КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 421182 томов
Объем библиотеки - 570 Гб.
Всего авторов - 200927
Пользователей - 95637

Впечатления

кирилл789 про Блесс: Где наша не пропадала (Альтернативная история)

дошёл до знакомства престарелой ггни (которая, видимо, потом обнулится как попаданка) с бойфрендом внучки и бросил читать. что за необходимость своего парня со старой хамкой (представляю, что там в юности було) знакомить? родители знают, они знакомы? живут все раздельно. что за "праздник"-то такой, чтобы парня подставить под словесное недержание старого хамла?
это такой подарок на др бабули: отрывайся, старая, сгноби на новенького, от нас только отстань? или ты просто внучка-дура, раз не понимаешь, что твой френд после такого "семейного праздничка" тебя, в общем-то, бросит? (а какой "праздничный" у парня вечер будет!)
а старая дура, которая приятеля внучки с порога встретила ведром словесных помоев этого не понимает? а родители вот этой 19-летней дуры так плохо знают свою родственницу?
ну, думаю, что дальше там комедия абсурда с элементами перманентного никем не спровоцированного хамла, не интересно.
***
ну, извиняюсь, мадам блесс.) супруге понравилось, а пресловутая мужская солидарность в виртуале сыграла с моей оценкой плохую шутку. оказывается: "девачкам нравится"!!!))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Лёвина: Силмирал. Измерение (Фэнтези)

"стрелы психотического лука опасны", ну понятно. школота подалась во львы толстые.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
стикс про Нестеров: Весь мир на дембель (Альтернативная история)

прекрасная серия--читал с удовольствием

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Грошев: Эволюция Хакайна (Боевая фантастика)

Грошев-07-Эволюция Хакайна-часть 2/ 03-06-2020

И хотя конкретно здесь эта часть представлена единым произведением, комментирую (здесь только) вторую часть данного тома, который я ранее читал (месяца 3 назад) и забыл откомментировать... Ввиду этого обстоятельства (как я наверняка уже писал) я сперва хотел «пробежаться» по тексту (что бы вспомнить о чем именно тут шла ресь) и написать комментарий... но внезапно стал вычитывать все заново))

На самом деле — это странно... По сути происходящего «здесь» (все что делает ГГ) можно назвать «ненужной и глупой беготней». ГГ сперва идет куда-то с какой-то миссией, но вдруг решает «свернуть», далее «поток сознания» выногсит его «совсем не туда», чередом случаются всякие неприятности, конфликты или диалоги... В ходе этого ГГ переодически сражается, кого-то убивает или просто «поражается низкому уровню грамотности и невоспитанности». Далее — очередная локация, очередной (с трудом) приобретенный (или найденный) хабар, который уже через 5 минут или сгорает «в жарке», либо просто «выбрасывается за ненадобность» (в тот момент когда ГГ в очередном припадке забытия «решает избавиться от всех этих ненужных вещей»).

В общем — события чередуются попеременно с «тем или иным органическим расстройством психики героя», и в зависимости от оных, получается тот или иной результат... Никакой логики или плана... Все завязано на эмоции присущие скорее ребенку, чем взрослому человеку («ой а эта мертвая собачка оказывается кусается!?», «...и для чего сталкерам столько ненужных вещей? Датчик аномалий, аптечки опять же?!»).

Между тем — если «выключить логику» и читать эту СИ просто... для того что бы читать (не заморачиваясь хроникой событий или логикой происходящего), то... и получится что эта часть (да и вся СИ в целом) может перечитываться практически до бесконечности.

Но все же. что же касается непосредственных отличий (конкретно этой части), то в ней говорится о том как Велес «задолжал куеву тучу бабок» Организации, ушел (в себя)) в очередной «беспямятный поход» (забыв про все и про всех) и понял что «в Зоне скоро настанут совсем нелегкие деньки»)) Далее (мы) наконец-то познакомимся со «Свободой» и с «культурными особенностями данной группировки)). Затем оценим «весь масштаб кипеша» и страха перед «очередным супервыбросом», и предшествующими ему «признаками», и «на закуску» обзаведемся «кучей приятных друзей», которые переедут «к Вам домой» на ПМЖ)) В общем «движухи» будет как всегда много, хоть и не по смыслу... И самое последнее — в этой части ГГ так «ничего и не вспомнил»))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Рей: Невеста безликого Аспида (Фэнтези)

заблокировано и слава богу.
"веди себя аккуратнее с женихом. он как с цепи сорвался", говорят ггне-попаданке. откуда это взято? нет в тексте ничего, чтобы продемонстрировало мне, читателю, что жених "сорвался с цепи". он не перебил посуду, не выломал двери, не повышибал стены, не убил-закопал-сжёг живьём пару деревень или полностью свой штат слуг замка. откуда это: "сорвался с цепи"?
словесная пикировка кусками? даже без мордобития ненавистной невесты-ггни?
я бросил читать. изучать тупые представления тупой кошёлки об аристократии или - людских склоках дворянства? вот так тупо испражнённых?
не имеешь никакого отношения не то что к аристократам, но и просто воспитанным людям? ЧИТАЙ, блин! "Трёх мушкетёров" прочти на старости лет, наконец! нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Косухина: Звездный отбор. Как украсть любовь (Любовная фантастика)

Нудно и тягомотно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Линдгрен: Три повести о Малыше и Карлсоне (Сказка)

эм, простите. вы хотите сказать, что умершая в 2002-м году астрид линдгрен потребовала заблокировать в 2020-м году "карлсона" как правообладатель? можете объясните этот феномен?

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Рассказы. Часть 2 (fb2)

- Рассказы. Часть 2 [компиляция] (пер. Ирина Альфредовна Оганесова, ...) (и.с. Сборники от stribog) 1.41 Мб, 402с. (скачать fb2) - Эрик Фрэнк Рассел

Настройки текста:



Эрик Фрэнк Рассел РАССКАЗЫ Часть 2

Я — ничтожество

— Вышлите им ультиматум, — суровым голосом сказал Дэвид Корман.

— Да, сэр, но…

— Но что?

— Это означает… войну.

— И что из этого?

— Ничего, сэр. — Собеседник с трудом подбирал слова, опасаясь сказать лишнее. — Я просто думал…

— Вам платят не за то, чтобы вы думали. — холодно перебил Корман. — Вам платят за выполнение приказов.

— Конечно, сэр. Совершенно верно. — Схватив бумаги, он торопливо попятился к выходу, — Я тотчас же направлю ультиматум на Лэни.

— Вот так-то лучше! — Корман бросил сердитый взгляд на свой богато украшенный стол и подождал, пока закроется дверь. Затем прошипел: — А то он, видите ли, думал…

Ещё один лизоблюд. Он был окружён льстецами, трусами, слабовольной швалью. Со всех сторон его обступали ничтожества — бесхребетные, готовые вскочить по его приказу, выслуживающиеся, лебезящие перед ним. Они улыбались фальшиво и подобострастно, торопливо соглашались с каждым его словом, мельчайшим жестом подчёркивая почтение, а всё ради одного — чтобы прикрыть свой страх перед ним.

И не без оснований. Он, Дэвид Корман, был сильным. Он был сильным во всех отношениях, сила его была полной и совершенной. Мощный телом, широкий в кости, с крепкими челюстями и тяжёлым, буравящим взглядом — сила внешняя в нём соответствовала силе внутренней, мощь физическая не уступала мощи духовной.

И хорошо, что он был таким. Закон природы состоит в том, что слабый должен уступить сильному. Совершенно разумный закон. Тем более что мир Морсэны нуждался в сильном человеке. Космос полон могущественных соперников, и все они были родом с какой-то полуреальной, давно забытой планеты неподалёку от потухшего Солнца. Долг Морсэны состоял в том, чтобы стать сильнее за счёт слабого, следуя закону природы.

Его тяжёлый палец отыскал на столе кнопку, надавил на неё.

— Командующего эскадрой ко мне. Немедленно, — произнёс он в маленький серебряный микрофон.

Раздался стук в дверь, Корман рявкнул:

— Войдите!

Как только Роджерс приблизился к столу, Корман сказал:

— Мы посылаем ультиматум.

— В самом деле, сэр? Вы полагаете, они его примут?

— Не важно, примут они его или нет, — объявил Корман тоном, не терпящим возражений. — В любом случае мы поступим по-своему.

— Да, сэр.

— Флот готов к боевым действиям, согласно приказу?

— Так точно, сэр.

— Лично проверили?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Вот мой следующий приказ: задействовать эскадру для доставки на Лэни курьера с нашими требованиями. Местным властям даётся двадцать часов на принятие удовлетворительного решения.

— А если его не поступит?

— Эскадра нанесёт массированный удар ровно через минуту по истечении срока ультиматума. Первостепенная задача — захватить и удержать космодром. Овладев им, высадить наземные войска, которые начнут завоевание планеты.

— Вас понял, сэр. — Роджерс уже готов был уйти. — Ещё что-нибудь?

— Да, — сказал Корман. — Есть ещё одно — особое — распоряжение. Когда всё будет готово к захвату этой базы, корабль моего сына приземлится первым.

Роджер нервно запротестовал:

— Сэр, но он ещё только лейтенант и командует небольшим разведывательным кораблём с экипажем в двадцать человек. А в штурме, согласно плану генерального штаба, должен участвовать один из наших тяжёлых линейных крейсеров…

— Мой сын сядет первым! — Поднявшись во весь рост, Корман навис над столом. Его взор был холоден. — Все должны знать, что Рид Корман, мой единственный ребёнок, выступает в авангарде сражения. Это произведёт превосходный психологический эффект на рядовые массы Морсэны. Это приказ.

— А если с ним что-нибудь случится? — в страхе пробормотал Роджерс. — Что, если он будет ранен или… убит?

— Это, — Корман ткнул пальцем перед собой, — только усилит эффект!

— Так точно, сэр. — Роджерс проглотил комок в горле и заторопился к выходу, оценивая по пути ситуацию.

Получается, ответственность за жизнь Рида Кормана ложится на его плечи? Или этот человек за столом искренен в своём роковом и непримиримом фатализме? Он не знал этого. Знал он только одно — о Кормане нельзя судить по обычным меркам.


Вышколенный и бесстрастный полицейский эскорт замер по стойке смирно, когда Корман выходил из своего громадного служебного автомобиля. Он, как обычно, окинул полицейских суровым взглядом, пока шофёр ждал, не закрывая дверцы. Затем Корман поднялся по лестнице в свой дом, услышав, как дверца машины хлопнула на шестой ступени. Это всегда происходило именно на шестой ступени, и никогда на пятой или седьмой.

В доме его ждала горничная, всё на том же месте, на уголке ковра, готовая принять его шляпу, перчатки и пальто. Застывшая и чопорная, она никогда не смотрела ему в глаза. За 14 лет они ни разу не встретились взглядом.

Презрительно хмыкнув, он поправил волосы, прошёл в гостиную, сел на своё обычное место и внимательно посмотрел на жену, которая сидела напротив, по ту сторону белоснежной скатерти, уставленной серебром и хрусталём.

Высокая блондинка с голубыми глазами, когда-то она была необычайно красива. Её гибкий стан вызывал в памяти восхитительную картину — как она извивается у него в руках. Теперь фигура жены сделалась угловатой, груди плоскими, покорные глаза окружила сетка морщинок, не имевших ничего общего со следами былой смешливости.

— Моё терпение исчерпано, — объявил он. — Мы раскрываем карты. Ультиматум послан.

— Да, Дэвид.

Это было именно то, что он ожидал от неё услышать. Он заранее знал, что она скажет. В этом состоял её профессионализм.

Давно, четверть столетия назад, он сказал с приличествующей моменту вежливостью:

— Мэри, я хочу на тебе жениться.

— Да, Дэвид.

Она не хотела этого и даже не помышляла, что он такое предложит. Но семья наставила её на путь истинный, и она последовала воле семьи, ибо такова жизнь: одни наставляют, другие этим наставлениям следуют. Мэри принадлежала к последним. Этот факт лишил их роман остроты. Победа была слишком лёгкой. Корман всегда добивался победы, но он хотел трудной победы. Лёгкая его не устраивала.

Позже, когда ему показалось, что подходящий момент настал, он ей сказал:

— Мэри, я хочу сына.

— Да, Дэвид.

Она в точности выполнила его приказ. Без промахов и ошибок. Не навязывала ему какой-нибудь толстой плаксивой дочки. Сын, восьми фунтов веса, назван был впоследствии Ридом. Корман сам ему выбрал имя.

Тень легла на его крупные черты, когда он сообщил:

— Почти наверняка это означает войну.

— Неужели, Дэвид?

Голос её даже не дрогнул. Выцветшее округлое лицо было лишено выражения, глаза были полны монашеского смирения.

В который раз он задумался: а вдруг она ненавидит его — той лютой, неукротимой ненавистью, которую надо любой ценой удерживать под контролем. Он никогда не мог с уверенностью сказать, что скрывается за этой маской напротив. Лишь в одном он был уверен: она боится его — с первого дня боится.

Все боялись его. Без исключения. Те, кто не испытывал страха сразу, заражались им постепенно. Он добивался этого — не мытьём, так катаньем. Это хорошо, если тебя боятся. Превосходная замена всех прочих эмоций.

В детстве он боялся отца — долго и мучительно. И матери. А их обоих — настолько сильно, что их уход принёс ему несказанное облегчение. Теперь была его очередь. Это тоже закон природы, ясный и логически оправданный. Что наследовало одно поколение, должно быть передано следующему. Что не годится для жизни, не передаётся по наследству.

Справедливость.

— Разведывательный корабль Рида вошёл в состав эскадры.

— Я знаю, Дэвид.

Его брови приподнялись:

— Откуда ты знаешь?

— Я получила от него письмо час назад. — Она передала ему конверт.

Он не торопился развернуть лист плотной бумаги. Корман знал, очень хорошо знал, какими будут два первых слова. Раскрыл письмо, увидел, что оно вверх ногами, взял нормально, прочёл: «Дорогая мама…»

Это была месть.

«Мэри, я хочу сына».

Вот она и дала ему сына — чтобы потом отнять. Теперь были письма, примерно два в неделю или одно за два месяца, в зависимости от дислокации корабля и расстояния между ними и сыном. И всегда они были написаны как бы для них обоих, и всегда содержали формальные признания в любви и сыновней привязанности к обоим, надежду, что оба родителя чувствуют себя хорошо. Но всегда начинались со слов:

«Дорогая мама».

И никогда:

«Дорогой отец».

Месть!


Час «Ч» настал и прошёл. Морсэну лихорадило. Никто не знал, что происходит там, далеко в космосе, даже Корман. Причиной было громадное расстояние: лазерные сигналы с эскадры приходили с задержкой в несколько часов.

Первое донесение легло Корману на стол, когда он уже извёлся от ожидания. В нём сообщалось, что лэнийцы ответили протестом и при этом взывали к доводам рассудка. В соответствии с инструкциями командующий эскадрой отверг подобный ответ как неудовлетворительный. Штурм начался.

— Они взывают к рассудку, — прорычал Корман. — Хотят сделать нас слабыми. Жизнь не для мягкотелых. — Он зыркнул глазами по сторонам. — Не так ли?

— Так точно, сэр, — с готовностью подтвердил посыльный.

— Передайте Бэтерсту — немедленно транслировать запись в эфир.

— Да, сэр.

Как только курьер отбыл, он включил миниатюрный приёмник и стал ждать. Передача началась через 10 минут: длинная, напыщенная речь, которую он записал более месяца назад. В ней обкатывались две темы: справедливость и сила, особенно сила.

Законные поводы к войне были разъяснены в деталях, жёстко, без гнева. Это намеренное отсутствие в речи негодования имело глубокий смысл: война предлагалась как единственный способ выхода из создавшейся ситуации. Сильный должен управлять своими эмоциями.

Что касается причин, то сейчас он прислушивался к ним со скукой. Сильный знает, что у войны причина одна. Все прочие, что записаны в книгах по истории, яйца выеденного не стоят. Они всего лишь благовидные поводы. Коренная же причина войны, которая не менялась с тех давних пор, когда в джунглях встретились две обезьяны и захотели один банан, — это сама война.

Конечно, радиозапись не предусматривала столь прямого и откровенного изложения вопроса. Слабый желудок требует жидкой пищи. Кровавая отбивная исключительно для сильных натур.

Так гигантская антенна всемирной связи действовала в соответствии с диетическими потребностями народных масс.

Когда передача закончилась — естественно, на жизнеутверждающей ноте о превосходящей силе Морсэны и её тесных отношениях с Богом, — Корман откинулся в кресле и ещё раз всё хорошенько обдумал. Вопрос о бомбардировке Лэни из верхних слоёв атмосферы до полной капитуляции не стоял. Все города накрыты куполами-бомбоубежищами. Даже если они распахнут их настежь, он не отдаст приказ о разрушении городов. Это пустая победа — завоевать несколько курганов мусора.

Хватит с него напрасных побед. Взгляд его инстинктивно бегал по книжной полке, где стояла фотография, которую он редко когда замечал, а если и замечал, то не удостаивал пристального внимания. Много лет она стояла на одном месте, как бесполезный сувенир-безделушка, вроде чернильницы или батареи парового отопления, только ещё более бесполезная.

Теперь она была не похожа на свой портрет. Вообще-то она не была похожа на него и тогда. Она внушала ему страх и послушание, пока он не осознал страх как основную и первостепенную жизненную потребность. Тогда он ещё ни о чём особенно не мечтал. Насколько он себя помнил, с раннего детства он ничего не ждал от будущего. И не ждал ни от кого из людей, никогда.

И вот, в который раз за сегодня, он вспомнил о Лэни. Месторасположение этого мира и характер его защитных сооружений определяли способ завоевания. Отбитые космодромы должны постоянно пополняться войсками, оружием и вспомогательными службами. Оттуда военные силы Морсэны должны продолжать экспансию планеты и шаг за шагом распространяться на всю незащищённую территорию, пока наконец города под защитой сверхпрочных убежищ не останутся в полной изоляции. Тогда они могут отсиживаться под своими куполами, пока не умрёт от голода последний защитник.

Приобретение вражеской территории было основной целью налёта. Это означало, что несмотря на сверхскоростные космические корабли, защитные силовые экраны, ядерные взрывы и все прочие грозные орудия ультрасовременной техники, обычный пехотинец оставался окончательным арбитром победы. Машины — для штурма и разрушений. Но только человек может захватить и удержать.

Поэтому всё обещало вылиться не просто в пятиминутную войну. Боевые действия могли растянуться на несколько месяцев, возможно даже на год, со схватками в старом стиле полевых операций, когда атакуются и обороняются уже занятые позиции и высоты. Бомбёжка и обстрел должны ограничиться дорожными заставами, скрещениями стратегически важных путей, скоплениями техники и живых сил противника, а также незащищённых, но продолжающих сопротивляться населённых пунктов.

Предстоят разрушения и потери личного состава. Но это лучшее решение вопроса. Реальное завоевание выше реальных препятствий и не выше воображаемых. В час своего триумфа Морсэну будут бояться. И Кормана будут бояться. А тех, кого боятся, тех и уважают, как и положено.

Если больше ничего не остаётся.

Живописная кинохроника появилась на исходе месяца. Первая демонстрация была закрытой и состоялась в его доме перед небольшой аудиторией, состоявшей из него самого, жены, группы правительственных чиновников и различных заправил. Пропущенные воздушной обороной Лэни, оказавшейся слабой и вскоре начисто уничтоженной, длинные чёрные корабли Морсэны пикировали в постоянно растущую наземную базу-космодром и разгружали громадные количества боеприпасов. Войска продвигались вперёд, невзирая на упорное, хаотичное сопротивление, бронетехника, непрерывно набирая вес, следом.

Кинокамера прокатилась по огромному мосту, с толстыми, фантастически искорёженными балками и гигантскими пробоинами, временно залатанными. Камера перенесла их через семь разрушенных до основания посёлков, которые противник либо оборонял, либо дал повод подумать, что собирается оборонять. Затем последовали кадры дороги, изувеченной кратерами воронок, обугленные скелеты домов, почерневших от копоти сараев и распухшие туши скота, с ногами, торчавшими в воздухе.

И заснятый на плёнку штурм одинокой фермы. Патруль, внезапно попавший под обстрел, окопался и ответил огнём из бластеров. Некий металлический монстр на огромных, гремящих гусеницах ответил на их вызов, прогромыхал старательно в паре сотен ярдов от объектива, плюнул яростно и щедро из передней башни. Жидкость плеснула на крышу фермерского дома, вспыхнув ревущим пламенем. Какие-то силуэты заметались, ища спасения в зарослях по соседству. Звуковая дорожка издавала душераздирающий треск. Фигурки падали, катились, корчились в агонии и замирали.

Плёнка кончилась и Корман сказал:

— Одобряю для публичного просмотра.

Встав с места, он обвёл всех грозным взором, добавив:

— У меня одно замечание. Мой сын принял командование ротой пехотинцев. Он вершит свой патриотический труд, как и любой солдат. Почему он не запечатлён?

— Мы не осмелились снимать его без вашего разрешения, сэр, — сказал один извиняющимся тоном.

— Я не только разрешаю — я приказываю. Обязательно показать его в следующем выпуске кинохроники с поля боя. Без всякого приукрашивания. Пусть люди видят, что он там, в гуще сражения, разделяет трудности и опасности, окружающие простого солдата.

— Будет исполнено, сэр.

Они собрали аппаратуру и с тем отбыли. Корман беспокойно прогуливался по толстому ковру перед электрическим радиатором.

— Пусть знают, что Рид с ними, — ещё раз повторил он.

— Да, Дэвид. — Она захватила с собой вязание, спицы позвякивали в её руках, как далёкие позывные из космоса.

— Ведь он мой сын.

— Да, Дэвид.

Прекратив это мерное расхаживание взад-вперёд, он в раздражении прикусил нижнюю губу:

— Тебе больше нечего сказать, кроме этого?

Она подняла глаза:

— А ты хочешь, чтобы я сказала?

— Хочу ли я? — повторил он. Его кулаки невольно сжались, когда он возобновил свою прогулку по ковру, в то время как она вернулась к спицам.

Что она знает о желаниях?

Да и что о них знают вообще?


На исходе четвёртого месяца оккупированные территории Лэни выросли до одной тысячи квадратных миль, в то время как люди и пушки продолжали непрерывно вливаться в войска захватчика. Продвижение оказалось более медленным, чем ожидалось. Незначительные промахи высшего командования, несколько непредвиденных трудностей, неизбежных при сражении на столь обширной территории, и к тому же сопротивление оказалось отчаянным, причём там, где это меньше всего ожидалось. Тем не менее прогресс был налицо. Хотя с небольшой задержкой, неизбежное всегда становится неизбежным.

Корман пришёл домой, услышал, как дверца автомобиля захлопывается на шестой ступеньке. Всё было, как прежде, не считая того, что на сей раз часть населения непременно захотела собраться у ворот его дома, чтобы приветствовать своего лидера. Горничная стояла наготове, принимая его вещи. Тяжёлыми шагами он проследовал в комнаты.

— Рид получил повышение по службе, теперь он капитан.

Она не ответила.

Встав прямо перед ней, он спросил властным тоном:

— Тебя что, это не интересует?

— Конечно, Дэвид. — Отложив книжку, она сложила на груди руки с длинными тонкими пальцами и посмотрела куда-то в окно.

— Что с тобой происходит?

— Что происходит? — Светлые брови изогнулись, когда её взор остановился на нём. — Со мной ничего не происходит. Почему ты спрашиваешь?

— Объясняю. — В его словах появилось железо. — Я давно догадываюсь. Тебе не нравится, что Рида нет здесь. Ты не одобряешь, что я отослал его так далеко от тебя. Ты думаешь о нём только как о своём сыне. Но не о моём. Ты…

Она спокойно посмотрела на него:

— Наверное, ты просто устал, Дэвид. И обеспокоен.

— Я не устал, — настаивал он, излишне повышая голос. — И не обеспокоен. Беспокойство — признак слабости.

— Для слабости тоже есть причины.

— У меня их нет.

— Ну тогда ты, должно быть, проголодался. — Она заняла своё место за столом. — Поешь что-нибудь. Ты сразу почувствуешь себя лучше.

Недовольство и раздражительность не оставили его и за ужином. Мэри что-то скрывала, он знал это с уверенностью человека, прожившего с ней полжизни. Но он не мог выжать из неё объяснения авторитарными методами. И только когда он закончил есть, она капитулировала добровольно. Способ, которым она при этом воспользовалась, должен был свести удар до минимума.

— Пришло ещё одно письмо Рида.

— В самом деле? — Он тронул пальцами бокал с вином, чувствуя, что насытился и напился, но не желая показывать этого. — Я знаю, что он вполне доволен, здоров и цел. Если бы с ним что-нибудь случилось, я узнал бы первый.

— Ты не хочешь взглянуть, что он пишет? — Она вытащила письмо из орехового бюро и протянула ему.

Он посмотрел на письмо, не протянув за ним руки.

— А-а, представляю: обычная болтовня, пересуды о войне.

— Думаю, ты мог бы почитать его, — настаивала она.

— Ты думаешь? — Взяв письмо, он подержал конверт, не сводя с неё вопросительного взора. — Чем же эта заурядная депеша может привлечь моё внимание? Или она чем-то отличается от других? Я знаю заранее, что письмо адресовано тебе. Не мне. Тебе. Рид ни разу в жизни не написал письма специально для меня.

— Он пишет нам обоим.

— Тогда почему он не начнёт словами: «Дорогие папа и мама»?

— Вероятно, ему просто не приходило в голову, что это тебя задевает. И потом, это просто громоздко: «Дорогие папа и мама».

— Че-пу-ха!

— Ты мог бы просто просмотреть его, чем спорить, не читая. Всё равно узнаешь, раньше или позже.

Последнее замечание оказалось убедительнее всего. Развернув письмо, он хмыкнул, пропуская начало послания, затем миновал десять абзацев, описывающих армейскую службу на чужой планете. Это был обычный трёп, которые каждый боец посылает домой. Ничего особенного. Перевернув лист, он внимательно прочитал остаток послания. Его лицо стало сосредоточенным и побагровело.

«Лучше расскажу тебе, как я стал добровольным рабом лэнийской девочки. Я откопал её в том малом, что осталось от деревни Блу Лейк, которая здорово пострадала от ударов наших тяжёлых бомбардировщиков. Она была совершенно одинока и, насколько мне удалось обнаружить, оказалась единственной выжившей. Мама, у неё нет никого. Посылаю её домой на госпитальном корабле „Иштар“. Капитан упирается, но он не посмеет отказать Корману. Пожалуйста, примите её, ради меня, и позаботьтесь о ней до моего возвращения».

Бросив письмо на стол, он длинно и энергично выругался, закончив словом:

— …Недоносок!

Ничего не сказав, Мэри села, не сводя с него взора и сложив руки на коленях.

— Весь мир смотрит на него, — бушевал Корман, — как на фигуру общественной значимости и сына своего отца: в нём видят образцового солдата. А он что делает?

Она хранила молчание.

— Становится лёгкой добычей какой-то расчётливой сучки, которая сообразила сыграть на его сочувствии. Вражеская женщина. Лэнийская потаскушка.

— Должно быть, она симпатичная, — сказала Мэри.

— Нет симпатичных лэнийцев! — Отрезал он голосом, который мало чем отличался от крика. — Или ты совсем потеряла рассудок?

— Нет, Дэвид.

— Тогда к чему это глупое замечание? Одного идиота в семье вполне достаточно. — Он ударил кулаком в ладонь левой руки. — В то время когда антилэнийские настроения на подъёме, воображаю, какой эффект это произведёт на общественное мнение, когда станет известно, что мы даём приют какой-то особо заслуженной, видите ли, вражеской иностранке, цацкаемся с какой-то накрашенной и напудренной стервочкой, которая вцепилась когтями в Рида. Представляю, как она начнёт хвастать повсюду, одна из побеждённых, которые становятся победителями с помощью порции дурмана. Должно быть, Рид тронулся умом.

— Ему двадцать четыре года, — заметила она.

— Что с того? Хочешь сказать, есть какой-то особый возраст, в котором человек имеет право корчить из себя идиота?

— Дэвид, я этого не говорила.

— Ты подразумевала. — Удары кулака в ладонь возобновились с новой силой. — Рид проявил неожиданную слабость. Это у него не от меня.

— Нет, Дэвид, конечно же, не от тебя.

Он уставился на неё, пытаясь сообразить, нет ли скрытого подтекста за её кротким согласием. Но и это ускользало от него. Его ум был не её умом. Он не мог думать в её понятиях. Только в своих.

— Я остановлю это безумие. Если у Рида недостаёт силы характера, я об этом сам позабочусь. — Отыскав телефон, он заметил, снимая трубку: — Есть же тысячи интеллигентных привлекательных девушек на Морсэне. Если Рид чувствует, что ему надо завести роман, он может сделать это дома.

— Но он не дома, — напомнила Мэри. — Он далеко.

— Всего несколько месяцев. Почти ничего. — Телефон зажужжал, и он рявкнул в трубку: — «Иштар» уже покинул Лэни? — Немного подождав, он положил трубку на место и пробормотал огорчённо: — Я бы вышвырнул её с корабля, но слишком поздно. «Иштар» стартовал вскоре после того, как почтовый корабль привёз письмо от Рида. — С видом, который никак нельзя было назвать довольным, он произнёс: — Эта девчонка будет здесь завтра. Бесстыжая, наглая стерва. Уже издалека видно, какого поля ягода.

Повернувшись к стоявшим рядом большим, медленно отстукивавшим часам у самой стены, он смотрел на них, как будто «завтра» могло наступить в любой момент. Его ум работал над проблемой, внезапно свалившейся на голову. Спустя некоторое время он заговорил вновь:

— И пусть эта распутница и интриганка не мечтает, что найдёт себе комфортабельное прибежище в моём доме, что бы Рид ни думал на её счёт. Я не желаю видеть её, понятно?

— Понятно, Дэвид.

— Если он ослаб, то я — нет. Как только она прибудет, я устрою ей самый незабываемый приём в её жизни. К тому времени как я закончу, она будет на седьмом небе от счастья, что вернётся назад на Лэни на первом же попутном корабле. Она вылетит пробкой и навсегда забудет дорогу сюда.

Мэри оставалась безмолвна.

— Но я не собираюсь выносить сор из избы при народе. Я не дам ей даже такого удовольствия. Как только встретишь её в космопорту, немедленно позвони и вези ко мне в офис. Там я с ней разберусь.

— Да, Дэвид.

— И не забудь позвонить мне перед этим. Мне нужно освободить место. Для личной семейной беседы.

— Я запомню, — пообещала она.

Было полчетвёртого, когда на следующий день раздался звонок. Он прогнал адмирала флота, двух генералов, и директора внешней разведки, торопливо перелистал самые безотлагательные бумаги, освободил стол и внутренне приготовился к неприятной грядущей задаче.

