не сможет этого сделать.

— Ну, не так-то легко найти мужа. Мужчин — да. Это гораздо легче и проблем бывает меньше, особенно с моим характером!.. А в моем возрасте я не могу больше терять время. Когда какой-нибудь мужчина мне нравится, я больше не думаю о том, чтобы выйти за него замуж, но лишь о том, чтобы снять платье, — призналась она с легкомысленной откровенностью.

Она встретилась со взглядом Гордона. Внезапно она стала серьезной.

Они разъехались, каждый к себе домой.

Полицейский вскочил вслед за Гордоном. Мужчина рядом с их столиком сложил газету и поднялся. Он пошел к стоянке такси. Это был Говард Рей.

* * *

Дебур вернулся в Париж в конце рабочего дня. Прямо из Орли он отправился в резиденцию Делакруа.

Прежде, чем припарковаться, он объехал здание кругом, ища дверь гаража. Она была облицована глазурованной плиткой, как и остальной фасад, и сливалась с ним. Лишь покатый край тротуара позволил ему найти вход в гараж. Дверь открывалась с помощью электронного глазка. Он несколько раз просигналил фарами, но безуспешно. Видимо, код знали лишь те, кто пользовался гаражом. Он отказался от дальнейших попыток и отправился в квартиру Гордона.

Он провел там больше часа, тщательно осматривая каждую комнату. Посмотрев на потолок и вновь увидев украшающие его подвески, он вдруг подумал о заводе пластмассовых изделий Мэнни. Конечно же, это украшение было сделано там; у Гордона не было денег, чтобы покупать такую дорогую вещь.

Он спустился к мадам Бертран и попросил у нее ключ от квартиры господина Юссно. Побеспокоенная в то время, когда она смотрела телесериал, мадам Бертран поспешила вручить ему целую связку ключей, проворчав:

— Это ключ номер шесть.

Затем, повернувшись к нему спиной, она поспешила вновь усесться перед телевизором.

Украшение потолка квартиры Юссно было таким же, как в квартире Гордона. Дебур заметил мебель, завернутую в упаковочную бумагу: стол, несколько стульев, кресло и комод, присланные, конечно, антикваром. Он спросил себя, была ли простым совпадением эта доставка мебели утром в день преступления.

Покрытие пола квартиры составляли самоклеющиеся квадраты, и было очень просто отделить их. Он убрал несколько квадратов. В перекрытии были просверлены дырочки, выкрашенные внутри зеленой краской, и через них можно было видеть все, что происходило в квартире этажом ниже.

Дебур не помнил, какого цвета были глаза Мэнни, но в этот момент он поспорил бы, что они были зеленые. Он сказал себе, что только что обнаружил если не убийцу, то по крайней мере самого изворотливого любителя подглядывать за все время своей службы.

* * *

— Ну, и как прошло это путешествие в Ля Боль? — спросил его Рейналь, когда увидел, что он вновь появился в кабинете.

— На обратном пути я нашел очень хорошую дорогу. Теперь нам надо поторапливаться, — ответил Дебур весело, садясь на свое место. Он вытащил досье из ящиков стола и придвинул телефон к себе поближе.

Смысл его жестов не ускользнул от Рейналя, потому что он неожиданно помрачнел.

— Старик, уже почти шесть часов! Надеюсь, ты не рассчитываешь заставить меня работать сверхурочно. Я должен ужинать у тещи!

— В таком случае, ты не очень на меня рассердишься. Признайся, что я окажу тебе услугу, помешав пойти туда.

— Ты ведь говоришь это не серьезно, а? — сказал Рейналь плаксиво. — Она прекрасно готовит и на этот вечер обещала нам рагу из бобов с гусем, запеченных в глиняном горшочке.

— Это пища слишком тяжела для желудка! — сказал Дебур с непререкаемым простодушием.

Рейналь пошел в свой кабинет, бурча под нос то, что не осмелился сказать своему начальнику.

— Мне не звонили? — спросил Дебур.

— Нет, никто! — ответил Рейналь с мстительной усмешкой.

Упрямому молчанию Надин на сей раз не удалось омрачить настроение Дебура. Он, как никогда прежде, чувствовал себя прекрасно и улыбался улыбкой боксера, уверенного в своей победе. Он достиг того решающего момента в расследовании, когда оно возбуждало его сильнее, чем какая-либо женщина.

Как только у него появится немного времени, он без предупреждения явится к Надин, решил он. Он был полон такой веры в самого себя, что был уверен так же одержать победу и над ней. Разве какая-нибудь женщина могла устоять перед победителем!

Кто-то постучал в дверь, прерывая его мечты, и, не ожидая ответа, резко распахнул ее, как будто бы вышиб дверь, если бы она не открылась сразу.

Это был Леже, лицо которого стало багрово-синим.

— У твоего негритенка влиятельные друзья! — воскликнул он, задыхаясь от ярости. — Мне сейчас позвонили из префектуры и отчитали, как какого-нибудь мальчишку! По всей видимости, американское консульство подало жалобу. Ты был тогда со мной, Жерар, ты же видел, что я ему ничего не сделал, я даже волоса не тронул на голове этого мерзавца! И он, без убедительных доказательств, обвиняет меня в том, что я подверг его грубому допросу… унизительному, как он выразился! Если бы я, как и хотел, засадил его в тюрьму, у меня было бы столько доказательств, что хоть лопатой греби!

— Я тебя предупреждал, чтобы ты действовал осторожно, — выговаривал ему Дебур, не без труда принимая отеческий вид. — Однако влиятельные друзья не у него, а у его приятеля, господина Шварца.

— Еврей, это меня не удивляет!

— Чтобы утешить тебя, скажу, что именно его я хочу засадить в тюрьму! И уж у меня будут доказательства. А если он не расколется, рассчитывай на меня. Я быстренько направлю его к тебе. Ты можешь так допросить его, что он превратится в рагу, и его ты предложишь нашему другу Рейналю, который из-за него сегодня вечером не попробовал этого блюда.

— Я скорее сделаю из него фрикассе, если он попадется мне в руки, — мечтательно сказал Леже.

Он сообщнически подмигнул Дебуру:

— Надеюсь, ты сдержишь свое обещание?

Уходя, он тихо прикрыл за собой дверь.

— Что нового о Сандерсе? — спросил Дебур, как только Леже вышел из комнаты.

— Он вчера вернулся от Шварца к полуночи, — сказал ему Рейналь.

— Было около четырех часов вечера, когда он вышел от Боттомуорта. Я спрашиваю себя, что он мог делать в этот период времени. А сегодня?

— Он был весьма благоразумным и не попытался от нас скрыться. Он пошел повидаться с мадам Мерфи около 11 часов, они позавтракали в китайском ресторане на улице Сэн-Сюльпис. Затем они пошли во Французский союз за двумя американскими студентками, которых они привели в «Купол». Роллан должен с минуты на минуту позвонить мне, чтобы рассказать последние новости.

— Скажи ему, чтобы завтра утром он оставил Кайо следить за Сандерсом, а сам отправился на завод Шварца. Ты найдешь его адрес, это в Сюрене. Пусть он узнает, используют ли они известь, и если да, пусть он посмотрит в управлении, не получали ли они новой партии или не поставляли ли ее кому-нибудь в окрестностях в день преступления?.. Теперь другое: ты опросил грузчиков, которые приезжали к соседу Сандерса?

— Да.

— Консьержка сказала мне, что они уехали с большим ящиком. Ты не справлялся, куда они поехали потом?

— Я записал все, чем они занимались в этот день.

Рейналь порылся в своих папках и принес листок, аккуратно отпечатанный на машинке.

— Они уехали из Севра около полудня, чтобы явиться к господину Имберу, на улицу дю Шато в Нейи.

— Я бы хотел знать, что было в этом ящике, кто такой этот Имбер и чем он занимается. А также, откуда мебель, которую они доставили в Севр.

— Все это есть в моем отчете.

Кустистые брови Рейналя поднялись вверх, и стали видны его черные глаза, искрившиеся хитро и радостно.

— У меня для тебя хорошая новость… Известь была с завода Шварца.

* * *

Дебур с наслаждением вдохнул в себя дым от сигареты, максимально растягивая это самое волнующее мгновение. Как же он в такие минуты любил свою работу!

— Прежде всего, — решил он, спускаясь на землю, — позвони Гюйо в территориальную бригаду, чтобы попросить у него подкрепление. Мне нужны четверо парней. Пусть они будут там завтра утром в восемь часов.

— Четверо парней? Зачем?

— По одному для каждого грузчика, а четвертый для Шварца.

— Ты вызвал его на завтра после полудня. Ты не арестуешь его?

— Пока еще нет…

Дебур положил ладони на стол. Он был похож на кота, вытянувшего передние лапы и подстерегающего свою добычу.

— У него неопровержимое алиби. Надо прежде всего, чтобы у меня были другие доказательства… Я не такой, как Леже. Я рву плоды только тогда, когда они созревают.

* * *

Симона выпила глоток шампанского и поставила бокал на ночной столик.

— У меня нет сил допить его, — вздохнула она, улыбнувшись Говарду.

Она повернулась к нему, протянула руку к его груди и, закрыв глаза, попыталась приласкать его, но силы оставили ее; она уже спала, утомленная и пресыщенная.

Говард лежал, не двигаясь, и смотрел на нее с хитрым видом. Спустя десять минут, он осторожно снял с себя руку Симоны и выскользнул из кровати.

На цыпочках он дошел до ванной и быстро оделся; затем вернулся в спальню и надел пиджак. Из кармана он вынул ключ и стал крутить его в пальцах. Это была копия ключа от квартиры Симоны, оттиск которого ему удалось получить накануне вечером с помощью замазки.

Он взглянул на свои часы, потом на Симону. Снотворное, которое он налил в шампанское, гарантировало ему добрых четыре часа ангельского сна. У него достаточно времени на дорогу туда и обратно, а также на то, чтобы основательно обыскать ее квартиру до того времени, когда она проснется.

Он не стал заказывать внизу свою машину и покинул отель «Ритц» пешком. Отойдя подальше, он сел в такси.

* * *

— Господин Шварц ваш компаньон?

— Мы, собственно говоря, не компаньоны, однако пришли к выводу, что выиграем время и деньги, если совместно предпримем некоторые дела, а не будем совать друг другу палки в колеса…

Дебур приехал к Корнеллу из-за любопытства, но в основном, чтобы получить некоторые дополнительные сведения о Мэнни.

— Какого рода делами вы занимаетесь? — спросил он.

— Они довольно разнообразны: химические исследования угля, синтетических тканей, видеокассет. В настоящее время мы работаем над проектом строительства мотелей на аквитанском побережье.

— Как я слышал, господина Шварца не особенно любят в деловых кругах. Что вы об этом думаете?

— Французы хорошо воспитанные люди, очень вежливые. Грубые манеры Шварца должны, конечно же их раздражать.

— Но не вас?

— Нет, я американец и привык к таким людям, как он. Это выскочка, но довольно странный. Еврей, который постоянно ругает других евреев, деловой человек, который ненавидит других деловых людей. В общем, человек, который, кажется, испытывает к другим людям лишь презрение.

— И вы с ним ладите?

— Великолепно! Мы нисколько не доверяем друг другу, это некая форма откровенности. Это значительно экономит время… мы можем играть только в открытую. Вы, конечно, знаете нашу национальную поговорку: время — деньги. Более того, он меня зачаровывает, это на самом деле не деловой человек, а игрок. У него, бесспорно, есть чутье. По крайней мере, в делах он постоянно выигрывает.

— Почему это «по крайней мере»?

— Потому что я думаю, что это очень несчастный человек, один, без семьи…

Фотография на письменном столе Корнелла привлекла внимание Дебура. Это была женщина лет сорока, с золотистыми волосами. Она смутно напоминала ему Дженни, но Дженни была более молодая и красивая, и до своей смерти, она носила короткие и более темные волосы. Именно глаза, рот, манера делать макияж придавала им обеим вид женщин, вышедших из одного салона красоты.

— Это моя жена, — сказал Корнелл, когда увидел, что Дебур смотрит на фотографию.

— Вы женаты?

— Да. Однако с тех пор, как я веду дела в Европе, я много путешествую, а для нее слишком утомительно следовать за мной. Я как раз должен встретить ее на Корсике, как только Шварц и я начнем нашу операцию в Ландах. Мы ведем последние подрядные работы, но это уже, можно сказать, законченное дело.

— Какие, по вашему мнению, отношения поддерживали господин Шварц и мадам Сандерс?

— Я был шокирован, когда узнал, что Боттомуорт и де Льезак… ну…

— Как вы об этом узнали? — удивленно спросил Дебур.

— Но послушайте, вся американская колония говорит об этом!..

«То, что он считал известным лишь ему и Рею, было в действительности секретом Полишинеля», — подумал Дебур, весьма разочарованный.

— Ну, ведь ходят слухи, — вновь заговорил Корнелл. — Я бы не удивился, если бы узнал, что она и Шварц… Однако ничто в поведении мадам Сандерс не позволяло предположить такого поведения. Правда, она была удивительно сдержанной.

— А Шварц, он тоже был сдержанный?

— Он был с ней так нежен, что, зная Шварца… И теперь, когда я об этом думаю…

— Что?

— О, ничего особенного. Он всегда был к ней очень внимателен. Он часто делал ей подарки… Я помню, как однажды, когда мы были на одном очень важном деловом заседании, он неожиданно прервал его, чтобы позвонить в цветочный магазин и заказать для нее букет роз. Он вспомнил, что это был день ее рождения. Это вовсе не похоже на него — посылать женщине цветы или вспомнить о дне ее рождения. Тем более, что обычно он выказывал женщинам еще большее презрение, чем мужчинам. Я думаю, у него это идет с детства. Я знаю, что его мать была скорее легкомысленной женщиной и покинула его отца ради другого мужчины, когда Шварц был еще совсем маленьким. Более того, его отец умер, когда ему было лишь семнадцать лет. Эти события, конечно, оставили в нем глубокий след.

— Как ему удалось сколотить состояние?

— Вернувшись из Кореи, он стал работать торговым служащим в конторе по недвижимости. Спустя некоторое время он открыл собственное дело. Он воплощение того, что у нас называют «сам себя сделавший человек»… Порода людей, которая скоро исчезнет, — меланхолично вздохнул Корнелл. — Социализм, к которому идет наша страна, уничтожает эту породу.

— Социализм? — удивленно спросил Дебур. Он плохо представлял, как эта форма правления может утвердиться в США.

— Точно! — наставительно сказал Корнелл. — Экономика нашей страны все больше контролируется государством. Оно управляет всем, не оставляя места личной инициативе. Что же это, как не социализм? Сам Никсон позволил либералам манипулировать собой. Он слушает лишь их советы и проводит лишь их политику. Вы знаете, не надо верить его речам или речам Спиро Агню. Это чистая демагогия, годная лишь для успокоения людей, не разбирающихся в политике. На самом деле красные занимают основные командные посты в стране. У них даже есть генералы в Пентагоне.

Дебур подумал, что Корнелл тоже принадлежит к исчезающей породе людей.

— Кстати, — сказал Корнелл, — язамечаю, что вы не задаете мне ни одного вопроса о супругах Сандерс. Вы подозреваете Шварца?

— Мы, полицейские, в принципе подозреваем всех. Это обычная вещь, и она имеет значение лишь тогда, когда мы находим доказательства.

— Шварц? Нет, это немыслимо! Я уверен, что вы ошибаетесь, — почти возмущенно воскликнул Корнелл.