Вскоре запищал интерком, и голос секретаря известил:

— К вам двое, сэр. Миссис Мэри Корман и мисс Татьяна Хест.

— Впустите.

Он с суровым лицом откинулся в кресле. Татьяна, подумал он. Иностранное имя. Можно представить, что за девица скрывается под этим именем: разряженная грудастая штучка, самоуверенная не по годам и с приценивающимся взглядом. Девчонки такого сорта легко цепляют на крючок молодых впечатлительных оболтусов вроде Рида. И, конечно же, на все 100 процентов уверена, что сумеет обольстить папашку с таким же успехом, кем бы он ни был. Ха, вот тут-то она ошибается.

Дверь открылась, и они безмолвно встали перед ним. Примерно полминуты он не сводил с них пристального взора, и десяток различных выражений сменился на его лице. Наконец он медленно поднялся и обратился к Мэри, откровенно изумлённым тоном:

— Ну и где же она?

— Вот, — сообщила Мэри с нескрываемым и необъяснимым удовлетворением, — эта молодая леди.


Он шлёпнулся обратно в кресло, глядя недоверчиво на мисс Татьяну Хест. Её тощие ножки были выставлены до колен. Одежда износилась. Бледное личико, со втянутыми впалыми щеками и пара громадных чёрных глаз смотрели как будто в пустоту, или же, точнее сказать, взгляд её был направлен внутрь себя. Одной маленькой бледной рукой она держалась за Мэри, другой обнимала большого, недавно купленного медвежонка, полученного из источника, о происхождении которого он мог догадаться. Лет ей было никак не больше восьми.

Именно глаза захватили его больше всего: потрясающе серьёзные, мрачные и, главное, — не желающие видеть. У него похолодело в животе, когда он разглядывал эти глаза. Она была не слепа. Она прекрасно видела его — но смотрела, как будто не видя. Эти громадные чёрные глаза могли просто регистрировать его существование, в то же время разглядывая неведомые тайники внутри неё самой. Жуткое зрелище, перенести которое смог бы не каждый.

Посмотрев на неё зачарованно, он пытался проанализировать и определить, что за странное качество у её взгляда. Он ожидал встретить дерзость, вызов, наглость, гнев — всё, на что способна хищница. Теперь же, раз так обернулось дело, можно было ожидать детского замешательства, самоуверенности, робости. Но это была не робость, решил он. Это было нечто иное, что трудно ухватить. Наконец он понял, что это, скорее всего, полное отсутствие в этом мире. Она была здесь, но как будто не с ними. Она была где-то там, внутри собственного крошечного мирка.

Мэри вмешалась внезапно:

— Ну что, Дэвид?

Он обернулся на звук её голоса. Некое смущение не давало привести в порядок его ум — так разнилась эта картина с тем, что он ожидал. У Мэри было преимущество в час с небольшим, для того чтобы справиться с шоком. Ему повезло меньше.

— Оставь её со мной на несколько минут, — сказал Корман. — Я вызову тебя, когда закончу.

Мэри удалилась. В её поведении появилось что-то новое, какое-то неожиданное удовлетворение, давно запоздалое. Он проследил, как она уходит, чувствуя её позу и озадаченный этим.

Корман сказал с несвойственной ему мягкостью:

— Подойди сюда, Татьяна.

Она медленно двинулась к нему. Каждый шаг её был против воли. Наконец она упёрлась в стол и остановилась.

— Подойди, пожалуйста, поближе к моему креслу.

Той же самой, почти автоматической походкой робота она сделала то, что от неё требовалось; её тёмные глаза смотрели с отсутствующим выражением перед собой. Приблизившись к его креслу, она замерла в молчании.

Он глубоко вздохнул. Казалось, кто-то пищал глубоко в её сознании: «Я должна быть послушной. Я должна делать то, что говорят. Я могу делать только то, что мне говорят».

Она вела себя, как человек, которого вынуждали принимать порядок вещей, который от неё никак не зависел. Уступать каждому требованию, чтобы сохранить некое скрытое и драгоценное место нетронутым. Больше ей ничего не оставалось.

Несколько потрясённый, он спросил:

— Ты можешь разговаривать?

Она кивнула, слабо и отрывисто.

— Но это не разговор, — заметил он.

Здесь не было упорства. Молчаливая и чрезвычайно серьёзная, она вцепилась в своего плюшевого медвежонка и терпеливо ждала, пока мир Кормана прекратит тревожить её собственный мирок.

— Ты рада, что здесь, или жалеешь об этом?

Никакой реакции. Только внутреннее ожидание.

— Ну так как, рада?

Отрешённый, едва заметный кивок.

— Не жалеешь, что оказалась тут?

Ещё менее различимое качание головой.

— Ты хотела бы остаться больше, чем улететь обратно?

Она молча посмотрела на него, не отвечая.

Он позвонил в приёмную и передал Мэри:

— Отвези её домой.

— Домой, Дэвид?

— Ты плохо слышишь? — Ему не понравилась преувеличенная слащавость её тона. Это что-то новое, но он не мог уловить что.

Дверь за ними закрылась. Его пальцы беспокойно забарабанили по столу, в то время как перед ним всё ещё оставались эти чёрные глаза. Он чувствовал в своём желудке крошечный холодный гвоздь.

Следующие две недели его ум, казалось, был наполнен более сложными проблемами, чем были когда-либо доселе. Подобно многим личностям его масштаба, он обладал способностью обдумывать несколько дел одновременно, но не проницательностью определять, когда кто-то завоёвывает превосходство над прочими.

Первые два-три дня он упрямо не замечал эту бледную пришелицу в своём доме. И всё же не мог не замечать её присутствия. Она всегда была рядом, тихая, покорная, незаметная, с осунувшимся бледным лицом и огромными глазами. Часто она сидела долгими часами, не шелохнувшись, точно брошенная кукла.

Когда к ней обращалась Мэри или одна из горничных, девочка оставалась глухой к промежуточным словам, реагируя только на прямые вопросы или приказы. Она отвечала едва заметным жестом, если же этого не хватало, откликалась односложно тонким детским голосом. Всё это время Корман не заговаривал с ней вообще — но невольно заметил её фаталистическое принятие факта, что она не являлась частью его деловой жизни.

На четвёртый день, после ленча, он застал её одну, присел рядом на корточки и спросил в лоб:

— Татьяна, что с тобой? Тебе здесь не нравится?

Снова-здорово — короткий кивок головой.

— Тогда почему ты не смеёшься и не играешь, как другие?.. — Он осёкся, когда в комнату вошла Мэри.

— Сплетничаете тут? — развязно поинтересовалась она.

— Представь себе, — огрызнулся он.

В тот же вечер он смотрел последнюю кинохронику с переднего края. Она не принесла ему особого удовольствия. В действительности даже раздражала. Радость победы непостижимым образом улетучилась из картины.

К концу двухнедельного периода с него было более чем достаточно этих отрывистых фраз и невидящего взгляда. Это было всё равно, что жить рядом с призраком. Человек, в конце концов, имеет право на минимум отдыха в собственном доме.

Разумеется, он не мог отправить её обратно на Лэни, как собирался. Сейчас это означало признать поражение. Не мог же он, Корман, принять поражение от ребёнка. Ей не удастся вынудить его на крайние меры. Это был вызовом, и он во что бы то ни стало должен найти выход из положения.

Вызвав в кабинет своего научного консультанта, он произнёс с раздражением:

— Послушайте, у меня на шее сидит неконтактный ребёнок. Мой сын прислал девочку-сироту с Лэни. Это такая обуза. Что можно сделать для неё?

— Боюсь, что лично я не смогу оказаться здесь полезным, сэр.

— Почему?

— Я физик.

— Тогда, может, предложите кого другого?

Поразмыслив, собеседник сказал:

— В моём ведомстве таких специалистов нет, сэр. Но наука имеет дело не только с производством автоматов. Вам нужен специалист в вещах менее осязаемых. — Он снова задумался. — В психиатрической клинике, возможно, порекомендуют вам профессионала.

Он связался с ближайшей клиникой и получил ответ:

— Вам нужен детский психолог.

— Кто лучший специалист на этой планете?

— Доктор Джейджер.

— Свяжитесь с ним. Я хочу вызвать его на дом сегодня вечером, не позже семи.


Толстый общительный мужчина среднего возраста, Джейджер непринуждённо вошёл в роль друга семьи, который зашёл на огонёк. Он болтал разные глупости, ненавязчиво подключая Татьяну к разговору, время от времени обращаясь к ней, и даже заговаривал с её плюшевым медвежонком. Всего два раза за целый час она вступила в его мир, но только на мгновение, ответив мимолётной улыбкой, — а затем возвратилась в свой собственный.

Наконец психолог намекнул, что пора оставить его с Татьяной наедине. Корман вышел, заключив, что визит психолога был безрезультатным. В салоне Мэри подняла на него глаза из своего кресла.

— Что у нас за гость, Дэвид?

— Что-то вроде специалиста по детским болезням. Он обследует Татьяну.

— В самом деле? — И опять эта слащавость тона, которая вызывала оскомину.

— Да, — отрывисто сказал он. — В самом деле.

— Вот уж не думала, что ты будешь так заинтересован в ней.

— Я ни в малейшей мере не заинтересован в ней, — заявил он. — Это Рид заинтересован. Время от времени я напоминаю себе, что Рид мой сын.

Она пропустила это мимо ушей. Корман занялся какими-то официальными бумагами в ожидании, пока Джейджер закончит. Затем он вернулся обратно в комнату, оставив Мэри погружённой в книгу. Он осмотрелся.

— Где она?

— Её забрала горничная. Сказала, что девочке пора в постель.

— Так. — Корман занял место в ожидании дальнейшего рассказа.

Низко склонившись над столом, Джейджер стал объяснять:

— Я прошу их написать мне рассказ. Как это ни странно, детям нравится такой способ общения, особенно если это делается в виде игры. Они описывают какую-нибудь историю из жизни, которая произвела на них самое большое впечатление. Результат может быть самым неожиданным.

— И вы…

— Ещё минутку, мистер Корман. Прежде всего я должен заметить, что дети обладают врождённым даром, которому могут позавидовать многие писатели. Они могут выразить себя с замечательной живостью простым языком, с громадной экономией слов. Дети никогда не пишут лишних слов.

Он испытующе поглядел на Кормана:

— Вам известно, при каких обстоятельствах ваш сын нашёл этого ребёнка?

— Да, он написал нам об этом в письме.

— Ну что ж, принимая это во внимание, думаю, вы сможете оценить эту вещь в жанре «хоррор».

Он протянул листок бумаги:

— Она написала это без моей помощи. — Джейджер направился за шляпой и пальто.

— Вы уходите? — удивился Корман. — А как же диагноз и курс лечения?

Доктор Джейджер остановился у самой двери.

— Мистер Корман, вы же интеллигентный человек. — Он указал на листок, который был у Кормана в руках. — Я думаю, это всё, что вам потребуется.

Затем он удалился. Корман посмотрел на лист бумаги. Для рассказа коротковато. Он прочитал:

«Я ничтожество. Мой дом сломался. Моего котика раздавила стена. Я хотела его снять. Они меня не пустили. Они его выбросили».

Холод в желудке стал ещё сильнее. Корман прочитал снова. И ещё раз. Он вышел к основанию лестницы и посмотрел вверх, где спала она.

Враг, которому он ничего не сделал.


Сон давался с трудом. Обычно он мог совладать с собой и урвать час-другой сна в любое время суток, где угодно, в считанные секунды. Теперь он был странно обеспокоен, расстроен. Что-то мучительное не давало ему покоя.

Прерывистый сон с частыми пробуждениями больше напоминал бред, в котором перемежались картины кошмара. Он продирался сквозь этот сон на ощупь, в бесконечной и непроницаемой мгле, в которой не было ни звука, ни голоса, ничего другого. Бред становился всё невыносимее: кошмарная в своей нереальности, изувеченная земля, изрыгающая столбы дыма; железные чудовища, воющие в небесах; громадные ползучие монстры, похожие на пресмыкающихся и насекомых; бесконечные колонны покрытых пылью людей, распевающих забытую военную песню какой-то прежней эры.

«Ты переступил через брошенную куклу».

Он проснулся рано с воспалёнными глазами и больной головой. Утром на службе всё валилось из рук. Он не мог ни на чём сконцентрироваться и несколько раз ловил себя на пустяковых ошибках. Пару раз замечал, что смотрит перед собой невидящим взором.

В полтретьего секретарь вызвал его по интеркому:

— Астролидер Уоррен просит аудиенции, сэр.

— Астролидер? — повторил он, подумав, что ослышался. — Такого звания нет.

— Это космический ранг Дракэнов, сэр.

— Ах, да, конечно. Пригласите прямо сейчас.

Он ждал гостя со смутным предчувствием. Дракэны создали мощный синдикат из десяти планет на громадном расстоянии от Морсэны. Они находились так далеко, что контакт между их планетами был явлением исключительным. Боевой корабль Дракэнов наносил визит вежливости всего дважды на его памяти. Так что случай был почти уникальным.

Гость вошёл: коренастый молодой человек в светло-зелёной униформе. Обменявшись дружеским рукопожатием, он занял указанное ему кресло.

— Удивлены, мистер Корман?

— И даже очень.

— Мы торопились, но подобное расстояние не одолеешь за день. Путешествие от Дракэнов до Морсэны требует времени.

— Я знаю.

— Ситуация такова, — начал Уоррен. — Уже достаточно давно мы получили от Лэни сигнал о захвате планеты. Лэнийцы сообщали, что они вовлечены в серьёзный спор и опасаются войны. Они обратились к нам с просьбой участвовать в переговорах в качестве третьего незаинтересованного лица.

— Так вот зачем вы прибыли встретиться со мной?

— Да, мистер Корман. Мы знаем, что шанс прибытия в подходящее время довольно невелик. Нам ничего не оставалось, как поспешить на помощь быстро, как мы могли, и рассчитывать надеяться на лучшее. Роль миротворца подобает тем, кто претендует на цивилизованность.

— В самом деле? — сказал Корман не без сарказма.

— По крайней мере, это наша точка зренияю. — Подавшись мощным корпусом вперёд, Уоррен заглянул ему прямо в глаза: — Мы связались с планетой Лэни на подходе к вам. Они по-прежнему хотят мира. Но очевидно, что они проиграли сражение. Поэтому мы хотим знать только одно.

— Что именно?

— Мы опоздали?

А-а, вот он, главный вопрос: «Может быть, слишком поздно?» Да или нет? Ещё вчера его ответ был бы незамедлительным и однозначным. Сегодня всё было по-другому.

Да или нет? «Да» означало победу на поле боя, власть и беспрекословное подчинение. «Нет» означало другое — но что? Вероятно, проявление разумности вместо упрямства. Его внезапно озарила мысль, что надо обладать грозной силой характера, чтобы отбросить долго лелеемую точку зрения и принять новую. Это требует морального мужества. Слабым и нерешительным этого не дано.

— Нет, — не спеша ответил он. — Ещё не поздно.

Уоррен встал, выражение лица его показывало, что это совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Вы хотите сказать, мистер Корман…

— Ваше путешествие было не напрасным. Вы можете начинать переговоры.

— На каких условиях?

— Самых справедливых для обеих сторон, какие вы сможете придумать.

Он включил микрофон и сказал секретарю:

— Передайте Роджерсу, что я распорядился прекратить военные действия немедленно. Войска должны охранять периметр лэнийского космодрома в течение мирных переговоров. Граждане Конфедерации Дракэнов должны получить беспрепятственный пропуск через наши линии в любом направлении.

— Будет исполнено, мистер Корман.

Отвернув дужку микрофона в сторону, он продолжил беседу с Уорреном:

— Несмотря на расстояния, Лэни близка нам. Я был бы только рад, если бы лэнийцы заключили с нами нечто вроде экономического союза. Впрочем, я на этом не настаиваю. Я просто выразил пожелание — при этом отдавая себе отчёт в том, что некоторые желания невыполнимы.

— Мы самым серьёзным образом рассмотрим это предложение, — заверил Уоррен. — Он потряс его руку с энтузиазмом. — Вы большой человек, мистер Корман.

— Я? — Он усмехнулся. — В данный момент я пытаюсь вырасти в несколько ином направлении. В том, в котором обычно и растут.

Как только гость ушёл, он швырнул пачку документов в выдвижной ящик стола. По большей части теперь это были ненужные бумажки. Странно — теперь ему дышалось гораздо легче, чем когда либо, лёгкие заполнялись более полно.

В приёмной своего кабинета он сообщил секретарю:

— Сегодня я дома. Позвоните, если будет что-то безотлагательное.

Шофёр закрыл дверь на шестой ступеньке. «Слабовольный», — подумал Корман, забегая по лестнице в дом. Только придурковатый не имеет силы отучить себя от самим созданной привычки. В привычке можно закоснеть надолго и навсегда.


Он встретил горничную вопросом:

— Где моя жена?

— Вышла примерно десять минут назад. Сказала, что вернётся через полчаса.

— Она взяла с собой…

— Нет, сэр. Девочка в салоне.

Он осторожно вошёл в салон, где застал ребёнка покоящимся на большом диване, с откинутой головой и закрытыми глазами. Рядом еле слышно играло радио. Интересно, сама включила? Скорее всего, кто-то просто оставил его включённым.

Подойдя на цыпочках по ковру, он приглушил еле слышную музыку. Девочка открыла глаза и села, выпрямившись. Направившись к дивану, он поднял с ковра её плюшевого медведя и, положив его с одной стороны, с другой сел сам.

— Татьяна, — спросил он с грубой нежностью, — почему ты — ничто?

Никакого ответа. Ни малейшего признака, что она живёт рядом с ним, дышит и разговаривает.

— Это потому, что у тебя никого нет?

Молчание.

— Никого из близких? — Настаивал он, чувствуя нечто близкое к помешательству. — Даже котёнка?

Она посмотрела на свои туфли, громадные глаза были чуть прикрыты бледными веками. Никакой реакции не последовало.

Вот она, горечь поражения. В отчаянии он перебирал пальцами, как человек на грани нервного срыва. Фразы путались в голове.

«Я — ничтожество».

«Мой котик… они выбросили его».

Его взор слепо блуждал по комнате, пока разум бесплодно кружился у этой стены молчания в поисках входа. Или там не было никакого входа?

Был.

Он отыскал его совсем неожиданно.

Помимо воли он пробормотал:

— Я очень, очень маленький, я должен быть среди взрослых. Всю жизнь меня окружало много людей. Но у меня не было ни одного человека. Ни одного, кто был бы по-настоящему моим. Ни единого. И я тоже, я — ничтожество.

Она погладила его по руке.

Потрясение было грандиозным. Поражённый сверх всякой меры, он посмотрел туда, где только что была её рука, спешное отступление. Пульс тяжело застучал в висках. Что-то внутри него быстро становилось слишком большим, чтобы удерживать это внутри.

Он схватил её и посадил на колени, обнял, зарылся в шею, тёрся у неё за ухом, гладил своей большой ладонью по её волосам. И всё время укачивал, мурлыча неразборчивые слова, обозначавшие колыбельную.

Она плакала. Она ещё никогда не плакала. Не так, как взрослые женщины, подавленно, скрывая слёзы, но как ребёнок: мучительными рыданиями, которые вырывались из неё помимо воли.

Её руки обвили его шею и сжимались с новой силой, пока он качал её на коленях и гладил по волосам, называл её «детка» и «дорогая», издавал всякие глупые звуки и слова.

Это была победа.

Не напрасная.

Полная победа.

Перевод: С. Фроленок

Бумеранг

Робот был сотворён по образу и подобию человека с потрясающей, достойной лучшего применения изобретательностью. Куда до него всем этим персонажам в любом из музеев восковых фигур! Если судить только по внешним данным, то он выглядел даже человечнее тех, кто его породил.

Возьмём, к примеру, одного из них — Шпайделя: этакий лысый тип, с заострённым черепом, жилистой шеей, орлиным носом и глазами, окаймлёнными красным ободком. Ни дать ни взять — живое воплощение какого-нибудь стервятника. Но в то же время он обладал проницательным, творческим, достаточно дисциплинированным умом, чтобы считаться выдающейся личностью.

Или его коллега и, так сказать, соавтор робота, Вюрмсер: неуклюжий толстяк с отвисшими щеками и брюшком. Но какой, однако, острый ум! Если он и не дотягивал до гения, то уж близок к нему был точно.

Робот, вытянувшийся как по стойке «смирно» в центре комнаты, был неопровержимым доказательством их выдающихся способностей. На вид — вылитый молодой коммерческий агент, застывший сейчас в полной неподвижности. Он был лишён каких-либо особых, выразительных чёрт, выглядел заурядным и банальным. Это-то и было наиболее характерным для него — всё обыденно, от кожаных ботинок на каблуках до специально созданной человеческой кожи на лице и ничем не отличающихся от человеческих волос на голове.

Рост, габариты тела, черты лица — всё относилось к числу наиболее распространённых. Его самое подробное описание подходило бы ко многим людям и в любом месте… как, впрочем, и было задумано. И даже его имя как нельзя лучше соответствовало его внешности. Его звали Уильям Смит.

Опершись о край стола, Шпайдель придирчиво рассматривал робота.

— В соответствии с замыслом он будет часто летать на самолётах, чтобы быстро перемещаться с одного места на другое. И это пока его слабое место. Тяжеловат.

— Укажи, как можно облегчить его оснастку, и мы начнём всё с нуля, — с сарказмом парировал Вюрмсер.

— Любое изменение автоматически уменьшило бы его КПД. Ты это знаешь не хуже меня.

— Так оно и должно быть, — несколько устало заметил Вюрмсер. — Семь лет мы вкалывали, забраковали двести сорок экспериментальных моделей, прежде чем добились нужного качества! Иногда меня мучат кошмары, что все они лихо отплясывают джигу своими, сродни слоновым, ногами на моём поверженном теле.

— А мне порой снится, что мы создали такого робота, которому каждое утро необходимо даже бриться. Вот это было бы высшим мастерством. — Шпайдель посмотрел на свои карманные сверхплоские часы. — Однако Клюге опаздывает. Это на него совсем не похоже.

— Ошибаешься, вот и он, тут как тут, — воскликнул Вюрмсер.

Появился Клюге. Это был высокого роста человек, с немигающим взглядом, узкими и суровыми губами, коротко стриженный. У него была привычка щёлкать каблуками при разворотах и держаться, подчёркнуто выпятив грудь.

— Итак, господа, вы закончили? — властно произнёс он. — Всё готово?

— Да, генерал-полковник.

— Отлично! — Клюге четырежды обошёл Уильяма Смита, холодно разглядывая его с головы до ног, как спереди, так и сзади.

Смит воспринимал это обследование абсолютно бесстрастно, как строевик на параде.

— И каково впечатление?

— Я не сужу об оружии по его внешнему виду, — с вызовом отрезал Клюге. — Для меня имеет значение лишь его оперативная польза.

— Что-что, господин генерал, а в этом смысле вы будете удовлетворены с лихвой. Принесли его документы?

— Конечно! — Клюге достал пачку бумаг. — Итак, удостоверение личности, рабочая карточка, паспорт, банковские купюры, чековая книжка, сфабрикованные письма все на месте. Паспорт настоящий. Можете не сомневаться, у нас есть возможности обеспечить надёжное прикрытие.

— Тем лучше, — проронил Шпайдель. Он внимательно осмотрел бумаги и вложил их в карман Уильяма Смита, стоявшего по-прежнему невозмутимо, не шелохнувшись. — Список лиц, намеченных для первого испытания, у вас собой?

— Естественно. — Клюге достал лист с перечнем фамилий и продолжил: — Мы отобрали пятерых, в руках которых сосредоточено достаточно много власти. Все они — люди влиятельные. Если Уильяму Смиту удастся их прикончить, мировая пресса раструбит об их кончине в ближайшие же сутки.

Просматривая список, Шпайдель заметил:

— Ага! Вижу, вы прислушались к мудрым советам Вюрмсера. Среди них нет граждан враждебных нам государств.

— Действительно, все они нейтралы. Моё начальство согласилось с такой тактикой, поскольку она позволяет провести предварительные испытания, не вызывая, ни тревоги, ни подозрения у противника.

Шпайдель хохотнул:

— Это здорово — врезать по-крупному и совершенно неожиданно, без предупреждения. И уж совсем превосходно — напасть так, чтобы враг даже не догадывался, что по нему наносят удар. Это метод вампиров: пить кровь спящего человека.

— Всё же я предпочитаю честного солдата механическому убийце, — отрубил Клюге.

— Честные солдаты мрут как мухи, когда дело с победой затягивается, — вмешался Вюрмсер. — Но они остаются в живых, если она достаётся малой кровью.

— Знаю. Поэтому и я одобряю ваши действия, а Высшее командование поддержало проект. — Клюге бросил на них ледяной взгляд и добавил: — Во всяком случае, пока.

Шпайдель вздохнул с видом человека, измученного, тупостью профанов, и произнёс:

— Ну что ж, генерал-полковник, всё готово. Не желаете ли выслушать некоторые пояснения, перед тем как мы отпустим Уильяма Смита разгуливать по свету?

— Пожалуй, это будет нелишним, — согласился Клюге. — Мои коллеги наверняка забросают меня кучей вопросов, едва начнётся операция.

— Ну и чудненько. — Шпайдель с помощью Вюрмсера взгромоздил на стол кипу чертежей. — В основе нашего проекта лежат исследования Валенски, касающиеся миниатюрного скальпеля, работающего на коротких волнах. Может быть, и вы слышали об этом инструменте. Рассекая живую ткань, он тут же сшивает капиллярные сосуды.

— Да, я в курсе, — Клюге утвердительно кивнул.

— Валенски искал систему регулировки, достаточно чёткую по длине, точности и чувствительности, чтобы иметь возможность проводить хирургические вмешательства без необходимости резать плоть. Такой инструмент представляется вполне естественным добавлением к рентгеновскому аппарату, работающему в трёх измерениях.

— Пока что всё понятно.

— Через несколько лет Валенски достиг своей цели, создав прибор, испускающий два сходящихся в одной точке луча ультракоротких волн. Каждый из них сам по себе абсолютно безопасен, но когда их направляли одновременно, да ещё и в разных фазах, они делали в точке фокуса эффективный надрез диаметром всего в одну сотую дюйма.

— Представляете, что у него получилось! — издевательски осклабился Вюрмсер.

— Но аппаратура оказалась слишком громоздкой, чтобы хирург мог с должной ловкостью воспользоваться скальпелем, — подхватил Шпайдель. — Поэтому его применяли крайне редко, только в исключительных случаях. Ведь зачастую практика весьма отличается от теории.

— В этом вопросе я достаточно просвещён, — едко заметил Клюге, многозначительно взглянув на Уильяма Смита.

Но Шпайдель проигнорировал сарказм генерал-полковника и невозмутимо продолжил:

— И всё же — хотя он так никогда и не осознал этого факта — Валенски создал весьма грозное оружие. И в настоящее время оно размещено в голове Уильяма Смита в улучшенном и, понятно, миниатюрном варианте. Благодаря транзисторам нам удалось уменьшить прибор до размера кулака. Лучи-близнецы испускаются через глазные отверстия и фокусируются в постоянном режиме в одной точке в двух ярдах от робота.

— Выходит, ему необходимо приближаться к жертве на это расстояние? — с сомнением в голосе спросил Клюге.

— Более того, ещё и удерживать её внимание как минимум в течение двадцати секунд, — подтвердил Шпайдель. — Как ему этого добиться? Во-первых, у него есть хоть и фальшивые, но всё же весьма авторитетные рекомендательные письма. Это позволит роботу легко встретиться с нужным нам человеком, если ему не удастся подобраться к нему каким-либо другим путём. Во-вторых, он запрограммирован специально на то, чтобы фиксировать некоторое время внимание клиентов.

— Каким образом? Гипнозом или чем-то в этом духе?

— Нет, ничего похожего. Существует единственный способ полностью завладеть вниманием любого человека: создать угрозу, скрытно или напрямую, тому, что он ценит превыше всего в жизни. — Шпайдель улыбнулся, что ещё больше придало ему сходства, если это вообще было возможно, со стервятником. — Все намеченные нами жертвы обожают власть. Для них она имеет большую ценность, чем какие-то там бриллианты. И естественно, Уильям Смит будет беседовать с ними на эту тему, создаст угрозу потери власти и таким образом задержит внимание на время, вполне достаточное для того, чтобы прицелиться и выстрелить своим невидимым зарядом.

— А что дальше?

— Его глаза будут излучать заряд столько времени, сколько необходимо, чтобы достичь нужного результата. Жертва ничего не заметит, не почувствует и не заподозрит. Уильям Смит уйдёт… или его выставят за дверь. А вскоре разрыв сосудика в мозгу повлечёт за собой неминуемую смерть. Человек отдаст концы вполне естественным образом — от кровоизлияния в мозг. Случай довольно обычный и распространённый, это вам подтвердит любой сельский врач. И его кончину будет просто невозможно связать с политическим убийством.

— В этом нет ничего военного, — огорчился Клюге. — Вынужден констатировать, господа, что методы борьбы меняются в соответствии с эпохами и что эффективность при этом выступает в качестве решающего фактора. И всё же, несмотря на это, подобные тактические приёмы мне не по вкусу.

— Никто не в восторге от новых способов ведения войны… особенно если противник использует их первым, — вставил Шпайдель. — Разработанный нами метод является самым хитроумным на сегодняшний день способом ликвидации противника. Присущая ему скрытность отнюдь не является недостатком. Наоборот, именно в ней — основная прелесть самой концепции.

— Почему?

— Потому что ни одно новое оружие, созданное до сего времени, не могло быть применено без того, чтобы тотчас же всем не стало известно о его существовании. И каков результат? Рано или поздно, но противник всё равно осваивает основные принципы его действия, копирует это оружие, усовершенствует его и в свою очередь начинает использовать в схватке. — Он жестом указал на молчаливую фигуру, застывшую, словно манекен в витрине. — А теперь впервые появилось боевое средство, в отношении которого противник не в состоянии ни разобраться, ни воспроизвести его. И всё по той простой причине, что он даже не будет догадываться о его роли.

— Меня, кстати, больше всего смущает как раз этот аспект, — признался Клюге. — Ведь может произойти столько непредвиденных случаев, когда факт существования этого робота может стать известен вечно сующим нос не в свои дела властям. Скажем, незначительное, нечаянное прегрешение против привычных элементарных правил или какое-нибудь мелкое нарушение законодательства, а то и. вовсе случайное стечение обстоятельств.

— Как прикажете вас понимать?

— Представьте себе, что он более или менее походит по приметам на какого-нибудь активно разыскиваемого преступника. Кто-нибудь замечает это сходство и стучит в полицию. Его задерживают как подозреваемого, захотят снять отпечатки пальцев…

— Но они у него есть, и преотличные. Настоящие, скопированные с одного покойника без уголовного прошлого. С другой стороны, он всегда может подтвердить свою личность официальными документами. Наконец, выпутаться благодаря своему ловкому языку.