Мэнни приехал с опозданием в полчаса. Не дав себе труда извиниться, он самоуверенно развалился на стуле, предложенном ему Дебуром, с тем видом, с которым смотрел на все, с чем соприкасался, будь то люди или предметы.

Дебур прежде всего посмотрел ему в глаза: они были зелеными.

— Я тороплюсь и не могу терять время. Можно узнать, почему вы вызвали меня? — свысока спросил он Дебура, как будто перед ним был не инспектор полиции, а какая-то бумажка, служебная записка, оставленная на его письменном столе, которую он небрежно пробежал глазами, прежде чем разорвать и выбросить в урну.

После получения совершенно ошеломляющих доказательств, которых сегодня утром против него стало еще больше, Дебур уже не сомневался в его виновности. «К чему продолжать игру в прятки? — сказал он себе. — Сейчас он повергнет в прах этого хлыща».

— Я очень долго ждал вас, господин Шварц, и теперь вы уйдете только тогда, когда я вам разрешу, — сказал он с ледяной улыбкой.

Мэнни вытащил для себя сигару из коробки и зажег ее.

— Я предупредил своего адвоката. Если в течение получаса я ему не позвоню, он заставит вмешаться посольство, — ответил он, выпустив ему в лицо облако дыма.

Дебуру с трудом удалось сдержать себя.

— Неужто ваша совесть чиста? — раздраженно и иронично спросил он.

— Когда я имею дело с полицией, то предпочитаю иметь в запасе что-то другое, кроме одной моей совести, — уточнил Мэнни подчеркнуто дерзко.

— Почему вы отрицали тот факт, что доставили Сандерса домой и заходили в его квартиру? — спросил Дебур, открыто бросаясь в атаку. — Я нашел на лестнице такую же сигару, какую вы сейчас курите.

— Не удивительно, что девяносто процентов преступлений остаются безнаказанными, когда полиция тратит время на то, чтобы находить окурки вместо преступников, — усмехнулся Мэнни. — Сандерс был пьян, он даже упал на лестнице, прежде чем я успел его поддержать.

— И в таком состоянии вы позволили ему одному войти в квартиру?

— Да, я не хотел будить его жену.

— Значит, вы солгали лишь из дружеских чувств, чтобы прикрыть Сандерса?

— Я не хотел, чтобы вы думали, что он мог совершить это преступление в состоянии опьянения.

— Откуда такая привязанность к Сандерсу? Почему вы содержите его на протяжении многих лет?

— Сандерс рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою. Я многое повидал за свои сорока два года, и за всю жизнь это был единственный бескорыстный поступок. Я был не только свидетелем этого поступка, но и его прямым объектом.

— И во имя этой дружбы к Сандерсу вы просверлили дырочки в потолке его квартиры? Возможно, для того, чтобы наблюдать за мадам Сандерс?

— Что это вы тут рассказываете?.. Вы бредите!

— Для чего же еще вы поместили это украшение на потолке?

— Это были остатки от заказа, который мы делали для компании «Пан Америкэн», и мне показалось забавным поместить их в моих квартирах.

— Я ничуть не сомневаюсь, что для вас это было весьма забавно, господин Шварц!

— Я совершенно не в курсе того, каким образом мой декоратор подвесил эти украшения, да это и неважно. Вы полицейский или театральный бутафор? Окурки, дырочки! Вы тратите время на пустяки! — закричал Мэнни, не теряя вида превосходства.

— Прекрасно! — воскликнул Дебур. — И я настаиваю на этом! Вы также не в курсе четырех бочонков негашеной извести, которую вы выдали Резиденции Делакруа как раз в утро преступления?

— Я не попадусь на ваш крючок, это подделка! Какая известь, откуда?

— С вашего завода пластмасс.

— Вы первый говорите мне, что там используют известь. Знаете, я занимаюсь лишь финансовой частью.

— Вы используете известь для производства кальция-карбида, из которого извлекают ацетилен. А он необходим вам для исследования пластических веществ.

— Вы информированы лучше, чем я.

— Кроме того, ваш кладовщик утверждает, что вы позвонили ему утром в восемь тридцать и сообщили, что легкий грузовой автомобиль приедет за этой известью, которая необходима для работ в одной из ваших квартир.

— Я никогда не встаю раньше десяти часов, — невозмутимо пояснил Мэнни.

— Бесполезно отрицать, он узнал вас по акценту, а ему невозможно подражать.

— Я тоже так думал, но вынужден разочароваться.

— Вы, конечно, будете утверждать, что кто-то другой старается вовлечь вас в это дело, не так ли? Разумеется, один из ваших врагов?

— Во всяком случае, это первая разумная вещь, которую я от вас слышу. У меня много врагов, это правда.

— И они тоже знают код, открывающий дверь гаража резиденции Делакруа? Ведь только так можно войти в здание незаметно для консьержки.

— Любой мог бы узнать этот код, если хотел им воспользоваться.

— Вы также не знаете Макса Имбера?

— Совершенно не знаю. Кто это?

— Бродяга с несколькими судимостями, бывший телохранитель братьев Даниели, двух известных гангстеров, который с момента преступления исчез, не оставив адреса… Профессиональный убийца, которого мы вскоре поймаем, чтобы устроить ему очную ставку с вами… Что было в ящике, который вы отправили к нему домой утром в день преступления?

— Ящик, который я?..

— Да, большой ящик, который взяли у вас вместе с мебелью. Ее вы сначала отправили к господину Юссно! Разумеется, еще одно совпадение! А может быть, это было сделано для того, чтобы отвлечь внимание консьержки?

— Я подарил господину Юссно кое-какую старую мебель и попросил своего экспедитора заехать за ней, когда он поедет в район Севра. И от вас я узнаю, что он приехал за ней утром дня преступления… Впрочем, мебель находилась в подвале и грузчики должны были иметь дело с консьержкой… он ничего мне об этом не говорил.

— А ящик?

— У меня не было никакого ящика для отправки! Очевидно, кто-то хочет скомпрометировать меня участием в этом преступлении… И я вижу, что делает он это очень ловко! Однако я узнаю, кто это, и… разумеется, раньше вас.

— Мы его уже знаем… Это вы, господин Шварц.

— Вы заговариваетесь. Эта оплошность может стоить вам места!

— Напрасно вы бравируете. Даже ваши влиятельные друзья ничего не смогут для вас сделать… В отличие от инспектора Леже у меня есть доказательства!

— Вам не хватает одного самого важного. У меня бесспорное алиби на время преступления.

— Как только я найду Имбера, ваше алиби вам больше не понадобится, так же, как и ваши влиятельные друзья. Почему вы так часто бываете в этом здании? Почему вы всегда избегаете встречаться с консьержкой?

— Я не должен отчитываться в своих поступках перед консьержкой!

— Все ваши квартиры заняты! Куда вы ходите? Я скажу вам: к господину Юссно, вашему служащему, в его рабочее время, когда вы хорошо знаете, что не рискуете встретить его и можете спокойно подглядывать за тем, что происходит в квартире мадам Сандерс. Какие у вас с ней были отношения?

— Она была женой моего лучшего друга, и я испытывал к ней тоже чувство дружбы.

— Вы были недавно или прежде любовником Дженни Сандерс! — выкрикнул Дебур на одном дыхании. — Или, возможно, она вас просто-напросто отвергла? Поскольку вы страдаете манией величия, то не могли перенести ее отказа в том, что она легко соглашалась дать Боттомуорту или де Льезаку. Должно быть, вы видели их у нее, из своей обсерватории следили за их забавами…

— Боттомуорт!

Мэнни громко расхохотался:

— Билли, любовник Дженни? Еще чего? Я не представляю Билли, который не может предложить ничего другого, кроме своего зада, даже дамам!

Дебур вынул из стола фотографии, которые накануне прислал ему Рей, и протянул их Мэнни. Он посмотрел на них, его лицо исказилось гримасой злобного изумления.

Дебур довольно улыбнулся. Наконец-то ему удалось поколебать эту неприступную крепость.

Мэнни закрыл глаза и отдал фотографии Дебуру.

— Я никогда не был любовником Дженни, — пробормотал он.

Дебур пододвинул к нему телефон:

— Вы можете позвонить своему адвокату.

Мэнни вновь обрел самоуверенность.

— Еще не прошло и получаса, — сказал он, отодвигая аппарат.

Дебур посмотрел на часы:

— Не хватает лишь пяти минут. И тогда вы уже будете под замком, господин Шварц.

Рейналь, который скромно держался в углу, стенографируя текст их беседы, поднялся и жестом пригласил Мэнни за собой.

— А между тем настоящий убийца, должно быть, смеется над вашей тупостью, — выкрикнул Мэнни, обращаясь к Дебуру. — Но даже сидя за решеткой, мне удастся поймать его и выгнать вас отсюда.

Дебур смотрел ему вслед, испытывая чувство, близкое к отвращению. Он видел в Мэнни лишь чудовище. Для него было уже недостаточным доказать его виновность. Высокомерие и надменность, которые сохранял Мэнни, несмотря на совершенное преступление, наполняло его злобой и бешенством.

Он снял телефонную трубку:

— Леже, все в порядке, он уже твой, этот малый… Я приду через пять минут, чтобы ввести тебя в курс дела.

Положив трубку, Дебур почувствовал облегчение. Добывать признания было делом, которое он полностью доверял Леже.

Он направился к раковине, чтобы умыться и причесаться. Он зайдет к Леже, а потом сразу же улизнет в Париж. Он будет там как раз вовремя, чтобы встретить Надин после работы.

С письмом в руке вновь появился Рейналь.

— Все в порядке? Ты засадил его в камеру, этого мерзавца? — спросил его Дебур, щеткой смахивая пыль с пиджака.

— Да…

— Что еще он тебе сказал?

— Я не решаюсь повторить это.

Дебур пожал плечами.

— Надеюсь, ты не ошибся со Шварцем. Только что пришло письмо от одной страховой компании из Цюриха. Мадам Сандерс застраховала свою жизнь на двести тысяч долларов на имя своего мужа, всего лишь за месяц до смерти.

— Возможно, Сандерс замешан в этом деле, но Шварц тоже, так что успокойся. На что хочешь поспорить? — решительно предложил Дебур.

Рейналь немного подумал:

— Я предпочитаю лотерею или тьерсе[13]. У меня будет больше шансов что-нибудь выиграть, чем с тобой.

За те пять лет, что он работал с Дебуром, он не помнил, чтобы тот когда-нибудь ошибался в своих прогнозах.

Глава 9

Дороти, пошатываясь, вошла в спальню. Гордон последовал за ней, закрыл дверь и прислонился к стене.

— Здесь настоящая парилка!

Она пошла открыть окно.

— Я по горло сыта этим проклятым следствием, — выругалась она. — К счастью, мне осталось провести здесь только три или четыре дня, и все будет кончено… Как французские мужики занимаются любовью? Плохо, как все!

Дороти беспричинно рассмеялась, как и говорила часто бессмысленно. Затем она испытующе посмотрела на Гордона, без труда угадывая его мысли, и подошла к нему.

Отдаленный рокот грома предвещал грозу. Когда она прошла под плафоном, все ее побрякушки засверкали под лучом света. Ослепленный, Гордон подумал, что это была молния, приближавшаяся к нему после грома.

Она положила руку ему на плечо, а другой сняла туфли, касаясь его лица своей рыжей шевелюрой.

Они оба были более или менее пьяными. Гордон снова выпил и много. Однако, как обычно, это было заметно лишь по его затуманенным глазам, которые из карих стали матово-серыми. Дороти же выпивка делала еще более экспансивной. Это была женщина крайностей, даже в своих приступах нежности, которую она больше не скрывала от Гордона. А он сердился на нее за это, потому что мужчина в трауре всегда кастрат.

Он поднялся к ней совсем с другой целью. Алкоголь никогда не путал его мысли, даже если весьма часто они ускользали из его памяти. У Гордона в голове были две навязчивые идеи, которые не мог бы в этот момент заглушить никакой наркотик.

— Дороти… могла бы ты дать мне взаймы триста долларов, — наконец с трудом выдавил он. — Меня бы устроило, если бы ты могла дать их мне в аккредитивах… Извини, что я прошу их у тебя вот так, ни с того, ни с сего, но…

Он предпочитал не прибегать лишний раз в помощи Мэнни. А Дороти была единственным человеком в мире, у которого он мог взять в долг.

Она вынула из сумочки чековую книжку и протянула ему несколько чеков со снисходительным видом.

— Я дам тебе остальное через несколько дней, во всяком случае, до моего отъезда… Я уезжаю через неделю, ты знаешь? — прошептала она слегка охрипшим голосом. — Может быть, даже раньше…

— Спасибо. Посмотри, нет ли у тебя где-нибудь конверта? — сказал он, отворачиваясь, чтобы избежать испытующего взгляда Дороти.

— Посмотри на столе… если это для того, чтобы написать мне письмо, предупреждаю, что в это время я предпочитаю получать устные послания…

Гордон положил чеки в конверт, который сунул в карман с благодарной улыбкой.

Теперь он хотел бы уйти. Он подумал о полицейском, который ждал его на улице, затем о Дороти, казалось, весьма хотевшей, чтобы он остался.

Как будто угадав его мысли, она открыла стенной шкаф и вынула оттуда бутылку коньяка и два бокала.

— Позволь мне все же налить тебе «на посошок»…

Она подала ему бокал, держа в другой руке бутылку.

Гордон выпил его залпом, и она поспешила вновь наполнить его бокал. Она оставила бутылку на маленьком столике, на расстоянии его руки, и уселась в кресло рядом с ним.

— Садись!

Это был приказ, но такой мягкий, что нельзя было ему не повиноваться.

— Гордость — это ваша болезнь, врожденный порок у вас, у мужчин, — сказала она, глядя на него так, будто хотела растерзать его.

Ей хотелось его растормошить, даже нагрубить. Этот род стыдливости, который мешал Гордону обременять других людей своими страданиями, она считала анахронизмом.

— Если бы вы немного больше говорили о своих проблемах, то их бы стало в мире меньше, поверь мне… Для тебя не очень хорошо оставаться сейчас одному, бэби… Это ни для кого не хорошо… и для меня тоже, — сказала она с обезоруживающей откровенностью.

Ее нельзя было бы назвать красивой. Однако от ее большого тела исходило какое-то языческое очарование. Она проявляла в своей любви к мужчинам столь необыкновенно крепкое здоровье, что ему было трудно противиться.

На лице Гордона появилась улыбка, равнозначная отказу. Он хотел бы сказать ей: «Не в этот вечер, Дороти, в другой раз, но только не в этот вечер…» Однако так скорее должны были говорить женщины. Мужчины же…

Он мог выбирать между полицейским, ждавшим его на улице, и Дороти, которая ждала его на расстоянии вытянутых рук. И ему достаточно только было протянуть их… Тогда ему не надо будет закрывать глаза, потому что, когда он закрывал их, то видел лишь изувеченное лицо Дженни вместо лица Дороти.

Дороти бросилась к нему, по-матерински крепко взяла за руку, чтобы он не ушел.

— Жизнь продолжается, бэби…

Гордон, опьяненный, изумленный, вдруг осознал, что беспокойно ласкает ее тело.

Она уже расстегивала платье, и ее драгоценности быстро раскачивались. И вот, оставив на себе только эти драгоценности, она повернулась к нему, большая и великолепная. Затем, сжавшись, как бы желая стать маленькой девочкой, эта крупная женщина прильнула к его груди.