— А если он окажется причастным к какому-либо происшествию и полиции потребуется задержать его на два — три дня? Ведь он не может ни есть, ни пить, откажется раздеваться, не даст подвергнуть себя медицинскому осмотру. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Шпайдель, глубоко вздохнув, терпеливо разъяснил:

— Да бросьте, генерал-полковник, ничего такого просто не может произойти. Вюрмсер и я тщательно предусмотрели все возможные варианты. Уильяма Смита никогда не смогут ни поймать, ни разобрать, ни скопировать.

— Почему же?

— Если ему будут задавать вопросы, он знает, как на них отвечать. Если захотят бросить его за решётку или каким-то образом ограничить свободу, робот сможет удрать. И, между прочим, никакие пули его не остановят.

— А вдруг он не сумеет скрыться?

— Если обстоятельства потребуют от него убежать во что бы то ни стало, а он окажется не в состоянии этого сделать, значит, перед ним встанет невыполнимая задача. Для его мозга это — неразрешимая проблема. — Он подошёл к Уильяму Смиту, расстегнул на нём пиджак, затем рубашку и указал на маленькую красную кнопку, вмонтированную в мощную грудь. — Вот он, выход из всех подобных ситуаций. При невозможности выполнения задания в силу того, что робот не находит выхода из создавшегося положения, он нажимает на эту кнопку.

— И?..

— Как бы ни казался незначителен по размерам заложенный в него заряд, этот сигнал вызовет взрыв огромной мощности. И все его внутренние органы буквально испарятся. Его останки разметёт в виде охотничьей дроби на четверть мили вокруг. Противник сможет констатировать лишь то, что в данном случае речь шла о существе, изготовленном из металла.

— А робот надёжно запрограммирован на такое решение? — не унимался Клюге.

— Конечно. Он просто не может поступить иначе. Роботы лишены инстинкта самосохранения.

— Ещё один вопрос. Это творение ваших рук невольно заставляет меня вспомнить о чудовище Франкенштейна. И вот тут-то я задаю себе вопрос: а что, если он сойдёт с ума?

— Что вы подразумеваете под этим?

— По заложенной в нём программе он обязан концентрировать свои лучи на тех, в отношении кого получен приказ на устранение. Но в ваших отчётных документах вы утверждаете, что наделили его способностью к мышлению в рамках необходимого. А что, если ему придёт в голову прикончить кого-либо по своей воле? Вас, например?

Шпайдель даже не стал утруждать себя ответом на вопрос. Он привёл в порядок одежду Уильяма Смита, вставил тому в спину специальный ключ и повернул на полоборота. Фигура ожила. Шпайдель встал ровно в двух ярдах от робота и пристально взглянул ему в глаза.

— А теперь отдайте ему такой приказ, — предложил он Клюге.

— Убей его! — рявкнул Клюге, не колеблясь ни секунды.

— Я не могу сфокусировать лучи на своих создателях, — ровным, спокойным голосом ответил Уильям Смит.

— Почему не можешь?

— Это функционально не предусмотрено.

— Он наделён специальным контуром, блокирующим подобное распоряжение, — пояснил Шпайдель. исходя из принципа, что его слова доступны пониманию Клюге. — Он не сможет спровоцировать кровоизлияние в мозг ни у меня, ни у Вюрмсера. Кстати, и приказы он исполняет только те, что исходят от меня или моего коллеги. — Шпайдель любезно улыбнулся генералу. — Вот если бы Вюрмсер воскликнул: «Убей его!» — мы все полегли бы на месте.

— Почему? — сорвалось с губ ошарашенного Клюге.

— Подобное распоряжение поставило бы Смита перед неразрешимой проблемой. Результат: произошёл бы отменный взрыв.

Он протянул список, составленный Клюге. Уильяму Смиту:

— Приказываю: нацелить ликвидационный взгляд вот на этих людей и вернуться сюда как можно скорее.

— Слушаюсь, — ответил Уильям Смит. Тонкими, столь похожими на человеческие пальцами он сложил лист пополам. Затем снял шляпу с вешалки, непринуждённо надел её и вышел. Клюге наблюдал за его действиями с нескрываемым интересом. Едва захлопнулась дверь, как он тут же полюбопытствовал:

— Сколько времени он может работать?

— Триста дней.

— А если произойдут непредвиденные длительные задержки в пути прежде, чем он сможет выполнить задание? Что, если иссякнет энергия до того, как он вернётся сюда? Предположим, он израсходует всю энергию и встанет пень-колодой? Тогда-то уж непременно найдётся кто-нибудь, кто подберёт эту игрушку, способную раскрыть столько секретов, не так ли, господа?

— Это невозможно, — отмёл его предположения Шпайдель. — Как только он поймёт, что не сумеет вернуться в обусловленные сроки, у него немедленно возникнет мысль, что он должен действовать в режиме «невозможного приказа». Это обязательно породит проблему неразрешимости ситуации. А ответ на неё только один — самоуничтожение. — Он шмыгнул носом, проявляя явное раздражение, и добавил. — В любом случае выполнение поставленного сейчас задания не должно занять у него более шестидесяти дней. А он рассчитан на срок, превышающий этот в пять раз.

— Да, похоже, что вы действительно позаботились обо всём, — вынужденно признал Клюге.

— Обо всём, что возможно, — резковато перебил его Вюрмсер. — До сегодняшнего дня мы отправляли его дюжину раз в короткие, но сложные командировки, чтобы проверить способности решать обыденные проблемы. После каждой из этих вылазок вновь модифицировали. К настоящему моменту он настолько близок к совершенству, насколько это вообще возможно.

— Надеюсь. — Клюге подошёл к окну и, раздвинув занавески, выглянул наружу. Он задумчиво всмотрелся, потом проронил: — Вон он заходит в автобус с таким видом, будто проделывает это каждый день.

— Он способен и на тысячу других поступков, — возвестил Шпайдель. — Он может, например, стать злым и язвительным, если потребуется отшить кого-нибудь, навязывающего нежелательное знакомство. Если позволит расписание, то будет продвигаться к цели как днём, так и ночью, причём в последнем случае притворяться, что спит Он прекрасно знает, как скрыть свою неспособность есть и пить. — Шпайдель тяжко и глубоко вздохнул. — Мы ничего не забыли. Никто не смог бы сделать это лучше.

— Я отдаю должное вашему изумительному мастерству, хотя пока не могу признать, что этот робот совершенен со всех точек зрения, — отчеканил Клюге, задёргивая шторы. — Только смерть отобранных нами людей послужит решающим доказательством успеха.

— Уильям Смит запрограммирован на сильнейшую ненависть к концентрации личной власти, насколько вообще оказалось возможным привить машине способность что-либо органически отторгать, — ответил Шпайдель. — Таким образом, он — идеальный инструмент для уничтожения носителей такого рода власти. Подождите немного, и вы увидите, к чему это приведёт!


Ньютон П. Фишер с трудом извлёк грузное тело из своего громадного лимузина, надул отвислые щёки и уставился злыми рыбьими глазками на спокойного, хорошо одетого молодого человека, ожидавшего его на тротуаре.

— Никаких комментариев! — прорычал он. — Проваливайте!

— Но, мистер Фишер, мне поручили…

— Мой совет, молодой человек, откажитесь от этого поручения. Я сыт по горло репортёрами.

— Пожалуйста, выслушайте, мистер Фишер. Меня зовут Уильям Смит, — потоком слов он пытался задержать эту важную особу, в то время как его взгляд стал пронзительным. — Если вы будете так любезны уделить мне всего лишь минутку вашего драгоценного времени…

— Я, кажется, ясно выразился! Без комментариев! — Фишер смотрел ему прямо в глаза, не ощущая ничего тревожного. Затем обратился к крепкому, выбритому до синевы человеку, который выскочил вслед за ним из машины: — Поусон, позаботьтесь, чтобы этот тип больше мне не досаждал, как, впрочем, и остальные прохвосты его пошиба.

Он величественно вошёл в здание. Никто не заметил непривычную неуверенность в его поступи, как только он переступил порог.

Скрестив руки на мощной груди, Поусон испепелил воинственным взглядом «репортёра», вскипая яростью оттого, что Смита, казалось, совершенно не волнует его грозный вид.

— Давай вали отсюда, мальчик. Твоя газетёнка сможет крупно подсуетиться с тиражом в тот день, когда мой босс преставится.

— Это не заставит себя ждать, — ответил ему Уильям Смит со странной уверенностью в голосе Он щелчком сдвинул шляпу на затылок и неспешно ушёл, сохраняя абсолютно невозмутимый вид.

— Нет, вы слышали, что он брякнул? — взорвался Поусон, обращаясь к водителю. — Вот наглец, уже готовит некролог. Ну и хитрец, а?! Нашёл над чем позубоскалить!

— Да он просто свихнулся, — бросил шофёр, выразительно покрутив пальцем у виска.

Поусон стал подниматься по ступенькам в здание, куда перед ним прошёл Фишер.

— Оставайтесь на месте, Лу, — бросил он на ходу. — Босс задержится ненадолго. — И он прошёл в двери.

Облокотившись на руль, беззаботно ковыряя спичкой в зубах, водитель отрешённым взглядом окинул улицу. Он видел, как Уильям Смит свернул за ближайший угол и скрылся из виду.

Поусон появился через пару минут. Он пулей вылетел из дверей и неловко, кубарем, скатился с лестницы. Добежав до машины, он схватился за ручку дверцы, переводя дух. У него как-то сразу пожелтели глаза, а лицо приняло оттенок скисшего теста.

Наконец через несколько секунд он смог выдавить:

— Боже мой!

— Что-то не так? — очнувшись, забеспокоился водитель.

— Всё рухнуло! Полетело в тартарары! — судорожно пытаясь набрать побольше воздуха в лёгкие, просипел Поусон. — Босс только что скончался.


Ничто в этом скромном офисе в Брюсселе не говорило о том, что его хозяин, Рауль Лефевр, был достаточно крупной фигурой, чтобы об этом узнали, взяли на заметку и решили устранить. Даже в его внешности не было ничего особенного. Стройный, элегантный брюнет, он был скорее похож на обыкновенного делового человека средней руки.

— Присаживайтесь, мистер Смит. — Его английский был безукоризнен, манеры утончённые. — Итак, вы имели деловые отношения с покойным Ньютоном П. Фишером Должен признаться, его смерть нас просто поразила. Она повлекла за собой немало потрясений.

— Как и было задумано, — словно невзначай бросил Уильям Смит.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что внезапная кончина Фишера привела к хаосу!

Опершись локтями о стол, Лефевр наклонился вперёд и медленно, чётко произнёс:

— Пресса ни в коей мере не утверждает, что мистер Фишер погиб насильственной смертью. Я не ошибся, вы заявляете, что он был убит?

— Казнён, — поправил его Уильям Смит.

Лефевр рассматривал его с нарастающим интересом.

— Кто вас послал сообщить мне об этом?

— Я явился сюда автоматически.

— Почему?

— Потому что вы стоите в списке следующим.

— Что значит «следующим»? В каком списке?

— В моём.

— Ах! — Лефевр резко, с быстротой змеи, готовой нанести укус, выдернул из-под стола руку. В ней поблёскивал крупнокалиберный с коротким стволом пистолет. — Я так понял, что вы добились встречи со мной мошенническим путём. И вы никак не связаны с Фишером. Вы всего лишь ещё один чокнутый в этом мире. Уже не первый раз придурки пытаются сделать меня своей мишенью. Но в моём положении от этого никуда не денешься.

— Вам не долго осталось мучиться, — успокоил его Уильям Смит.

— А я вообще не собираюсь как-то мучиться, — отрезал Лефевр. Он не отрывал глаз от Смита. Одной рукой он крепко сжимал нацеленный на того пистолет, другой нажал кнопку на столе. Человеку, ответившему ему, отдал распоряжение:

— Эмиль, проводите, пожалуйста, мистера Смита и проследите, чтобы ноги его здесь больше не было.

— А я и не собираюсь сюда возвращаться, — заявил Уильям Смит и вышел вместе с молчаливым Эмилем. Когда он переступал порог, Лефевр метнул в его сторону мрачный взгляд.

Перейдя улицу, Смит присел на свободную скамеечку в небольшом сквере напротив офиса Лефевра. Он застыл в ожидании. Время от времени он поглядывал, на телефонные провода, проходившие над его головой, словно прислушиваясь к разговорам.

Спустя двадцать четыре минуты у двери со скрипом остановился ветхий автомобиль. Из него вышел бородатый мужчина с чёрным докторским саквояжем. Явно очень торопясь, он бросился в здание. Уильям Смит продолжал ожидать, поглядывая на окна.

Прошло ещё пять минут, и кто-то опустил на них плотные шторы. Катафалка Уильям Смит дожидаться не стал.


Игнас Татареску любовно огладил чёрный, плотно облегавший его фигуру мундир, поправил на шее чёрную с золотом ленточку с орденом, украшенным брильянтами, разместив сверкающий крест точно посредине тройного ряда обшитых галуном петлиц.

— Этот Смит мог бы выбрать момент и получше, — проворчал он, обращаясь к слуге. — Но у него слишком серьёзные рекомендательные письма, чтобы не принять его. Лучше уж уделить ему пару минут. — Он внимательно изучил своё отражение в зеркале, поворачиваясь из стороны в сторону. — Я всегда могу найти несколько свободных минут для важных аудиенций. Что стало бы с этим миром, случись у меня нехватка времени?

— Это плата за величие, ваше превосходительство, — учтиво заметил слуга, изящно и легко принимая вид человека мелкого и недостойного.

— Без сомнения. Ладно, впустите его. И пусть принесут сладости, а также кофе и напитки.

Он занял любимое место под гигантским портретом, изображавшим его самого во весь рост, принял излюбленную учтивую позу и остался в таком положении до тех пор, пока не вошёл посетитель.

— Мистер Смит?

— Да, ваше превосходительство.

— Будьте любезны, присаживайтесь. — Сам Татареску воссел в украшенное затейливой резьбой кресло и потрогал кончиками пальцев стрелку на своих идеально отутюженных брюках. — По какому поводу вы изъявили желание меня увидеть, мистер Смит?

— По поводу вашего могущества и власти.

— Ах, — сразу оживился Татареску и продолжал с ложной скромностью: — Моя власть, так, как она устроена, исходит только от народа, от широких слоёв верноподданных, подлинных патриотов. Я больше всего сожалею о том, что этот простой факт не всегда правильно понимается…

— У вас её слишком много, этой власти, — перебил его Смит с какой-то пугающей резкой нотой в голосе.

Татареску от удивления часто заморгал, уставился на гостя, потом, придя в себя, издал смешок.

— Ну и дипломат! Вы добиваетесь, чтобы я вас принял, дал интервью, и тут же начинаете критиковать мою позицию, за которую — смею заметить вам это, молодой человек, — я так долго и решительно боролся.

— Тем более это печально, — заметил Уильям Смит.

— Что? Что за чертовщину вы мелете? — Татареску нахмурил брови, глядя в упор на собеседника.

— Тем мучительнее вам будет её потерять.

— Но у меня нет ни малейшего намерения отрекаться от своего поста. Татареску уйдёт с вершины власти только со смертью.

— Ну вот, вы сами это и сказали, — одобрительно согласился с ним Уильям Смит.

Не отводя от своего странного визитёра взгляда, Татареску тихо продолжил:

— Учтите, мы здесь не одни. Любой враждебный жест с вашей стороны — и вы мертвы. — Он повысил голос, переходя на крик: — Эй! Вышвырните этого ненормального отсюда! — Потом он обратился к Смиту: — Вам никогда больше не удастся добиться у меня аудиенции!

— Ясное дело, нет, — согласился Уильям Смит.

Полдюжины стражей — все мрачного и сурового вида сопроводили его до главных ворот. Взобравшись по извилистой и крутой тропинке на вершину соседнего холма, Смит присел и стал наблюдать за дворцом, оказавшимся прямо под ним. Наступали сумерки, и в городке замелькали огоньки.

Ему не пришлось слишком долго ждать Скоро монотонно зазвонили колокола и через городскую радиосеть по улицам и улочкам растеклось официальное сообщение: «Маршал скончался! Наш великий вождь!»


За трущобами Танжера, при входе в пустынную Улед Наилс, начинается Шария Афмед Хассан, обширный, мрачный и грязный район. По его улочкам с большой осторожностью пробирался Уильям Смит.

Пересчитывая низкие, встроенные в массивную стену двери, он нашёл наконец нужную и дёрнул за шнурок звонка. Вскоре из проёма высунулась голова араба с заострёнными чертами лица. Он принял его визитную карточку.

Смит услышал, как тот зашаркал шлёпанцами в темноте ночи по выложенному плитами двору, затем кто-то грудным голосом прошептал:

— Это гяур![1]

Прошло немало времени, прежде чем араб вернулся и сделал знак следовать за ним. Проведя Смита по настоящему лабиринту коридоров, он в конце концов добрёл до большой комнаты, завешанной коврами. Богатство её убранства резко контрастировало с убогостью квартала. Было очевидно, что в этом убежище сосредоточена большая власть, предпочитавшая оставаться в тени.

Войдя в помещение, Уильям Смит застыл, разглядывая белобородого старца, сидевшего прямо напротив, по другую сторону восьмиугольного низкого столика. Бросались в глаза нос с горбинкой, влажные, хитрые глаза, руки, спрятанные в широких, длинных рукавах.

— Моё имя Уильям Смит, — представился посетитель.

Старец кивнул и хрипло произнёс:

— Так написано в вашей визитной карточке.

— А вы — Абу Бен Сайд эс Харума?

— Да, это так. Ну и что из этого?

— Вам придётся вернуться в ту безызвестность и тень, откуда вы выкарабкались.

Абу Бен Сайд выпростал одну руку из рукава и погладил белую бородку.

— Вы мне отправили письмо, извещая о визите. Вы явились ко мне, чтобы поговорить о делах от имени Нового Порядка. Сейчас не ведутся боевые действия, последняя война закончилась уже давно. Необходимость в шифрованных посланиях отпала. Так что говорите яснее. Мне надоело читать между строк.

— Я выразился достаточно ясно.

— В таком случае, мне не всё понятно, — он поднял на посетителя влажные глаза, пытливо его рассматривая. Наступил критический момент для жертвы, которая абсолютно не догадывалась о неотвратимости гибели.

— Вы слишком долго находитесь у власти.

Абу Бен Сайд ударил в гонг, высившийся сбоку, и сухо заметил:

— Сейчас полнолуние. Именно в это время у Хакима-сапожника начинаются непорядки с головой. Прощайте, мистер Смит.

Вбежали трое слуг и, схватив Уильяма Смита за руки и за ноги, вышвырнули его на улицу. Громко хлопнула дверь. Звёзды мерцали в чёрно-фиолетовом небе.

Прижавшись к стене по соседству и спрятав руки в карманы, Уильям Смит выжидал, пока из тьмы не донеслись горестные, пронзительные стенания:

— Ай! Ай-й-й!

После чего он медленно удалился под тусклым светом серпа луны.


Некий Сальвадор де Марелла числился в списке клиентов пятым и последним. Сальвадор не был ни жёстким боссом, как Фишер, ни умным дельцом типа Лефевра, ни беспощадным тираном наподобие Татареску, ни хитрым старцем, похожим на Абу Бен Сайда. Он являлся обыкновенным оппортунистом, которому здорово повезло в жизни, и питал иллюзии относительно того, что фортуна его больше не оставит.

Сальвадор всегда пребывал в хорошем настроении, радовался жизни, производил впечатление игрока, которого вечно дружески шлёпают по спине, поскольку ему всегда везёт. Он принял Уильяма Смита в комнате, где блистало разноцветье двадцати бутылок и щебетали четыре полногрудые брюнетки. Уильям Смит весьма вежливо намекнул ему о скорой кончине. Реакция Сальвадора была типичной для человека такого склада: он долго и весело хохотал.

Так долго, что умер.


Когда Уильям Смит вернулся, все трое — Шпайдель, Вюрмсер и Клюге — его уже ждали. Первые двое, изображая ложную скромность, внутренне ликовали, третий оставался непроницаемым. Необходимости заслушивать отчёт посланника не было. Газеты, радио, телевидение уже поведали обо всём, что требовалось. Великие мира сего — даже те, кто прячется в тени, — не исчезают просто так, тихо и незаметно.

Войдя в помещение, Уильям Смит повесил шляпу и осмотрелся вокруг с видом директора, удовлетворённого тем, что весь его персонал в сборе.

— Отлично! — воскликнул Шпайдель, не скрывая радости. — Всё прошло превосходно, вплоть до быстрого и в полном соответствии с инструкциями возвращения. Это чем-то напоминает бумеранг, прилетающий обратно прямо в руки хозяина, чтобы тот мог пользоваться им сколь угодно, не правда ли?. Неужели верховному командованию захочется заиметь что-нибудь иное, нежели тысчонку таких вот непобедимых Смитов?

— Стоит их только запустить в любое государство, и оно вскоре будет обезглавлено, — усердствовал со своей стороны Вюрмсер. — Их главари быстренько перемрут, а тупые толпы начнут кружить на одном месте, как стадо перепуганных овечек.

Поджав губы, Клюге заявил:

— Я уже имел честь высказать вам своё мнение, господа: признаю изобретательность и хитроумность вашей идеи, как и её воплощение в жизнь, но не считаю, что вы достигли полного совершенства. К примеру, риск был бы намного меньше, если не делать противнику такого подарка, когда наш робот вынужден добиваться личной встречи со своими жертвами. Подобная тактика влечёт за собой целую цепочку совпадений, которые умный человек подметит и начнёт изучать.

— Но это неизбежно. Ему просто необходимо подойти на фокусное расстояние и некоторое время находиться близко к клиенту. А как же иначе?

— А не можете ли вы увеличить фокусное расстояние, тем самым расширив радиус действия лучей? Ну, скажем, на сотню ярдов. Высшее командование наверняка выделило бы фонды под такие исследования.

Шпайдель и Вюрмсер обменялись усталыми взглядами людей, вынужденных постоянно сталкиваться с тупостью. Затем Шпайдель всё же пояснил:

— Мы можем перенести точку фокуса хоть на милю и даже больше. Но никакой выгоды от этого не получим.

— Почему?

— Чем больше расстояние, тем больше потеря энергии. При воздействии на большом расстоянии роботу понадобилась бы масса времени для полной концентрации. Даже если он, допустим, сумел бы с такого расстояния попасть в цель и сфокусировать свои лучи, результат оказался бы ничтожным. Ясно, что это невозможно. Идея абсурдна сама по себе.

— Два ярда — вот оптимальное расстояние, позволяющее получить нужный результат, — поддержал его Вюрмсер. — Сверх того эффективность падает. Если же вы хотите добиться чего-то большего, то нам придётся снабдить робота бинокулярами-прожекторами, превышающими его самого по размерам в четыре раза, а самого робота превратить в ручного слона.

— Считайте, что я не заметил вашего сарказма, — сухо отрезал Клюге. — Я буду рекомендовать немедленно принять на вооружение и начать массовый выпуск этого роботооружия.

— Но только под нашим наблюдением, — вмешался Шпайдель. — Только мы двое знаем секреты производства и хотели бы их сохранить.

— Вам предоставят такую возможность, — пообещал Клюге. — Чем меньше людей будет знать о роботах, тем меньше вероятность утечки информации.

— Вот это толковая мысль. — Шпайдель встал перед Уильямом Смитом и проговорил: — Вы отменно выполнили задание. Генерал-полковник доволен вами. Высшее командование сделает так, что вскоре у вас появится тысяча братцев.

Уильям Смит ответил монотонно и спокойно, как всегда:

— Вы снабдили меня способностью в определённой степени размышлять. Этот дар некоторой рефлексии я получил потому — и вы об этом меня предупредили, — что в ходе выполнения заданий мне придётся проявлять известную инициативу. Вследствие этого я кое о чём подумал.

— О чём же именно?

— О власти. Я такой, каким вы меня создали. Вы заложили в мою программу отвращение и ненависть к ней.

— Точно. Это главная цель вашей деятельности.

— По вашему приказу я уничтожил власть других, — неуклонно продолжал развивать свою мысль Уильям Смит. — Но, выполнив это поручение, я передал дополнительное могущество вам.

— Естественно, — произнёс Шпайдель, забавляясь. — Силу можно уничтожить только с помощью другой силы.

— Этот вывод неоспорим и неизбежен, — согласился Уильям Смит. — Я специально создан для того, чтобы искоренять личную власть. Но, сделав это в одном месте, я возродил её в другом. Отсюда следует, что теперь я должен уничтожить вас.

— Мы предвидели ваши логические выводы, — Шпайделя явно интересовал этот разговор в чисто академическом плане изучения мышления своего подопечного. — Но вы не можете обратить смертоносные лучи против своих создателей, каким бы необходимым вам ни представлялось это действие, не так ли?

— Я должен был бы поступить с вами точно так же, как и с теми пятью лицами, которых вы мне указали. Но я не могу. Это запрещено. — Он постоял в глубоком раздумье, затем добавил: — В любом случае я всё равно этого не совершил бы, даже имея такую возможность.

Шпайдель явно не ожидал такого поворота в рассуждениях робота. Получалось, что специально встроенные в него механизмы блокирования совсем не нужны.

— А почему бы и нет?

— Потому что это передвинет возникший вопрос всего лишь на ступеньку выше. Тогда я стану обладателем этой возросшей власти. И буду в одиночку нести то бремя, ради уничтожения которого был создан.

— Вот это задачка, не правда ли? — улыбнулся Шпайдель.

Утвердительно кивнув, Уильям Смит с мрачным видом подтвердил:

— Мой мозг подсказывает, что я обязан вас ликвидировать. Но одновременно он утверждает, что это невозможно. Он считает, что даже если б это было мне разрешено, то всё равно оказалось бы делом бесполезным, так как в этом случае буду заражён я сам. Тем не менее это скорее кажущийся, чем настоящий тупик, и есть способ выйти из него. — Рука робота поднялась и потянулась к груди. — Я стою перед неразрешимой проблемой!

Шпайдель бросился, как тигр, в тщетной попытке помешать роботу, Вюрмсер завыл, словно раненый волк, а Клюге бросился на пол.

Половина улицы взлетела на воздух, и туча кирпичной пыли взметнулась высоко в небо.

Да, великая мощь скрывалась под красной кнопкой.

Перевод: Ю. Семёнычев

Вы вели себя очень грубо

Небольшой магазинчик в узком переулке выглядел запущенным. Можно было пройти мимо тысячу раз, не остановив на нём взгляда. Но на стекле окна, над зелёными занавесками, было написано небольшими буквами: «Продажа мутантов».

Глаза у Дженсена от удивления полезли на лоб. Он остановился, а потом вошёл внутрь.

— Беру шесть, — сказал он.

— Не жадничайте! — упрекнул человечек за прилавком.

У человечка была грива белых волос, водянистые глаза и малиновый нос, которым он беспрестанно шмыгал. Его братья (если они у него были) наверняка околачивались где-нибудь около Белоснежки.

— Послушайте, — сказал Дженсен, обводя магазинчик пристальным взглядом, — давайте поговорим серьёзно, а? Ну как, спустимся с небес на землю?

— А я и так на земле. — И в доказательство этого человечек топнул ногой.

— Хочу верить, — допустил Дженсен. Он навалился на прилавок и уставился коротышке в лицо. — Эти ваши мутанты — они какие?

— Худые и толстые, — ответил хозяин. — А также длинные и короткие. А ещё нормальные и чокнутые. Может, у мутаций и есть границы, но только мне они не известны.

— Я знаю, кто чокнутый, — хмыкнул Дженсен.

— Кому и знать, как не вам, — подтвердил человечек.

— Я ведь газетчик, фельетонист, — многозначительно сказал Дженсен.

— Доказательство вполне убедительное, — согласился коротышка.

— Доказательство чего?

— Кто чокнутый.

— Подходяще, — признал Дженсен. — Люблю весёлых и находчивых, даже если у них не все дома.

— Таких невежливых газетчиков я ещё не встречал, — заметил человечек. Он вытер глаза, высморкался и посмотрел, моргая, на посетителя.

— Меня извиняет моё положение. Ведь я возможный покупатель. А покупатель всегда прав — разве не так?

— Не обязательно.

— Вы это поймёте, если не хотите разориться, — уверил Дженсен и начал разглядывать полки по ту сторону прилавка. Они были заставлены разными, самой диковинной формы банками и склянками. — Так вот, насчёт этих мутантов.

— Да?

— Что это за махинация?

— Я продаю их — это махинация?

— Ещё бы! — сказал Дженсен. — Вы хоть знаете, что такое мутант?

— Должен бы знать.

— Конечно, должны — но знаете?

— Безусловно.

— Тогда что такое мутант?

— Ха! — Человечек дёрнул носом, и цвет носа сразу стал гуще. — Так вы не знаете сами?

— Развожу их десятками. Я крупный специалист.

— Правда? — усомнился человечек. — Как ваше имя?

— Дженсен. Альберт Эдвард Мэлакай Дженсен из «Морнинг колл».

— Никогда о вас не слышал.

— И не могли, ведь для этого надо уметь читать. — Дженсен набрал воздуха и продолжал:

— Мутант — это урод, который получается в одном случае из миллиона. Тяжёлая частица — ну, какой-нибудь космический луч — бьёт по гену, и когда приходит срок, на руках у мамаши нечто для показа в цирке. Так что…

— Неверно! — резко оборвал его человечек. — Мутант — это организм с радикальным изменением душевного или физического склада, передающимся потомству независимо от того, искусственными или естественными причинами вызвано это изменение. Свойства всех моих мутантов передаются их потомству, из чего следует, что мои мутанты настоящие.

— Значит, вы изменяете любые живые существа и даёте гарантию, что приплод будет такой же, как родители?

— Именно так.

— Тогда вы, наверно, бог, — сказал Дженсен.

— Ваше кощунство ничем не оправдано, — с негодованием отозвался человечек.

Будто не слыша, Дженсен снова обвёл пристальным взглядом ряды банок и склянок.

— Что это?

— Сосуды.

— Это я и сам вижу. А что в сосудах — растворённые мутанты?

— Не говорите глупостей.

— Я никогда не говорю глупостей, — заверил Дженсен. — Вы торгуете мутантами — должны же вы где-нибудь их хранить.

— Да, торгую.

— Так написано на окне. Что это за махинация?

— Я же говорил вам — никакой махинации нет.

— Прекрасно. Я покупатель. Покажите мне несколько мутантов помоднее. Что-нибудь вечернее и сногсшибательное.

— У меня не магазин одежды, — отозвался человечек. — Вам нужно платье с глубоким вырезом. Вы бы выглядели в нём убийственно.

— Пусть вас это не волнует. Мутанта, пожалуйста, — больше я ничего у вас не прошу.

— Что-нибудь определённое? — спросил хозяин.

Дженсен задумался.

— Да. Я хочу купить голубого носорога в семнадцать дюймов длиной и весом не больше девяти фунтов.

— В серийном производстве такого нет. Придётся делать специально.

— Вы знаете, почему-то я этого ожидал. Чувствовал как-то, что эта просьба не совсем обычная.

— Нужно две, а может быть, даже три недели, — предупредил человечек.

— В этом не сомневаюсь. Месяцы и годы. Да что там — жизнь!

— Я мог бы предложить вам розового слона, — продолжал хозяин. — Примерно такой же величины.

— Слонов никто не берёт. В любой забегаловке их полно.

— Да, их довольно много. — Он пригладил белые волосы, вздохнул. — Похоже, что я ничем не могу быть вам полезен.

— Покажите мне мутанта! Любого! Самого дешёвого! — почти прокричал Дженсен.

— Ради бога, пожалуйста!

Человечек вытер глаза, шмыгнул раза два носом и скрылся за дверью, которая вела в задние помещения магазина.

Перегнувшись через прилавок, Дженсен дотянулся рукой до небольшой, необычной по форме стеклянной банки. Она была наполнена до половины какой-то оранжевой жидкостью. Дженсен отвинтил крышку и понюхал. Запах наводил на мысль о первосортном виски, фантастически концентрированном. Он с грустью поставил банку на место.

Хозяин вернулся. На руках у него был белый щенок с чёрным пятном вокруг одного глаза. Он почти бросил его на прилавок.

— Пожалуйста — дёшево и сердито.

— Ясно, — сказал Дженсен. — На вас надо подать в суд.

— Почему?

— Какой это мутант?

— Вам лучше знать, — с оскорблённым видом сказал человечек, — ведь вы крупный специалист в этой области.

Подхватив щенка, он повернулся к двери, из которой его вынес.

— Какой умник нашёлся! — презрительно ухмыльнувшись, проговорил щенок, прежде чем дверь за ними захлопнулась.

Когда хозяин появился снова, Дженсен сказал:

— Я слышал, как он говорит. Это же самое проделывает Чарли Маккарти[2], да и другие куклы могут это делать.

— Вполне возможно.

Человечек чихнул и громко задвигал на полках банками.

— Это вам проделает любой эстрадный чревовещатель, — не унимался Дженсен, — только с бо́льшим блеском и оригинальностью.

— Вполне возможно, — повторил хозяин.

— Я человек дотошный, — продолжал Дженсен. — Когда попадается что-нибудь интересное для газеты, меня за уши не оттащишь. С места не сдвинусь, пока не будет полной ясности — вот я какой.

— В этом я не сомневаюсь.

— Вот и хорошо. Давайте посмотрим на это просто: вы продаёте мутантов или, во всяком случае, так утверждаете. Тут новостей на несколько строчек, но строчка оттуда, строчка отсюда — и пожалуйста, фельетон готов.

— Серьёзно? В самом деле?

Ошеломлённый, судя по всему, этим сообщением человечек поднял белые брови.

— Хороший фельетон, — зловеще продолжал Дженсен, — написанный опытным фельетонистом, рассказывает много всякого интересного. Его читают. Иногда в нём рассказываются приятные вещи, иногда неприятные. Полиция читает неприятные и благодарна, что я обратил на них её внимание. Обычно, правда, она запаздывает: чаще герой моего произведения прочитывает его раньше и успевает смыться. Понятно?

— Нет, непонятно.

Дженсен хлопнул по прилавку ладонью.

— Вы только что пытались всучить мне щенка. Он сказал: «Какой умник нашёлся!» Я слышал это собственными ушами. Это обман. Приобретение денег нечестным путём. Мошенничество.

— Но ведь я никаких денег не приобрёл. — Человечек пренебрежительно махнул рукой. — Деньги! К чему они мне? Я никогда не беру денег.

— Вот как, не берёте? Тогда что вы хотите за своего трепливого щенка?

Опасливо оглядевшись, человечек перегнулся через прилавок и еле слышно прошептал что-то.

Дженсен вытаращил глаза и сказал:

— Вот теперь я окончательно убедился, что вы псих.

— Некоторых материалов мне очень не хватает, — извиняющимся голосом объяснил человечек. — Неорганических сколько угодно, а вот животной протоплазмы нет. Столько сил и времени надо потратить, чтобы приготовить самому!

— Могу себе представить. — Дженсен посмотрел на часы. — Покажите мне одного настоящего, подлинного мутанта, и я вас прославлю в воскресном номере. В противном случае…

— Да я сам мутант, — скромно сказал хозяин.

— Вот как? И что же это вы такое можете делать?

— Всё могу. — И, помолчав, добавил: — Ну, если не всё, так почти всё. То, что я могу поднять один, без посторонней помощи. Более тяжёлое — нет.

Дженсен оскорбительно хихикнул.

— И вы можете делать других мутантов?

— Могу.

— Тогда валяйте, делайте. Мне нужен голубой носорог в семнадцать дюймов длиной, весом не больше девяти фунтов.

— Я не могу сделать носорога в один миг — нужно время.

— Это мы уже слышали. Бесконечные отговорки! — Дженсен нахмурился. — Ну а розовый, чистой воды алмаз величиной с ведро вы могли бы сделать?

— Если бы он на что-нибудь годился. — Человечек с ожесточением откашлялся и вдвинул какую-то банку туда, где ей надлежало стоять. — Драгоценный камень такой величины ничего бы не стоил. И понадобилось бы немало времени, чтобы его изготовить.

— Ну вот, опять! — Дженсен со значением посмотрел на заставленные склянками полки. — Сколько они вам платят?

— Кто?

— Поставщики наркотиков.

— Не понимаю.

— Да уж куда там! — Лицо Дженсена, почти вплотную приблизившееся к собеседнику, выражало цинизм человека, хорошо знакомого с изнанкой жизни. — Надпись на окне — это для отвода глаз. Слова имеют другой смысл. Ваши клиенты называют «мутантом» сосуд с зельем, от которого они на седьмом небе.

— В сосудах растворы, — сказал хозяин.

— Кто в этом сомневается? — подхватил Дженсен. — Деньги наркоманов растворяются в банках пачками.

Он показал на ту, которую нюхал в отсутствие хозяина:

— Сколько за эту?

— Нисколько, — ответил, протягивая ему банку, человечек. — Но посуду верните обязательно.

Взяв банку, Дженсен снова открыл её и понюхал. Окунув палец, с опаской лизнул его. На лице у него появилось выражение блаженства.

— Беру назад слова про наркотики. Я всё понял. — Мягко, чтобы не пролить ни капли, он взмахнул рукой, которая сжимала склянку. — Незаконная торговля спиртным — девяносто шесть градусов и никакого налога. — Он обсосал палец. — Какая мне разница? Кто-то большой специалист в этом деле, а также большой специалист по увиливанью от налогообложения. Считайте меня своим клиентом — буду наведываться регулярно.

Дженсен сделал глоток. Будто факельное шествие проследовало через его глотку.

— Ух!

Он перевёл дыхание и с нескрываемым уважением оглядел банку. Она была невелика, вмещала не больше одной пятой пинты. Жаль. Он снова поднёс её ко рту.

— Ваш должник. Пью за беззаконие!

— Вы вели себя очень грубо, — сказал человечек. — Запомните это.

Насмешливо улыбаясь, Дженсен запрокинул голову и проглотил остаток. В животе у него будто что-то взорвалось. Стены магазина широко раздвинулись, снова сдвинулись. В течение пяти секунд, пока ноги его слабели, он шатался, а потом словно сломился в поясе, и пол ударил его в лицо.


Одна за другой пронеслись вечности, долгие, туманные, полные глухих звуков. Кончились. Медленно, как после страшного сна, Дженсен возвращался к действительности.

Он стоял на четвереньках на листе льда или чего-то похожего на лёд. Прямо как собака, и к тому же какой-то одеревенелый. Голова была свинцовая, словно после похмелья, перед глазами всё расплывалось. Чтобы прийти в себя, он потряс головой.

С трудом, но мысли начали к нему возвращаться. Тайная продажа наркотиков. Он наткнулся на неё случайно и стал любопытничать. Кто-то подкрался сзади и оглушил его. Вот как бывает, когда распустишь язык и начинаешь задавать никому не нужные вопросы.

«Вы вели себя очень грубо. Запомните это!»

Подумаешь, грубо! Скоро он совсем очухается, вернутся силы, и тогда он станет не то что грубым, а просто до предела вульгарным. Разберёт мозгляка на части и раскидает их по окрестностям.

Глаза теперь более или менее видели — скорее менее, чем более. Странные какие-то и жутко близорукие. Зато нос работает великолепно — чует бог знает сколько всяких запахов, даже запах перегретого мотора где-то ярдах в пятидесяти. Но глаза — просто никуда.

И всё-таки он увидел, что лёд на самом деле вовсе не лёд. Скорее это было стекло, толстое и холодное. Далеко внизу виднелся другой такой же лист, под ним, ниже — ещё один, а прямо перед его глазами была крепкая проволочная сетка.

Он попытался встать на ноги, но спина будто окаменела и отказывалась разогнуться. Ноги не повиновались. Ну и двинули же его! По-прежнему на четвереньках он как-то неуклюже и сонно переместился к преграждавшей ему путь сетке. Совсем близко, хотя говорящих он не видел, послышались голоса.

— Она просит аравийскую гончую — салуки — с телепатическими способностями. Надо как-то достать.

— Потребуется десять дней, — ответил голос человечка.

— Её день рождения в следующую субботу. У вас точно будет к этому времени?

— Совершенно определённо.

— Прекрасно, беритесь за дело. Я хорошо вас отблагодарю, когда приду за покупкой.

Дженсен прищурился и близоруко покосился через сетку на какую-то блестящую поверхность напротив. Тоже стекло, а за ним другой ряд затянутых сеткой пустых полок. На стекле какие-то неясные, исчезающие тени. Будто далёкое окно, И на нём надпись. Слова надписи перевёрнуты, буквы неясные. Он очень долго в них вглядывался, пока не разобрал наконец: «Продажа мутантов».

Он посмотрел прямо перед собой и увидел какое-то отражение, более чёткое. Он передвинулся в сторону. Отражение передвинулось тоже. Он тряхнул головой. Оно тоже тряхнуло. Он открыл рот — отражение открыло свой.

Тогда он закричал, словно его резали, но послышался только тихий всхрап. Отражение захрапело тоже.

Оно было голубое, в семнадцать дюймов длиной, и на его безобразном носу торчал рог.

Перевод: К. Фенлар

Неспешиты

Он уверенно шагал по направлению к Ведомству Назначений. Причиной такой уверенности были долгие годы службы, большой опыт и высокое воинское звание. Много лет назад, вызванный сюда в первый раз, он волновался так же, как сегодня волнуются желторотые юнцы, получая этот не терпящий возражений приказ явиться в назначенное время. Но это было давно, очень давно. Теперь он поседел, в уголках глаз прорисовывались морщины, а на эполетах красовались серебряные листья дуба. Всё, что ему пришлось повидать, услышать и узнать за свою жизнь, уже лишило его способности удивляться.

Маркхэм предлагал ему трудную задачу. Такова была его работа: ковыряться в мусорной куче лаконичной, искажённой и неправдоподобной информации, выискивать там конкретные проблемы и сваливать их на первого попавшегося, кого он считал подходящим для подобного дела. Нужно сказать, что его жертвы часто бывали недовольны, сбиты с толку или даже терпели неудачу, но в конце концов они никогда не скучали. Все задания отличались оригинальностью, а их решения казались порой фантастичными.

Детектор уловил тепло его тела, и входная дверь бесшумно распахнулась. Он вошёл в помещение, опустился на стул перед столом и с невозмутимым спокойствием посмотрел на тучного человека, сидевшего за ним.

— А, командор Лейф, — располагающе произнёс Маркхэм, перекладывая и приводя в порядок какие-то бумаги. Затем взял в руки самый верхний документ и стал его внимательно изучать. — Мне сообщили, что ремонт «Громовержца» уже закончен, экипаж на месте, и всё готово к полёту.

— Совершенно верно.

— Так вот, у меня для вас есть одно задание. — На лице Маркхэма появилась зловещая улыбка, неизменно сопровождавшая подобную фразу. После долгих лет наблюдений он пришёл к выводу, что все задания в большей или меньшей степени несерьёзны, за исключением тех, где речь может идти о многочисленных жертвах. — Я вижу, что вы готовы и с нетерпением ожидаете нового путешествия.

— Я готов всегда, — ответил командор Лейф.

От сильного нетерпения он избавился три недели назад.

— Здесь у меня последняя сводка донесений разведчиков, — продолжал Маркхэм. Он пренебрежительно махнул рукой в сторону документа. — Вы знаете, что они из себя представляют. Выжатые до предела, а то и вовсе сумасшедшие. Когда мы получаем подробное сообщение с научно обоснованными выкладками, для нас это просто праздник.

— Это результат специальной подготовки, — заметил Лейф. Разведчики — не учёные. Они ненормальные, которым нравится блуждать в самых отдалённых районах космоса в полном одиночестве, рассчитывая только на самих себя. Опытные пилоты, желая поразмяться вне стен корабля, они сообщают первое, что попадается им на глаза. Такие люди полезны и необходимы. Недостатки их работы восполняют те, кто следует за ними.

— Разумеется, — подозрительно быстро согласился Маркхэм. — Именно поэтому мы хотим, чтобы вы сделали следующее.

— Что на этот раз?

— У нас есть последнее донесение Бойделла, прошедшее через несколько промежуточных Секторов. Полная несуразица. — Меркхэм раздражённо хлопнул рукой по лежавшему на столе донесению. — Этого разведчика прозвали Болтун Бойделл. У него есть одна странность — он так скуп на слова, как будто каждое их них стоит ему пятьдесят долларов.

— Вы хотите сказать, что он слишком разговорчив? — улыбнулся Лейф.

— Слишком? Да он сообщил нам меньше, чем ничего. — Маркхэм громко фыркнул. — Восемнадцать совершенно неизвестных планет, и не более десяти слов о каждой. Он открыл в общей сложности восемнадцать планет в семи прежде не исследованных системах, а доклад об этом не занимает и половины страницы.

— С такими темпами на большее просто не остаётся времени, осмелился высказать своё мнение Лейф. — Чтобы написать книгу о новом мире, нужно некоторое время там пожить.

— Возможно. Но эти безголовые разведчики могли бы работать лучше, и пора бы им научиться говорить понятнее, — в подтверждение своих слов он ткнул пальцем в донесение. — Вот, к примеру, здесь: посетил одиннадцатую планету, которую назвал Идио по той причине, что она показалась ему какой-то ненормальной. Его сообщение содержит всего четыре слова: «Она ваша. Добро пожаловать». Как вы это понимаете?

Лейф задумался.

— Она пригодна для обитания людей. Там нет сопротивления местного населения, ничего, что помешало бы нам захватить её. Но, по его мнению, она нам ни к чему.

— Почему?

— Не знаю. Для этого мне нужно побывать там.

— Бойделлу известна причина, — уже разгорячился Маркхэм. — Не следовало ему напускать такого туману, что ничего не разберёшь.

— Он разъяснит всё, когда вернётся в штаб своего Сектора.

— Это может случиться через месяц, а может через год, а то и через несколько лет, особенно, если ему повезёт пополнить запасы горючего и заменить отработанные модули на дальних постах. Такие разведчики не соблюдают расписание. Они забираются, куда только смогут, и так же возвращаются. «Цыгане Галактики» — так им нравится называть себя.

— Они выбрали свободу, — возразил Лейф.

Маркхэм никак не отреагировал на это замечание.

— Как бы там ни было, вопрос Идио достаточно незначителен. Я поручу его кому-нибудь из молодых. Это будет для него полезным в плане приобретения опыта. Более сложные, а, возможно, и опасные головоломки достанутся старшим, таким, как вы.

— Какое у вас самое неприятное задание?

— Четырнадцатая планета по списку Бойделла. Он дал ей имя «Планета Вечности», хотел бы я знать, почему. Код этой планеты по его записям 0/1.1/0.7. Это означает, что там можно находиться без специального снаряжения, она того же типа, что и Земля, её масса больше массы Земли на одну десятую и на ней существует разумная форма жизни отличного от нашего типа интеллекта, но по его уровню теоретически с нами сравнимая. Он назвал эту форму «Неспешиты». Похоже, что, раздавая имена, он пишет первое, что стукнет ему в голову.

— Что он передаёт относительно их?

— Ха! — передёрнулся Маркхэм. — Одно слово. Только одно слово.

Он сделал паузу, а затем произнёс:

— «Непобедимые».

— Что?

— «Непобедимые», — повторил Маркхэм. — Слово, которого не должно быть в языке разведчика.

Уже совсем выйдя из себя, он нервно выдвинул ящик стола и достал из него регистрационный журнал.

— До этого полёта им отрыта, нанесена на карту и описана четыреста двадцать одна планета. Сто тридцать семь из них признаны пригодными для человеческой жизни, на них высажены как крупные, так и небольшие партии поселенцев. Обнаружено и контролируется шестьдесят две формы жизни.

Он положил регистрационный журнал назад в стол.

— И там, во тьме, приходит же на ум космическому бродяге такое слово: «Непобедимые».

— Я могу предложить только одну разумную причину, — заговорил Лейф.

— И что же это за причина?

— Возможно, они действительно непобедимые.

Маркхэм не поверил своим ушам.

— Если это шутка, командор, то в плохом стиле. Кто-нибудь мог бы посчитать её крамольной.

— В таком случае, можете ли вы предложить иную, менее мрачную?

— У меня иной подход к этой проблеме. Я посылаю туда вас, чтобы вы разобрались в этом. Великий Совет особо отметил, чтобы это задание было поручено именно вам. Они считают, что если какие-нибудь ещё неизвестные инопланетные формы жизни сумели застращать одного из наших разведчиков, мы должны узнать о них возможно больше. И чем быстрее, тем лучше.

— Здесь нет ничего, что указывало бы на то, что они действительно запугали Бойделла. Если бы это было так, он сообщил бы нам больше, намного больше. Реальная угроза первого класса — единственное, что могло бы заставить его болтать без умолку.

— Это всё гипотезы, — сказал Маркхэм. — Нам не нужны догадки. Мы хотим знать факты.

— Хорошо.

— Обдумайте ещё следующие моменты, — добавил Маркхэм. — До сих пор ни одна форма жизни не была способна противостоять нам. Я не понимаю, как это вообще возможно. Любые существа, обладающие хотя бы одним атомом разума, быстро разбираются, с какой стороны бутерброд намазан маслом, если конечно, они употребляют хлеб и любят масло. Если мы являемся к ним и предлагаем им знания, а они выполняют за нас физическую работу, это выгодно как нам, так и им. И вскоре их жизнь улучшается настолько, что им просто нет смысла жаловаться. Если Сирианские Осторожийцы гнут спину на наших шахтах, а потом улетают домой на собственных вертолётах, каких никогда не было у их предков, с чего бы это вдруг им плакаться?

— Я никак не могу взять в толк ваше пояснение, — сухо заметил Лейф.

— Я утверждаю, что силой, безжалостностью, аргументацией, убеждением, поучением и примерами, апеллируя к их разуму или прибегая к любой другой тактике, соответствующей обстоятельствам, мы можем контролировать и использовать любую форму жизни в космосе. Эта теория проверена тысячелетиями — и она работает. Мы доказали, что она работает. Мы заставили её работать. Один единственный случай, когда мы позволим себе отступить от неё и признаем себя побеждёнными, — и с нами всё кончено. Мы придём в упадок и исчезнем вместе со всеми другими дикими ордами.

Он сгрёб все бумаги на столе в одну кучу.

— Разведчик признал себя побеждённым. Наверняка он сумасшедший. Но из-за сумасшедших может подняться паника. Великий Совет уже встревожен.

— Значит, я вызван для того, чтобы заняться поисками успокоительного сиропа?

— Да. Найдите Пэрриша в картографическом департаменте. Он даст вам координаты этой мусорной ямы — Планеты Вечности.

Вставая, он протянул руку:

— Спокойного рейса и счастливого возвращения, командор.

— Благодарю.

«Громовержец» висел на сбалансированной орбите, его экипаж изучал новый мир, проплывающий под ним. Это была Планета Вечности, вторая система звезды, очень напоминавшей Солнце. Всего здесь насчитывалось четыре планеты, но только вторая из них дала приют жизни в поддающейся обнаружению форме.

Планета Вечности представляла собой приятное зрелище — крупный голубовато-зелёный шар, сияющий в ярком солнечном свете. Территория её суши была больше по сравнению с земной за счёт меньших водных пространств. Можно было различить небольшие, совершенно бесснежные горные массивы, а также многочисленные реки и озёра между поросшими лесом холмами, которые, как морщины, избороздили всю поверхность планеты, оставляя на ней редкие равнины. Гряды облаков скрывали землю наподобие набухших комочков шерсти и ваты.

В мощные бинокли были видны города и небольшие посёлки: большинство из них располагалось на открытых участках, от которых вниз, по направлению к рекам, простирались густые леса. В долинах между холмами извивались широкие дороги с тонкими паутинками мостов. Более крупные города были соединены неясными линиями, напоминавшими железнодорожную колею, но определить их истинное предназначение на таком расстоянии было трудно.

Опустив свой бинокль, первым заговорил социолог Пэскью:

— Если допустить, что ночная сторона практически идентична дневной, то, основываясь на других планетарных вычислениях, я оцениваю общую численность их населения не более, чем в сто миллионов. Достаточно пересчитать горошины в одной банке, чтобы знать их приблизительное количество в других. Самое большее — сто миллионов.

— Это закон для планет этой массы и их скорости размножения, не так ли? — спросил командор Лейф.

— Не обязательно. В далёком прошлом население Земли тоже не превышало эту цифру. Но сравните теперь.

— Вы имеете в виду, что эти неспешиты — относительно молодой вид?

— Возможно. Но с другой стороны, они могут быть престарелым и быстро вымирающим видом. Также можно предположить, что они просто медленно размножаются, и их естественный прирост невелик.

— Меня теория умирания не убеждает, — включился в разговор Уолтерсон, геофизик. — Если бы когда-то их было намного больше, то на планете и сейчас остались бы какие-то следы. Прошлое величие заметно и спустя века. Вы помните тот город, что мы обнаружили на Геркулесе? Даже обитатели планеты ничего о нём не знали, а увидеть его можно было только со значительной высоты.

Они снова принялись внимательно изучать обширные лесные пространства, теперь уже в поисках там размытых правильных линий, но так ничего и не обнаружили.

— Они возникли исторически недавно или медленно размножаются, решил, наконец, Пэскью. — Таково моё мнение на этот счёт.

Хмуро взирая на голубовато-зелёный мир, Лейф медленно произнёс:

— По нашим проверенным космическим стандартам мир, насчитывающий сто миллионов обитателей, слабый. И, конечно же, этого недостаточно, чтобы привести в состояние ужаса даже самого мелкого бюрократа, не говоря уже о целом Совете.

Он повернулся и, увидев только что вошедшего связиста, вопросительно поднял бровь:

— Ну что там?

— Сигнал из Девятого Сектора, сэр.

Распечатав уже расшифрованное сообщение, Лейф стал читать его вслух:

[19.12. Внеземное пространство. Штаб Обороны командиру боевого корабля «Громовержец». Лёгкий крейсер «Пламя» под командованием лейтенанта Мэллори направляется в ваш Сектор для инспекции Идио. Двадцатая эскадра тяжёлых крейсеров приведена в боевую готовность в космопорте Арлингтона, Сектор Девять. Настоящим вы уполномочиваетесь вызвать перечисленные силы в случае необходимости, принимая над ними командование. Ратбоун, Командующий Оперативным Департаментом. Штаб Обороны. Земля.]

Он положил сообщение к другим таким же и, пожав плечами, сказал:

— Кажется, они всё-таки решились.

— Да уж, — насмешливо согласился Пэскью. — Итак, они приготовили нам подкрепление, которое мы сможем без проблем позвать на помощь, и которое находится слишком далеко, чтобы нам таковую оказать. «Пламя» долетит сюда не раньше, чем через семь недель, кораблям в Арлингтоне понадобится не менее девятнадцати — двадцати недель, даже используя суперускорители. К этому времени нас можно уже поджарить, съесть, икнуть и забыть.

— Я вообще не пойму, из-за чего вся эта кутерьма? — выразил своё недовольство Уолтерсон. — Этот разведчик Бойделл побывал здесь, и никто у него ничего не отъел, ведь так же? А там, где прошёл один, пройдёт и тысяча.

Пэскью посмотрел на него с сожалением.

— Одинокий чужак вряд ли кого испугает. В этом преимущество разведчиков. Вспомните Реми П. Тот парень, его звали Джеймс, открывает её, высаживается, заводит дружеские отношения, становится братом по крови, наконец, улетает, провожаемый восторженными криками её доверчивых обитателей. А потом там приземляются три корабля с солдатами. Местным жителям этого не понять. В психологии ремитян решающим фактором является количество. В результате — война с планетой Реми, если вы помните историю, была долгой, ожесточённой и нам обошлась дорого.

— Я знаю историю достаточно хорошо, чтобы напомнить вам, что в те доисторические времена использовались обычные тупоголовые космические полицейские, и не было людей, специально подготовленных к контакту, резко возразил ему Уолтерсон.

— Тем не менее, то, что когда-то уже имело место, может повториться снова.

— Вот об этом я сейчас и думаю, — вмешался в дискуссию Лейф. Могут ли они, едва завидев боевой корабль длиною в полтора километра, сразу же начать какие-либо действия, которые привели бы к значительным действиям? Или, чтобы смягчить первый контакт, мне лучше рискнуть экипажем спасательного катера? Жаль, что этот Бойделл не слишком разговорчив.

Нервно покусывая верхнюю губу, он снял трубку переговорного устройства и вызвал рубку связи.

— Есть ли что-нибудь от Бойделла?

— Нет, командор, — ответил голос в трубке. — В Девятом Секторе считают, что ничего ждать и не приходится. Они только что сообщили, что он даже не отвечает на их запросы. По их мнению, Бойделл сейчас вне радиуса досягаемости. Последний раз его наблюдали уже за пределами слышимости.

— Ладно.

Лейф небрежно бросил трубку и снова стал внимательно всматриваться в ландшафт, простиравшийся в видовом иллюминаторе.

— Мы ждём уже семь часов, и никто нами не заинтересовался. Там внизу не видно даже признаков волнения. Держу пари, что у них нет не то что кораблей, а даже простейших летательных аппаратов, так же как нет и космических обсерваторий. Они слаборазвиты в нашем понимании.

— Но они могли достичь прогресса на каком-то другом пути развития, — высказал своё мнение Пэскью.

— Именно это я и имел в виду, — нетерпеливо бросил Лейф. — Мы висим в зоне видимости телескопов достаточно долго. Если бы они были способны эффективно противостоять нам, мы бы это уже испытали. Я не склонен выяснять, кто на самом деле эти неспешиты, послав туда нескольких человек в невооружённой шлюпке. Мы совершим посадку на «Громовержце». Надеюсь, с головой у них всё в порядке.

И он стремительно направился к главной рубке управления, отдавая на ходу необходимые распоряжения.

Место для посадки было выбрано на плоской, без единого деревца, вершине утёса в четырнадцати километрах к югу от крупного города. Более подходящего места не стоило и искать. Огромный, длиною в полтора километра корабль приземлился, не причинив никому никакого вреда. Грунт здесь был достаточно твёрдым, чтобы не просесть под его весом. Некоторое возвышение давало стратегическое преимущество орудиям «Громовержца».

Несмотря на близкое расстояние, город был вне поля зрения, скрываемый заступавшими его холмами. Через долину проходила узкая дорога, но сейчас на ней не было никакого движения. Между этой дорогой и утёсом пролегали двухколейные железнодорожные пути с приблизительно полуметровой шириной колеи и гладкими, без стыков, рельсами из серебристого металла, проложенными в углублениях бетонного или иного, подобного ему, основания.

Громадный, чёрный, несущий в себе что-то зловещее «Громовержец» безмолвствовал, наглухо задраив все входные люки и одновременно открыв орудийные амбразуры. Лейф напряжённо изучал железную дорогу, ожидая звонка из измерительной лаборатории. Вскоре тот прозвучал. Он снял трубку и услышал голос Шэллома:

— Воздух пригоден для дыхания, командор.

— Это мы знали и раньше. Разведчик дышал им и не умер.

— Так точно, командор, — спокойно согласился Шэллом. — Но вы интересовались точным анализом.

— Да. Ведь мы не знаем, сколько находился здесь Бойделл. Может, день, а может, неделю. Как бы там ни было, но для нас этого не достаточно. Его могло скрутить, пробудь он здесь месяц или два, испытав длительное его воздействие. Нас интересует безвредность атмосферы для постоянного пребывания.

— Практически безвредная, командор. Довольно много озона и аргона, а в остальном очень похожа на земную.

— Хорошо. Тогда откроем люки и позволим экипажу размять ноги.

— Вот ещё кое-что интересное, — продолжал Щэллом. — Предварительные исследования заняли семь часов двадцать две минуты. За это время продольное смещение выбранной на экваторе точки составило около трёх десятых градуса. Это значит, что период обращения планеты вокруг своей оси приблизительно равен одному земному году. Их день и ночь длятся по шесть месяцев.

— Спасибо, Шэллом, — нисколько не удивившись подобному сообщению, закончил разговор Лейф.

Он связался с главным машинным отделением и приказал Бентли открыть силовые замки люков и шлюзов.

Потом позвонил лейтенанту Хардингу, командиру пехотинцев, и разрешил выйти наружу четвёртой части его личного состава при условии, что они возьмут с собой оружие и будут отходить дальше пределов досягаемости орудий «Громовержца».

После этого он развернулся на своём пневматическом кресле к иллюминатору, разместил ноги на небольшом выступающем подоконнике и стал спокойно созерцать инопланетный пейзаж. Уолтерсон и Пэскью с видом людей наблюдавших за огоньком, бегущим по потянувшемуся к пороховой бочке бикфордову шнуру, нетерпеливо топтались рядом.

Снова позвонил Шэллом и доложил о результатах измерений гравитационного и магнитного полей. Через несколько минут он уже сам пришёл в командирскую рубку с более подробной информацией об атмосферной влажности, барометрических колебаниях и уровнях радиации. Казалось, ему безразлично, что творится на окружающих корабль холмах, до тех пор пока это не зафиксируют его датчики. По его мнению, никакой реальной опасности не существовало, если она не отражалась на подрагивании стрелок или на светящихся бликах экранов.

Снаружи две сотни парней карабкались вниз по склону утёса и уже добрались до небольшой поляны со светло-зелёной растительностью; но это была не трава, а что-то похожее на стелющийся, переплетённый между собой стеблями клевер. Затем они стали гонять мяч, бороться, играть в чехарду или просто довольствоваться тем, что лежали на земле, глядя в небо и наслаждаясь солнечным днём. Маленькая группа отправилась к расположенной в километре безмолвной железной дороге. Люди обследовали её, походили по рельсам, балансируя, как канатоходцы, вытянув руки в стороны, раскачиваясь и пытаясь сохранить равновесие.