* * *

Надин прижималась к Дебуру, вонзив ему в спину длинные ногти. Постанывая, она извивалась всем телом, как будто хотела, подобно перчатке, обнять его целиком.

Внезапно, в подобии спазма, вызвавшего у него скорее гримасу отчаяния, чем удовольствия, он опустился на нее, напряженный и задыхающийся.

Надин принялась яростно трясти его, истерически вскрикивая, и, обхватив его поясницу ногами, упорно старалась вновь привести в движение это инертное тело, чтобы вырвать у него то, подобное обмороку состояние, которого она теперь была лишена.

Дебур старался успокоить ее, лаская так, как ласкают ребенка, когда хотят его убаюкать. Однако она ждала от него совсем другого. Как только она смогла перевести дыхание, она грубо оттолкнула его, сопровождая этот жест взглядом, в котором смешались злоба и презрение. Затем она закурила сигарету и, не говоря ни слова, повернулась к нему спиной.

* * *

Дороти спала. Гордон поднялся и тихо оделся. Затем вынул из кармана конверт с деньгами, который она ему дала, и написал на нем имя и адрес.

Гроза разразилась как раз в тот момент, когда он вышел на улицу. Ливень шел так сильно, что он почти ничего не видел перед собой. Улица была пустынна, но вскоре он услышал за собой шум шагов. Его одежда промокла, но он с удовольствием подумал, что полицейский, шедший за ним следом, был вынужден терпеть такое же неудобство.

В нескольких метрах впереди он заметил почтовый ящик. Проходя мимо, он не останавливаясь, опустил конверт в прорезь ящика.

Пройдя еще пятьдесят метров, он спрятался под навесом магазинчика и посмотрел в сторону полицейского. Тот прошел мимо почтового ящика, перешел улицу, чтобы избежать встречи с Гордоном, прошел еще немного и скрылся за поворотом улицы.

Гордон с облегчением вздохнул и решил подождать, пока гроза не пройдет. Он рассеянно смотрел на витрину магазинчика. Там продавались пустые раковины, высушенные морские цветы, морские звезды, панцири черепах.

Он вспомнил о Дженни, собиравшей морские звезды в Бель-Иле, танцуя на пляже, затем о Дороти, не испытывая чувства вины.

Гроза прошла так же внезапно, как и началась. От нее остались лишь сверкающие лужицы на мостовой и бодрящее ощущение свежести.

Гордон подозвал такси и назвал адрес Мэнни. Когда такси стояло у третьего светофора, Гордон заметил в зеркальце полицейскую машину ДС, которая неизменно следовала за ним.

* * *

Говард вынул из кармана связку ключей и несколько отмычек разного формата. Он испробовал разные отмычки, вставляя их в замочную скважину, пока не нашел подходящую. Спустя несколько секунд, он услышал знакомый щелчок. Он осторожно повернул отмычку и открыл ящик для писем. Вскоре он нашел письмо Гордона. Он записал адрес и вновь положил письмо в ящик, закрыл его и удалился.

К этому способу он прибегал не очень часто. Снисходительный к самому себе, как и к другим, он считал это шалостью, слишком безобидной, чтобы заботиться о щепетильности. Этическое чувство Говарда больше считалось с реальностью, чем с принципами.

* * *

Кайо посмотрел на часы. Было три часа утра. Оставалось ждать еще час, а потом его сменит Канутти. После грозы ночь снова стала душной, и хотя он опустил в машине все стекла, у него было ощущение, словно он находится в воскресной сауне.

Сорока пяти лет, похожий на растолстевшего буржуа, он был противоположностью молодому Канутти, в паре с которым часто работал. Несмотря на врожденную склонность к полноте, на неторопливые движения, Кайо был беспокойным человеком, так же торопившимся приехать на место, как и уехать оттуда. Канутти же, напротив, как всякий уважающий себя южанин, был беспечен: скорее по убеждению, чем по темпераменту. Оба они чистосердечно ненавидели друг друга.

Кайо сел на другое сиденье, вытянув короткие ножки. Оттуда, полулежа, он видел окна квартиры Мэнни. Гордон, должно быть, по возвращении лег спать, так как уже час, как не видно было никакого света.

«Вот к чему свелась моя работа, — снова подумал он. — В течение двадцати лет вот так ждать в одиночку, из кожи лезть, чтобы вести слежки, большая часть из которых ничем не кончалась».

Он вытащил из пачки сигарету «голуаз», но в зажигалке кончился газ и он не смог ее закурить. Он стал ругаться, когда заметил в зеркальце машины спортивный «фиат», тихо подъехавший и остановившийся сзади его машины. Инстинктивно он поднес руку поближе к пистолету.

Молодая пара вышла из машины. Обнявшись за талию, они подбежали к кустам, за которыми и скрылись. При свете луны он заметил золотистые волосы женщины. Разумеется, они его не видели. Огни его машины были потушены, и они подумали, что она просто стоит на стоянке.

Кайо, учитывая его полноту, вылез из машины с гибкостью танцовщицы и, не закрывая дверцу, чтобы не шуметь, направился к парочке. Прячась за деревьями, он передвигался с осторожностью индейца племени сиу. Он хотел вдоволь насмотреться на них, прежде чем грубо прервать их любовные забавы.

Ночь была светлой. Не интересуясь мужчиной, он сосредоточил свое внимание на женщине. Однако, к его разочарованию, парочка ограничивалась лишь целомудренными и почти неподвижными объятиями, не заходя в своих ласках дальше.

Вдруг женщина встала, приподняла короткую юбку и сняла трусы. Кайо чуть не задохнулся от удивления. Он был уверен, что заметил странную выпуклость в том месте, где у женщин этого не должно быть.

— Эй, вы, чудики! — закричал он, обманутый в своих ожиданиях, что удвоило его гнев. — Идите-ка сюда, этакие…

Он не смог закончить фразы. Железная рука вдруг зажала ему рот, и тяжелый удар дубинки обрушился на его голову. Он покачнулся, пытаясь добраться до пистолета, но новый удар, еще более сильный, обрушился на него и он рухнул, потеряв сознание.

* * *

Молодой человек, похожий на Гордона, бежал по улице Норт Лоуренса. Это не было, собственно говоря, гетто, так как оно пересекалось с белыми кварталами, но оно было таким же убогим, как и настоящее, образованное соседними трущобами.

Улицы были немощеные. Молодой человек, который был босым, прыгал через булыжники, и острые камни, убегая от полицейских.

Молодой человек бежал по направлению к другому кварталу, Ист-Боттомс: Здесь родился Гордон. Он узнал его, когда подбежал поближе, по улице, спускающейся под уклон к Канзас Ривер, где он обычно купался и куда теперь хотел нырнуть, чтобы ускользнуть от полицейских.

Баржи медленно плыли по реке, увозя груды горящих отходов. Эти плавучие мусоросжигательные печи почти не оставляли места для плавания. Сама вода, стоячая и грязная, была похожа на известь. В ужасе он отступил назад. На поверхность реки всплывали трупы, изуродованные трупы женщин, которые все были похожи на Дженни.

Молодой человек, отвернувшись от руки, стал смотреть в сторону полицейских. Он первый бросился к ним навстречу.

Кунг тихо потряс Гордона. Тот вскрикнул, цепляясь за свой сон. Это был кошмар, но он не хотел забывать его, когда откроет глаза.

Он осторожно высунул голову из-под простыни, испытывая облегчение от того, что находится во Франции. В его стране, как говорил Болдуин, чернокожий мог только опускать глаза или поднимать их к небу. В Париже Гордон мог позволить себе крамольную роскошь улыбнуться вьетнамцу.

— Вас звонили, — сказал ему Кунг.

— Кто?

— Не знаю.

На Кунге была пижама, слишком широкая для его хрупкого тела. Ее, конечно, подарил ему Мэнни, как и он дарил своей консьержке те пижамы, которыми сам больше не пользовался.

— Который час?

— Тли чаца и ветвелть.

Жалюзи окна были закрыты.

— Дня?

Кунг улыбнулся, обнажив свои длинные зубы, затем тоненько рассмеялся.

— Увы, нет! Утра, мсье.

— Где Мэнни?

— Мсье нет дома… Я не знаю, куда он пойти. Он мне ничего не сказал.

Гордон схватил трубку, которую ему протягивал Кунг.

— Алло?..

— Господин Гордон Сандерс?

Это был грубый и хриплый голос, с акцентом, возможно, бельгийским или швейцарским:

— Я хочу сообщить вам что-то важное, что касается убийства вашей жены. Приезжайте ко мне сейчас же: 35, улица Грегуар-де-Тур, третий этаж, первая дверь направо от лифта. Стучать не надо, дверь открыта. Я жду вас, поспешите!

Мужчина еще раз повторил адрес. Гордон услышал щелчок в трубке, прежде чем успел задать какой-нибудь вопрос.

Дрожа, он бросился к окну, чтобы посмотреть сквозь жалюзи. Поблизости не было видно никаких полицейских. Он подумал, что на этот раз ему нечего было скрывать.

Он оделся на скорую руку и, даже не причесавшись, выскочил на улицу.

Едва он вышел, как телефон зазвонил вновь. Кунг поднял трубку.

Женский голос попросил Мэнни.

— Мсье нет дома, — ответил Кунг. На том конце провода тут же положили трубку, не потребовав других объяснений.

* * *

Гордон хорошо знал эту улицу. Он жил совсем рядом, в гостинице на улице Сены, когда только приехал в Париж.

Он влетел в подъезд дома тридцать пять на улице Грегуар-де-Тур, и, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал по лестнице.

Оказавшись на третьем этаже, он остановился перевести дух, прежде чей войти в квартиру. Однако нетерпение не позволило ему ждать дольше и, еще запыхавшись, он толкнул дверь. Внутри было совершенно темно.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил он сдавленным голо — сом, предчувствуя, что попал в ловушку.

Никто не ответил.

Гордон зажег спичку и наощупь нашел выключатель. Внезапно совсем рядом он услышал чье-то дыхание. Он почувствовал тошнотворный запах дешевого одеколона, повернулся на каблуках и ринулся на тень, стоявшую за его спиной. Это был мужчина, более высокий, чем он, и массивный. Удивленный, он покачнулся и выругался. Гордон нашел его горло, обхватил его локтем и сдавил, чтобы тот упал.

Однако его противник был сильнее и приподнял его над полом. Гордон сильнее сжал его шею, но тому удалось отбросить его к стене. Затем он схватил его за пиджак, притянул к себе и снова отбросил.

Гордону показалось, что у него ломаются ребра. Он протянул руки, пытаясь попасть пальцами в глаза своего противника, но тот, будто угадав его намерения, наклонился и ударил Гордона головой в грудь.

Сильнейший удар заставил Гордона упасть на колени, и ребро ладони резко опустилось на его сонную артерию. Он растянулся на полу и потерял сознание.

* * *

Надин, как бы позабыв о своей досаде, повернулась к Дебуру и погладила его с вкрадчивой нежностью.

Он боялся этого момента. Однако Надин возбуждала его. Даже слишком. Возможно, потому ему и не удалось взять верх над ее телом, умерить ее поспешность.

К счастью, послышался звонок телефона.

— Дебур? Говорит Кайо. Меня только что оглушили. Как раз перед домом Шварца, сорок минут назад. Все это проделали двое педиков с третьим мошенником, который сзади ударил меня дубинкой.

— Сейчас еду!

Дебур положил трубку и поспешно оделся, испытывая облегчение от этого предлога, позволявшего ему уйти.

Преодолевая неловкость, он подошел к Надин:

— Мне надо уехать…

— Ты всегда спешишь, — бросила она ему зло и саркастически.

Слишком униженный, чтобы реагировать на это замечание, он сделал вид, что не понял, и пробормотал:

— Когда я тебя увижу?

— Я позвоню тебе, — ответила она таким тоном, каким говорят: вам напишут.

Он понял.

Надин даже не стала ждать, когда он уйдет. Усталым жестом она сняла свои светлые волосы. Дебур, хотя и был полицейским, никогда не замечал, что она носила парик. Ее настоящие волосы были темно-каштанового цвета, очень короткие.

Дебур некоторое время задумчиво смотрел на нее, но она быстро погасила свет и забралась под простыню.

* * *

Дебур, за которым шел Кайо, позвонил в дверь квартиры Мэнни.

Кунг открыл им, двигаясь, как сомнамбула, моргая глазами. Похоже, все сговорились не давать ему спать этой ночью.

— Господин Сандерс? Какая у него комната?

Они прошли туда, куда машинально указывал палец Кунга.

Когда они убедились, что Гордона там не было, Кунг, только начинавший приходить в себя, объяснил им, что Гордону позвонили, после чего он быстро ушел.

— Когда это было?

— Плимелно в тли чаца с половиной утра…

Дебур посмотрел на свои часы, Было без десяти пять.

— Вы знаете, куда он пошел?

Кунг огорченно пожал плечами…

— Апсалютно нет, мсье…

Кайо бросился к телефону и стал рыться в бумагах, находившихся на ночном столике Гордона.

Он потряс блокнотом:

— Возможно, буквы отпечатались на нижнем листке!

Дебур оторвал первый листок блокнота и поднес его к свету.

— Восемьдесят пять?.. Пятьдесят пять?.. Запись не очень четкая… Она кончается на «тур»…

— Улица Фантэн-Латур? — наугад сказал Кайо.

И вдруг Дебур вспомнил:

— Улица Грегуар-де-Тур, там живет Льезак!

* * *

Гордон медленно приходил в сознание. Тупая боль пульсировала в глазах. Он с силой потер их руками. Головокружение усилилось. Кошмарные образы проносились в его голове: враждебные лица Дженни, Дороти, Мэнни, кривляясь, теснились вокруг него в адском танце; в сторонке сидел Билли и что-то записывал с радостным видом.

Гордон встал на колени, потряс головой. Он находился в кокетливой студии холостяка, где, в полном порядке, повсюду виднелись стопки книг. Комната была освещена.

Гордон вздрогнул, ужаснувшись. Он подумал, что разум покидает его. В нескольких шагах от него на полу лежал мужчина с лицом, залитым кровью.

Гордон на четвереньках подвинулся ближе и увидел Кристиана де Льезака. Пуля попала ему прямо в переносицу, убив наповал. Рядом с телом лежал небольшой пистолет, «лилипут». Гордон сразу же узнал его: это был его пистолет.

Холодная ярость душила его. Убийца или убийцы Дженни заманили его в западню. Но кто? И почему они уничтожили Льезака?

Его обвинят в этом преступлении и заодно в убийстве Дженни. Он не должен здесь оставаться, не должен глупо попасть в руки полиции, — решил он. Он убежит, будет искать преступников. Во всяком случае, он подумает, прежде чем принять решение.

Он лихорадочно осмотрел комнату, но безуспешно. Они умело все подстроили и не собирались совершать оплошность и оставлять следы.

Гордон подобрал свой пистолет и поспешил уйти.

Он был на втором этаже, когда услышал шум: открывалась входная дверь.

— Это на третьем этаже, — крикнул знакомый голос, который Гордон легко узнал.

«Они все хорошо продумали, эти мерзавцы! — подумал он. — Они даже предупредили Дебура!»

Окно лестничной клетки выходило на улицу. Он попытался открыть его, но шпингалет заело. Не колеблясь, он разбежался и ударом плеча разбил стекло.

В прыжке он попытался распрямиться, чтобы упасть на ноги. Однако его усилия были напрасны, и он упал на мостовую боком.

Мгновение он лежал неподвижно, думая, не сломал ли он бедро. Нет, он ничего не сломал. Он приказал себе подняться.