Из команды Шэллома наружу вышли четверо. У двоих в руках были лопаты и вёдра, как у детей, собравшихся на пляж, третий нёс ловушку для всяких козявок, четвёртый тащил светоскоп. Первая пара занялась рытьём земли и выкапыванием клевера, затем приволокли всё это на корабль для своих анализов и изучения бактерий. Ловец букашек поставил свой ящик и уснул радом с ним. Светоскоп аккуратными зигзагами продвигался вокруг подножия утёса.

Спустя два часа прозвучал свисток Хардинга, приказывая всем возвращаться, и солдаты с неохотой поплелись назад. Теперь они снова были заперты в тесном пространстве корабля, где провели уже столько времени. За ними высыпали вторые двести человек и точно так же, как первые, дурачились, включая и эквилибристику на рельсах.

Когда и эта компания уже насладилась своей порцией свободы, зазвонил колокол кухни, возвестивший, что готов обед. Экипаж поел, после чего караул № 1 завалился на свои койки и уснул без задних ног. На лужайку выбежала третья партия солдат. Неутомимый Шэллом сообщил об обнаружении девяти новых разновидностей блох, ожидающих, чтобы их представили энтомологу Гарсайду, и тот каждый раз снисходил до того, что вылезал из постели.

Когда четвёртая и последняя команда пехотинцев вернулись со своей двухчасовой прогулки, Пэскью уже всё здесь осточертело. От недосыпания у него под глазами образовались круги, но его любопытство так и не было удовлетворено.

— Более семи часов ожидания на орбите, — пожаловался он Лейфу, — и ещё восемь здесь. Всего около пятнадцати часов. Где это видно?

— Людям необходим был отдых, — ответил Лейф. — Первая заповедь капитана — забота о людях, которая должна превалировать над всеми другими заботами. Без этого нельзя решить ни одну задачу. Люди стоят больше, чем корабль. Они могут строить корабли, но корабли не могут создавать людей.

— Ну хорошо. Парни получили отдых, немного проветрились, их моральное состояние улучшилось, всё в соответствии с лучшими психологическими методиками. Что дальше?

— Если ничего не случится, у них будет возможность выспаться. Сейчас отдыхает первый караул, два других тоже имеют право на это.

— Но это значит, что мы будем сидеть без дела ещё восемнадцать часов, — запротестовал Пэскью.

— Необязательно. Неспешиты могут появиться в любой момент. Нельзя предположить, сколько их будет, какие у них намерения и как они собираются осуществить их. В этом случае все поднимутся по тревоге, и может завязаться такой бой, что вы запомните его на всю жизнь.

Лейф сделал рукой жест в направлении двери.

— А пока всё тихо, ложитесь спать. Если заварится каша, другого такого случая, возможно, придётся ждать долго. В нашем положении вымотанный человек — это бессильный человек.

— А как же вы?

— Как только Хардинг сможет меня сменить, я тоже упаду в кровать и попытаюсь сладко выспаться.

Пэскью недовольно фыркнул, вопросительно посмотрел на Уолтерсона, но с его стороны поддержки не получил. Уолтерсон засыпал стоя при одном упоминании о кровати. Пэскью снова хмыкнул, на этот раз громче, и вышел. За ним отправился и Уолтерсон.

Они вернулись в рубку через десять часов и нашли Лейфа свежевыбритым и отдохнувшим. В иллюминаторе был всё тот же вид, что и раньше. Два десятка человек забавлялись на свежем воздухе под лучами солнца, которое, казалось, совсем не изменило своего положения. Та же безлюдная дорога и холмы, те же молчаливые, бесстрастно хранившие дух заброшенности железнодорожные пути.

— Вот хороший пример того, как из ничего получить нечто, поучительно произнёс Пэскью.

— О чём это вы? — осведомился Лейф.

— Город находится в четырнадцати километрах отсюда. Мы могли бы дойти до него за два часа. У них было больше чем достаточно времени, чтобы поднять тревогу, собрать войска и атаковать нас. — Он показал на мирный пейзаж снаружи: — Где же они?

— Так может, вы нам скажете? — подбодрил его Уолтерсон.

— Всякая форма жизни, способная построить дороги и проложить рельсы, несомненно, должна обладать глазами и мозгами. Поэтому с достаточной уверенностью можно сказать, что они видели нас и на орбите, и потом, когда мы снижались. Я не поверю, что они не подозревают о нашем существовании. — Он посмотрел поочерёдно на Лейфа и Уолтерсона и продолжал: — Они не показываются, потому что умышленно держатся от нас на расстоянии. А значит, они нас боятся. Следовательно, считают себя гораздо слабее, как по тому, что они видят перед собой, так и по тому, что они узнали о нас, войдя в контакт с Бойделлом.

— Я не согласен с последним замечанием, — прервал его Лейф.

— Почему?

— Что же они видят, глядя на нас? Космический корабль и всё. Ничто не указывает на то, что Бойделл представлял именно нас, хотя до этого не так уж сложно додуматься. Фактически мы остаёмся для них кучкой неизвестных существ.

— Эта ложка дёгтя абсолютно не портит мою бочку мёда.

— Этот факт портит ваши заключения в двух пунктах, — доказывал своё Лейф. — Во-первых, как могут они считать себя слабее, не попытавшись даже взглянуть на нас? Во-вторых, Бойделл сам назвал их непобедимыми. А это наводит на мысль об их силе. И силе значительного порядка.

— Послушайте, — не унимался Пэскью. — Неважно, сильнее они или слабее в их собственном понимании. В конечном счёте они не могут противостоять могуществу человеческой расы. Главное сейчас знать, дружественны они или враждебны по отношению к нам.

— Ну и что из этого?

— Если дружественны, то давно бы уже пытались договориться с нами. Но даже намёка на это нет, ни малейших признаков. Отсюда следует, что мы им не нравимся. Они забились в свои норы, потому что им не хватает мускулов, чтобы достойно ответить нам. Они нырнули под одеяла, надеясь, что мы уберёмся и позабавимся где-нибудь в другом месте.

— Есть иная точка зрения, — перебил его Уолтерсон, — что они достаточно сильны, как и даёт нам понять Бойделл. А держатся на расстоянии потому, что вполне осознают выгоду драться на своей территории, диктуя нам свои собственные условия. Если они отказываются прийти сюда, то нам нужно идти к ним, или смириться с теперешним положением вещей. Если так, то сейчас они готовятся к нашему визиту, после чего, — он выразительно провёл указательным пальцем, по горлу, ж-ж-и-к!

— Чушь! — вспыхнул Пэскью.

— Скоро мы узнаем, сильные мы или слабые, — произнёс Лейф. — Я приказал Уильямсу приготовить вертолёт. Неспешиты не могут не заметить эту жужжащую машину. И нам удастся много узнать о них, если его не собьют.

— А если собьют? — спросил Пэскью.

— На этот вопрос ответ будет тогда, когда он возникнет, — заверил его Лейф. — Ведь вам, равно как и мне, хорошо известен принцип, что враждебность нельзя распознать до тех пор, пока она сама себя не проявит.

Он подошёл к иллюминатору и стал пристально всматриваться в поросшие лесом холмы. Потом, как будто что-то увидев, поднёс к глазам бинокль.

— Святое провидение! — воскликнул он. Пэскью бросился к нему.

— Что случилось?

— Наконец хоть что-то происходит. По крайней мере, это поезд, Лейф передал ему бинокль. — Посмотрите сами.

Десяток человек экипажа старательно спиливали с рельсов металлический порошок для проведения анализов в лаборатории. Как только до них донеслись незнакомые звуки, они бросили своё занятие и, прикрыв от солнца глаза руками, застыли, открыв рты и глазея в направлении востока, как парализованные.

На расстоянии нескольких километров, огибая холм, со скоростью не больше и не меньше, как два с половиной километра в час, тащился обтекаемой формы экспресс. Около десяти минут люди недоверчиво наблюдали за этим чудом, которое покрыло за это время целых полкилометра.

Сирена «Громовержца» предупреждающе завыла, и собиратели образцов, очнувшись, стали взбираться на расположенный под углом в сорок градусов утёс, не очень при этом напрягаясь, но со скоростью большей, чем надвигавшаяся на них по равнине опасность. У последнего из них хватило ума прихватить с собой немного порошка, который позже был классифицирован Шэлломом как титановый сплав.

Впечатляющий, чудовищный «Громовержец» ждал первого официального контакта. Из каждого иллюминатора на дорогу и поезд смотрели как минимум три напряжённых лица. Все считали само собой разумеющимся, что, подъезжая, машина остановится у подножия утёса и из неё для ведения переговоров появятся странные на вид существа. Никому в тот момент не приходило в голову, что она может проехать мимо.

Но она всё-таки проехала мимо.

Поезд состоял из четырёх пассажирских вагонов без локомотива. Крохотные, ниже человеческого роста, вагончики катились, перевозя около двух десятков созданий с малиновыми лицами и совиными глазами; некоторые из них отрешённо глядели в пол, другие на соседей, по сторонам, куда угодно, но только не на величественного пришельца на вершине утёса.

С момента, когда поезд заметили, прошёл ровно один час двадцать четыре минуты. Это было то рекордное время, за которое он преодолел расстояние от холма до утёса.

Командор Лейф опустил бинокль и тоном, выражавшим полное разочарование, обратился к Пэскью:

— Вы точно запомнили, как они выглядят?

— Да. Краснолицые, с похожими на клюв носами и немигающими глазами. Один положил руку на окно, и я заметил, что на ней пять пальцев, как у нас, но более тонких.

— Намного медленнее, чем пешеход, — задумчиво выговорил Лейф. — Вот как это называется. Я даже с натёртыми обувью ногами передвигаюсь быстрее.

Он вновь растерянно посмотрел в иллюминатор. Поезд преодолел ещё около тридцати метров.

— Хотел бы я знать, не основана ли их сила, которую приписывает им Бойделл, на какой-нибудь скрытой форме хитрости?

— А как считаете вы?

— Если они не могут справиться с нами, пока мы держим корабль в полной боевой готовности, то они должны попытаться усыпить нашу бдительность.

— Ну и что, мы ведь не клюнули? — парировал Пэскью. — Если бы кто-нибудь и надумал напасть на нас, то и прицелиться не успели бы. Я не понимаю, как они могут усыпить нашу бдительность, только ползая вокруг нас?

— Их тактика должна соответствовать их собственной логике, а не нашей, — пояснил Лейф. — Возможно, в этом мире такое ползание вокруг означает начало атаки. Так ведёт себя стая диких собак — отставшее животное разрывают на части.

Он на какое-то время задумался, затем заговорил снова:

— То, что случилось, кажется мне подозрительным. Я не люблю показного безразличия, такого, как у них. Проезжая мимо нас, они все уставились в одну точку. Это неестественно.

— Вот именно! — закричал готовый спорить и убеждать Пэскью.

Лейф небрежно махнул рукой:

— Это грубая ошибка, присущая детям: мерить всё на свой лад. То есть, я хотел сказать, что ненормально иметь глаза и не пользоваться ими.

— На Земле, — внёс свою лепту в разговор Уолтерсон, — некоторые люди имеют руки, ноги, глаза и даже мозги, но не используют их из-за того, что имеют несчастье быть неизлечимо больными. — Воодушевлённый установившейся тишиной, он повёл дальше: — А что, если эта ветка соединяет город с санаторием или больницей? Возможно, она служит только для перевозки больных.

— Скоро мы это узнаем, — Лейф включил переговорное устройство. Уильямс, вертолёт готов?

— Он уже собран, сейчас его заправляют горючим, командор. Через десять минут он сможет взлететь.

— Кто дежурный пилот?

— Огилви.

— Пусть полетит за поездом и сообщит, что находится на другом конце этой ветки. Это нужно сделать до облёта города, — и, повернувшись к остальным, добавил: — Шэллом должен дать общую картину окрестностей, но она не будет такой подробной, как та информация, которую мы получим от Огилви.

Пэскью, снова глядя в иллюминатор, спросил:

— Сколько это — медленнее, чем медленно?

— То есть?

— Когда нечто постоянно движется таким черепашьим шагом, что и до следующего года не доберётся до цели, можно ли говорить ещё и о каких-то тормозах? — И, поясняя свою мысль, продолжил: — Может, это только плод моего воображения, но я представил себе, что поезд резко сбросил скорость до нескольких метров в час. Я думаю, никто из пассажиров не пострадает, если в результате этого его швырнёт из одного конца поезда в другой.

Лейф посмотрел в сторону поезда, который находился сейчас приблизительно в полукилометре от них. Но из-за слишком малой скорости и из-за того, что он двигался под углом к наблюдателю, невозможно было определить, прав Пэскью или нет. Лейф следил за поездом ещё целых пятнадцать минут, прежде чем убедился, что тот замедляет ход.

В это время вертолёт с характерным звуком вращающихся с огромной скоростью лопастей уже взмыл в воздух. Двигаясь вдоль железнодорожного полотна, он обогнал поезд и стал лавировать между холмами, пока его пластиковая яйцеобразная кабина не стала похожа на семечко фигового дерева.

Соединившись с рубкой связи, Лейф приказал:

— Подключите нас к переговорной линии Огилви. Он вернулся к иллюминатору и вновь стал наблюдать за поездом. Никто из членов экипажа не спал, все тоже следили за происходившим снаружи.

— Посёлок в десяти километрах по железной дороге, — прогремело в динамике. — Ещё один — в шести километрах от него. Третий — в восьми километрах дальше. Высота две тысячи четыреста метров. Поднимаюсь выше.

Через пять минут голос Огилви зазвучал снова:

— На путях поезд из шести вагонов, движется в восточном направлении. Кажется, остановился, а может, и нет, с такой высоты разобрать трудно.

— Следует в другом направлении, но с той же скоростью, — заметил Пэскью, глядя на Уолтерсона. — Провалилась ваша теория перевозки больных, если этот поезд тоже забит зомби.

— Высота три шестьсот, — объявил динамик. — За холмами вижу большой город с вокзалом. Расстояние от базы — сорок три километра. Если не будет приказа вернуться, совершу облёт.

Лейф не проронил ни слова. Наступила продолжительная тишина. Поезд был уже в километре от них, сумев сбавить скорость до одного метра в минуту. В конце концов он остановился. Простояв около четверти часа, он столь незаметно начал откатываться назад, что успел проползти около двух десятков метров, прежде чем наблюдавшие за ним поняли, что он изменил направление движения. Лейф навёл на него свой мощный бинокль. Поезд определённо возвращался.

— Забавная картинка, — проорал из динамика Огилви. — Улицы заполнены народом, но все как будто примёрзли. То же самое, как я теперь понимаю, и в посёлках. Я пролетел над ними слишком быстро, чтобы определить это.

— Он спятил, — не сдержался Пэскью. — Что он может утверждать, находясь на такой высоте?

— Я сейчас прямо над их главной улицей. Это проспект, обсаженный по обеим сторонам деревьями, с тротуарами, запруженными народом, рассказывал дальше Огилви. — Если кто-то и движется, я всё равно не могу заметить этого. Прошу разрешения снизиться до ста пятидесяти метров.

Через второй микрофон, соединённый с рубкой связи, Лейф поинтересовался:

— Нет ли там каких-либо явных признаков того, что они готовятся оказать нам сопротивление, как, например, летательные аппараты, ракетные установки?

— Нет, командор, ничего такого я не вижу.

— Тогда снижайтесь, только не слишком быстро. Если они начнут стрелять, немедленно уходите.

Опять наступила тишина. Лейф продолжал следить за поездом — тот всё так же пятился со скоростью, для которой, впрочем, вряд ли подходило само это определение, если понимать под ним быстроту движения. Лейф подсчитал, что на следующую станцию поезд придёт более чем через час.

— Высота сто пятьдесят, — раздалось в динамике, — Всемогущий Зевс! Я никогда ничего подобного не видел. Они двигаются, это точно. Но так медленно, что мне пришлось дважды себя проверить, дабы убедиться, что они живые и не спят.

После небольшой паузы Огилви продолжал свой рассказ:

— Хотите верьте, хотите нет, но здесь есть что-то наподобие трамвая. Одиннадцатимесячный ребёнок, который учится ходить, мог бы спокойно обогнать его.

— Возвращайтесь, — неожиданно приказал Лейф. — Возвращайтесь, и после доложите обо всём, что видели.

— Слушаюсь, командор, — в голосе Огилви чувствовалось явное нежелание подчиняться приказу.

— Какой смысл отзывать его оттуда? — раздражённо спросил Пэскью, недовольный потерей такого источника информации. — Никакая серьёзная опасность ему не угрожает.

Зачем мы его вообще посылали, если не отваживаемся разузнать там всё подробнее?

— Он должен ответить на самый главный для нас вопрос, а именно: то, что мы видим вокруг нас, характерное состояние для всей планеты или только для определённого её места? После осмотра ещё одного города я пошлю его за тысячу километров отсюда. Этот третий полёт разъяснит многое, — его серые глаза выражали напряжённую работу мысли. — В давние времена пришелец с Марса мог бы сильно ошибиться, если бы характеризовал Землю как последний оставшийся приют для прокажённых. Сегодня мы сделаем аналогичную ошибку, что всё это карантинная зона, заселённая паралитиками.

— Не может быть! — испуганно вырвалось у Уолтерсона. — Если мы совершили посадку в резервации для тяжелобольных, то нам надо поскорее выбираться отсюда! Я не хочу заразиться каким-нибудь вирусом, против которого у меня нет естественного иммунитета. Мне просто повезло, когда я не попал в ту экспедицию на Гермес шесть лет назад. Помните? В течение трёх дней пребывания на планете весь экипаж погиб. Разраставшиеся во все стороны пучки зловонных отростков на их телах позже были классифицированы, как грибковые образования.

— Посмотрим, что скажет Огилви, — решил Лейф. — Если он сообщит, что где-то есть более привычные для нас условия, мы переберёмся туда. А если окажется, что они везде одинаковые, останемся здесь.

— Останемся! — повторил вслед за командором Пэскью. Весь его вид выражал отвращение. — Что-то подсказывает мне, что вы выбрали именно то слово — останемся. — Он кивнул на иллюминатор, за которым уже столько времени подбирался к ним поезд. — Если во всём том, что мы видели и слышали, есть хоть какой-то смысл, то это значит, что мы сели в совершенно заслуженную нами лужу.

— А точнее? — проявил заинтересованность Уолтерсон.

— Мы можем оставаться здесь миллион лет или же вернуться домой. Впервые в нашей триумфальной истории мы терпим настоящее и полное поражение. Мы абсолютно ничего не выжмем из этого мира по одной очень уважительной причине, и поделать здесь ничего нельзя, я хочу сказать, что наша жизнь очень коротка.

— Я не спешу с преждевременными выводами, — поставил точку в дискуссии Лейф. — Подождём Огилви.

Скоро динамик удивлённо сообщил:

— Этот город тоже заполнен ползунами. И трамваи передвигаются с той же скоростью, если это только можно назвать скоростью. Если хотите, я снижусь и опишу всё подробнее.

— Нет, — проговорил Лейф в микрофон. — Сделайте как можно более глубокую разведку в восточном направлении. Заберитесь возможно дальше. Особенно нас интересуют изменения данного феномена. Если обнаружите их, немедленно докладывайте.

Он отставил микрофон и повернулся к остальным:

— Всё, что нам остаётся сейчас, это не спешить.

— Вот, вы произнесли это! — воскликнул Пэскью. — Ставлю тысячу против одного, что Бойделл сидел здесь, как и мы, ковыряясь в зубах и ожидая неизвестно чего, пока ему это не надоело.

Внезапно слушавший их Уолтерсон разразился громким хохотом, чем поверг присутствующих в изумление.

— Что с вами? — изучающе глядя на него, спросил Пэскью.

— Какие только мысли не приходят иногда в голову, — извиняющимся тоном произнёс Уолтерсон. — Вот мне сейчас подумалось, что если бы лошади походили на улиток, их никогда нельзя было бы запрячь. Это вполне разумный принцип, но как, чёрт возьми, приткнуть его здесь?

— Город в шестидесяти восьми километрах восточнее базы, — объявил Огилви. — Всё то же, что и раньше. Две скорости: двигаются медленно, как покойники, и медленнее, чем покойники.

Пэскью посмотрел в иллюминатор.

— Клоп быстрее перебирает лапами, чем тащится этот поезд. Он наверняка остановится возле нас. — Немного поразмыслив, он закончил: Как бы там ни было, одно мы знаем точно — они нас боятся.

Сосредоточенно что-то обдумывая, Лейф соединился с Шэлломом:

— Мы выходим наружу. До нашего возвращения записывайте все доклады Огилви. Если он сообщит о любых быстрых перемещениях, подайте нам короткий сигнал сиреной.

Затем он позвонил Нолану, Хоффнэглу и Ромеро, трём специалистам по контакту:

— Готовьте ваши таблицы.

— По инструкции, — напомнил о себе Пэскью, — до тех пор, пока контакт не состоялся и не доказано, что чужаки настроены дружественно или, по крайней мере, невраждебно, командир должен осуществлять полный контроль за своим кораблём.

— К чёрту инструкции, сейчас не тот случай, — резко оборвал его Лейф. — Меня интересует поезд. По-моему, уже пора хоть в чём-то определиться. Решайте сами, идёте вы или нет.

— Четырнадцать посёлков вдалеке, — вмешался откуда-то со своей высоты Огилви. — И все в них так торопятся, что можно умереть со скуки, глядя на них. Держу курс на город на горизонте.

С кипами цветных таблиц в руках явились специалисты по контакту. Они были без оружия — им единственным запрещалось его ношение. Этот запрет основывался на теории, по которой явная беспомощность порождает доверие. В большинстве случаев она находила оправдание, и контактёры оставались живы. Время от времени она не срабатывала, и жертвы получали всего лишь достойное погребение.

— А нам как? — посмотрев на вновь прибывших, спросил Уолтерсон. Возьмём оружие?

— Рискнём выйти без него, — решился Лейф. — Раса, достаточно разумная, чтобы разъезжать на поездах, должна чётко представлять, что произойдёт, если она только попытается тронуть нас. Пока мы будем вести переговоры, орудия корабля будут держать их на прицеле.

— Я не полагаюсь на их способность размышлять, как это понимаем мы, — заметил Пэскью. — За всей их показной цивилизованностью может скрываться самый коварный нрав в системах с этой стороны Сириуса. — Он ухмыльнулся и добавил: — Но я доверяю своим ногам. Если эти неспешиты что-то и задумают, я успею превратиться в лёгкое облачко пыли в лучах заходящего солнца раньше; чем они что-либо предпримут.

Лейф улыбнулся, и они пошли к главному выходу. У каждого иллюминатора толпились люди, наблюдавшие за их спуском по склону к дороге.

Орудийные расчёты в башнях, хотя и были приведены в состояние полной боевой готовности, тем не менее прекрасно сознавали, что нельзя палить во время переговоров из-за риска попасть как в чужих, так и в своих. Но в случае необходимости они могли нарушить этот нейтралитет, разрушив пути впереди и сзади поезда, изолируя его для дальнейшей обработки. На всё остальное время им отводилась роль устрашения. Несмотря на отсутствие всякой видимой угрозы со стороны этого мира, среди старых членов экипажа существовали определённые опасения. Прежде мирная обстановка не раз обманывала людей, и они остерегались какого-нибудь подвоха.

Шестёрка добралась до железной дороги приблизительно в двухстах метрах от поезда и теперь повернула прямо к нему. Они уже видели машиниста, сидевшего в кабине за панелью из стеклоподобного материала. Его большие жёлтые глаза напряжённо смотрели прямо перед собой, малиновое лицо было лишено всякого выражения, обе руки лежали на рычагах. Полдюжины пришельцев на путях не производили на него никакого впечатления, он даже не шевельнулся.

Лейф первым подошёл к двери кабины — и встретился с неразрешимой проблемой номер один. Он взялся за ручку, распахнул дверь и с располагающей улыбкой дружески произнёс:

— Здравствуйте!

Машинист не ответил. Но его зрачки стали перемещаться к краям глаз, а поезд продолжал двигаться по рельсам в том же темпе, так что Лейф едва не выпустил ручку двери. Чтобы сохранить равновесие, ему пришлось сделать шаг. Когда зрачки машиниста уже были в углах глаз, Лейф вынужден был сделать второй шаг.

Только теперь начала поворачиваться голова машиниста. Лейф сделал ещё один шаг. Она повернулась ещё немного. Ещё шаг. Пятеро его товарищей старались не отставать. В действительности это было довольно трудно. Они не могли оставаться на месте и дать поезду уползти, и не могли идти нормально, не обгоняя его. В итоге получалось нелепое движение в рваном ритме: с маленькими шажками и длинными паузами.

Когда голова машиниста повернулась уже наполовину, длинные пальцы его правой руки начали отпускать ручку рычага. В это же нескончаемо долгое мгновение рычаг пришёл в движение. Машинист несомненно что-то предпринимал. Неожиданно оказавшись в чрезвычайной ситуации, он лихорадочно искал выход из неё.

Всё ещё держась за дверь, Лейф продвигался вместе с поездом. Остальные тоже вышагивали рядом с ним, соблюдая паузы. На лице Пэскью читалась почтительность человека, вынужденного присутствовать на похоронах своего богатого дядюшки, который перед смертью вычеркнул его из завещания. Воображение подсказывало Лейфу, какие скабрёзные шутки в их сторону отпускали наблюдавшие всё это из корабля.

Проблему восстановления офицерской чести он решил очень просто войдя в кабину машиниста. Но лучше от этого не стало. Он избежал топтания в комичной процессии, но сейчас ему пришлось опять делать выбор: или стоять в кабине, полусогнувщись, или опуститься на колени.

Голова машиниста, наконец, повернулась, он смотрел прямо на вошедшего. Рычаг был переведён в крайнее положение. Что-то до этого времени шипевшее под вагоном утихло, и продвижение затормозившего поезда происходило теперь только по инерции. Оно измерялось уже сантиметрами и даже миллиметрами.

— Здравствуйте! — повторил Лейф, чувствуя, что никогда не произносил ничего более глупого, чем сейчас.

Рот машиниста начал открываться, образуя овал; обнажились длинные узкие зубы. Языка не было. Форма овала менялась, и когда машинист открыл рот именно так, как ему хотелось, его собеседник мог бы выкурить полсигареты. Ободрённый Лейф приготовился слушать ожидаемое приветствие. Но ничего не произошло, ни звука не вылетело из широко открытого рта, не прозвучало ни одной ноты, ни единого децибелла. Лейф подождал немного, надеясь всё-таки, что первое слово прозвучит раньше следующей недели. Форма овала ещё немного изменилась, а маленькие розовые щупальца во рту скорчились наподобие агонизирующих червячков. На этом всё закончилось.

Уолтерсон перестал топтаться по ковру из клевера и, обращаясь к Лейфу, сказал:

— Он остановился, командор.

Выйдя из кабины, Лейф засунул руки глубоко в карманы и с видом человека, потерпевшего неудачу, посмотрел на машиниста, чьё ранее абсолютно безразличное выражение лица сменялось теперь крайним удивлением и интересом. Лейф мог наблюдать его мимику, одновременно изучая весь его томный облик хамелеона, меняющего окраску.

— Какое внимание, чёрт побери! — съехидничал Пэскью, подталкивая Лейфа локтем и показывая на ряд ручек дверей вагонов. Большинство из них медленно поворачивались. — Они сейчас затопчут друг друга в спешке, пытаясь выбраться из вагонов.

— Откройте им двери, — распорядился Лейф.

Хоффнэгл, стоявший как раз напротив одной из них, повернул ручку и потянул дверь на себя. Она открылась с уцепившимся за неё с другой стороны пассажиром, который не успел её отпустить. Уронив таблицы для контакта, Хоффнэгл проворно поймал свою жертву и поставил её на землю. По словам Ромеро, всё это заняло сорок восемь секунд. На лице пассажира было написано что-то вроде озадаченности.

После этого происшествия двери открывали со всей осторожностью налогового инспектора, обнаружившего странное денежное поступление и аккуратно отмечавшего его галочкой. Пэскью со свойственным ему нетерпением ускорил этот процесс: он хватал инопланетян и ставил их на зелёный газон. Самому сообразительному из них понадобилось всего двадцать восемь секунд, чтобы начать соображать, как он переместился из одного места в другое. Он смог бы распутать эту головоломку, будь у него достаточно времени.

Возле пустого поезда на газоне стояло двадцать три неспешита. Их рост не превышал ста двадцати сантиметров, а вес — двадцати пяти килограммов Планеты Вечности. Все были хорошо одеты, но без различий пола в одежде. Детей среди них, предположительно, не было — ни одной уменьшенной копии. Ни у кого не нашли ничего, хотя бы отдалённо напоминавшее оружие.

Оглядев их, Лейф признал, что, как бы заторможены они не были, все пребывали в здравом уме и на вид вполне здоровы. Их лица с незнакомыми для землян чертами несли на себе печать разума довольно высокого порядка. На это указывали механизмы, которые они изготовляли и использовали, как, например, этот поезд, но прекрасным доказательством этому служили их лица.

Он заключил, что Великий Совет имел достаточно причин для беспокойства, если, конечно, не обращать внимания на то, кто являлся его членами. Если все эти существа, замершие перед ним, были истинными представителями планеты, тогда она абсолютно безобидна. Они не представляли решительно никакой опасности интересам землян в космосе. Однако, в то же время, в них таилась какая-то большая угроза, о которой ему не хотелось даже и думать.

Разложив на земле свои всеохватывающие таблицы, трое специалистов по контакту приготовились объяснять, откуда они, их уровень развития и цели с помощью эффективной методики символов и жестов, разработанной для первого контакта. Неугомонный Пэскью опять ускорил работу, расположив неспешитов вокруг таблиц, поднимая каждого из этих спавших летаргическим сном манекенов и перенося их в определённое место.

Лейф и Уолтерсон решили осмотреть поезд. Если бы кто-нибудь из неспешитов и стал возражать против подобного осмотра, у них просто не хватило бы времени, чтобы хоть как-то этому помешать.

Крыши вагонов были сделаны из бледно-жёлтого прозрачного пластика, доходившего до верхнего края дверей. Под пластиком находилось бессчётное количество расположенных в строгом порядке кремниевых шариков. Внутри вагонов, под металлическими пластинами центрального прохода, выстроились маленькие цилиндры, очень напоминавшие электрические элементы из никелевого сплава. Двигатели были спрятаны в каждом вагоне под крохотными кабинами машиниста.

— Солнечная энергия, — сделал вывод Лейф. — Основная энергия движения вырабатывается этими солнечными батареями, установленными на крыше.

Он прошёлся по вагону, измеряя шагами его длину и что-то прикидывая в уме.

— На каждую батарею приходится одна целая две десятых на шесть квадратных метров. Включая боковые проходы, площадь вагона равна двенадцати квадратным метрам.