Он мог передвигаться, но лишь медленно, прихрамывая. Ушибленное бедро болело. Полицейские, крича, уже выбежали из дома.

Гордон, сделав отчаянное усилие, побежал. Постепенно он ускорял бег. Он сказал себе, что ему надо бежать еще быстрее, и тут же перестал хромать. Он лишь на пятьдесят метров был впереди полицейских.

Глава 10

Гордон во весь опор пересек бульвар Сэн-Жермэн, чуть не столкнувшись с машиной, ехавшей со скоростью более восьмидесяти километров в час. Была половина шестого утра, время, когда автомобилисты имеют тенденцию принимать еще пустые улицы за скоростные магистрали. Таким образом, он выиграл еще несколько метров у Дебура и Кайо, которые, более осторожные, остановились, чтобы осмотреться, прежде чем перейти дорогу.

Уже было светло. Через сто метров Гордон выбежал на улицу Четырех ветров. Несколько ранних прохожих, еще не совсем проснувшихся, обернулись на него, встревоженные криками Кайо. Дебуру же, казалось, претило такое публичное преследование. Однако никто не рискнул попытаться остановить Гордона. Большинство прохожих застывали на месте, открыв рот, не понимая, что происходит, или делая вид, что не понимают. Гордон мог быть вооружен, а убегающий человек всегда опасен.

Добежав до перекрестка Одеон, Гордон повернул направо. Силы покидали его. Он чувствовал, как горит ушибленное бедро, а легкие, казалось, готовы были разорваться. По звуку погони ему показалось, что полицейские приближались. Когда он очутился перед Французским театром, то побежал по улице Расина. Дебур и Кайо увидели, как он на углу улицы Месье-ле-Прэнс повернул налево. Когда они туда добрались, Гордон улетучился.

— Он, должно быть, вошел в какое-нибудь здание. Надо окружить этот квартал, — крикнул Кайо, едва переводя дух.

— Брось! Он уже однажды проделал с нами такую же штуку. Ему не нравится, когда за ним следят! Вот увидишь, через час или два он спокойно вернется к Шварцу, как ни в чем не бывало, — предсказал Дебур. — Пойдем лучше посмотрим, чего он хотел от Льезака… Готов поспорить, только для того, чтобы устроить ему сцену ревности, как Боттомуорту.

* * *

— Для сцены ревности он слишком далеко зашел на этот раз, — сказал Кайо с легким оттенком сарказма в голосе. Он наклонился, чтобы рассмотреть труп Льезака. — Жаль, что я не согласился на твое пари.

Дебур подумал о другом пари, которое он, возможно, слишком самоуверенно, предложил Рейналю. Он был так уверен в тот момент в виновности Мэнни! Однако убийство Льезака, очевидно, совершенное Гордоном, все ставило под сомнение. Это дело теперь казалось ему невероятно запутанным. Возможно, Гордон и Мэнни были сообщниками, или Гордон все это сделал самостоятельно? Если он убил Льезака из ревности, он мог бы по той же причине взвалить на Мэнни убийство своей жены. Однако надо было быть по сути своей чудовищем и обладать точностью часовщика, чтобы удачно осуществить такое предприятие. А еще нужны были бы деньги, чтобы платить сообщникам. Ревнивый мужчина, кроме всего прочего, еще и алкоголик, редко способен на такой сложный замысел. Гордон, во всяком случае, не был способен…

— Иначе, — подытожил Дебур свои раздумья, — я ничего не смыслю в психологии!

Мэнни, напротив, мог! Это был хитрый и бессовестный человек, развращенный… и у него были деньги!

Дебур никогда прежде не верил в виновность Гордона. Озадаченный, он спрашивал себя, не пошел ли он по ложному пути, и не надо ли ему вновь начать расследование с нуля.

Вдруг он с беспокойством устремился к телефону.

* * *

В шесть часов утра Леже уже был у себя в кабинете. Для него не имело значения, что это было воскресенье. Он никогда не сердился, если приходилось работать сверхурочно. Он был «жаворонком» и скучал дома.

Он удобно устроился на сиденье, перевернул досье, находившиеся на его столе, и, решив, что там было еще недостаточно просторно для того, чтобы поставить локти, отодвинул к краю большую фотографию. На ней он был на несколько килограмм менее толстым, с более густой шевелюрой, рядом с добродушной дородной кхмеркой и тремя красивыми карапузами с раскосыми глазами. Леже начал свою карьеру в Индокитае. Непостижимым образом для мужчины, который не выносил ни арабов, ни негров, ни многих других народностей, он влюбился в туземку легкого нрава, которую вполне серьезно сделал своей женой. Очень молодой в то время, возможно, он еще не приобрел предрассудков.

Жандарм принес ему чашку дымящегося кофе. Леже ничего не видел у себя на столе. Однако остальную часть комнаты заливал яркий свет, сконцентрировавшийся на Мэнни. Его глаза опухли и покраснели, он ослаб и постоянно потел. Два помощника Леже приподнимали ему голову, как только он начинал дремать, и выпрямляли ее с подчеркнутой заботливостью, заставляя смотреть на свет трех мощных прожекторов.

Со вчерашнего дня ему не давали ни есть, ни спать, ни пить, ни курить. Однако Мэнни держался хорошо, черпая силы в своей ярости. Он вынул цветок из петлицы и задумчиво вертел его между пальцами. Цветок уже увял. Однако, заметив Леже, он тотчас же принял свой высокомерный вид, и, вновь вставив цветок в петлицу, бросил на него злобный взгляд.

— Ну, еще не решился сказать нам, почему ты так искалечил эту малышку? — бросил ему Леже в качестве приветствия. — Она больше не хотела показывать свою спальню такому развратнику как ты, и это тебя разозлило? Или она отказалась заниматься любовью с твоими слугами, как другие твои девицы?

Мэнни не снизошел до ответа.

— Рассказывай, хитрец! Что ты делал со своими девками? Сегодня воскресенье и это нас немного развлечет.

— Я ничего не понимаю в вашей тарабарщине, — сказал Мэнни с притворным сожалением.

— Ты предпочитаешь все нарисовать? Это уже скорее будет порнография!

— Вы можете попробовать, поскольку непременно хотите развлечься.

— Нас еще больше развлечет, если ты сам расскажешь об этом сейчас.

— Вы напрасно теряете время.

— Скорее ты его теряешь, если ждешь, что твои «друзья» вытащат тебя из этого дельца. Твое досье настолько тяжелое, что даже президент республики не сможет помешать судье держать себя в тюрьме. Кстати, не скажешь ли ты мне имя того козла, который пожаловался на меня префекту?.. Я тебе за это преподнесу цветочек…

— Вы узнаете его завтра, — ответил Мэнни с язвительной улыбкой.

Тогда Леже обратился к одному из своих помощников.

— Я спрашиваю себя, как эти чужаки ухитряются всегда находить протекцию у важных особ. Нам же, настоящим французам, это никогда не удается.

Он снова повернулся к Мэнни.

— Что ты для них делаешь? Организуешь «розовые балеты»[14]?

— Ты хочешь это знать?

Мэнни тоже стал «тыкать» Леже.

— Между прочим, я плачу за год больше налогов, чем ты платил или когда-нибудь заплатишь за всю свою оставшуюся жизнь. Палачи стоят недорого, их слишком много и их нанимают за кусок хлеба. Простой закон рынка: предложение всегда превышает спрос. Поэтому такой мерзкий чужак, как я, стоит для твоих тузов сотни приматов твоего калибра… возможно, даже больше.

Если бы кто-то другой сказал ему это, то у него уже были бы переломаны все кости. Однако странным образом Леже, не моргнув глазом, проглотил это оскорбление вместе с кофе, затем удовлетворенно рыгнул и придал лицу насмешливое выражение. Возможно, им внезапно овладела прихоть сыграть роль тонкого психолога.

В действительности же он не решался применять к Мэнни крутые меры. После ударов остаются следы, а Мэнни уже доказал, что у него были действительно могущественные защитники. Леже приближался к пенсионному возрасту и для него важнее было держаться за свое место, чем грубо обращаться с Мэнни.

Зазвонил телефон. Леже ответил сам; это был Дебур.

— Надеюсь, ты еще не искалечил его? — спросил он, даже не поздоровавшись со своим коллегой и не тратя времени на излишние преамбулы.

— Нет, — успокоил его Леже. — Он у нас сейчас маринуется. Обычная работа.

С другого конца провода донесся вздох облегчения.

— Тогда остановись. Дайте ему чего-нибудь поесть и пусть он вздремнет.

— А в чем дело? — заинтриговано спросил Леже.

— Дело осложняется. Появился новый труп. Прежде чем двигаться дальше, посмотрим, что решит судья.

— Ты прав, подождем, — весьма благоразумно согласился Леже.

Если судебный следователь решит держать Мэнни под замком, это будет означать, что его «друзья» на этот раз умыли руки. Тогда он сможет сразу напустить своих друзей на этого высокомерного еврея.

* * *

Говард целое воскресенье провел, запершись в своем кабинете и просматривая досье. Он предпочитал заниматься этим в отсутствие Симоны. Рано утром в понедельник он вернулся туда и вновь принялся за работу.

Когда ровно в девять часов появилась Симона — она всегда была такой точной! — все досье уже были положены на место. Говард принялся за письмо мастеру, на которого оставил свою ферму.

— Где ты был? — сердито спросила Симона, увидев Говарда. — Я звонила тебе в течение всего уик-энда и оставила не знаю сколько посланий! Почему ты мне не позвонил? Ты знаешь, что я уже стала беспокоиться?

— У меня было много работы…

Говард сделал вид, что ищет что-то в ящике стола, чтобы не смотреть на Симону.

Забыв о своей обиде, она подошла к нему, положила руку ему на плечо и наклонилась, чтобы его поцеловать. Однако неожиданно и почти грубо Говард стряхнул ее руку.

— Что с тобой? — пробормотала она ошеломленно.

Говард тут же обрел свое хладнокровие.

— О, ничего! Извини, я немного нервничаю, только и всего. Напрасно я так напрягал мозги, я не вижу никого, кроме Джо, кто мог бы меня выдать. Однако Патрон другого мнения, он полностью доверяет Джо и сказал, чтобы я поискал в другом месте. Но где?

Неожиданно Говард поднял глаза и пристально посмотрел на Симону, как бы ожидая ответа. Она тоже озадаченно смотрела ему прямо в глаза.

Звонок телефона прервал их взаимное замешательство.

— Это тебя, инспектор Дебур, — сказала Симона, протягивая ему трубку.

— Я хотел бы встретиться с вами, — сказал ему Дебур.

— Когда?

— Если можно, сейчас же…

— Есть что-то новое? — с любопытством спросил Говард.

— Даже слишком. В субботу мы арестовали Шварца. Вчера Кристиан де Льезак был убит, как кажется, Сандерсом. Он убежал, и мы потеряли его след на улице Месье-ле-Прэнс.

Говард слегка вздрогнул. Он посмотрел на часы, быстро подсчитав что-то в уме.

— Сожалею, но я освобожусь не раньше одиннадцати часов, — ответил он.

— Тогда в одиннадцать.

Говард, вдруг заторопившись, поспешно набросил пиджак и вышел, не сказав ни слова. Однако у двери он остановился и повернулся к Симоне с таким видом, будто что-то забыл.

Она сделала шаг по направлению к нему, смущенно улыбаясь, как будто не хотела, чтобы он ушел, не объяснив ей, что случилось. Но он смотрел в пространство, не обращая на нее внимания. Остановленная в своем порыве, она застыла на месте.

— Пожалуйста, позвони Дебуру и скажи, что ему не надо приезжать. Как только я закончу дела, я приеду к нему на работу, — сказал он, пытаясь говорить нейтральным тоном.

Говард считал более разумным, чтобы его встреча с Дебуром состоялась без Симоны.

Едва он закрыл за собой дверь, как она беспокойно закусила губы. Затем сняла трубку и сказала телефонистке: 257

— Я хотела бы поговорить с отелем «Сплендидо», в Портофино, предварительно уведомив господина Дункана.

* * *

Говард вылез из такси перед отелем на улице Месье-ле-Прэнс. Он попросил шофера подождать его, быстрым шагом вошел в здание и направился к стойке приема гостей.

— Господина Клея Симмонса, пожалуйста.

— Он уехал из отеля вчера, — ответил ему дежурный.

— Не оставил ли он свой новый адрес?

— Нет.

— Вы не знаете, куда он мог переехать? — настаивал Говард. — Он ничего не сказал вам, когда уезжал?

— Чтобы он что-то мне сказал? — удивился дежурный, зло усмехаясь. — Он умел лишь отдавать приказания, он считал себя королем негров, честное слово! Он всем учинял разнос, если вдруг, к несчастью, задерживались, чтобы обслужить его.

— Как он выглядит?

— Сопляк! Ему только двадцать один год. Я никогда в жизни не встречал такого скандального негритенка! Однажды он расквасил нос одному из постояльцев только за то, что тот первым сел в лифт. Он нагнал на него такого страху, что еще немного, и тот стал бы на коленях умолять его не вызывать полицию.

— Он был один?

— Нет, с более взрослым чернокожим. Они уехали довольно рано, около девяти часов. Я теперь припоминаю», что оба они очень спешили.

— Спасибо.

Говард протянул десять франков дежурному, который поспешно выскочил из-за стойки, чтобы открыть ему дверь.

Вновь садясь в такси, Говард спрашивал себя, кем мог быть этот Клей Симмонс и в каких отношениях он находился с Гордоном. Когда в субботу он обнаружил его имя и адрес на письме Гордона, то поспешил его разыскать. Он узнал, что человек, который носил то имя и у которого был американский паспорт, приехал в Париж самолетом компании «Эр Канада» из Оттавы, и настораживающее совпадение — как раз накануне убийства Дженни. По возвращении в бюро он пошлет телекс в Вашингтон, чтобы запросить более подробные сведения об этом человеке, решил он.

* * *

Увидев сегодня утром Дебура, входящего в кабинет, Рейналь не узнал его. Помятое лицо, обострившиеся черты — он очень мало спал за две ночи. Он не мог сидеть, так как нервное возбуждение было сильнее усталости. Он, стоя, набрал номер телефона Говарда и, поговорив с ним, подошел к зеркалу.

— Ты можешь дать мне свою электробритву, — попросил он Рейналя.

Он, морщась, торопливо побрился, недовольный своим видом.

Дебур в глубине души был сердит сам на себя. Он так же терзался, когда совершал ошибку, как и верующие, когда они согрешили. Он даже полностью забыл о неприятном случае с Надин, и его лишь мучила мысль о том, что он совершил профессиональную ошибку. Он, хваставшийся тем, что рвет фрукты лишь тогда, когда они созреют, арестовав Мэнни, действовал импульсивно, с легкомыслием начинающего.

— Когда Шварц должен встретиться с судьей? — спросил он.

— Сегодня, в три часа, — ответил Рейналь.

Однако его беспокоило не возможное освобождение Мэнни; он продолжал бы преследовать его. Его мучило то, что он так опростоволосился перед судьей. Это стало бы первой плохой отметкой в его дневнике прилежного полицейского.

Он вернулся к себе в кабинет и заставил себя сесть. Он вновь и вновь рассматривал обвинения против Мэнни, пытаясь, для очистки совести, найти в них слабое место, которое вывело бы его на другой след. Он ничего не нашел. Виновность Мэнни бросалась в глаза. Так же было и с Гордоном. Ему надо было как можно скорее прибрать к рукам тех двух настоящих или прикидывающихся гомосексуалистов, которые расставили Кайо ловушку, а также того, кто напал на полицейского. Это были всего лишь второстепенные фигуры, но у них был ключ к этой загадке. Был также Макс Имбер, но чтобы найти его, потребуется, конечно, немалое время; подобно всем наемным убийцам, сделав свое дело, он растворился в природе.

Когда двумя часами позже пришел Говард, то он с уверенным видом пошел ему навстречу.

— Вы очень любезны, что приехали сами, — поблагодарил он Говарда.

Затем, предложив ему сесть, Дебур тотчас приступил к делу и рассказал ему о событиях этого весьма насыщенного уик-энда.

— Может статься, что и Шварц, и Гордон оба являются жертвами хитро проделанной махинации, — подытожил Говард, когда Дебур кончил свой рассказ.

— Точно, — согласился Дебур. — Надо усилить наши поиски в американской колонии, и здесь мне нужна ваша помощь.

— В настоящее время мы целиком заняты другим делом, — Говард вспомнил об указаниях своего патрона, — но говорите прямо, я сделаю все от меня зависящее…

— Прежде всего, нам надо найти этого человека.

Дебур протянул Говарду фотографию.

— Его зовут Макс Имбер и он профессиональный убийца. Он, конечно, замешан в этом деле. Шварц… или кто-то другой могли «заказать» ему убийство Дженни Сандерс. Если случайно вы узнаете, что он встречался с кем-то из американской колонии…

— Это несложно, я передам данные о нем всем нашим осведомителям.

Говард внимательно изучал фотографию. На ней Макс Имбер выглядел потасканным плейбоем под пятьдесят. От его бывшего великолепия осталась лишь глубокая ямочка на подбородке, которая прежде, вероятно, делала его неотразимым в глазах многих дам. Вид у него был скорее безобидный. За время своей службы Говард редко встречал таких убийц, какими их рисуют в комиксах: детина с мрачным или кровожадным лицом. Он даже знал убийц жалких и тщедушных, которые, казалось, упали бы от одной пощечины. Правда и то, что обычно они никому не позволяли близко к ним приближаться. Однако у всех у них, как и у Макса Имбера, был тот же невыразительный взгляд. Про самых метких стрелков говорят, что у них глаза серые. Возможно, что это было лишь отражением их души.

— Эта журналистка?.. Дороти Мерфи, — сказал Дебур. — Мог бы кто-нибудь из ваших служб потихоньку разузнать, каковы ее отношения с Сандерсом? Как долго они являются любовниками?

— Я думаю, не очень долго. Дороти Мерфи известная личность в США. Она написала несколько автобиографических рассказов, впрочем, ставших бестселлерами, в которых она никогда не скрывала, что ведет довольно бурную и непостоянную частную жизнь.

— Она говорила, что утром дня преступления встречалась с летчиком из «Эр Франс». Несмотря на все наши старания, мы не смогли найти никого, кто подтвердил бы эту встречу.

— Она, вероятно, ошиблась с компанией, — иронично ответил Говард.

«Этот Рей начинает раздражать меня», — подумал Дебур. Ему совсем не нравился его развязный и лукавый вид.

— Есть еще два гомосексуалиста… или претендующих на это звание, которые завлекли в ловушку одного из моих полицейских. У нас мало подробностей, но они оба очень молоды. У одного из них светлые волосы, и он был переодет женщиной.

— Они тоже американцы?

— Мы еще не знаем их национальности, — ответил Дебур с деланной улыбкой. — Однако Билли Боттомуорт американец и, кроме того, известный гомосексуалист. Таким образом, мы не можем пренебрегать его дружками… настоящими или бывшими. Что касается первых, то нам достаточно лишь последить за ним, и мы вскоре о них узнаем. Что же до бывших… Может быть, они упоминаются в ваших досье?

— Я могу вам зачитать весь список, но сомневаюсь, чтобы он был полным. Билли Боттомуорт никогда не интересовал нас настолько, чтобы составлять полный перечень его супружеских осложнений.

— Однако он сидел в тюрьме…

— Да, как всякий уважающий себя писатель, он не мог опустить такой подробности в своей биографии.

— Все-таки он зарезал полицейского!

— Так говорят. Однако это произошло во время марша против расовой сегрегации. Доказательства были такими неубедительными, что его оправдали во время апелляционного процесса.

Говард подумал, что речь шла об одном из редких героических поступков в жизни Билли Боттомуорта, и сам рассердился бы, если бы его наказали.

— Почему он отрицает, что был любовником Дженни Сандерс?

— Я думаю, из своеобразного смущения, подобно тому, какое испытывает гетеросексуал, когда он признается в гомосексуальном приключении.

— А Уильям Корнелл?

Дебур постарался скрыть, что нервничает:

— Отчет о нем, который вы мне передали, весьма лаконичен.

«И правильно, — признался Говард сам себе. — Они никогда не разглашали имен своих осведомителей; завербованные люди часто ссорились с Д.С.Т.[15], которой вовсе не нравилась их деятельность на французской земле». Хотя между Францией и Соединенными Штатами всегда царило доверие, но любопытство продолжало существовать. Тем более, что Корнелл был прикреплен к особо оберегаемому сектору, как это и должно быть между хорошими друзьями: в основном он занимался передачей сведений экономического характера, касающихся Общего рынка.

— В качестве компаньона Шварца Корнелл мог бы в некоторых случаях отстранить его от дел… Во всяком случае, мы должны учитывать такую возможность.

— Я не подумал об этом, — сказал Говард.

Он действительно должен был признать, что Дебур тщательно рассматривал мельчайшие детали. Это был добросовестный и скрупулезный полицейский. Он слишком серьезно относился к себе, но был еще молод. С возрастом он станет более циничным, а значит и более эффективно действующим. Он действительно хотел бы ему помочь, так как в глубине души он был ему симпатичен. На самом же деле он уже помогал ему, но лишь временами, и предпочел бы, чтобы это было известно лишь ему самому.

Спустя полчаса после ухода Говарда в кабинет вошел Кайо, отдуваясь с более торопливым, чем обычно, видом.

— Порядок, я нашел! Сандерс скрылся вчера в «Мажор отеле». Однако он к девяти часам утра смылся вместе с другим чернокожим, который там остановился, и, конечно, они не оставили адреса! Я не смог узнать ничего существенного: его зовут Клей Симмонс, это американец двадцати одного года, называющий себя студентом. Это еще ни о чем не говорит в этом квартале, где все сводники, мошенники и торговцы наркотиками носят в кармане студенческое удостоверение!

Однако Дебур больше не слушал его. Казалось, он думал о чем-то другом. Он обратился к Рейналю:

— Официант из кафе сказал Роллану, что видел Сандерса утром в день преступления в компании молодого негра, правда?

— Да, это был один из официантов «Мае».

Дебур улыбнулся. Хотя бы в одном случае интуиция его не подвела. Он почти мог уже вычеркнуть Гордона из списка подозреваемых в убийстве Дженни. Что же касается убийства Кристиана де Льезака…

— Ты видел Канутти? — спросил он у Рейналя.

— Да, и я сожалею, что вынужден тебя разочаровать, но Сандерс не вернулся к Шварцу.

Рейналь хитро посмотрел на Дебура:

— Уверен, что ты в этот момент хотел бы на что-нибудь поспорить! Ты не считаешь, что Льезака убил Сандерс, так ведь?

Он мог гордиться тем, что хорошо знает своего шефа.

— Ты выиграл. Однако я ни на что не буду спорить, я стал благоразумным.

— И все-таки признайся, что ты не логичен, старик! Какой-то тип скрывается, оставив у тебя под носом труп, а ты считаешь его невиновным. У Шварца же самое солидное алиби, а ты сажаешь его за решетку!

Допустить, что Гордон убил Льезака, казалось, действительно, Дебуру слишком легким. По-иному обстояло дело со Шварцем: на самом деле, просто он не мог его выносить, потому так быстро и сделал из него виновника убийства. В конечном счете Дебур признался в этом самому себе. Высокомерие Мэнни, а еще больше его презрительное безразличие, воспринимались им как личное оскорбление. Заключить его в тюрьму было его способом ответа на эти оскорбления. Теперь, когда он стал докапываться до побудительных мотивов своих поступков, он не мог не упрекнуть себя. Однако вовсе не из-за Мэнни. Дебура могла интересов, вать лишь его работа, а вовсе не люди. И в конечном счете, даже не женщины.

— Да! — вспомнил Кайо. — Служащий отеля сказал мне, что один тип уже спрашивал до меня о Клее Симмонсе. Ему сорок-сорок пять лет, у него американский акцент, но вид весьма ядовитый.

Внезапно Дебур прервал свои размышления.

— Какое еще грязное дельце подстраивает этот тип? А я-то все ему рассказал! Леже прав, нельзя доверяться этим америкашкам! Разумеется, он хочет меня опередить, подлец! — яростно проговорил он.

Он повернулся к Кайо:

— Я поручу тебе другую слежку.

— За кем?

— За Говардом Реем.

— Кто это?

— Еще один американец! Рейналь посвятит тебя во все подробности.

* * *

Вернувшись в посольство, Говард задержался в кабинете Ефрема Гольдштейна. Он был финансовым экспертом «Трансуорлд».

Единственное, что он обнаружил в пятницу вечером, когда обыскивал квартиру Симоны, была учетная ведомость ее банка. Из нее он узнал, что Симона в июне внесла в банк чек на сумму тридцать тысяч франков, выпущенный компанией «СЕПИК». Откуда она получила такую сумму? И за какие услуги? В принципе она работала лишь в посольстве и зарабатывала четыре тысячи франков в месяц. Говард хотел знать, каков был род деятельности компании «СЕПИК». Ему пришлось ждать до понедельника, чтобы расспросить Гольдштейна.

— Не мог бы ты мне также назвать основных акционеров этой компании?

Гольдштейн, волоча ногу, подошел к своей картотеке. У него была искривлена ступня, но он компенсировал этот недостаток живостью ума.

— Компания изучения и распространения недвижимости Коломба, с капиталом в пять миллионов франков; офис находится в доме номер четыре, на бульваре Робер Дюпюи… Списка акционеров нет, но я могу достать его для тебя за сорок восемь часов.

— Я тебе даю пятьдесят, будет как раз круглое число, — снисходительно сказал Говард.

Затем он пошел в свой кабинет. Ему было неловко увидеть Симону. У него еще не было никаких доказательств, но он не мог помешать себе подозревать ее. Если не Джо, то кто другой мог выдать его?

— Патрон хочет тебя видеть, — сказала ему Симона, когда он вошел в кабинет.

Как только Говарда провели в кабинет патрона, тот ему сообщил:

— ФБР разыскивает Стива Паттерсона, молодого активиста из Черных Пантер. Они подозревают, что он был замешан в нападении на комиссариат Кливленда, стоившим жизни двум полицейским. Он сначала бежал в Канаду, но они узнали, что теперь он находится во Франции. Вечером мы должны получить его полное досье, которое доставит дипломатическая почта. И вы тотчас же пойдете по следу.

— Тогда я должен оставить ведущееся следствие? — спросил Говард, не скрывая своего разочарования.

— Я еще не кончил, — сухо остановил его патрон. — Вы должны также заниматься Гордоном Сандерсом.

— Вчера он скрылся. Видимо, он убил одного из бывших любовников своей жены.

— Клянусь богом! Это дело кажется мне все более сложным! — задумчиво сказал патрон. Затем перешел на свой командный тон: — Надо поскорее найти его!

Гордон растерялся:

— Я не могу одновременно искать Стива Паттерсона и Гордона Сандерса!

Патрон откашлялся и издал какой-то скрипящий звук, который заменял ему смех.

— По странному совпадению вы сможете одновременно выполнять оба задания…

Говард начинал понимать, в чем дело, однако не думал, что патрон будет говорить еще.

— Стив Паттерсон, незаконнорожденный сын Гордона Сандерса, — сказал патрон, покашливая, что означало у него высшую степень веселости. — Должно быть, он приехал во Францию с фальшивым паспортом. Разумеется, по приезде он встретится со своим отцом. Может быть, они даже вместе скрываются…

Говард мог бы ответить, что уже знает псевдоним Паттерсона — Клей Симмонс. Однако для патрона это означало бы, что он вышел за рамки его приказаний. Он предпочел подождать примерно час-два.

Как бы угадав его мысли, патрон предупреждающе поднял палец:

— Я еще раз уточняю, что нас интересует не убийство Дженни Сандерс, но, во-первых, обнаружение Стива Паттерсона, во-вторых, надо узнать, существует или нет утечка информации из наших служб. И все!

— Паттерсон, конечно же, постарается встретиться с членами своей партии в Париже, — предположил Говард, пытаясь нащупать другие следы.

Патрон вновь раскашлялся.

— Ни одна настоящая Черная Пантера не совершила бы сейчас подобной глупости! — воскликнул он. — Они хорошо знают, что все ячейки их партии кишат осведомителями, и они бегут от них, как от чумы! Их подлинная организация представлена теперь подпольными ячейками, которых мы совершенно не знаем… Надеюсь, пока не знаем. Вы отсутствовали более двух лет, Рей, и необходимо, чтобы вы весьма быстро вникли во множество вещей! Ячейки их партии в Париже, как и в Нью-Йорке, и в двадцати других американских городах, если не в больших, созданы нами и финансируются тоже нами! Тотчас после создания Черных Пантер в Лос-Анджелесе мы поняли, что такие группы возникнут повсюду, и мы начали сами создавать ячейки, с самого начала внедряя туда наших людей. К несчастью, Пантеры в итоге поняли это и большая часть этих ячеек для нас бесполезны. Значит, не там вы найдете Стива Паттерсона. Ищите его скорее неподалеку от Сандерса. Он, безусловно, знает многих людей в Париже, и один из его друзей не замедлит привести вас к его убежищу. И вы убедитесь, что там же будет скрываться и Паттерсон!

— Я не имею никаких полномочий, чтобы арестовать его.

— Об этом не беспокойтесь. Этим займется французская полиция. Как только мы получим на него все данные, то направим им просьбу о его выдаче.

— Возможно, французы, напротив, решат предоставить ему политическое убежище.

— Такой опасности нет. Чтобы упростить вещи, по официальной версии речь идет о торговце наркотиками. Их сейчас полно во Франции, и от них рады будут избавиться!

Говард больше не жалел о том, что потерял след Паттерсона. Однако он знал, что это чувство облегчения продлится недолго. Дело, которое ему сейчас поручили, было приказом, и его роль состояла не только в обсуждении этого дела, но и в его выполнении. За свою жизнь он преследовал лишь преступников, мошенников и спекулянтов. И вот теперь от него требовали преследовать политических деятелей. Он стал весьма сожалеть о том, что покинул свое уединенное убежище в Нормандии.

Глава 11

Как и ожидал Дебур, судебный следователь распорядился временно освободить Мэнни.

В 16.30 он быстро вошел в свою квартиру. Очутившись на свободе, он больше не думал о мщении Леже или Дебуру. Другие замыслы бродили в нем.

Открыв ему дверь, невозмутимый Кунг не смог удержать горестного возгласа. Его раскосые глаза от удивления стали совершенно круглыми. Он никогда не видел своего хозяина в подобном состоянии. Растрепанный, в мятой одежде, с засохшим и опавшим цветком в петлице, с опустившимся узлом галстука, Великолепный Мэнни возвращался домой в ужасном виде.

— Мсье хотит плинять ванну и переодеться?

Мэнни отрицательно покачал головой. У него были другие, более неотложные, чем гигиена, заботы.