— Ничего удивительного, — высказал своё мнение Уолтерсон, на которого эта информация не произвела никакого впечатления. — На Земле в зонах с тропическим климатом солнечные батареи используются с большей отдачей, а похожие есть на Драмойии и Уэрсте.

— Да, но ночь здесь длится шесть месяцев. Вы знаете аккумуляторы, которые не истощатся за это время? Вопрос: как же они приспособились на ночной стороне? Или весь их транспорт останавливается, когда они храпят?

— Об их ночных привычках лучше спросить у Пэскью. По-моему, это вполне подходит для них, я имею в виду их сон, — шесть месяцев для них не больше, чем для нас одна ночь. В любом случае, зачем нам строить догадки? Рано или поздно мы же исследуем и ночную сторону?

— Да, конечно. Но хотелось бы знать, опережают ли эти штуки в каком-то аспекте те, что есть у нас?

— Чтобы изучить их детальнее, нам нужно разобрать их по винтикам, возразил Уолтерсон. — Участие в этой работе Шэллома и его парней может паршиво сказаться на наших отношениях с неспешитами. Даже если те не смогут помешать нам, всё равно им это не понравится.

— Я себе не враг, — с упрёком заметил Лейф. — Помимо прочего, за такое повреждение собственности, принадлежащей невраждебным нам инопланетянам, меня могут отдать под трибунал. Зачем мне самому искать неприятности там, где информацию можно получить прямо от них в обмен на какие-то другие сведения? Слышали ли вы когда-нибудь о разумной форме жизни, которая отказалась бы от обмена информацией?

— Нет, — ответил Уолтерсон. — Но я никогда не слышал и о такой, которая на работу, занимающую пять минут, тратит пять лет. — Он самодовольно ухмыльнулся и добавил: — Нам становится известно то, что узнал и Бойделл, а именно — надо дать, чтобы получить, а чтобы получить, нужно не спешить.

— Не буду с вами спорить, у меня такое чувство, что вы чёрт возьми, правы, — Лейф дал понять, что вопрос исчерпан. — В любом случае, это забота Совета. Возвращаемся на корабль. До доклада наших специалистов по контакту большего мы здесь не узнаем.

Они стали взбираться на утёс. Увидев, что они уходят, Пэскью поспешил за ними, оставив трио контактеров играть со своими картинками и изображать руками змейки.

— Ну как дела? — осведомился Лейф, как только они поднялись на корабль.

— Не очень, — ответил Пэскью. — Это надо испытать самому. Так недолго и спятить.

— А в чём дело?

— Как можно сравнивать две величины, если одна из них неизвестна? Как можно попасть в такт на длительной, почти бесконечной паузе? Каждый раз, когда Хоффнэгл демонстрирует символы орбит, он доказывает принцип фокусника:

«Скорость рук имеет решающее значение в обмане», — и аудиторию охватывает интерес. Он повторяет свои манипуляции медленнее — и они снова остаются в дураках. Тогда он проделывает всё с ещё меньшей скоростью. — Пэскью пренебрежительно хмыкнул. — Чтобы найти, опробовать и закрепить самые подходящие для понимания жесты, этой бедной троице понадобится целый день, а может, и большая часть недели. Они никого ничему не учат — они учатся сами. Это, в полном смысле слова, уроки времени и движения.

— Без этого не обойтись, — заметил Лейф, — даже если на это уйдёт вся жизнь.

— Чья жизнь? — уточнил Пэскью.

Лейф поморщился, подыскивая более подходящий ответ, но так ничего и не сказал.

У выхода из переходного отсека их встретил Гарсайд — энергичный, невысокого роста человек с казавшимися огромными за толстыми линзами очков глазами. Самой большой его страстью были насекомые — всевозможных размеров, форм, цвета, происхождения, лишь бы это были насекомые.

— А, командор! — восторженно воскликнул он, просто захлёбываясь от переполнявшей его радости. — Самое замечательное, самое удивительное открытие! Девять особей насекомого мира, ничего потрясающего в строении, но все поразительно медлительны. Если этот феномен является общим для всех насекомых планеты, то можно будет говорить, что присущий им обмен веществ…

— Запишите это, чтобы не забыть, — посоветовал Лейф, похлопав его по плечу. Он спешил в рубку связи.

— Есть что-нибудь новое от Огилви?

— Нет, командор. Все его доклады повторяют первые сообщения. Сейчас он уже более чем на полпути назад, появится примерно через час.

— Как только он вернётся, сразу же направьте его ко мне.

— Будет исполнено, сэр.

Огилви явился в указанное время. Это был долговязый пилот с худым лицом и неприятной манерой ехидно улыбаться. Войдя в командирскую рубку, он остановился, заложил руки за спину, склонил голову и с притворной застенчивостью произнёс:

— Командор, я должен сделать признание.

— По вам это в самом деле видно. И в чём же оно состоит?

— Я совершил посадку, не имея на то разрешения, прямо на центральной площади самого большого города, который смог найти.

Лейф вопросительно поднял брови:

— И что произошло?

— Они собрались вокруг и уставились на меня.

— Это всё?

— Сэр, двадцать минут понадобилось им только для того, чтобы заметить меня; за это время те, что находились дальше других, ещё шли ко мне. Я не мог больше ждать, чтобы узнать, что они будут делать потом. Я подсчитал, что если бы они пошли за верёвкой и стали привязывать вертолёт за шасси, то закончили бы эту работу не раньше следующего Рождества.

— Хм! И что, повсюду картина одинаковая?

— Так точно, сэр. Я облетел более двухсот городов и посёлков, расположенных на территории в девятнадцать на восемьдесят квадратных километров. Везде то же самое, — он подарил одну из своих характерных улыбок — Есть пара вещей, которые должны вас заинтересовать.

— А именно?

— Неспешиты объясняются между собой при помощи рта, но воспроизводят звуки, не поддающиеся обнаружению. На вертолёте установлен ультразвуковой локатор «Летучая мышь», который используется для слепого полёта. Я проверил весь его диапазон, когда был в этой толпе, но не уловил ни единого писка. Значит, они разговаривают на очень низких частотах. Но я всё-таки не пойму, как они общаются. Дело, наверняка, в чём-то другом.

— Я тоже имел одну одностороннюю беседу с ними, — поделился с ним Лейф. — Может быть, мы упускаем явное, пока ищем тайное.

— Что вы под этим подразумеваете, сэр?

— Не обязательно, чтобы они обладали какими-то уникальными способностями, о которых мы не имеем представления. Вполне возможно, что они общаются зрительно. Уставятся друг другу в глотки и изучают свои шевелящиеся щупальца. Что-то вроде того, как врач любуется вашими гландами, — взмахом руки Лейф показал, что обсуждение этого вопроса прекращено. — Какова ваша вторая «вещь»?

— Здесь нет птиц, — ответил Огилви. — Можно было бы предположить, что там, где есть насекомые, там будут и птицы или что-то наподобие птиц. Единственное державшееся в воздухе существо, которое мне встретилось, было похоже на перепончатокрылую ящерицу, которая при помощи крыльев еле-еле смогла оторваться от земли, а потом планировала, куда ей надо. На Земле она не поймала бы и сонной мухи.

— Вы засняли её на плёнку?

— Нет, сэр. Я уже использовал всю катушку и не хотел стирать сторону.

— Хорошо.

Лейф подождал, пока Огилви выйдет, и связался с Шэлломом:

— Если плёнки с вертолёта окажутся достаточно чёткими для дальней передачи, сделайте с них дополнительную копию для связистов. Пусть отправят их в Девятый Сектор для дальнейшей переброски на Землю.

Не успел он положить трубку, как вошёл Ромеро. По его виду можно было заключить, что он в полном отчаянии.

— Командор, вы не могли бы достать инструменты, чтобы соорудить фенакистоскоп с встроенным счётчиком оборотов?

— Мы можем всё, решительно всё, — вмешался в разговор стоявший возле иллюминатора Пэскью. — Для этого у нас есть целые века времени.

Пропустив его замечание мимо ушей, Лейф поинтересовался:

— А для чего он вам?

— Хоффнэгл и Нолан считают, что с его помощью мы смогли бы измерить точный стробоскопический регистр этих увальней. Если нам удастся установить, на какой минимальной скорости они начнут видеть движение картинок, то это будет нам хорошим подспорьем.

— А кинопроектор корабля для этого не подойдёт?

— У него недостаточный диапазон, — пояснил Ромеро. — Кроме того, мы не можем использовать его вне нашей внутренней системы питания. Фенакистоскоп должен быть переносным и приводиться в действие вручную.

— С каждой минутой это становится более увлекательным, — вставил Пэскью. — По крайней мере, не так скучно. Объясните поподробнее, тогда и я начну понимать, что это за чёртова штука.

Не обращая на него никакого внимания, Лейф снова позвонил Шэллому и ввёл в курс дела.

— Святой Моисей! — обрадовался Шэллом. — У нас найдётся то, о чём вы просите! И кто это придумал? — После некоторой паузы он уточнил: Нам нужно два дня.

— Два дня, — повторил Лейф для Ромеро.

Тот в ужасе посмотрел на него.

— Что за спешка? — не выдержал Пэскью. — Вы не можете обождать два дня, чтобы начать измерение запаздывания оптической реакции? Да это невиданно быстро для этого мира. Вы же на Планете Вечности. Привыкайте!

Лейф пристально взглянул на Пэскью и сказал:

— Вам не кажется, что вы стали слишком придирчивы за последние пару часов?

— Нет. У меня осталось ещё несколько капель терпения на дне. Когда испарится последняя из них, можете запереть меня на гауптвахту, потому что тогда я тронусь.

— Успокойтесь. Скоро мы что-нибудь придумаем.

— Ха-ха! — непочтительно бросил Пэскью.

— Мы подготовим наш разведывательный вездеход и отправимся в город, посмотрим на них в их среде.

— Не забыть бы о времени, — одобрительно добавил Пэскью.

Бронированный восьмиместный вездеход громыхал тяжёлыми гусеницами по трапу. Только два особых брандспойта, — по одному в передней и задней его частях, — указывали на наличие на нём оборонительных «фыркающих» пушек, управляемых с пульта вездехода. Металлический прут на крыше этой будки представлял собой радиоантенну. Они могли воспользоваться и вертолётом, вмещавшим четырёх человек со снаряжением, но для экскурсий по улицам от него было бы мало проку.

На переднем сиденье вместе с Лейфом располагались лейтенант Хардинг и дежурный водитель. За ними разместились двое из команды Хардинга, а также Пэскью. Заднее сиденье поделили между собой радист и стрелок. Уолтерсон, Гарсайд и остальные специалисты остались на корабле.

Они прокатились мимо неспешитов, сидевших сейчас на земле, скрестив ноги, и уставившихся в таблицу, которую с абсолютно безразличным видом демонстрировал им Нолан. Поблизости, соображая, какой материал урока усваивался, а какой нет, грыз ногти Хоффнэгл. Никто из этой группы не показал ни малейшего удивления, когда вездеход спустился по крутому утёсу и прогрохотал мимо них.

Вздрогнув, он с натугой пересёк железнодорожное полотно позади поезда и добрался до дороги. Она была безукоризненно гладкой и могла бы поспорить со скоростными трассами на Земле. Не проехав и восьми километров, они встретили одного неспешита — именно таким они себе его и представляли.

Он полусидел — полулежал в длинном, узком и приземистом одноместном автомобиле, выглядевшем очень солидно. В самом водителе было что-то маниакальное — отрешённое лицо, напряжённый взгляд, крепко вцепившиеся в руль руки. По показаниям фотоэлемента на приборной доске вездехода он проревел мимо них со скоростью восемьдесят три и шесть десятых километра в час. Их спидометр показывал ровно восемьдесят километров в час. Значит, он мчался с захватывающей дух скоростью три и шесть десятых километра в час.

Первым заговорил Пэскью. Вывернув голову назад и глядя вслед автомобилисту, он сказал:

— Как социолог я авторитетно заявляю, что некоторые из этих созданий слишком уж опрометчивы. Если этот ненормальный едет сейчас в город, находящийся примерно в сорока километрах отсюда, то он доберётся туда, по крайней мере, через двенадцать часов. — Лицо его нахмурилось, он посерьёзнел и добавил: — Сопоставляя их реакцию с их скоростями, а они стоят друг друга, я не удивлюсь, если у них существуют те же транспортные проблемы, что и в любом другом мире.

Никто не воспользовался случаем вступить с ним в полемику. Все восемь пассажиров вездехода снова погрузились в состояние оцепенения. Они уже въехали в пригород, полный пешеходов, машин и трамваев, наводнивших улицы. Теперь они то и делали, что объезжали их. Для этого водителю пришлось осваивать новую технику вождения, что было не таким уж лёгким делом.

По улицам тащились существа с малиновыми лицами и в тех же бесполых нарядах. Можно было подумать, что после каждого шага они засыпают. Некоторые двигались быстрее остальных, но даже самые проворные из них превращались для вездехода в препятствие, которое следовало огибать. Никому из них не захотелось посмотреть на странную машину, пока она катилась мимо, но многие в недоумении останавливались, когда она находилась уже на расстоянии одного-двух километров.

Для Лейфа и его товарищей было большим соблазном принять их медлительность за умственную отсталость. Но они сдерживали себя перед таким искушением — очевидность обратного была слишком велика, чтобы её игнорировать.

Они ехали по ровным, прямым, правильно спроектированным улицам с тротуарами и водостоками. Дома не поднимались выше двадцати метров, но имели прочный вид и были далеки от примитивных сооружений. Автомобилей по земным стандартам было немного, но все они представляли собой результат значительного инженерного искусства. Небольшие, еле передвигавшиеся трамваи на солнечных батареях вмещали по двадцать четыре пассажира.

На несколько минут они остановились возле строящегося здания, чтобы понаблюдать за рабочим, укладывающим кирпич. Эта работа заняла у него двадцать минут. Три кирпича в час.

Лейф сделал некоторые подсчёты:

— Исходя из того, что их день и ночь длятся по шесть месяцев, и предполагая, что в их измерении они эквивалентны восьмичасовому дню, этот парень укладывает немного больше тысячи кирпичей в час, — он поджал губы и тихо присвистнул. — Я не знаю ни одной формы жизни, которая бы делала это со скоростью пусть даже в два раза меньшей. Даже на Земле робот не может работать быстрее.

Все приняли молча этот новый аспект проблемы. Разведывательный вездеход двинулся дальше. Теперь перед ними была общественная автостоянка, на которой находилось около сорока машин. Они не могли побороть непреодолимое желание припарковаться. Проехав мимо двух служителей, они аккуратно поставили вездеход в конце одного ряда. Зрачки служителей начали двигаться в их направлении.

Обращаясь к водителю, радисту и стрелку, Лейф приказал:

— Вы, трое, остаётесь здесь. Если кто-нибудь будет вам мешать, отвезите его на километр отсюда, и пусть он пробует опять добежать до вас. А если заметите признаки того, что они все вместе собираются достать вас до самых печёнок, переезжайте в другой конец стоянки. Когда они доберутся и туда, возвращайтесь снова назад.

— Куда вы решили идти? — задал вопрос Хардинг.

— Вон туда, — Лейф указал в направлении здания, имевшего некоторый официальный вид. — Для экономии времени я хотел бы, чтобы вы, ваши люди и Пэскью осмотрели другие сооружения. Выберите какое-нибудь, войдите, поглядите, способны ли они вообще на что-нибудь стоящее.

Он посмотрел на часы:

— Чтобы ровно в три все были здесь. Не тратьте время попусту. Опоздавшему придётся шагать четырнадцать километров пешком.

Выйдя из кабины, в двадцати метрах от себя он увидел служащего стоянки, двигавшегося к нему и удивлённо глядевшего на него своими большими совиными глазами. Лейф подошёл прямо к нему. Не встретив никакого сопротивления, он взял из его рук пачку билетов, оторвал один, опять вложил их в малиновые пальцы, присовокупив в качестве платы серебряную пуговицу, и двинулся дальше. Сделав этот красивый жест, Лейф пришёл в приятное расположение духа. Когда он пересёк площадь и вошёл в здание, получатель его дара уже должен был начать рассматривать пуговицу.

В три они вернулись. На площади царил полный хаос, но вездехода нигде не было. Серия коротких завываний сирены привела их в боковую улицу, где на обочине стояла пропажа.

— Хотя они и очень медлительны, но им удаётся располагаться так, что их не объедешь, — начал оправдываться водитель.

— Они стали сползаться вокруг нас в таком количестве, что нам показалось, будто они зажали нас навсегда. Мы не смогли бы выбраться оттуда: не задавив, по крайней мере, полсотни из них. Я рванул, пока ещё оставался небольшой проход. — Он ткнул пальцем в ветровое стекло. — А сейчас они проделывают то же самое здесь. Черепаха, которая гонится за зайцем.

Один из людей Хардинга, поседевший ветеран нескольких космических кампаний, заметил:

— Легче справиться с воинственными гарпиями, которые бешено сопротивляются. Тогда вы просто стреляете и прокладываете себе дорогу. Он несколько раз кашлянул, прочистив горло. — Здесь, если ты сидишь слишком долго на одном месте, то должен будешь либо хладнокровно переехать их, либо позволить им поймать себя в ловушку. Ничего не могу тут придумать, — он прокашлялся ещё раз. — Проклятая планета. Того парня, что её открыл, нужно заставить здесь поселиться.

— Обнаружили что-нибудь в вашем здании? — спросил его Лейф.

— Да, десяток «фараонов».

— Кого?

— Десяток «фараонов», — повторил тот. — Это полицейский участок. Я уверен в этом, потому что все они были одеты в одну униформу, и у каждого дюралевая дубинка. А на стенах висели портреты с замысловатыми надписями под ними. Я не мог бы отличить одно лицо от другого. По мне, все они одинаковые. Но что-то говорит мне, что эти рожи прилеплены на стену не для того, чтобы все видели эту святость.

— Они проявили какую-то враждебность в отношении вас?

— Этой возможностью они не воспользовались, — ответил он с откровенным презрением. — Я ходил, смотрел вокруг, это-то и сбивало их с толку. Если бы кто-то из этих неповоротливых простофиль и протянул ко мне руки, я бы мог подойти к нему с другой стороны и стащить с него штанишки в два раза быстрее, чем он дотянулся бы до меня.

— Мне попалось здание — просто клад, — сообщил Пэскью. — Телефонная станция.

Лейф круто повернулся и, глядя на него в упор, спросил:

— Значит, они всё-таки говорят на высоких частотах?

— Нет. Они используют сканнеры и восьмисантиметровые экраны. Мне приходилось смотреть сразу в двадцать кишащих червяками глоток. Более того, говорящий иногда закрывает рот, пряча свои щупальца от экрана и заменяя их шевеление чем-то вроде замедленного языка жестов глухонемых. Мне кажется, что это выворачивание пальцев представляет собой отборную брань.

Разговор прервал нервничающий водитель:

— Если мы простоим здесь ещё немного, то дорога будет блокирована с обеих сторон.

— Тогда поехали отсюда, пока ещё есть время.

— Возвращаемся на корабль, сэр?

— Ещё нет. Прокатимся немного, может, сможем отыскать промышленную зону.

Вездеход устремился вперёд, осторожно миновал надвигавшихся на него пешеходов и, не рискнув ехать по заполненной народом площади, покатился по другой отходившей от неё улице.

Пэскью откинулся назад поудобнее, сложил руки на животе и поинтересовался:

— Я полагаю, никому из вас не случалось оказаться на пожарной станции? Ему никто не ответил.

— Вот на что мне бы жутко хотелось посмотреть, — сказал он. — Пара насосов и команда с лестницами, летящая на борьбу с пожаром в километре от них. Скорость горения в этом мире отнюдь не меньше, чем в нашем. Я удивляюсь, что город не сгорел десять раз дотла.

— Может, и горел, — вступил в беседу Хардинг. — Возможно, что для них это обычное дело. За долгое время привыкаешь к чему угодно.

— За долгое время, — согласился Пэскью. — Здесь оно достаточно долгое, чтобы исчезнуть во мгле вечности. Именно — долгое время.

Он перевёл взгляд на Лейфа:

— А вы куда ходили?

— В публичную библиотеку.

— Это именно то место, где можно добыть кучу информации. И как много вам удалось раскопать?

— Только одно, — неохотно признался Лейф. — На письме они пользуются идеограммами, которых насчитывается, по меньшей мере, три тысячи.

— Это нам очень пригодится, — произнёс Пэскью, закатив глаза к небу. — Любой опытный лингвист или обученный специалист по контакту наверняка способен постичь его. Поручите это Хоффнэглу. Он самый молодой среди нас. Единственное, на это ему понадобится тысяча лет.

Радио издало звук, похожий на отрыжку, и замигало своим красным глазком. Радист настроился на волну. В динамике раздался голос Шэллома:

— Командор, к нам только что прибыл важного вида субъект на автомобиле, который он, похоже, считает гоночным. Может, это какая-то «шишка», посланная к нам для установления контакта. Это всего лишь догадка, но мы пытаемся её проверить. Я подумал, что вы хотели бы быть в курсе.

— Как ваши успехи с ним?

— Не лучше, чем с остальными. Возможно, он самый сообразительный малый в колледже. Тем не менее Нолан считает, что надо потратить больше месяца, чтобы убедить его в том, что у бабушки жил-был серенький козлик.

— Ладно, продолжайте работать с ним. Мы скоро возвращаемся.

Приёмник замолчал, и Лейф, обращаясь к остальным, добавил:

— Кажется, это тот «лихач», которого мы встретили по дороге сюда. Он слегка подтолкнул локтем водителя, показывая налево. — Похоже на какой-то крупный завод. Подождите меня где-то здесь, пока я посмотрю, что там.

Он беспрепятственно зашёл внутрь и через несколько минут вышел.

— Это мукомольно-перерабатывающий комбинат. Они дробят целые горы орехов, наверное, из окрестных лесов. В подвале установлены две большие машины, никогда таких не видел. Думаю захватить сюда Бентли и хорошенько изучить их. Он специалист по энергетике.

— Слишком много места для такой мельницы, — осмелился сделать замечание Хардинг.

— Эта мука идёт на изготовление около двадцати различных видов продукции. Кое-что я попробовал.

— И на что это похоже?

— Клейстер, которым пользуются для расклейки афиш. Он снова подтолкнул водителя локтем:

— Вон там ещё одна фабрика, — и уже обращаясь к Хардингу: — Вы пойдёте со мной. Через пять минут они вернулись:

— Ботинки, сапоги и тапочки. И делают они их быстро.

— Быстро? — переспросил Пэскью, и его брови поползли вверх.

— Быстрее, чем они могут самостоятельно контролировать этот процесс. Всё оборудование полностью автоматизировано, когда случается какая-нибудь неполадка, оно выключается. Не такое совершенное, как на Земле, но не намного и отстаёт.

Лейф закусил губу и, глядя в окно, о чём-то задумался.

— Я возвращаюсь на корабль. А вы, ребята, если хотите, можете попробовать разведать что-нибудь ещё.

Это предложение особого энтузиазма у присутствовавших не вызвало.

На столе его ожидало уже расшифрованное и отпечатанное сообщение.

[ «Командир „Пламени“ командиру „Громовержца“. По результатам анализов атмосфера Идио пригодна для дыхания. Так утверждают приборы. Но запах имеет абсолютно невыносимый. Планету следовало бы назвать Тошнотина. Если мы вам не нужны, отправляемся в Порт Арлингтона.

88.137. Мэллори.»]

Заглядывая через плечо Лейфа, Пэскью прочитал его тоже и критически заметил:

— У этого Бойделла просто мания подбирать всякую гадость прямо с неба. И почему его никто не придушит?

— Здесь им описана четыреста двадцать одна планета, — напомнил Лейф, постукивая по большому звёздному атласу. — И для двух третей из них подходит определение «гадость».

— Многих бед можно было бы избежать, если бы разведчики пропускали такие планеты и сообщали только о тех мусорных ямах, которые достойны того, чтобы быть нашей собственностью.

— Потери — это плата за прогресс, как вам известно. Лейф поспешно встал из-за стола и подошёл к иллюминатору. Снаружи раздавалось какое-то жужжание. Он снял трубку переговорного устройства:

— Куда полетел вертолёт?

— На борту Гарсайд и Уолтерсон, — прозвучал голос в трубке. Первый хочет наловить побольше козявок, а второго интересуют образцы горных пород.

— Хорошо. Фильм уже обработан?

— Да, командор. Получился хороший и чёткий. Если хотите, я отнесу его в проекционную.

— И, пожалуйста, побыстрее. Я прямо сейчас иду туда. Поручите кому-нибудь заняться плёнкой из разведывательного вездехода. Мы отсняли около половины катушки.

— Вас понял, сэр.

Для просмотра фильма, сделанного Огилви, Лейф собрал всех присутствовавших в тот момент на корабле специалистов, которых набралось более шестидесяти. Когда просмотр закончился, все угрюмо молчали. Никаких комментариев. Всё было понятно и так.

— Хорошо же мы вляпались, — нашёл, наконец, что сказать Пэскью, когда они вернулись в командирскую рубку. — За последние тысячу лет человеческая раса стала полностью технологизированной. Даже самые простые наши космические корабли в значительной степени являются автоматами, особенно, если судить по более ранним стандартам.

— Да, конечно, — Лейф хмуро изучал стену.

— Мы представляем собой мозг, — вёл дальше Пэскью, решив подсыпать соли на больное место. — И то, что мы представляем собой мозг, вызывает у нас естественную антипатию к работе мышцами. Мы стоим перед выбором: без всяких сложностей таскать брёвна или ситом черпать воду.

— Говорите яснее.

Желая всё-таки пояснить свою мысль, Пэскью продолжил:

— Мы держим своих поселенцев на тысячах планет. И что же это за поселенцы? Хозяева, надсмотрщики, парни, которые учат, советуют, показывают и указывают, в то время как менее развитые работают руками.

Лейф не обмолвился ни единым замечанием.

— Допустим, Уолтерсон и остальные обнаружат, что этот паршивый мир богат необходимыми нам ресурсами, — не отступал от своего Пэскыо. Неужели мы сами опустимся в карьер и начнём их разработку? Неспешиты подходящая и, возможно, старательная рабочая сила. Но какая от них польза, если самые элементарные действия занимают у них десять, двадцать или даже пятьдесят лет? Кто готов сидеть здесь в роли вьючного животного, потому что это единственный путь решить все проблемы одним махом?

— Огилви видел большую плотину и сооружение, похожее на гидроэлектростанцию, — задумчиво проговорил Лейф. — На Земле её строительство заняло бы максимум два года. Сколько времени требуется для этого здесь, можно только гадать. Может, двести лет. А может, и четыреста, — он нервно забарабанил пальцами по столу. — Меня это очень беспокоит.

— Это не беспокойство, а досада. Это разные вещи.

— Я же сказал вам, что обеспокоен. Эта планета напоминает мне горящий бикфордов шнур, который мы длительное время не замечали, а теперь вдруг увидели. Я не знаю, куда он ведёт и какой силы потрясение нас ожидает.

— Это досада, — настаивал Пэскью, всё ещё не желая вникать в смысл сказанного Лейфом. — Нам помешали осуществить наши планы, и нам это не нравится. Мы — несокрушимая сила и рано или поздно, но, к конце концов, добиваемся, чего хотим. Мы вполне можем контролировать этот зажжённый шнур. Никогда эта форма жизни не подарит нам настоящего, большого потрясения. Они слишком медлительны, чтобы иметь возможность совершить это.

— Я не это хотел сказать. Меня беспокоит само их существование.

— Заторможенных лентяев хватало и раньше, даже на Земле.

— Именно! — воскликнул, соглашаясь, Лейф. — И именно поэтому у меня уже сейчас начинают трястись поджилки.

Динамик прервал его вежливым покашливанием, а затем сообщил:

— Докладывает Огилви, сэр. Я сейчас на высоте четыре тысячи девятьсот метров, хоть и далеко, но вас вижу. Что-то мне всё это не нравится.

— А в чём дело?

— Город обезлюднивается. То же и в ближних посёлках. Они в огромном количестве стекаются к дороге и начинают двигаться в вашем направлении. Передние могут достичь вас примерно через три часа. — Короткая пауза. Ничто не указывает на враждебные намерения, никаких признаков организованного выступления. Просто побуждаемая любопытством толпа, насколько я могу судить. Но если это сборище столпится вокруг корабля, глазея на вас, вы не сможете взлететь, чтобы не спалить их тысячами.

Лейф погрузился в размышления. Корабль имеет в длину полтора километра. Его подъём сопровождается двумя почти километровыми огненными смерчами со стороны каждого борта и ещё одним сзади. Для безопасного взлёта ему необходимо около четырёх с половиной квадратных километров.

На борту «Громовержца» — тысяча сто человек. Шестьсот из них должны обеспечивать подъём. Оставшимся пятистам придётся сдерживать толпу по периметру этой площадки. Потом их нужно будет по несколько человек перевозить вертолётом к новому месту посадки. Возможно ли это? Возможно, но очевидно, что глупо.

— Мы взлетим сделаем посадку в двухстах километрах отсюда, передал он Огилви. — Это задержит их на пару дней.

— Мне возвращаться, сэр?

— Решайте сами.

— Пассажиры недовольны, они хотят ещё пополнить свои коллекции. Я остаюсь. Если потеряю вас из виду, найду по маяку.

— Ладно.

Лейф повернулся к микрофону внутреннего оповещения:

— Включить сирену. Проверить наличие всех членов экипажа на борту. Приготовиться к подъёму.

— Правило Седьмое, — усмехнулся Пэскью. — Любое действие, причиняющее неоправданный ущерб невраждебной форме жизни, признаётся самым большим нарушением Кодекса Контакта. — Он иронично развёл руками. — Итак, они ползут к нам, как огромная армия ленивцев, а мы должны бежать, поджав хвост.

— Вы придумали что-то лучше? — раздражённо спросил Лейф.

— Нет, ничего. Что за чёрт!

Завыла сирена. Вскоре «Громовержец» стало слабо трясти, что указывало на то, что камеры сгорания и стартовый ускоритель находятся уже в разогретом состоянии. Внезапно в рубку с диким выражением лица влетел Хоффнэгл. В одной руке он сжимал скрученные в рулон таблицы для контакта.

— Это, наверное, шутка? — заорал он, размахивая таблицами и даже забыв добавить «сэр». — Мы успешно проработали здесь две вахты, потратив на эти беседы всё свободное от дежурства время, и один из них уже только что закончил рисовать орбиту. Теперь вы отзываете нас.

Он ожидал ответ, весь кипя от негодования.

— Мы меняем место.

— Меняем место? — Он посмотрел так, как будто никогда не слышал о подобных вещах. — На какое?

— В двухстах километрах отсюда. Хоффнэгл недоверчиво уставился на Лейфа, громко глотнул, открыл рот, затем закрыл его и снова открыл.

— Но это значит, что нам нужно будет начинать всё сначала и уже с другой группой?