— Что нового?

— Мсье Колнелл звонил много раз… И мадам Дороти тоже весь уик-энд хотел говолить с вами или мсье Голдоном.

— Гордона здесь нет?

— Нет, мсье. Ушел вчела в тли часа утла и больше не велнулся. Полиция плишла потом сплосить о нем.

Мэнни исчез в спальне, где закрылся на ключ.

Как всегда любопытный, Кунг подошел к двери и наклонился, чтобы посмотреть в замочную скважину.

Из тайника в стене, настолько замаскированного, что сам Кунг никогда не замечал его существования, Мэнни извлек конверт, содержимое которого высыпал на мраморную подставку возле камина. Это были фотографии. Мэнни начал со страстной яростью сжигать их, как обманутый влюбленный.

В этом деле был один платонически влюбленный в Дженни: это был Мэнни.

* * *

Мэнни остановился. Его прежде бледное лицо было так близко от огня, что теперь щеки раскраснелись. Он налил себе выпить и со стаканом в руке подошел к телефону.

— Попросите господина Дюшмэна, это говорит господин Шварц, — властно потребовал он. Что бы с ним ни происходило, Мэнни всегда оставался человеком, которого не заставляют ждать.

Заискивающий голос поспешил ответить ему.

— В прошлый понедельник вы приезжали за мебелью, которую я просил вас доставить в Севр, к господину Юссно. Я хотел бы поговорить с ребятами, которые занимались доставкой, — потребовал Мэнни.

— Я очень хорошо все помню. Один из них был мой сын Эрик, вы знаете, тот, кто снимается в кино. Я даже думаю, что вы сами достали ему его первую роль… Вы знаете, в этом фильме с Мишелем Симоном, — ответил Дюшмэн.

Мэнни действительно вспомнил об этом. Льезак искал статистов, которые должны были изображать молодых хулиганов, и Эрик ему вполне подходил. К сожалению, при монтаже от сцены, в которой он снялся, остался лишь один план, где его показывали со спины.

— Он дома?

— Знаете, ему не часто приходится вкалывать, этому парню. Нынешняя молодежь, вы знаете… Но если вдруг я увижу его, то передам ему вашу просьбу. Можете рассчитывать на меня, господин Шварц, вы знаете…

— Да, я знаю.

Мэнни сразу положил трубку и тут же набрал другой номер.

— Уильям?

— Где же ты был? — гневно закричал Корнелл, узнав его голос.

— Я уезжал на уик-энд, чтобы пройти курс похудания.

— И ты забыл, что мы должны были сегодня утром встретиться у нотариуса?

— Надеюсь, вы все подписали?

— Естественно, ты же не думаешь, что мы будем потом вновь утруждать себя из-за этого!

— Ну, это неважно. Я зайду к нотариусу завтра утром.

— Ты отлично знаешь, что послезавтра я уезжаю в отпуск. У нас есть только полтора дня, чтобы все подготовить, подписать контракты…

— Не беспокойся об этом, — прервал его Мэнни. — Все будет сделано до твоего отъезда. Кстати, ты случайно не видел Билли?

— Нет, а почему ты спрашиваешь?

— Я ищу Эрика, его дружка.

— А! — воскликнул Корнелл. — С каких это пор ты интересуешься ребятами такого сорта?

— Со времени моего лечения в этот уик-энд. Но не беспокойся, лекарство было не из женских гормонов. Я ищу Эрика, потому что думаю, это он дал мне адрес той клиники, куда я обратился, и я хотел бы поблагодарить его… Я потерял по меньшей мере пять кило!

— Думаю, ты сам не знаешь, что делаешь, — процедил сквозь зубы Корнелл. — Но если ты так хочешь его увидеть, попытайся пойти к Билли. Если ты придешь достаточно рано, уверен, что найдешь его в постели Билли.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Мэнни, воспрянув духом. — Я так и сделаю завтра утром!

Едва он положил трубку, как телефон зазвонил.

— Где Гордон? — услышал он разъяренный голос Дороти. — Я уже два дня пытаюсь его найти!

— Не представляю, куда он мог отправиться. Я сам уезжал на уик-энд, — ответил Мэнни.

— Если ты его увидишь, не позволяй ему и шага сделать, прежде чем он не позвонит мне. Скажи ему, что я уезжаю в среду…

Дороти жалобно вздохнула:

— Скажи ему также, что я очень обижена!

— Надо ли продолжать слежку за Шварцем? — спросил Рейналь.

— Еще как! — воскликнул Дебур. — Днем и ночью.

— Ты от него не отстанешь!

— Если он и замешан в этой истории, то должен так же, как и мы, заинтересоваться, кто это сделал. В наших интересах следовать за ним по пятам! Более того, существует большая вероятность того, что Сандерс хочет с ним связаться.

В кабинет вошел Роллан. Его прозвали Лисой. В противоположность Кайо он любую слежку проводил с наслаждением гурмана. Преследование людей стало у него призванием.

— Кажется, никто не видел Макса Имбера с тех пор, как он покинул Френ, — сказал он, поместив свое маленькое худое тельце на краю стола Дебура. — Даже его бывшие подружки не знают, куда он подался! По крайней мере, так они говорят.

Рейналь прервал его:

— Жерар, Говард Рей просит тебя к телефону.

— Чего еще хочет этот тип? Еще что-то у меня выведать? Давай его мне, теперь мы поменяемся ролями!

Он схватил трубку.

— Хэлло, Дебур! — любезно приветствовал его Говард.

— В чем дело? — менее вежливо ответил Дебур. — Может быть, вы забыли мне что-то сказать?..

— Я только что получил сведения, которые могут быть вам полезны. ФБР просит нас разыскать внебрачного сына Гордона Сандерса. Его зовут Стив Паттерсон, но у него фальшивые документы на имя Клея Симмонса, мы узнали, что он покинул «Мажор-Отель» на улице Мсье-ле-Прэнс в воскресенье утром, вместе с Сандерсом.

— Я не знал, что речь шла о его сыне, но мы уже другим путем в курсе этого, — поспешил гордо уточнить Дебур. — Один из наших людей после вас побывал в «Мажор-Отеле».

Говарда тогда, как молнией, озарила догадка, откуда взялась внезапная озлобленность Дебура.

— Я действительно узнал об этом вчера, перед тем, как увидеться с вами, но был обязан доложить обо всем своему шефу, прежде чем мог передать вам эти сведения, — объяснил он, чтобы задобрить его.

Однако Дебур не очень ему доверял.

— Благодарю вас, — холодно сказал он.

Но Говард во что бы то ни стало хотел вернуть расположение Дебура:

— Как только будет возможно, я передам вам дополнительные сведения, которые вы у меня просили… и я также занимаюсь Дороти Мерфи.

Он ничего бы не стал делать, особенно в том, что касалось Дороти, так как это было бы пустой тратой времени, но ему так хотелось сделать что-то приятное для Дебура!

* * *

— Я только что получил отчет о грузчиках, — сообщил ему Рейналь, когда Дебур закончил разговор с Говардом.

— И что он дал?

— Я еще не кончил его читать… В настоящее время — немного. Двое из них славные отцы семейств, которые весь уик-энд безвыходно просидели дома. Третий же, сын хозяина, более интересная фигура. Он, напротив, не переставал развлекаться и сорить деньгами. В субботу после полудня он подцепил какую-то девицу в «Паладиуме» и вместе с ней обошел злачные места: «Распутин», «Нью-Джимми» и так далее. Все это закончилось в его жилище. Он живет в меблированной квартире на улице Кардинал-Лемуан, где наступила очередь девицы расплачиваться за удовольствия.

Рейналь пригладил свои кустистые брови, как бы для того, чтобы лучше прочесть текст:

— Дело осложняется… Он, кажется, бисексуал. Можно сказать, что он также и гомосексуалист…

Дебур заинтересованно приподнял брови.

— Вчера он провел ночь с танцовщиком Белькиром Азру. Они встретились в кафе-театре на улице Дофин… Я читаю: упомянутый Белькир Азру танцует там так называемый современный танец, в котором он исполняет роль гермафродита. Даже вне сцены его поведение остается весьма женственным, он сильно красится и носит светлый парик, короткий сзади, но высокий и пышный спереди…

— Сейчас же найди мне Кайо! — вдруг приказал Дебур. — Скажи, чтобы он сегодня вечером зашел в это кафе-театр и посмотрел, не знакома ли ему мордашка этого Белькира. Пусть он тогда же позвонит мне домой. Я весь вечер не выйду из дома.

— Ты заменишь его, — приказал он затем Ролланду. — Я уверен, что, следя за Реем, мы соберем лучшие сведения, чем те, которые он нам предоставит.

* * *

Дебур, хотя и был еще молод, уже приобрел привычки законченного холостяка. Он воспользовался свободным вечером, чтобы немного постирать и пошить. Приближалась полночь, и он с профессиональным проворством гладил один из своих пиджаков, когда зазвонил телефон.

Это был Кайо.

— Я думаю, что это они…

Дебур глубоко вздохнул воздух; спазм сжал его горло.

— Эрик Дюшмэн тоже там? — наконец удалось ему выдавить.

— Да. Белькир только что закончил свой номер и пошел переодеваться. Эрик ждет его за кулисами.

— Ты действительно уверен, что…

— Послушай, среди кустов и при свете луны я видел лишь плиты дорожки. Однако такие гомосексуалисты, как Белькир, не бегают по улицам, да еще с такой головой. Такие волосы просто бросаются в глаза! Это она!.. В его случае, ты сам увидишь, трудно сказать «он».

— Возьми парня из территориальной бригады и вместе с ним отправляйся за ними вслед, и записывайте каждое место, куда они пойдут, и каждого человека, с которым они встретятся. Если за два дня ничего не прояснится, надо будет поместить в их спальню микропередатчик.

— Не думаешь ли ты, что мы выиграем время, если схватим их сейчас? Этот Белькир, кажется, из тех, кто быстренько расколется… Я мог бы заняться им, знаешь? — предложил Кайо, желая разнообразия в своих удовольствиях.

— Ни в коем случае! И смотри, чтобы вас не засекли!

Дебур не хотел совершать такую же ошибку, как с Мэнни. На этот раз он не будет спешить. И все-таки он поспешил положить трубку, так как оставил утюг на пиджаке.

* * *

Кайо разбудил Дебура в семь часов утра.

— Оба голубка ушли из дома Дюшмэна полчаса назад. Пять минут назад они остановились на улице дю Ранлаг, почти на углу бульвара Босежур, но они не вышли из машины… может быть, они кого-то ждут. Мне это кажется подозрительным, эти шутники не поднялись бы так рано просто из-за того, чтобы поротозейничать! Кстати, интересно было бы узнать, где Дюшмэн взял деньги, чтобы приобрести свою «Матру», совсем новехонькую!

Дебур тотчас припомнил, что Билли Боттомуорт жил совсем рядом, в доме 127 по улице Ранлаг. Будет ли он тем, кого он ищет? Тот, кто ведет такую запутанную игру, должен обладать, как писатель, богатым воображением…

— Я еду! — сказал он Кайо.

* * *

Было около десяти часов. Эрик и Белькир еще не выходили из машины. Белькир задремал на плече Эрика, который, обхватив руль руками в перчатках, не спускал глаз с дома Билли.

Дебур, Кайо и Френо, полицейский из территориальной бригады, коренастый мужчина с волосами ежиком и с челюстью бульдога, умирали от скуки, ведя за ними наблюдение.

Внезапно они заметили спортивный автомобиль, который завернул за угол улицы. Это был «Ягуар» Мэнни. Он остановился перед домом Билли и, не заглушив мотора, бросился внутрь здания.

Дебур стал машинально кусать ногти. У него был озабоченный вид мальчишки, бьющегося над неразрешимой проблемой.

* * *

Билли спросил себя, кто бы это мог позвонить в дверь его квартиры. Он работал до пяти часов утра и рассчитывал не вставать до пятнадцати часов. Он натянул на голову простыню, решив не вставать из-за этого неожиданного звонка. А вдруг это пришел почтальон, который принес ему долгожданный чек от издателя?

При этой мысли Билли тотчас же открыл глаза. Он поспешно набросил халат и побежал открывать дверь.

Мэнни вихрем ворвался в комнату, энергично оттолкнув его с дороги. Затем быстрыми шагами направился к спальне.

Весьма разочарованный видом пустой кровати, он вернулся в гостиную.

Билли, оправившись от удивления, но не от волнения, мысленно сочинял первые строфы язвительной оды.

— Где твои котятки? — весьма прозаично спросил у него Мэнни.

— Что это значит? Я у себя и!.. — завопил Билли, потеряв вдохновение.

Мэнни достаточно близко подошел к нему, чтобы дать понять, какой это был неподходящий момент для урока хороших манер.

— Я не знаю! — начал тогда бормотать Билли. — Я не видел их уже несколько дней!

— Ты знаешь, где бы я мог их найти?

— …может быть, в «Облаках»… вечером…

— Что это такое? Кабак для гомосексуалистов, я думаю?

Не дожидаясь ответа, Мэнни пошел к выходу. Но прежде чем уйти, он повернулся к Билли:

— Ты договоришься непосредственно с моим адвокатом о выплате семи тысяч долларов, которые мне должен. Я предпочитаю больше не видеть твою рожу.

— Да что с тобой случилось? Я не понимаю, — простонал Билли.

Мэнни тоже не понимал. В чем он мог упрекнуть Билли? Ни в чем! Может быть, только в том, что он обладал единственной вещью на свете, до которой Мэнни никогда не осмеливался дотронуться. Однако сила его злобы была такова, что ее не могли усмирить простые удары кулаком.

— Ничего! — проревел он. — Но от твоего вида у меня появляется крапивница!

* * *

Трое полицейских увидели, как Мэнни садится в свой «Ягуар» и быстро уезжает. Спустя несколько мгновений вслед за ним проехал ДС Канутти. Канутти не заметил машины своих коллег.

— Он оставался там семь минут, — добросовестно засек время Френо.

— Эй, смотрите! — воскликнул Кайо.

Машина Эрика тоже тронулась с места, но она проехала немного и остановилась перед кафе на авеню Моцарта. Белькир вышел из нее и вбежал в кафе.

— Алло! Это ты, Билли? — спросил воркующий голос, который Билли сразу же узнал. Это был голос Белькира. — Я могу заехать к тебе?

Едва оправившись от удивления, Билли стал смеяться. Горько смеяться, так как он не обманывался насчет Белькира.

— Зачем? Я еще не получил своего чека.

— Не будь злюкой. Я не так жадный, как ты думаешь… — вздохнул Белькир, плетя сеть паутины, в которой Билли так и мечтал запутаться. — Я тогда понервничал. Мне стыдно за те ужасные вещи, которые я тебе сказал… В них не было и крупицы правды, ты знаешь?

Билли ему не поверил, однако ему было неважно, лжет Белькир или говорит правду. Он хуже выносил одиночество; чем ложь. И лишь для проформы делал вид, что сердится.

— Позволь мне зайти к тебе, — умолял Белькир, и затем, не услышав ответа, сказал: — Я сейчас же приеду!

Билли ликовал, кладя трубку. Попрыгивая, он устремился в ванную.

* * *

Через пять минут Белькир, улыбаясь, вышел из кафе и присоединился к Эрику. Они обменялись несколькими словами, затем Эрик вышел из машины, доверив управление Белькиру, который проехал несколько метров, чтобы припарковаться.

Эрик засунул руки в карманы, не сняв перчаток, и пошел вперед.

— Идите со мной! — приказал Дебур Френо. — Ты, Кайо, пока следи за другим типом!

Дебур и Френо позволили Эрику пройти метров тридцать, затем вышли из машины, чтобы последовать за ним. Беспечным шагом Эрик направился к дому Билли.

* * *

Билли встал под душ. Затем надушился одеколоном. Он надел другой халат, более роскошный, из дамасской парчи, и слегка приоткрыл его ворот, обнажив свою хрупкую грудь.

Когда позвонили, он бросился открывать дверь с веселым и радушным видом.

Это был один Эрик, который прислонился к косяку двери со своим обычным мрачным видом, держа руки в карманах кожаной куртки.

— Где Белькир?

— Он сейчас приедет.

Эрик небрежно прошел в комнату и уселся в кресло.

— Что же, видно, твои дела не так уж блестящи, поскольку ты вернулся? — пошутил Билли беззлобно, просто желая поставить на место этого хвастуна.

— Возвращаются вовсе не из-за денег…

Нарочито насмешливо Эрик вытащил бумажник, распухший от банкнот, которые он стал игриво перебирать пальцами.

— Если хочешь, я даже могу немного одолжить тебе… до тех пор, пока ты не получишь свой чек…

Он поднялся и медленно подошел к Билли, разглядывая его с наглой улыбкой. Билли не заметил, что он, несмотря на жару, был в перчатках.

Ловким движением Эрик развязал шнур его халата и потянул к себе, чтобы вынуть из штрипок. Билли, не желая видеть ничего другого, кроме того, чего ждал, не заметил двух злых складок в углах губ Эрика, которые внезапно исказили его лицо.

Эрик подошел еще ближе, натянув шнур между руками. Внезапно, подобно хищнику, бросающемуся на добычу, он обмотал шнур вокруг шеи Билли и толчком повернул его тщедушное тело. Шнур врезался в шею Билли, позволив ему испустить лишь невнятный стон.

Эрик швырнул его на пол и, навалившись сверху, продолжал натягивать шнур. Он мастерски, без излишней грубости, делал свое дело, бесстрастно наблюдая за конвульсивными подрагиваниями Билли, у которого сопротивлялись лишь руки, царапающие ковер. Вскоре его мышцы дрогнули в последней агонии.

Эрик подождал еще несколько минут, пока Билли не перестал шевелиться, затем тихо ослабил шнур. Из носа Билли на ковер вытекла струйка крови.

Эрик выпрямился, пошел в ванную и вернулся с большим полотенцем, наброшенным на шею. Он приподнял Билли, в двух местах разорвал его халат, растрепал его волосы. Затем, схватив его за ворот халата одной рукой, другой несколько раз ударил его по лицу, прежде чем бросить на землю, как мешок картошки. По-прежнему сохраняя тупое спокойствие, он ногами нанес ему удары в бока, живот и лицо. Эрик остановился, вынул из кармана конверт, затем извлек из него несколько рыжих волос. Наклонившись над Билли, он разжал его кулак, положил волосы на ладонь и снова сжал его пальцы. Порывшись в карманах, он вынул запонку, которую закатил под книжный шкаф, стоявший в глубине спальни.

Раскинув руки, тихо поворачиваясь, он затем свалил на пол все предметы, которые попадались ему под руки, опрокинул стол и стулья.

Он снял полотенце и отнес его в ванную. Вернувшись, он критическим взглядом окинул свою работу. Затем вышел, весьма довольный собой.

* * *

Эрик торопливо вышел на улицу и повернул обратно, чтобы присоединиться к Белькиру.

— Он оставался там 32 минуты, — скрупулезно подсчитал Френо.

Спрятавшись в холле здания напротив, ни он, ни Дебур не заметили большой «мерседес», стоявший в двадцати метрах от Эрика, который вдруг тронулся с места.

Они вышли из здания как раз в тот момент, когда «мерседес» на малой скорости проезжал мимо. Дебур рассеянно взглянул на сидевших в машине. Приблизившись к Эрику, «мерседес» еще больше замедлил ход, когда Дебур, застыв на месте, вдруг вскрикнул. Слишком поздно. В тот же миг он услышал характерный свист пуль, выпущенных из оружия с глушителем.

Как актер театра кабуки, Эрик взлетел вверх, испустив крик скорее изумления, чем боли.

Дебур и Френо вытащили из кобуры свои пистолеты и стали стрелять, стараясь повредить шины «мерседеса». Однако автомобиль свернул за угол улицы и удалился на большой скорости. Они бросились в погоню, умоляя провидение о пробке или красном свете светофора, которые позволили бы им догнать машину. Однако Провидение было на стороне убийц. Их «мерседес» вновь свернул за угол улицы Вознесения и исчез с поля зрения.

— Я запомнил их номер: 289 ЖМ 91! — радостно воскликнул Френо.

— Счастливый дурак, — процедил Дебур сквозь зубы.

Затем, вновь обретя свое хладнокровие, приказал ему:

— Быстренько позвоните в комиссариат 16-го округа! Пусть они мобилизуют всех ребят, чтобы перехватить их машину! А перед этим скажи Кайо, чтобы он схватил Белькира и притащил его сюда!

Френо удалялся ритмичной, размеренной походкой спринтера. Вероятно, он тренировался каждое утро.

Дебур внезапно вспомнил об Эрике:

— Пусть они также пришлют машину скорой помощи!

Френо, не оборачиваясь, помахал рукой в знак того, что он все понял.

Дебур вернулся, попросил, чтобы зеваки разошлись, и склонился над Эриком. Он хрипел с элегантной сдержанностью. Однако две пули попали ему в живот, а третья изуродовала его ухо.

— Знаешь, кто тебя подстрелил? Я узнал его, — прошептал ему Дебур в другое ухо. — Макс Имбер, я думаю, один из твоих друзей. Или, вернее, он был им до того момента, когда твой босс не приказал ему расплатиться с тобой пулями вместо денег, не так ли? Ты же не захочешь сдохнуть, не рассчитавшись с этим мерзавцем, правда?.. Зачем ты заходил к Боттомуорту? Это он твой босс?

Эрик скрипнул зубами, стараясь заглушить стоны, которые вырвали у него раны, и слабо улыбнулся. Он перепутал роли и играл роль героя вместо роли подлеца. Однако играл он убедительно. Финальная сцена, когда он потерял сознание, была поистине захватывающей.

Белькир же изображал из себя невинную жертву досадной ошибки. Он защищался с таким же оскорбленным видом, с каким стремятся отвергнуть непристойные притязания, ударяя ногами по лодыжкам Кайо и вынуждая его пританцовывать, чтобы увертываться от этих ударов. Однако Кайо крепко держал его и защищался, отвешивая ему убедительные пощечины, призванные несколько поумерить его пыл.

Белькир несколько раз кряду поклялся, что оказался здесь случайно, что он совершенно не знал Эрика, что даже никогда в жизни не встречал его.

— Все это известно, — в конце концов остановил его утомленный Дебур. — Остальное ты расскажешь нам в участке.

— И с основательной встряской, если тебе недостаточно этого! — дополнил его слова Кайо, закатывая Белькиру новую звонкую пощечину.

— Я поднимусь к Боттомуорту, — решил Дебур. — Возможно, он сумеет прояснить ситуацию.

Как раз в этот момент появился запыхавшийся Френо:

— Они нашли машину в пятистах метрах отсюда… пустую!

Первой мыслью Дебура, когда он обнаружил труп Билли, была горькая констатация факта, что он еще раз совершил ошибку. Его осторожность в отношении Эрика обернулась поражением, так же, как и поспешность в отношении Мэнни. Его работа, кажется, руководствовалась исключениями, а не правилами. Если бы он последовал совету Кайо, Билли был бы еще жив.

Но зачем же туда приходил Мэнни?

Он узнал ответ, когда обнаружилось, что волосы, извлеченные из еще сжатого кулака Билли, и запонка, найденная под книжным шкафом, принадлежали Мэнни. Не только было немыслимо, чтобы Мэнни оставил такие компрометирующие его следы, но инсценировка, сделанная Эриком, заставляла предположить сходный трюк и в убийстве Дженни… и, конечно, в убийстве Льезака.

Дебур вздрогнул, уже оскорбленный при мысли, что ему надо будет извиняться перед Мэнни.

* * *

Когда Дебур вернулся в свой кабинет, он тотчас же попросил Кайо привести к нему Белькира.

— Твой приятель лежит без сознания в больнице, и я не могу терять время в ожидании, когда он придет в себя. Я даю тебе тридцать секунд.

Он обратился к Рейналю:

— Соедини меня с Леже, пожалуйста.

— Ну уж нет, ты так со мной не поступишь, — запротестовал раздосадованный Кайо.

— Не потребует ли, случайно, месье права первой ночи? — вкрадчиво сказал Рейналь.

— Заткнись! — засмеялся Кайо. — Это доставило бы ему удовольствие!.. Ну же, Жерар, — умолял он своего шефа. — Ты не откажешь мне в этом! Мне же надо иметь хоть маленькую компенсацию за удары дубинкой, полученные в тот вечер!

— Хорошо, ты можешь им заняться, — согласился Дебур.

Кайо приподнял Белькира со стула, схватив его за ворот рубашки.

— Я заставлю тебя танцевать не вальс гермафродитов, а «жава»[16] пощечин. И поверь мне, даже клошары не захотят иметь с тобой дела, когда я разукрашу твою физиономию!

Белькир дрожал, как лист, но странным образом продолжал молчать. Его посуровевшее лицо сразу утратило свою женственность.

Глава 12

Стив не мог оставаться на одном месте.

— Не будем же мы здесь вечно отсиживаться!

— Подождем, пока обо мне немного забудут. Я бы не смог себе простить, если бы из-за меня схватили тебя, — еще раз повторил Гордон.

Однако Стив вовсе не хотел учиться ждать. Девиз «черный — это прекрасно» не мог бы найти лучшего подтверждения, потому что он был красив. Все в нем дышало верой, ненавистью и крепким здоровьем людей, борющихся за правое дело.

В течение трех дней, пока они вместе скрывались, Гордон не уставал любоваться этим неожиданно объявившимся сыном, которого он никогда прежде не знал. Он искал в нем похожие черты, но не нашел их. Он не узнавал себя в Стиве. Сходство ведь передается не только генами, но совместной жизнью, жестами взрослых, которым подражает ребенок, потому что он впитывает облик родителей так же жадно, как молоко. Гордон не был плохим отцом, он вообще не был отцом. Это часто случается с американскими неграми. Когда речь не идет об изгнании, как в случае Гордона, то тогда безработица и нищета удаляют их от своих детей. Иметь семью было еще одной привилегией белых.

Когда Стив родился, Гордон был уже во Франции. Мэри, его мать, Гордон видел лишь недолго, когда проездом был в Лоуренсе, после войны в Корее. Он встречался с ней лишь три-четыре раза и, когда уезжал, не знал, что она была беременна. Мэри поспешила выйти замуж за весьма пожилого вдовца, процветающего чернокожего буржуа, отца троих детей, который в качестве свадебного подарка дал Стиву свое имя. Он очень любил Мэри, но не смог привязаться к Стиву. И тот вскоре узнал жизнь полусироты: его отдавали в дома все более дальних родственников, так как Стива поочередно выгоняли из всех школ, которые он посещал. Каждое лето он возвращался домой, однако то, что было вначале лишь детской непоседливостью, стало с возрастом неискоренимой жестокостью, и с тех пор стало предпочтительнее, чтобы он проводил каникулы в летних лагерях.

Стив не знал нищеты многих из своих собратьев по расе, но не знал также и любви. Поскольку он все же оказался прекрасным учеником, его мать, став вдовой, сочла нужным послать его в университет. Стив пробыл в его стенах только то время, за которое стал активистом партии. Преследование полиции вскоре заставило его бросить занятия; с тех пор полиция взялась за совершенствование его политического воспитания.

— Скоро у нас не останется больше ни одного су, уедем!

— С тем, что у нас осталось, мы не проедем и ста километров дальше Парижа, — уточнил Гордон, который по крайней мере раз в жизни хотел проявить отцовское благоразумие. — Я же говорю, подожди немного, и я свяжусь с Мэнни.

— Мы можем обойтись и без него!

Стив предпочитал ни в чем не быть обязанным Мэнни.

— Если мы не найдем денег, остается только взять их где-нибудь.

— Зачем нам бесполезный риск. Я знаю, что Мэнни даст нам эти деньги.

— Когда? Позвони ему, напиши!

Их отношения часто были натянутыми. Как всякий человек действия, Стив не мог помешать себе давать советы созерцательному и слишком аморфному Гордону, или делать ему, например, такие замечания:

«Слушай, мэн! Ты слишком много пьешь… Почему?»

В самом деле, почему, потому что Стив пил лишь молоко и фруктовые соки?

— Может быть, потому, что я хотел бы все забыть, даже то, что я чернокожий, — с раздражением ответил Гордон.

Эти слова заставили Стива ощетиниться: для него это было богохульством.

Гордон был побежденным, как бы он смог найти общий язык с бунтарем? За свою жизнь он хорошо научился лишь одной вещи: сомнению. Могло статься, что в действительности именно трезвость взглядов погрузила его в пьянство. Сейчас, особенно после убийства Дженни, его больше занимала не проблема своей негритянской принадлежности, но вся жизнь, которая представлялась ему неразрешимой. Его отрыв от родной почвы, его пессимизм были абсолютными.

Стив, который пытался убедить его уехать с ним в Алжир, никак не мог понять, почему Гордон отказывался от этого и предпочитал оставаться во Франции.

— Ты кончишь тем, что попадешь в безвыходное положение. Они не будут далеко искать и засадят тебя в тюрьму! Для белых просто не существует невиновных негров!

— Во Франции это не так, — сказал Гордон.

— «Мэн»! Ты строишь себе иллюзии!

— Как раз наоборот. Но негры здесь не опасны, как в Америке. У них нет никакого основания преследовать нас.

Стив, непримиримый, как все жаждущие справедливости люди, не допускал никаких нюансов. Пропасть между черными и белыми существовала повсюду и была непреодолимой. «Орден Белых» был прав, считая его опасным.

Внезапно лицо Гордона оживилось:

— Я знаю, как поговорить с Мэнни. Слушай! Позвони ему на работу… Я узнаю, в каком часу они ждут его завтра.

— Ты не пойдешь туда! Если за ним следит полиция, то это хуже, чем ему написать или позвонить, — возразил Стив.

— Не беспокойся. Я не пойду к нему на работу. Я знаю место, где подожду его и смогу поговорить с ним под носом у полиции.

Гордон хитро улыбнулся. Этого с ним не случалось уже давно.

* * *

Они вышли на улицу. Переехали они не очень далеко. Гордон решил остаться в Латинском квартале, в котором рассчитывал быть более незаметным. Под вымышленными именами они сняли комнату в гостинице на улице де ля Арп, постояльцами которой были почти исключительно выходцы из Северной Африки и негры.

— Подожди, я пойду куплю газету, — сказал Гордон. Сообщение об убийстве де Льезака появилось накануне и сегодня утром во всех газетах, но там совершенно не говорилось о Гордоне. Было лишь сказано, что убийца скрылся и полиции не удалось его опознать. Гордон сделал из этого вывод, что речь шла о ловушке, расставленной Дебуром. Он знал, что его-то легко опознать. Или, может быть, Дебур хочет только избежать какой-либо шумихи относительно своего расследования.

Подойдя к киоску, Гордон заметил снимок Билли на первой полосе «Франс-Суар». Заголовок гигантскими буквами сообщал об убийстве известного писателя Билли Боттомуорта.