— Боюсь, что так, — согласился Лейф. — Те, с кем вы пробовали говорить, могли бы лететь с нами, но попытка заставить их понять, что от них требуется, займёт слишком много времени. Ничего не остаётся, как всё повторить заново.

— Нет! — завопил Хоффнэгл, совершенно обезумев. — Нет! Всё, что хотите, но не это!

За его спиной неожиданно возник Ромеро.

— Что не «это»? — Он тяжело дышал и выглядел, как загнанная скаковая лошадь.

Пытаясь рассказать ему недобрую весть, Хоффнэгл, казалось, забыл все слова; всё, что ему удалось сделать, было несколькими невразумительными жестами.

— Специалист по контакту, не способный установить контакт с другим специалистом по контакту, — заявил Пэскью, продемонстрировав научный подход к происходящему.

— Они меняют место, — с большим усилием выдавил из себя Хоффнэгл.

Получилось очень испуганно.

Испустив отчаянное «Что?!», Ромеро побагровел в два раза сильнее, чем неспешиты. Несколько секунд он действительно выглядел одним из них, стоя окаменевший, с остановившимся взглядом.

— А ну, давайте отсюда! — взорвался Лейф. — Давайте, давайте! Пока сюда не явился Нолан. С меня уже хватило вас двоих. Идите куда-нибудь, где сможете немного остыть. И запомните, не вы одни попали в такое положение.

— Да, не мы одни, — обозлённо проронил Хоффнэгл. — Но только мы несём такое бремя ответственности за…

— Все несут бремя ответственности, кто за что, — резко оборвал его Лейф. — И всех они утомили предостаточно. Убирайтесь отсюда, пока я окончательно не вышел из себя и не вызвал для вас конвой.

Они удалились с нескрываемым пренебрежением. Лейф сел за стол и покусывая нижнюю губу, занялся своими бумагами. Прошло двадцать минут. Он посмотрел на хронометр на стене, включил переговорное устройство и, обращаясь к Бентли, спросил:

— Почему до сих пор не взлетаем?

— Нет сигнала с поста контроля, сэр. Он перезвонил на пост контроля:

— Чего вы ждёте?

— Та группа из поезда всё ещё околачивается в пределах реактивного следа, командор. Или им никто не говорил отойти, или же, если и сказали, они ещё не успели сообразить.

Лейф редко неприлично ругался, но сейчас крепкого словца не сдержал. Он позвонил в третий раз, вызывая Хардинга:

— Лейтенант, быстро пошлите два взвода ваших людей наружу. Посадите всех этих инопланетян опять в поезд. Позаталкивайте их внутрь и как можно быстрее возвращайтесь.

Он снова занялся документами. Пэскью сидел в углу рубки, грызя ногти и улыбаясь сам себе. По прошествии получаса Лейф опять хлёстко выругался и включил переговорное устройство:

— Ну, в чём там дело?

— Всё ещё нет сигнала, командор, — покорно ответил Бентли.

Звонок на пост контроля:

— Я отдал приказ после очистки территории немедленно взлетать. Почему он не выполнен?

— Один инопланетянин всё ещё находится в зоне поражения, сэр.

Следующий звонок Хардингу:

— Разве я не говорил вам порассаживать инопланетян в поезд?

— Так точно, сэр, говорили. Все пассажиры возвращены на свои места пятнадцать минут назад.

— Не городи ерунды! Твои люди оставили одного, и теперь он болтается вокруг и задерживает корабль.

— Этот не из поезда, сэр, — спокойно возразил Хардинг. — Он приехал на машине. Относительно него вы никаких распоряжений не давали.

Лейф двумя руками сгрёб всё, что лежало на его столе, после чего раздался его рёв:

— Уберите его отсюда к чёрту! Посадите его в его приспособление и спихните по дороге. Немедленно!

Он откинулся на своём кресле, что-то бормоча себе под нос.

— Как вам нравится идея подать в отставку и купить себе ферму? поинтересовался Пэскью.

Новое место посадки было выбрано на гребне единственного на километры вокруг лысого холма. Обгоревшие пни на нём служили напоминанием о лесном пожаре, который, начавшись на вершине, распространился вниз по склонам, пока, возможно, не был затушен сильным дождём.

Поросшие густым лесом холмы простирались отсюда во всех направлениях. Железной дороги поблизости не было, но внизу через долину проходило шоссе, за которым змеилась небольшая река. На расстоянии шести километров виднелись два посёлка, а также средней величины город в восемнадцати километрах к северу.

Некоторый опыт пребывания на планете значительно ускорил разведку. Орншоу, дежурный пилот, поднял в воздух свой вертолёт, взяв на борт Уолтерсона и ещё четырёх специалистов, превысив тем самым допустимую норму грузоподъёмности. Разведывательный вездеход поехал в город, приняв в себя целое войско исследователей, включая Пэскью. Три ботаника и один лесовод отправились в лес, сопровождаемые десятком пехотинцев, которым также полагалось нести их трофеи.

Хоффнэгл, Ромеро и Нолан побрели к ближайшему посёлку, разложили свои таблицы посреди небольшой площади и молились на сельского гения, способного постичь значение основных жестов быстрее, чем за неделю. Группа инженеров корабля направилась изучать провода, натянутые на ажурных столбах и пересекавшие холмы в западном и южном направлениях. Специалист по гидрофауне, говоривший, что его выбор был определён с рождения прозвищем Угорь, просиживал часами на берегу реки со своими удочками, не зная, какую наживку выбрать, какова может быть его добыча и вообще, хватит ли ему целой жизни, чтобы поймать здесь хоть что-нибудь.

Во время всей этой оргии сбора данных Лейф оставался на корабле. У него было мрачное предчувствие относительно дальнейших событий. Время показало, что он не ошибся. В течение тридцати часов Орншоу дважды менялся с Огилви и теперь заступил на дежурство в третий раз. Находясь на высоте четыре тысячи пятьсот метров над «Громовержцем», он вышел на связь:

— Командор, мне очень жаль, что приходится сообщать такие новости, но они опять идут. Кажется, они стали соображать быстрее. Может, были оповещены по своим системам визоэкранов?

— За сколько, по вашему, они доберутся сюда?

— Жители посёлков примерно через два часа. Толпе из города нужно часов пять-шесть. Впереди них возвращается вездеход.

— Верните на корабль, кого вы там взяли, и слетайте за этими тремя контактёрами, — приказал Лейф. — Потом подберите ещё какого-нибудь любителя прогулок.

— Есть, сэр.

Над долиной кошмарно застонала сирена. В посёлке Хоффнэгл прервал своё замедленное жестикулирование и разразился страстной тирадой, которая изумила неспешитов двумя днями позже. В чаще лесовод свалился с дерева и придавил собой пехотинца, тоже обладавшего, как оказалось, мощным голосом.

Это походило на эффект брошенного в пруд камня. Кто-то нажал кнопку тревоги и волна последовавших за этим событий разошлась по окрестностям.

Уже порядком обозлённые, они поменяли место ещё раз. Этого было достаточно, чтобы, по крайней мере, изменить положение солнца, которое упрямо зависло посредине неба и переместилось за это время не более, чем на один градус земного дня.

Третья вахта, устав, как собаки, улеглась спать. Если судить по их угрюмому виду, они только и мечтали, чтобы забыться в сладких объятиях сна. Охотники за данными умерили свой пыл, чувствуя, что времени катастрофически не хватает, и это на планете, где оно течёт так медленно. Огилви на своём жужжащем аппарате слетал на ночную сторону, обнаружив половину этого мира впавшим в глубокую спячку. Вся жизнь там замерла, нигде не прослеживалось даже малейшего движения ни человека, ни машины.

Подобное состояние сохранялось двадцать один час, после чего обитатели окрестностей вновь отправились посмотреть на дармовое представление. Ещё раз взвыла сирена, подбадривая землян обогатить свой лексикон. «Громовержец» поднялся в воздух и опустился уже на ночной стороне в шестистах километрах от её края.

Тактика, по мнению Лейфа, вполне отвечала обстоятельствам. Бодрствующим жителям дневной стороны теперь понадобилось бы двенадцать дней, чтобы дошагать до них. И то только в том случае, если какой-то неспешит, страдающий бессонницей, успел разглядеть их и сообщил по телефону теперешнее местонахождение корабля. Такого доноса вполне хватило бы: ослепительное сияние длинных рядов иллюминаторов «Громовержца» прорезало темноту ночи и величественным заревом отражалось в небе.

Но скоро Лейф убедился, что возможность такого разоблачения была невелика. В рубку вошёл Нолан, пальцы на его руках нервно подрагивали, как будто он очень-очень медленно, намного медленнее неспешитов, тянулся кого-то задушить. Это впечатление усиливалось при взгляде на его лицо неудачника. Никто на борту «Громовержца» не имел большей, чем он, схожести с распространённым типажом убийцы.

— Вы должны принять во внимание, командор, — очень сдержанно начал Нолан, — крайнюю затруднённость втолковывания каких-то понятий созданиям, которые часами раздумывают над тем, что должно занимать доли секунды.

— Мне известна эта неподатливость, — посочувствовал Лейф. Он внимательно наблюдал за собеседником. — И что вы придумали?

— Я полагаю, — сообщил Нолан, постепенно повышая тон, — что существует одна вещь, которую нужно сказать в пользу ранее происшедших событий. — Его пальцы продолжали подёргиваться. — В конце концов, они уже проснулись.

— Именно поэтому мы и должны были перелетать с места на место, заметил Лейф. — Они не досаждают нам, пока спят мёртвым сном в кроватках.

— Тогда, — просто вспыхнул Нолан, — как же, тысяча чертей, вы хотите, чтобы мы установили с ними контакт?!

— Я уже оставил эту затею. Если вам так хочется продолжать попытки, это ваше дело. Но никто вас не заставляет, — пройдясь взад-вперёд, он говорил уже более мягко. — Я послал длинный сигнал на Землю, объяснив во всех деталях, почему мы против этого. Их ответ должен прийти через несколько дней. А пока что мы никуда отсюда не двинемся, будем собирать всю информацию, какую только сможем, а что не сможем, оставим, как есть.

Совершенно подавленный этим заявлением, Нолан произнёс:

— Мы тут с Хоффом ходили вниз по дороге в дальний посёлок. Они не просто спят, их нельзя разбудить. Их можно тормошить, как кукол, им всё равно. После того, как мы рассказали нашим врачам об этом поголовном каталептическом ступоре, они их осмотрели.

— И что они сказали?

— Они придерживаются мнения, что неспешиты активны только под воздействием солнечного света. Когда солнце прячется, их активность исчезает вместе с ним, — в этом затруднительном для него положении он нахмурился и вдруг с надеждой предложил: — Но если бы вы согласились провести шнур энергопитания наружу и дали бы нам пару ламп солнечного света, мы смогли бы расшевелить их и поработать.

— Не стоит, — ответил Лейф.

— Но почему?

— Нас отзовут домой скорее, чем вы сможете добиться каких-нибудь видимых успехов.

— Но послушайте, сэр, — взмолился Нолан, делая последнее усилие. Все остальные гребут результаты лопатой. Что-то измеряют, подсчитывают и тому подобное. У них есть клопы, орехи, фрукты, растения, деревья, кора, древесина, большие камни, маленькие, образцы грунта, фотографии — всё что угодно, просто голова пухнет. Только специалисты по контакту единственные попросили отнестись благосклонно к их поражению, которое мы потерпели только из-за того, что у нас не было достаточной возможности для работы.

— Ладно, — принял вызов Лейф. — Сейчас самое время для вас троих, чтобы всё точно рассчитать. Ну так скажите мне: сколько, по-вашему, должна длиться такая достаточная возможность?

Нолан совсем растерялся. Шаркнул ногами, покосился на стены, потом занялся изучением своих пальцев.

— Пять лет? — подсказал Лейф.

Тот не ответил.

— Может, десять?

Опять молчание.

— Или двадцать?

— Вы победили, — проворчал Нолан и направился к выходу. На его лице всё ещё было написано страстное желание оживить усопшего.

«Вы победили», — подумал Лейф. Он чувствовал себя, будто его сначала обманули, а потом ещё и показали язык. Победителями были неспешиты. Они обладали грозным оружием, которое заключалось в простом и неотвратимом признании того, что жизнь может быть слишком коротка.

Четыре дня спустя Девятый Сектор передал послание с Земли.

[ «Внеземное пространство. Штаб Обороны командиру боевого корабля „Громовержец“. Возвращайтесь курсом 09, Штаб Сектора Четыре. Оставьте посланца, если найдётся подходящий кандидат. Назначение пожизненное. Ратбоун, Командующий Оперативным Департаментом. Штаб Обороны. Земля.»]

Он назначил совещание в длинном зале в самом центре корабля. Значительная часть времени была потрачена на выслушивание полученной информации, начиная с добытых Уолтерсоном сведений по радиоактивности и заканчивая замечаниями господина Угря о пресмыкающихся креветках. В завершение все единодушно пришли к трём главным выводам.

Планета Вечности намного старше Земли. Возраст её населения сравнительно равен возрасту человеческой расы, расчёты средней продолжительности жизни неспешитов колеблются от восьмисот до тысячи двухсот лет. Несмотря на свою замедленность, неспешиты — разумная, прогрессирующая раса, достигшая уровня развития приблизительно равного тому, на котором находилось человечество за сто лет до первого полёта в космос.

Острая дискуссия разгорелась по вопросу о том, способны ли неспешиты когда-либо в будущем совершить короткий полёт хотя бы на ракете с автоматическим, быстро функционирующим управлением. Большинство ответило, что нет, но все согласились с тем, что всё равно никто не доживёт, чтобы присутствовать при этом.

Затем слово взял Лейф.

— Мы оставим здесь одного Земного Посланца, если найдётся желающий на это место.

Он оглядел присутствующих в поисках признаков интереса.

— Оставлять кого бы то ни было на этой планете бессмысленно, возразил кто-то.

— Как большинство инопланетных рас, неспешиты не развивались по пути, идентичному нашему, — пояснил Лейф. — Мы далеко впереди них, знаем тысячи вещей, которые не знают они, включая многие, которые им никогда не постичь. Равным образом они разгадали некоторые секреты, которые мы пропустили. Например, у них есть машины и батареи, о которых нам хотелось бы знать больше. У них могут быть разработки, не заметные при первом, поверхностном взгляде. И это не говорит о том, что они работают над ними только теоретически. Урок, усвоенный нами в космосе, заключается в том, чтобы никогда не презирать чужую культуру. Вид, слишком крупный для изучения, скоро становится мелким.

— Ну и что из этого?

— Из этого следует, что кто-то должен взять на себя огромную работу по систематическому выдаиванию из них всего, хоть мало-мальски стоящего. Именно благодаря такому подходу мы и достигли всего того, что у нас есть, — познания о мироздании находятся везде вокруг нас, мы добываем их, а потом применяем.

— Так мы поступали раз за разом в других мирах, — согласился его оппонент. — Но это Планета Вечности, сфера, населённая зомби-существами, где часы тикают один раз в час. Ни у одного землянина, выброшенного на этот космический остров, не хватит времени, проживи он хоть сто лет.

— Вы правы, — ответил Лейф. — Поэтому пост Посланца должен передаваться по наследству. Кто бы его ни занял, ему нужно будет привезти сюда невесту, жениться, вырастить детей и на смертном одре передать этот пост им. Так может смениться шесть, а может и больше поколений. Другого выхода нет.

Лейф позволил слушателям немного переварить сказанное, прежде чем задал вопрос:

— Есть желающие?

Ответом ему была тишина.

— Вы будете здесь в полном одиночестве, за исключением случаев, когда сюда залетит случайный корабль. Но с вами постоянно будет поддерживаться связь, и за вашей спиной всегда будет сила и мощь Земли. Высказывайтесь громче! Первый вызвавшийся получает это место.

Все молчали.

Лейф посмотрел на свои часы.

— Я даю вам два часа, чтобы всё обдумать. После этого нас как будто сдует отсюда. Любой претендент найдёт меня в моей рубке.

В час «Ноль» «Громовержец» включил свои огнедышащие двигатели и беспрепятственно покинул Планету Вечности, так и не оставив в этом мире своего представителя. Но когда-нибудь такой здесь непременно появится. Когда-нибудь какой-то добровольный отшельник поселится здесь навечно. Среди людей Земли всегда найдётся чудак или мученик.

Но время ещё не пришло.

На Планету Вечности время ещё не пришло.

Бледно-розовая планета, на которой располагался Штаб Четвёртого Сектора, выросла уже в большой диск, когда Пэскью всё-таки счёл нужным обратить внимание на задумчивое состояние Лейфа.

— Уже прошло семь недель, а вы всё никак не можете отключиться от этого. Можно подумать, что вам ужасно не хотелось покидать это дрянное место. Что с вами?

— Я же говорил вам. У меня дурное предчувствие. Не могу не думать о них.

— Но это же нелогично, — не выдержал Пэскью. — По общему заключению мы никогда не сможем справиться с этими еле передвигающимися ползунами. Ну и что из этого? Нам нужно оставить их в покое и забыть, вот и всё.

— Мы можем оставить их в покое, как вы выразились. Но нельзя просто так о них забыть. В них есть что-то особенное, что мне не нравится.

— Объясните поточнее, — предложил Пэскью.

— Хорошо, я объясню. На Земле происходили десятки крупных войн. Некоторые были вызваны алчностью, личными амбициями, страхом, завистью, желанием спасти репутацию или скрыть абсолютную тупость. Но были и такие, которые возникали из чистого альтруизма.

Пэскью вопросительно хмыкнул.

— Причиной некоторых, — упрямо продолжал Лейф, — стал тот неприятный факт, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Большие, стремительно развивавшиеся государства стремились тянуть за собой маленькие, с медленным темпом развития, высокомерно волоча их на привязи. Иногда последние не успевали за первыми и, возмущённые таким принуждением, открывали пальбу, защищая своё право никуда не торопиться. Понимаете, к чему я веду?

— Я понимаю, что вы читаете нам урок, но не вижу его цели, — сказал Пэскью. — Неспешиты не смогут убить и хромого пса. Кроме того, их никто никуда не гонит.

— Я говорил совершенно не об этом.

— Но тогда о чём?

— Мы на Земле никогда должным образом не представляли себе эту проблему, иначе она не становилась бы причиной стольких войн.

— И что же это за проблема?

— Проблема темпов, — ответил Лейф. — Раньше она не принимала для нас таких размеров, чтобы мы могли понять всю её важность. Разница между быстрым и медленным всегда была слишком незначительной. — Он указал в иллюминатор на россыпи звёзд, мерцавших во тьме мириадами искрящихся крупинок. — Но теперь мы знаем, что там эта разница достигла огромных масштабов. Мы знаем, что среди бесчисленных вечных проблем космоса появилась ещё одна — увеличенная до страшных размеров проблема темпов. Пэскью обдумывал услышанное.

— Я согласен с вами и не могу спорить, потому что это очевидно. Раньше или позже, но мы будем снова и снова сталкиваться с ней. В конечном счёте, это обязательно случится где-нибудь ещё.

— Отсюда и мои страхи, — подтвердил Лейф. — Вы же сами их и раздуваете, — заметил Пэскью. — А меня это не беспокоит. Я этого совершенно не боюсь. Какое мне дело до того, что какой-то ненормальный разведчик откроет формы ещё более медлительные, чем неспешиты? Они решительно никак не повлияют на мои юные годы.

— Так ли уж ему надо искать более медлительных? — не без ехидства поинтересовался Лейф.

Пэскью удивлённо уставился на него.

— О чём это вы?

— Всё та же проблема темпов, с которой вы уже согласились. Переверните её и посмотрите на неё с другой стороны. Что произойдёт, если мы наткнёмся на форму, которая будет в двадцать раз быстрее нас? Форму, которая будет смотреть на нас так же, как мы смотрим на неспешитов?

Помолчав пару минут, Пэскью потёр лоб и неуверенно произнёс:

— Это невозможно.

— Разве? Почему?

— Потому что мы бы уже встретились с ними намного раньше. Они должны были найти нас первые.

— А что, если они появятся в сто раз позднее? Или они молодой вид, и их возраст равен одной десятой нашего, но они уже догнали нас по уровню развития?

— Послушайте, — произнёс Пэскью, и на его лице появилось то же выражение, которое было у его собеседника в течение последних нескольких недель. — Здесь и так хватает забот, а вы ещё придумываете себе новые.

Тем не менее, когда корабль совершил посадку, он всё ещё продолжал обдумывать все возможные варианты этой задачки; и было видно, что с каждой минутой она тревожит его всё больше.

В рубку вошёл офицер Четвёртого Сектора, неся с собой кипу документов. Это был тучный субъект, сияющий деланным радушием.

— Лейтенант Воген, к вашим услугам, командор, — восторженно доложил он. — Надеюсь, у вас было приятное и полезное путешествие.

— Оно могло быть хуже, — сухо ответил Лейф. Излучая саму доброжелательность, Воген продолжал:

— Мы получили сигнал с Земли от Маркхэма из Ведомства Назначений. Он хочет, чтобы вы после проверки состояния корабля и дозаправки полетели взглянуть на планету «Девчоночка». Её точные координаты указаны в послании.

— Как, вы сказали, она называется? — переспросил Пэскью.

— Девчоночка.

— Да хранит нас небо! Девчоночка! — Он тяжело сел и вперился взглядом в стену. — Девчоночка!

Он поиграл пальцами рук и повторил это название в третий раз. По некоторой причине, наилучшим образом ему известной, он был уже просто загипнотизирован Девчоночкой. Наконец, как бы что-то подозревая, спросил:

— Кто сообщил о ней?

— Я точно не знаю. Но здесь должно быть написано. — Воген с готовностью порылся в своих бумагах. — Да, вот есть. Этого парня зовут Арчибальд Бойделл.

— Так я и знал! — взвизгнул Пэскью. — Я ухожу в отставку. Я немедленно слагаю с себя обязанности.

— Вы немедленно слагали с себя обязанности, по крайней мере, раз двадцать за последние восемь лет, — напомнил Лейф. — Это становится скучным.

— В этот раз я говорю совершенно серьёзно.

— То же самое вы говорили и раньше. — Лейф вздохнул и добавил: — И если вы действительно побежите сейчас писать рапорт, то скоро у вас будет прекрасная возможность вежливо предложить мне пойти к чёрту.

Пэскью замахал руками:

— Постарайтесь успокоиться и давайте посмотрим на вещи разумно. Какая космическая команда, в здравом уме и истоптавшая в космосе не одну пару этих чёртовых ботинок, может отправиться на мусорную свалку с таким именем — Девчоночка?

— Мы можем, — вымолвил Лейф. Он подождал, пока кровь отхлынет у него от лица, и закончил. — Почему бы не нам?

Плюхнувшись на стул, Пэскью минут пять сердито поглядывал на командора, прежде чем заговорил снова:

— Вероятно, что так. Да поможет мне Бог, я, наверное, слабый человек. — Он немного помолчал, глядя перед собой остановившимся взглядом, затем перенёс своё внимание на Вогена. — Назовите её имя ещё раз на тот случай, если я неправильно его расслышал.

— Девчоночка, — услужливо произнёс Воген, как бы извиняясь. — Он присвоил ей код 0/0.9/Е5, указывающий на присутствие там разумной, но отсталой формы жизни.

— Он передал какие-нибудь свои наблюдения о ней?

— Одно слово, — сообщил Воген, снова проконсультировавшись с бумагами. — «Ох!»

По телу Пэскью пробежала мелкая дрожь.

Перевод: С. Клинченко

Абракадабра

Впервые за последние месяцы на палубах и во всех отсеках «Торопыги» воцарились покой и тишина. Звездолёт стоял на одной из посадочных площадок Сиропорта. Дюзы его уже остыли, обшивка была иссечена космической пылью; корабль напоминал стайера, завершившего изнурительный марафон. Да иначе и быть не могло — крейсер только что возвратился из дальнего полёта, в котором отнюдь не всё было так уж гладко.

И теперь, утвердившись на поле космодрома, «Торопыга» вкушал заслуженный отдых, который, впрочем, мог оказаться недолгим. Тишина и покой, покой и тишина! Ни тебе забот, ни хлопот, ни бесконечной нервотрёпки полёта, в продолжение которого без одного-двух авралов обходится редкий день. Только покой, только тишина…

Капитан Макноот, запершись у себя в каюте, предавался блаженному безделью; развалясь в кресле, он умостил ноги на краешке письменного стола и полностью расслабился. Атомные двигатели были остановлены, и впервые за все эти месяцы смолк адский шум машин. За исключением вахтенных, весь экипаж «Торопыги» — почти четыре сотни человек — был отпущен в увольнение. Раскинувшийся неподалёку залитый лучами яркого солнца город являл собою идеальное место для берегового кутежа. Вечером вкусит от этих радостей и сам Макноот — как только вернётся на борт старший офицер Грегори. Можно будет, скинув с плеч бремя ответственности, окунуться наконец в благоухающие сумерки, разбавленные неоновым светом цивилизации…

В этом и заключена вся радость захода в порт. Люди могут расслабиться — всяк на свой лад, разумеется. Комфорт и безопасность — чего же ещё желать усталым космическим бродягам?

— Ну что там ещё?

Постучавшись, в каюту вошёл Бэрмен — начальник радиотехнической службы; по его лицу было видно, что он знает немало способов препровождения времени, куда более увлекательных, чем несение вахтенной службы.

— Радиограмма, сэр. Только что получена по ретрансляционной сети.

Он вручил капитану бланк и, отступив на шаг, застыл в ожидании — на тот случай, если понадобится записать ответ. Макноот взял радиограмму, опустил ноги на пол, выпрямился в кресле и прочитал вслух:

— «Терра, Штаб флота — Сирипорт, „Торопыге“. Оставайтесь в Сирипорте впредь до особого распоряжения. Контр-адмирал Уэйн У. Кассиди прибудет на борт семнадцатого. Фельдман, начальник оперативного отдела Сирианского сектора.»

Когда Макноот поднял глаза от радиограммы, на лице его застыла горестная гримаса. Он тяжело вздохнул.

— Что стряслось? — обеспокоенно спросил Бэрмен.

Макноот жестом указал на три книжицы, стопкой лежавшие на столе.

— Средняя. Страница двадцатая, — только и сказал он.

Бэрмен перелистал несколько страниц и вскоре обнаружил нужный абзац: «Уэйн У. Кассиди, контрадмирал, главный инспектор кораблей и складов». Он с трудом проглотил застрявший в горле комок.

— Выходит…

— Именно, — безрадостно подтвердил Макноот. — Опять всё как в Космической Академии со всеми её дурацкими порядками. Крась переборки, драй палубу с мылом, плюй да суконкой полируй!.. — Он напустил на себя непроницаемое выражение и заговорил до отвращения начальственным тоном: — «Капитан, у вас имеется в наличии семьсот девяносто девять пайков неприкосновенного запаса, тогда как по инструкции их должно быть восемьсот. Записи о причинах недостачи в вахтенном журнале нет. Где же он? Что с ним случилось? И чем объяснить тот факт, что у одного из членов экипажа обнаружена нехватка пары штатных подтяжек? Вы подавали об этом рапорт по команде?»

— С чего это ему втемяшилось взяться именно за нас? — задал риторический вопрос откровенно испуганный обрисованной перспективой Бэрмен.

— До сих пор ему не было до нас никакого дела!

— Как раз потому, — отозвался Макноот, с видом мученика разглядывая переборку напротив. — Пришёл наш черёд получать взбучку. — Тут взгляд его, сместившись, упал на календарь. — В нашем распоряжении ещё три дня, и каждая минута теперь на вес золота. Попросите Пайка немедленно явиться ко мне.

Удручённый Бэрмен удалился. Вскоре явился второй офицер Пайк; несчастное выражение его лица явно подтверждало справедливость старого утверждения о том, что худые вести не лежат на месте.

— Выпишите требование на сто галлонов шаровой пластикраски. И второе — на тридцать галлонов белой эмали для внутренних помещений. Немедленно отправьте требования на склад космопорта. Позаботьтесь также о необходимом количестве кистей и краскопультов. И чтобы всё это было на борту к шести вечера. Прихватите и протирочной ветоши — сколько сможете, её дают даром.

— Людям это не понравится, сэр, — слабо возразил Пайк.

— Ничего, прикажут — враз понравится, — пообещал Макноот. — Вид сверкающего как стёклышко корабля оказывает благотворное влияние на моральное состояние экипажа. Так гласит Устав. А теперь ступайте и быстренько отправьте требования на склад. Потом принесите мне инвентарные ведомости на запасы и оборудование. Нужно успеть провести инвентаризацию до прибытия Кассиди. Когда он заявится, у нас уже не останется ни единого шанса раздобыть недостающее или потихоньку сплавить лишнее.

— Есть, сэр!

Пайк развернулся и удалился в столь же мрачном настроении, что и Бэрмен.

Откинувшись на спинку кресла, Макноот бормотал что-то себе под нос. От предчувствия надвигающейся беды ныли кости. Недостача штатного имущества — дело серьёзное, если только она не зафиксирована в своевременно составленном рапорте. В лучшем случае её трактуют как несчастный случай, в худшем — как халатность. Но самое страшное — избыток. Он наводит на мысль о преднамеренном хищении казённого имущества при прямом попустительстве со стороны командира корабля.

Достаточно вспомнить недавний случай с Уильямсом, командиром тяжёлого крейсера «Быстрый». Макноот узнал об этой истории из сводки, случайно перехваченной радистами во время прохождения созвездия Волопаса. В хозяйстве Уильямса обнаружилось одиннадцать бухт проволоки для электрифицированных заграждений, тогда как по штату их должно было быть десять. Правда, на заседании военного суда удалось всё-таки доказать, что лишнюю бухту не похитили со складов Адмиралтейства, чтобы в дальнейшем, как говорится на матросском жаргоне, «стравить за борт», поскольку на некоторых планетах она обладала изрядной меновой ценностью. Тем не менее Уильямсу влепили выговор, а это мало способствует продвижению по службе.

Макноот всё ещё предавался мрачным раздумьям, когда вернулся Пайк с толстенной пачкой инвентарных ведомостей.

— Приступим, сэр?

— А что нам ещё остаётся? — Капитан с кряхтеньем поднялся из кресла, мысленно послав последнее «прости» дням отдыха в прекрасном городе, залитом неоновыми огнями. — Понадобится чёртова прорва времени, чтобы перешерстить всё хозяйство от носа до кормы. Поэтому осмотр личного имущества экипажа оставим напоследок.

Выйдя из каюты, командир направился в сторону носа; за ним уныло следовал Пайк. Когда они проходили мимо распахнутого люка главного шлюза, их заметил Горох. Он выскочил в коридор и присоединился к процессии. Предки этого крупного пса отличались скорее восторженным отношением к миру, нежели заботой о чистоте породы. Он гордо носил широкий ошейник с надписью «Горох — собственность косм. кор. „Торопыга“». Он был полноправным членом экипажа и прекрасно справлялся со своими обязанностями, которые заключались в том, чтобы не подпускать к трапу местную живность и — в редких случаях — распознавать опасность, невидимую глазу и недоступную обонянию человека.