«Навесят ли они на меня и это преступление?» — в смятении подумал он.

* * *

Несколько раз за ночь Дебур звонил Кайо.

Они также ошиблись насчет Белькира. Неизвестно откуда черпая мужество и выносливость, которым могли бы позавидовать многие крепкие люди, он упорствовал в своем молчании.

В пять часов утра, так и не уснув, Дебур пришел на службу.

Кайо, менее стойкий, чем Белькир, задремал. Другой полицейский, опасаясь последовать его примеру, следил за Белькиром лишь вполглаза.

Однако Кайо сдержал свое обещание. Красивое лицо Белькира стало неузнаваемым. Он едва мог открыть глаза, он едва мог дышать. На нем оставили только брюки, и его тело также было покрыто черными кровоподтеками.

Заметив Дебура, Белькир безуспешно попытался приподнять свои опухшие веки.

— Есть ли у вас известия об Эрике? — пробормотал он хриплым голосом, который, перестав быть женским, стал похож на голос ребенка.

Кажется, участь Эрика волновала его больше, чем своя собственная.

Дебур стыдливо отвел взгляд. Чем еще, если не любовью, можно было объяснить то упорство, с каким это хрупкое создание отказывалось предать своего друга?

Он вышел из кабинета и перешел в соседний, еще пустой. Он позвонил в больницу. Эрик еще не пришел в сознание.

* * *

Допрос Белькира возобновился в шесть часов утра. В полдень он еще продолжал упорствовать и ни в чем не признался.

— Прекращайте! — решил Дебур. — Он скорее позволит себя убить, чем что-либо скажет… Есть ли новости о Шварце? — спросил он у Рейналя.

— Он сегодня с самого утра в своем кабинете вместе с Корнеллом, и с тех пор оттуда не выходили. Они даже попросили принести им туда легкий завтрак.

— Позови Канутти… пусть он даст мне знать, когда Шварц вернется домой.

* * *

Мэнни спустился в полуподвальную автостоянку, чтобы найти свою машину. Его «ягуар» был его личной игрушкой, которой мог управлять лишь он сам. У него, конечно, был шофер и парадный «шевроле», которым он пользовался лишь в исключительных обстоятельствах, но он редко вызывал шофера или машину. Чтобы чем-то занять своего шофера, он сделал из него рассыльного.

Открыв дверцу машины, он, к своему большому удивлению, увидел Гордона, скорчившегося под передним сидением. Тот, быстро поднеся палец к губам, попросил его ничего не говорить, затем жестами потребовал поскорее уехать.

Мэнни не заставил себя просить и тотчас же тронулся с места. Как обычно, он выбрал выход, который вел на улицу Колизея, всегда более свободную, чем улица ля Басти, на которой всегда были пробки. Было пять часов вечера. Он быстро доехал до Этуаль и поехал дальше по авеню Фош, чтобы добраться до Буа.

Улыбаясь, он посмотрел в зеркальце заднего вида, но Гордон по-прежнему не показывался.

— Что это ты так прячешься? — спросил Мэнни. Он еще не знал, что Льезак и Билли были убиты, Он никогда не читал газет.

— Посмотри прежде, нет ли за тобой слежки.

— Мне вовсе не надо смотреть, чтобы ответить тебе удовлетворительно.

— Ты думаешь, что сможешь от них оторваться?

— В Париже это невозможно.

— А если ты поедешь по автостраде?

— Это тоже не выход. Тогда их быстро сменят мотоциклисты… Поедем лучше ко мне. Я поставлю машину в гараж, а ты пройдешь в мою квартиру по черной лестнице, которая находится за гаражом. Я же один войду через главный вход, потому что с улицы видно все, что здесь происходит. Ну, а ты-то где был все эти дни? — спросил он затем, не сдержав любопытства. — Не я один искал тебя. За время твоего отсутствия я должен был по крайней мере четыре раза в день утешать Дороти. Но успокойся, я утешал ее по телефону.

До того, как они приехали, у них было время рассказать друг другу о своих злоключениях.

Все прошло так, как и было задумано. Гордон с облегчением нашел у Мэнни кресло, в котором он мог свободно вытянуть свои длинные ноги, затекшие от поездки в машине.

Прошло около двадцати минут после их приезда, когда они услышали звонок в дверь квартиры.

— Ты кого-то ждешь? — встревожено спросил Гордон.

— Нет. Спрячься в шкаф моей спальни, — предложил Мэнни. — Кто знает? Это, возможно, полиция.

Гордон поспешил скрыться.

— Это мсье Дебул, — доложил Кунг.

— Пусть он войдет.

Мэнни встретил его с распростертыми объятиями, с лицемерно радушным видом.

— Входите, входите! Я как раз думал о вас.

У Дебура не было настроения ломать комедию. Он без лишних предисловий перешел к сути дела и после краткого рассказа об убийстве Билли сказал, что они нашли на месте преступления принадлежащие ему волосы и запонку.

— Я предполагаю, что вы снова арестуете меня?

— Нет. Напротив, я приехал, чтобы принести вам свои извинения, — с усилием проговорил Дебур, опуская глаза, чтобы скрыть свое смущение. — Очевидно, что речь идет об инсценировке, осуществленной Эриком Дюшмэном… Нам остается лишь узнать, по чьему приказанию… Могу я задать вам еще один вопрос? Возможно, кто-то случайно знал, что вы хотели увидеть господина Боттомуорта?

— Нет, никто, — ответил Мэнни.

— Тогда все, благодарю вас.

Дебур повернулся к двери.

— Естественно, — прибавил он, не оборачиваясь, — я с этого момента прекращаю слежку за вами… Отныне она бесполезна.

Подойдя к двери, он внезапно обернулся:

— Если вы что-то узнаете о своем друге Гордоне Сандерсе, скажите ему, что я уверен: он, как и вы, стал жертвой махинации. Я хотел бы его видеть, чтобы знать, как все точно произошло. Это могло бы дать нам ориентиры…

Как только он ушел, Гордон вновь появился в гостиной. Он все слышал. Еще опасаясь, они вместе подошли к окну. Дебур сдержал слово. Машина Канутти уехала вслед за его машиной.

— Мы сейчас выпьем за это! Гордон! Думаю, что знаю, кто этот проклятый ублюдок, который вовлек нас в это дело! — воскликнул Мэнни с хищным огоньком в глазах.

* * *

Дороти ждала в Орли объявления о самолете, который должен был увезти ее в Нью-Йорк. Покидая Париж, она неотрывно думала о Гордоне. «Что такого она сделала, чтобы ему разонравиться?» — спрашивала она себя со смешанным чувством печали и жгучей обиды, ибо считала себя причиной исчезновения Гордона. Однако все между ними произошло так быстро, так хорошо! А Дороти была из тех женщин, кто в данном случае не ошибается.

Она направилась к бару, когда вдруг, на расстоянии пятидесяти метров, как ей показалось, она заметила Корнелла. Это действительно был он. Его сопровождала женщина с платиновыми волосами, в большой шляпе и огромных очках с дымчатыми стеклами. Однако тут же она увидела их со спины, так как Корнелл и его спутница направлялись к проходу на посадку на самолеты внутренних рейсов, отправлявшихся на Корсику.

Дороти поспешила за ними.

Услышав свое имя, Корнелл обернулся, но женщина продолжала идти вперед и поднялась по лестнице, ведущей в зал вылета.

— Ну, маленький скрытник! — пошутила Дороти, догнав Корнелла. — Увозишь своих любовниц в отпуск, но не желаешь представить их своим друзьям?

— Галантные приключения не в моем вкусе, — надменно и обиженно сказал Корнелл. — Это моя жена.

— Да позови же ее, чтобы я могла с ней познакомиться! — настаивала Дороти.

Корнелл, смущенный, покрутил пальцем у виска:

— Она… умственно… понимаете?.. Она болезненно боится людей… Извините меня, но неосторожно оставлять ее одну.

Он поспешил с холодной вежливостью пожать ей руку и побежал по лестнице, ускользнув таким образом от коварных вопросов, которые Дороти готовилась ему задать.

Дороти разочарованно пожала плечами и вновь пошла к бару. Она посмотрела на свои часы и, увидев, что у нее еще было немного времени, решила в последний раз позвонить Мэнни, чтобы узнать, не было ли за это время известий о Гордоне.

* * *

Мэнни принес портфель, открыл его и положил туда три пистолета и обоймы, затем закрыл портфель.

— Черт возьми! Моих наличных денег едва хватит для твоего сына, — предупредил он.

Он исчез в спальне и через несколько мгновений вернулся, победно размахивая пачкой чековых книжек и кредитных карточек.

— Я боялся, что забыл их в своем кабинете. С этим у нас не будет никаких проблем!

Гордон взял с этажерки несколько книг, вновь открыл портфель и положил их на пистолеты.

— Месье берет с собой чтиво? — пошутил Мэнни.

— Это не для чтения, а для маскировки этого арсенала.

— Зачем? Там, куда мы едем, не надо проходить таможню! — сказал Мэнни, заливаясь смехом.

Его прервал телефонный звонок. Кунг пришел доложить, что звонила Дороти.

— Снова? — проворчал Мэнни. — Она ищет тебя, Гордон. Было бы любезно с твоей стороны, чтобы ты ей ответил.

— Пожалуйста, скажи ей, что ты еще ничего обо мне не знаешь, — умоляюще сказал Гордон. — Я напишу ей через несколько дней и все объясню.

— Хорошо, — согласился Мэнни, беря трубку.

— Мэнни? Я через несколько минут сажусь в самолет. Ничего нового о Гордоне?

— Увы, нет, старушка! Но как только я что-нибудь узнаю, то позвоню тебе в Нью-Йорк, обещаю! Ты скоро улетаешь?

— Я жду объявления о посадке с минуты на минуту.

— Жаль! Я буду в Орли примерно через час. Я мог бы подарить тебе прощальный поцелуй.

— Ты тоже летишь?

— Да… деловая поездка на Корсику.

— На Корсику? Это совпадение! Я только что встретила Корнелла, который тоже улетает на Корсику.

— Это не совпадение, это дело, которое мы вместе должны уладить.

— Он был со своей женой, но даже не захотел мне ее представить. Насколько я поняла, она немного не в себе и ему не хочется выставлять ее напоказ… Ты скажешь, что я сумасшедшая, но издалека она мне напомнила…

Внезапно связь прервалась.

Мэнни не придал этому особого значения. Разумеется, услышав объявление о посадке на свой самолет, она была вынуждена прервать болтовню.

* * *

Какой-то мужчина загораживал своей широкой фигурой вход в кабинку, где находилась Дороти. В самой кабинке другой мужчина, примерно пятидесяти лет, лицо которого, за исключением ямочки на подбородке, было лишено всякого выражения, зажав одной рукой рот Дороти, другой изо всех сил тянул к себе тяжелую цепочку ее колье.

Дороти чуть слышно застонала, но этот звук потонул в шуме просторного зала Орли. Несколько мгновений она еще сопротивлялась, но как зверь, попавший в ловушку, застыв на месте. Она в отчаянном усилии изогнула тело, чтобы обернуться и увидеть лицо напавшего, чтобы перед смертью понять, почему ее убивают. Ей казалось, что вместе с криками она проглотила большой камень, который был подвешен к ее колье. Затем внезапно, как сломанная кукла, она безжизненно опустила руки, а голова безвольно склонилась на грудь.

Мужчина усадил ее на сиденье, снял телефонную трубку и вложил ей в руку. Сидя, прислонясь плечом к стенке кабины, склонив голову к трубке, Дороти, казалось, продолжала говорить по телефону.

Убийца посмотрел на человека, стоявшего у кабинки. Тот сделал рму знак подождать, пока мимо не пройдет какая-то пара. Затем оба мужчины быстро удалились, каждый в свою сторону.

Множество людей проходили мимо кабинки, ничего не замечая. Через какое-то время тело Дороти соскользнуло с сиденья и упало на пол. Тогда несколько человек остановились, из любопытства или от удивления, но вскоре они испугались. Прошло больше минуты, прежде чем один из них осмелился подойти к кабинке. У Дороти еще сохранялось на лице удивленное выражение.

* * *

Неожиданно лицо Мэнни помрачнело. Размышляя об этом, он находил все более странным, что Дороти повесила трубку, ничего ему не сказав, пусть даже торопливого «До свидания!».

— Быстро едем в Орли! — решил он.

— Мне надо предупредить сына, чтобы он мог меня где-нибудь встретить и чтобы я передал ему деньги на поездку, — настаивал Гордон.

— Сейчас же позвони ему! Пусть он едет прямо в Орли и ждет нас на том месте, где все встречаются.

— Я предупреждаю, что он хочет улететь не на Корсику, а в Алжир! — уточнил Гордон.

— Мы там найдем ему подходящее судно… Так его будет труднее обнаружить с его фальшивым паспортом, чем если бы он садился в Париже или Марселе… К тому же, он сможет в случае необходимости помочь нам… Как ты думаешь? — сказал Мэнни, сообщнически ему подмигивая.

Гордон поспешно стал набирать номер гостиницы.

— Комнату номер двадцать, пожалуйста, — попросил он.

Он ждал соединения, когда вдруг повернулся к Мэнни.

— Может быть, это еще одно совпадение, но теперь я припоминаю, что в последнее время Дженни как раз читала путеводитель по Корсике.

Глава 13

Уже сумев обгрызть все ногти, Дебур принялся конвульсивно грызть кожу мизинца. Он никогда еще не был так близок к разгадке этого запутанного дела, у него было несколько версий, и они были хороши, но все они в настоящее время вели в тупик.

Зазвонил телефон.

— Жерар, — сказал ему Рейналь. — Эрик Дюшмэн только что пришел в сознание. Он хочет тебя видеть.

* * *

Ефрем Гольдштейн протянул Говарду отпечатанный на машинке листок.

— Здесь все, что мне удалось собрать о компании «СЕПИКО». Существует четыре крупных акционера, но кажется, что это лишь подставные лица, а настоящий владелец капитала — один из наших сограждан по имени Уильям Корнелл.

Говард поблагодарил его, вяло улыбнувшись. На самом же деле он испытывал такое ощущение, как если бы его ударили ножом в спину. По всей очевидности, это был тот человек, которого он искал, но это не доставило ему ни малейшей радости. Он даже думал не о Корнелле, но о Симоне. Ему было известно, что шантаж, слежка и предательство было обычным явлением в его работе, но он никогда бы не мог ожидать этого от Симоны.

Он неторопливо вернулся в свой кабинет.

Она была еще там, приводя в порядок свои дела, как она неизменно делала это каждый вечер перед уходом с работы.

— Ты можешь немного задержаться, Симона? Я хочу с тобой поговорить, — сказал он, входя в кабинет.

— Да? — холодно ответила она. — И чем я обязана этой чести, в которой месье отказывает мне уже пять дней?

— Симона… ты, случайно, не работаешь на Корнелла? — вдруг бросил он ей в лицо.

— Что ты там выдумываешь? — ошеломленно вскрикнула Симона.

— Корнелл дает нам сведения, поскольку он принужден это делать, но, конечно, он использует свое положение, чтобы в свою очередь, когда ему необходимо, узнать кое-что…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Перестань ломать комедию, Симона. Я обыскал твою квартиру в пятницу вечером.

— Ты это сделал?

Она отнюдь не пришла в замешательство, как Говард на это рассчитывал. Напротив, его слова привели ее в ярость. Спокойная и благоразумная Симона метала громы