Так эта троица и шествовала по коридору главной палубы: Макноот и Пайк с видом людей, приносящих себя в жертву служебному долгу, а за ними, вываля язык, Горох, всегда настроенный не упустить ни одной новой забавы.

Войдя в носовую рубку, Макноот плюхнулся в кресло первого пилота и взял у Пайка ведомости.

— Тут вы ориентируетесь лучше меня, мои владения — штурманская. Поэтому я буду зачитывать, а вы — проверять наличие.

Он раскрыл папку и начал с первой страницы:

— К-1. Лучевой компас. Тип Д. Одна штука.

— Есть, — отозвался Байк.

— К-2. Электронный дальномер-пеленгатор. Тип G-G. Одна штука.

— Есть.

— К-3. Гравиметры бортовые, модель Кассини, одна пара.

— Есть.

Горох положил голову на колени Макнооту и, тихонько поскуливая, заглянул капитану в глаза. Он начал понимать, почему у этих двоих такой недовольный вид: занудная перекличка — игра совсем никудышная. Утешая пса, Макноот опустил руку, потрепал его за уши, но от дела не оторвался.

— К-187. Подушки из пенорезины для кресел пилотов. Две штуки.

— Есть.

К тому времени, когда на борт возвратился старший офицер Грегори, они уже успели добраться до крохотной рубки селекторной внутрикорабельной связи и в полумраке обшаривали углы. Гороху вся эта возня давно надоела, и он отправился искать себе более увлекательное занятие.

— М-24. Запасные громкоговорители, трёхдюймовые, тип Т-2, комплект из шести штук, один.

— Есть.

Грегори заглянул в рубку и, удивлённо выпучив глаза, поинтересовался:

— Что здесь происходит?

— Предстоит инспекторский смотр, — откликнулся Макноот, поглядывая на часы. — Пойдите и проверьте, доставили ли нам со склада всё, что мы требовали, а если нет, то почему. Потом возвращайтесь сюда и поможете мне с инвентаризацией, а Пайка надо отпустить хоть на несколько часов.

— Выходит, все увольнения отменяются?

— Само собой. По крайней мере до тех пор, пока мы окончательно не избавимся от этого зануды. — Капитан обернулся к Пайку. — Когда будете в городе, постарайтесь отыскать и отправить на борт всех наших — кого только удастся отловить. Никакие уважительные причины не рассматриваются. И чтобы без задержек. Это приказ.

Пайк состроил несчастную мину. Грегори окинул его суровым взглядом, вышел, но тут же вернулся и доложил:

— Всё заказанное прибудет со склада через двадцать минут.

Он завистливо посмотрел вслед удаляющемуся Пайку.

— М-47. Кабель внутренней связи, витой, экранированный, три катушки.

— Есть, — отозвался Грегори, мысленно проклиная себя на все лады. Дёрнул же его чёрт вернуться на борт раньше времени!

Инвентаризация продолжалась до ночи и возобновилась с рассветом. К этому времени в поте лица трудились уже три четверти экипажа, причём у всех был вид каторжников, приговорённых не за совершённые злодеяния, а лишь за преступные замыслы.

По узким коридорам приходилось передвигаться по-крабьи, бочком, чтобы ненароком не коснуться свежеокрашенных переборок — лишнее доказательство в пользу теории, согласно которой разумные обитатели Земли испытывают панический страх перед невысохшей краской; первое же пятно приводит их в отчаяние и на десять лет сокращает и без того убогую жизнь.

К концу второго дня непрерывного аврала зловещие предчувствия Макноота начали сбываться. Он заканчивал уже девятую страницу инвентарной ведомости камбузного имущества, а главный кок Жан Бланшар подтверждал наличие перечисляемых предметов. И здесь, выражаясь метафорически, они, благополучно пройдя почти две трети пути, напоролись таки на риф и камнем пошли ко дну.

Макноот устало прочёл:

— В-1097. Бидон для питьевой воды, эмалированный, один.

— Вот он, — откликнулся Бланшар, постучав по бидону пальцем.

— В-1098. Кор. ес, один.

— Quoi?[3] — недоумённо вопросил Бланшар.

— В-1098. Кор. ес, один, — повторил Макноот. — Что с вами? Можно подумать, на вас кирпич свалился. Мы на камбузе, не так ли? И вы — главный кок, верно? Так кому же ещё знать, где тут что лежит? Где этот кор. ес?

— Слыхом о таком не слыхал, — стоял на своём Бланшар.

— А должны бы слыхать. Он чёрным по белому вписан в ведомость штатного имущества камбуза. Так и написано: «кор. ес, один». Опись составлялась четыре года назад во время приёмки корабля. Мы сами всё проверили и приняли под расписку.

— Ни за какой кор. ес я не расписывался, — продолжал упрямиться Бланшар. — Ничего подобного у меня на камбузе нет.

— Взгляните, — Макноот, сведя брови, показал коку опись.

Бланшар взглянул и презрительно фыркнул:

— У меня есть электрическая плита, одна штука. У меня есть котлы с паровой рубашкой, различной ёмкости, один комплект. У меня есть сковородки, шесть штук. Но никакого кор. еса нет. В жизни о нём не слышал. Понятия не имею, что это за штука! — Он выразительно развёл руками. — Нет у меня кор. еса.

— Должен быть, — настаивал Макноот. — Если Кассиди обнаружит пропажу, он нам устроит такое!..

— Ну так сами поищите, — язвительно предложил Бланшар.

— Послушайте, Жан, вы получили аттестат Кулинарной школы Международной ассоциации отелей; у вас свидетельство об окончании колледжа поваров Кордон Бло; вы награждены почётным дипломом Кулинарного центра Космического флота, — пустился перечислять Макноот. — Не можете же вы не знать, что такое кор. ес?

— Non d'un chiеn![4] — всплеснув руками, возопил Бланшар. — Что вам, тысячу раз повторить: нет у меня никакого кор. еса! И никогда не было! Сам чёрт не сыщет на камбузе кор. еса, если его вовсе нет! Что я вам, волшебник?

— Это часть камбузного оборудования, — гнул своё Макноот. — Раз кор. ес значится в описи, значит, он должен быть. Причём именно здесь, поскольку упоминается на девятой странице инвентарного списка имущества камбуза, за которое несёт ответственность главный кок.

— Чёрта с два! — взорвался Бланшар и ткнул пальцем в сторону металлического ящика, укреплённого на переборке. — Вот усилитель внутренней связи. Он здесь на камбузе. Я что, и за него отвечаю?

По некоторым размышлениям Макноот вынужден был согласиться.

— Нет. Это относится к хозяйству Бэрмена. Оно расползлось по всему кораблю.

— Вот и спрашивайте с него этот сучий кор. ес! — торжествующе выкрикнул Бланшар.

— И спрошу. Если кор. ес не ваш, он может быть только имуществом Бэрмена. Однако сперва закончим инвентаризацию камбуза. Если я не буду действовать основательно и методично, у Кассиди появятся все основания разжаловать меня — хоть в рядовые. — Макноот вновь вернулся к ведомости. — В-1099. Кожаный ошейник с надписью и бронзовыми кнопками, для ношения собакой, один. Незачем искать его, Жан. Я сам видел его пять минут назад — Отметив пункт в описи, он продолжал: — В-1100. Корзина спальная, камышового плетения, для собаки, одна.

— Вот она, — проговорил Бланшар, ногой отпихивая корзину в угол.

— В-1101. Подушка из пенорезины, по размеру корзины спальной, одна.

— Половина подушки, — уточнил Бланшар. — За четыре года Горох её наполовину сгрыз.

— Возможно, Кассиди разрешит нам выписать со склада новую. Впрочем, это значения не имеет. Предъявим оставшуюся половину и по этому пункту будем чисты. — Макноот встал и закрыл папку. — Ну вот, с камбузом покончено; Пойду поговорю с Бэрменом по поводу недостающего пункта.

Бэрмен выключил УКВ-приёмник, снял наушники и вопросительно посмотрел на капитана.

— При осмотре камбуза выявлена нехватка одного кор. еса, — объяснил свой приход Макноот. — Где он?

— А мне почём знать? Камбуз — царство Бланшара.

— Не совсем. Через камбуз проходит несколько ваших кабелей. У вас там две распределительные коробки и усилитель внутренней связи. Так где же кор. ес?

— Никогда о таком не слышал, — обалдело признался Бэрмен.

— Хватит мне лапшу на уши вешать! — взорвался Макноот. — Я уже наслушался таких отговорок от Бланшара! Четыре года назад у нас был кор. ес. Это сказано вот здесь — в корабельной копии документа, под которым стоит моя подпись Прежде чем подписать её, мы тогда всё проверили. Значит, тогда кор. ес был. И значит, он должен быть, причём разыскать его надо до прибытия Кассиди.

— Очень сожалею, сэр, — посочувствовал Бэрмен, — однако ничем помочь не могу.

— Подумайте ещё, — порекомендовал Макноот. — Вот, например, в носовой рубке установлен дальномер-пеленгатор. Как вы называете его в обиходе?

— Дапик, — ответил Бэрмен, не понимая, куда это клонит капитан.

— А это, — продолжал Макноот, указывая на импульсный передатчик, — это вы как называете?

— Пим.

— Детские словечки, а? Ну-на, пораскиньте мозгами да вспомните, что вы прозвали четыре года назад кор. есом?

— Насколько мне известно, — честно подумав, ответил Бэрмен, — у нас никогда не было прибора, который называли бы кор. ес.

— Тогда почему же мы расписались в его приёмке?

— Я нигде не расписывался. Расписывались вы.

— Да, расписывался я, а вы все проверяли наличие. Четыре года назад — скорее всего, это было на камбузе — я прочёл «Кор. ес, один» — и кто-то из вас с Бланшаром произнёс в ответ: «Есть». Я положился на чьё-то слово. Мне часто приходится полагаться на слова начальников служб. Я опытный штурман и назубок знаю все самоновейшие навигационные приборы, но не могу же я знать всё на свете! Бот мне и пришлось положиться на слова человека, который знал — или должен был знать, — что такое кор. ес.

Внезапно Бэрмена осенило:

— Помните, капитан, во время приёмки корабля часть оборудования ещё не была установлена по месту, его просто сложили — в главном трюме, в коридорах, на камбузе. Нам ещё пришлось потом потратить чёртову уйму времени, чтобы рассортировать всё это и разместить, где положено. Возможно, этот самый кор. ес и лежал тогда на камбузе, но где он установлен сейчас? И кто за него отвечает? Очень может быть, что не Бланшар и не я.

— Посмотрим, что скажут другие, — согласился Макноот. — Вдруг Грегори, Уорт, Сандерсон или кто-нибудь другой знает, что это за штука и где она сейчас. Но где бы она ни была, её необходимо найти. А если кор. ес отслужил своё и пришёл в негодность, должен быть составлен надлежащим образом оформленный акт списания.

Капитан вышел. Бэрмен состроил его спине рожу, снова надел наушники и вернулся и прерванной возне с приёмником. Однако через час Макноот вернулся чернее тучи.

— Конечно, — желчно проговорил он, — нет у нас на борту такого прибора. Никто о нём не слышал, никто даже догадаться не в состоянии, что это такое!

— А вы составьте рапорт об его исчезновении.

— Что? Мало мне и без того неприятностей? Ведь вы не хуже меня знаете, что о любой утере или о всяком повреждении казённого имущества надлежит докладывать на базу непосредственно после происшествия. Если я заявлю Кассиди, что кор. ес был утрачен во время полёта, он тут же пожелает узнать, как, где, когда, при каких обстоятельствах, а главное — почему об этом не было доложено своевременно. А какой грандиозный скандал может разразиться, если вдруг выяснится, что эта штука стоит полмиллиона! Нет, просто так от этого не избавишься.

— И где же выход? — полюбопытствовал Бэрмен, не подозревая, что тем самым шагает прямо в ловушку, расставленную хитрым капитаном.

— Есть только один выход, — сказал Макноот. — Самим изготовить кор. ес. И сделать это должны вы.

— Я? — переспросил Бэрмен, чувствуя, что кожа на голове топорщится от ужаса.

— Вы и никто другой. К тому же я уверен, что эта птичка из вашей клетки.

— Почему это?

— А потому, что такие сокращённые словечки тиничны для ваших штучек. Готов побиться об заклад на месячное жалованье, что кор. ес — какая-то научная абракадабра. Может быть, что-то коротковолновое. Или, например, прибор для слепой посадки.

— Локатор слепой посадки называется «лоспос», — сообщил начальник радиотехнической службы.

— Вот видите! — воскликнул Макноот с таким видом, словно эти слова подтверждали его теорию. — Итак, вы изготовите кор. ес. Он должен быть готов к шести часам завтрашнего вечера. Именно в это время я приду его освидетельствовать. И не забудьте: он должен выглядеть внушительно и более того — приятно. И он должен убедительно действовать.

Бэрмен встал. Руки его бессильно обвисли, голос внезапно охрип.

— Как я могу изготовить кор. ес, даже не зная, что это такое?

— Кассиди тоже не знает, — плутовато ухмыльнулся Макноот. — Его волнует только количество, во всём остальном он мало что смыслит. Поэтому он пересчитывает предметы, смотрит на них, удостоверяет наличие и выслушивает замечания об их работе и степени износа. Нам нужно лишь соорудить внушительную абракадабру и заявить, что она-то и есть кор. ес.

— Святой Моисей, — потерянно прошептал Бэрмен.

— Не стоит полагаться на помощь библейских персонажей, — ласково посоветовал Макноот, — а лучше попробуем воспользоваться серым веществом, которым щедро наделил нас Господь. Паяльник в руки — и чтобы и шести завтрашнего вечера у нас был первоклассный кор. ес. Это приказ!

И Макноот удалился, как нельзя более довольный найденным выходом из положения. Оставшись в одиночестве в радиорубке, Бэрмен некоторое время тупо разглядывал переборку. Потом тяжело вздохнул и облизнул губы — раз, другой, третий…

Контр-адмирал Уэйн У Кассиди прибыл точно в указанное время. Это был приземистый толстяк с багровым лицом и глазами снулой рыбы. Он не шёл, а вышагивал.

— Здравствуйте, капитан. Не сомневаюсь, что у вас всё в полном порядке.

— Как всегда, — не сморгнув глазом, заверил его Макноот. — Я службу знаю. — В голосе его звучала непоколебимм убеждённость.

— Прекрасно, — одобрил Кассиди. — Я ценю командиров, ответственно относящихся к своим хозяйственным обязанностям. Однако должен с сожалением признать, что это можно сказать не про всех.

Адмирал взошёл по трапу и прошествовал через люк главного шлюза, внутри которого его холодные глаза сразу же отметили свежую эмаль.

— Откуда вы предполагаете начать осмотр, капитан, с носа или с кормы?

— Инвентарные ведомости составлены в порядке от носа к корме, сэр. Может быть, проводить осмотр в таком же порядке?

— Прекрасно, — уронил контр-адмирал и неторопливо зашагал по главной палубе в сторону носа. По дороге он остановился, чтобы легонько погладить Гороха, а заодно осмотреть ошейник на собачьей шее. — Ухоженная собака, капитан. Есть от неё польза?

— На Мардии Горох спас жизнь пяти членам экипажа, подав лаем сигнал тревоги, сэр.

— Полагаю, все подробности внесены в корабельный журнал?

— Да, сэр. Журнал находится в штурманской рубке, и вы можете его проверить.

— В надлежащее время дойдём и до этого.

Контр-адмирал вошёл в носовую рубку, опустился в кресло первого пилота, принял из рук Макноота папку, раскрыл и начал читать:

— К-1. Лучевой компас. Тип Д. Одна штука.

— Вот он, сэр, — указал на прибор Макноот.

— Работает исправно?

— Да, сэр.

Инспекция шла своим чередом. Адмирал проверил оборудование рубки внутренней связи, вычислительной и других помещений; наконец, дошла очередь и до камбуза. Здесь их встретил Бланшар, облачённый в ослепительно-белый, тщательно отутюженный костюм. Он недоверчиво посматривал на адмирала.

— В-147. Электрическая плита, одна.

— Вот она, — кок пренебрежительно ткнул пальцем в сторону плиты.

— Работает удовлетворительно? — осведомился Кассиди, окидывая Бланшара рыбьим взглядом.

— Слишком мала, — Бланшар выразительно развёл руки, как бы охватывая весь камбуз. — Всё слишком мало. Я chef de cuisine[5], а камбуз — настоящий чулан.

— Это боевой корабль, а не круизный лайнер, — оборвал его Кассиди. Нахмурившись, он вернулся к инвентарной описи. — В-148. Таймер к электрической плите, со шнуром и штепсельным разъёмом, один комплект.

— Вот он, — буркнул Бланшар, всем видом показывая, что готов хоть сейчас вышвырнуть весь этот хлам в иллюминатор.

Проверяя наличие по описи, контр-адмирал всё ближе и ближе продвигался и опасному месту, и по мере этого приближения нервное напряжение, царившее на камбузе, всё возрастало. Наконец он произнёс роковое:

— В-1098. Кор. ес, один.

— Morbleu[6]! — воскликнул в сердцах Бланшар. — Я уже говорил и повторяю: никогда не…

— Кор. ес. расположен в радиорубке, сэр, — поспешил вмешаться Макноот.

— Вот как? — Кассиди снова посмотрел в ведомость. — Тогда почему же он значится в описи имущества камбуза?

— Во время первоначального монтажа оборудования, сэр, кор. ес поместили на камбузе. Это один из тех портативных приборов, которые можно устанавливать там, где найдётся подходящее место.

— Тогда его надо было перенести в опись оборудования радиорубки. Почему этого не сделано?

— Я ждал вашего распоряжения, сэр.

В рыбьих глазах промелькнуло удовлетворение.

— Вы правильно рассудили, капитан. Сейчас я перенесу сам.

Кассиди зачеркнул пункт на девятой странице описи имущества камбуза и сделал соответствующую приписку на шестнадцатой странице описи радиорубки, поставив в обоих местах собственноручную подпись.

— В-1099. Кожаный ошейник с надписью. Его я уже видел. Он был на собаке, — и контр-адмирал поставил очередную «птичку».

Через час он добрался до радиорубки. Бэрмен вскочил при виде начальства — плечи расправлены, грудь колесом… Однако руки и колени предательски подрагивали, а в устремлённом на Макноота взгляде читалась немая мольба. Начальник радиотехнической службы напоминал человека, в штаны к которому забрался дикобраз.

— В-1098. Кор. ес. Один. — продолжал Кассиди свойственным ему голосом руководителя, измученного тупостью подчинённых.

Прерывистыми движениями плохо отрегулированного робота Бэрмен взял в руки небольшой ящичек, передняя стенка которого пестрела шкалами, выключателями и цветными лампочками. Внешне он больше всего походил на соковыжималку, собранную плохим радиолюбителем. Бэрмен пощёлкал переключателями — лампочки вспыхнули и заиграли, переливаясь разнообразными сочетаниями огней.

— Вот он, сэр, — с трудом выговорил начальник радиотехнической службы.

— Ага! — Кассиди встал со стула и подошёл поближе. — Не припомню, чтобы мне приходилось видеть такой прибор раньше. Впрочем, теперь одно и то же изделие выпускают в стольких модификациях… Работает он исправно?

— Да, сэр.

— Это один из самых полезных корабельных приборов, — для вящей важности добавил Макноот.

— Каково же, собственно, его назначение? — полюбопытствовал адмирал, явно ожидая услышать от Бэрмена небывалые откровения.

Бэрмен побледнел, но Макноот тут же подоспел на выручку.

— Полное объяснение довольно сложно, сэр, и отняло бы у вас слишком много времени. Но если не вдаваться в подробности, этот прибор позволяет сохранять необходимый баланс между противоположными гравитационными полями. Различные сочетания цветов указывают на степень и интенсивность разбалансировки гравитационных полей в любой заданный момент.

Узнав о столь несомненных достоинствах прибора, Бэрмен обнаглел.

— Здесь использована очень глубокая теория, — добавил он, — базирующаяся на постоянной Трепаччи.

— Понимаю, — кивнул Кассиди, не поняв, разумеется, ни слова. Он снова сел, отметил «птичкой» кор. ес и продолжил: — Т-44. Коммутатор автоматический, на сорок абонентов внутренней связи, один.

— Вот он, сэр.

Бросив беглый взгляд на коммутатор, адмирал вновь уткнулся в опись. Офицеры воспользовались этим мгновением, чтобы отереть вспотевшие лбы.

Победа!

Порядок!

Ха-ха!

Контр-адмирал Кассиди покинул борт крейсера «Торопыга» в прекрасном расположении духа, наговорив напоследок кучу комплиментов. Не прошло и часа, как весь экипаж уже со всех ног мчался в город — навёрстывать упущенное. Макноот наслаждался миром неоновых огней по очереди с Грегори. И в течение следующих пяти дней на корабле царили мир и покой.

На шестой день Бэрмен принёс в капитанскую каюту радиограмму, положил её на стол и замер, ожидая реакции Макноота. У начальника радиотехнической службы было лицо праведника, получившего от ангела благую весть о том, что его вскоре должны живым взять на небо. Макноот взял радиограмму.

«Терра, Штаб флота — Сирипорт, „Торопыге“. Немедленно прибыть на Терру для проведения капитального ремонта и переоборудования. Будет установлена новая модель двигателя. Фельдман, начальник оперативного отдела Сирианского сектора».

— Назад на Терру! — восхитился Маюноот. — Капремонт — это ж минимум месяц отпуска — Он посмотрел на Бэрмена. — Передайте всем вахтенным офицерам, пусть сейчас же отправляются в город и возвращают экипаж на борт. Когда люди узнают в чём дело — сами помчатся сломя голову.

— Есть, сэр! — расплылся в улыбке Бэрмен.

Все продолжали улыбаться и две недели спустя, когда Сирипорт остался далеко позади, а впереди, среди звёздной россыпи, Солнце стало уже чуть больше, чем просто яркой звездой. Конечно, оставалось ещё одиннадцать недель хорошего хода, но можно было и потерпеть. Домой на Терру! Ура!

Но после того, как однажды вечером Бэрмену открылась вдруг страшная правда, улыбки в капитанской каюте погасли разом. Начальник радиотехнической службы вошёл и остановился, кусая губы, в ожидании, пока командир кончит делать запись в корабельном журнале. Наконец Макноот отодвинул от себя журнал, поднял глаза и нахмурился:

— Что случилось? Живот болит?

— Нет, сэр. Я просто думаю.

— Неужели это так больно?

— Я думаю, — похоронным тоном продолжал Бэрмен. — Вот мы возвращаемся на Терру для капитального ремонта. А что это значит? Мы уйдём с корабля, а вместо нас на борт хлынет толпа специалистов. — Он бросил на капитана трагический взгляд. — Я говорю: специалистов!

— Разумеется, специалистов, — согласился Макноот. — Нельзя же доверить ремонт и переоборудование компании кретинов!

— Обыкновенному специалисту не по зубам отрегулировать кор. ес. Тут нужен гений.

Макноот резко откинулся на спинку кресла. Довольное выражение исчезло с его лица так стремительно, как будто он скинул маску.

— Боже мой! Вся эта история начисто вылетела у меня из головы. На Терре нам, пожалуй, никого. не облапошить своим научным шаманством…

— Не выйдет, сэр, — подтвердил Бэрмен. Вслух он больше ничего не произнёс, но весь его облик так и кричал: «Вы запихнули меня в это болото, вам и вытаскивать!» Он ждал, устремив взгляд на погрузившегося в размышления Макноота, потом, не выдержав, напомнил о себе: — Что вы предлагаете, сэр?

Мало-помалу на лице капитана проступила удовлетворённая улыбка.

— Разломайте эту штуковину и спустите осколки в утилизатор.

— Это не решит проблемы, сэр, — возразил Бэрмен. — У нас по-прежнему будет недостача одного кор. еса.

— Ничего подобного. Я составлю донесение о том, что он погиб в результате воздействия стихийных космических сил. — Капитан лихо подмигнул.

— Мы ведь сейчас в глубоком космосе, а?

Он взял бланк для радиограмм и, взглянув на облегчённо улыбавшегося Бэрмена, принялся писать: «Крейсер „Торопыга“ — Штабу флота на Терре. Пункт описи В-1098, кор. ес, один распался на части под воздействием гравитационных полей при прохождении через поле двойной звезды Гектор Большой — Малый. Материал использован как топливо для реактора. Прошу списать. Макноот, капитан».

Бэрмен отправился в свою рубку и немедленно отослал донесение на Терру. И снова целых два дня на корабле царили веселье и покой. Однако на третий начальник радиотехнической службы вновь появился в капитанской каюте с лицом озабоченным и встревоженным.

— Циркулярная радиограмма, сэр! — объявил он, протягивая бланк Макнооту. Тот прочитал: «Терра, Штаб флота — для передачи во все сектора. Чрезвычайно срочно и важно. С момента получения кораблям предписывается не покидать портов и баз. Кораблям, находящимся в полёте, немедленно направиться в ближайшие космические порты и находиться там впредь до дальнейших указаний. Уэллинг, начальник аварийно-спасательной службы.»

— Где-то что-то случилось, — невозмутимо прокомментировал Макноот.

Сопровождаемый Бэрменом, он направился в штурманскую рубку. Сверившись с картами, капитан связался по селектору с Пайком:

— Началась какая-то паника. Полёты запрещены. Нам придётся повернуть на Закстедпорт. Это около трёх дней пути. Немедленно ложитесь на новый курс: право семнадцать градусов, склонение десять. — Он положил трубку и проворчал: — Вот и рассыпался сказочный месяц на Терре… А Закстед я всегда не переносил — грязная дыра. Люди обозлятся, и я не могу винить их за это.

— Как по-вашему, что могло случиться, сэр? — спросил расстроенный и обеспокоенный Бэрмен.

— Одному Богу ведомо. Последний раз такую циркулярную рассылали семь лет назад, когда на полпути между Террой и Марсом взорвался «Звёздный странник». И пока не закончилось расследование, ни одному кораблю не давали разрешения на взлёт. — Макноот задумчиво потёр подбородок и продолжал: — А перед тем такую же заваруху устроили, когда разом свихнулась вся команда «Сарбакана». Что бы ни случилось теперь, будьте уверены: дело серьёзное.

— Может, началась война?

— С кем? — Макноот пренебрежительно махнул рукой. — Ни одна планета не располагает флотом, способным противостоять нашему. Нет, тут дело скорее всего в технике. Ну да что гадать — скоро всё равно узнаем. Нас поставят в известность ещё до прибытия на Закстед. Или сразу после.

Их и в самом деле известили. Всего шестью часами позже Бэрмен ворвался в капитанскую каюту с лицом, прямо-таки искажённым от ужаса.

— Что ещё стряслось? — спросил Маиноот, глядя на него во все глаза.

— Кор. ес, — еле выдавил из себя Бэрмен; руки его дёргались, словно он стряхивал с себя невидимых пауков.

— Что «кор. ес»?

Опечатка в вашем экземпляре ведомости. Надо читать «кор. пёс».

— Кор. пёс? — только и переспросил Макноот; в его устах это прозвучало, как ругательство.

— Смотрите сами, — Бэрмен шваркнул бланк радиограммы на стол и, хлопнув дверью, опрометью выскочил из капитанской каюты. Макноот уставился на радиограмму. Она гласила «Терра, Штаб флота — „Торопыге“. В вашей ведомости под шифром В-1098 значится корабельный пёс Горох. Срочно и подробно сообщите, при каких обстоятельствах и каким образом животное распалось на части под воздействием гравитационных полей. Опросите экипаж и сообщите, какие симптомы наблюдались в это время у людей. Чрезвычайно срочно и важно. Уэллинг, начальник аварийно-спасательной службы».

Запершись в каюте, Макноот принялся грызть ногти. Время от времени, скосив глаза, он проверял, много ли осталось до живого мяса, и снова принимался грызть.

Перевод: М. Коркин

Никаких новостей

Корабль летел сквозь сверкающую искрами тьму. Огненные короны, водовороты пламени и дразнящие глаз спиральные туманности, напоминавшие о существовании многих миллиардов солнц и скрытых планет, рвущихся вперёд, в бесконечность — и сквозь всё это великолепие мчался корабль, сверхбыстрая пылинка в бескрайней пустоте — живой свидетель происходящего.

На такой скорости шло космическое судно, что ближайшие звёзды в направлении полёта расходились по сторонам час за часом, в то время как должны были — год за годом. Это была пылинка с такой мощностью, что и не снилась в дни далёкого прошлого, когда даже какой-нибудь простой спутник с управлением с земли, выстреливаемый на орбиту, весь мир приветствовал триумфальными заголовками. Это была пылинка, чьи годы короче дней, а силы не знали границ пространства.

Человека в носовой части чудо-аппарата ничуть не занимал диковинный процесс расхождения звёзд. Это было естественной чертой его возраста и времени — наблюдать чудеса с телеэкранов с хладнокровием видавшего виды домоседа.

Олаф Редферн, пилот, сидел за пультом управления и смотрел в сияющие небеса со спокойствием и даже флегматизмом человека, которому поручено отыскивать очень маленькие иголки в очень больших стогах сена. С помощью карт, приборов, компьютеров с коробку сигарет да удачи, заложенной в земном гранате — камне, вмонтированном в перстень на указательном пальце, он проделывал это раз пятьдесят в прошлом и был уверен, что справится и сотню раз в будущем.

Проверив приборы, достаточно сложные, чтобы завершить вектор полёта, он скорректировал курс, не сводя уверенного взгляда с экрана наблюдения. Вскоре Симкин, назначенный археологом экспедиции, занял соседнее кресло.

— Кто-то сказал, — заговорил он, — что лучше путешествовать, чем его завершать. Не согласен. Так можно, в конце концов, вымотаться, со свистом рассекая ночь, усеянную мириадами светил.

— Может, это оттого, что у вас мало работы на борту, — предположил Редферн. — Сядьте на место пилота — и я живо поставлю вас на ноги.

— Я слишком стар, чтобы начинать сначала, слишком освоился на избранном поприще. — Симкин проницательно улыбнулся Редферну. — Весь этот священный трепет открытия загадочных миров ничуть не сильнее того, что ощущаешь, выкапывая из земли целым и невредимым какой-нибудь древний артефакт.

— Честно говоря, я не понимаю радостей вашей работы, — признался Редферн. — Она коренится в далёком прошлом, где всё уже завершено, сделано раз и навсегда, в то время как моя работа — испытывать будущее, к которому мы каждую минуту движемся. Будущее можно контролировать. С прошлым же такие штуки не проходят.

— Согласен. Однако и мы имеем свои сюрпризы и триумфы. Кроме того, ведь именно шайка гробокопателей доказала факт существования древней высокоразумной цивилизации в области сдвоенных миров Арктура.

— Для меня они и по сей день остаются мёртвыми мирами, — признался Редферн.

— Может быть. Всё равно, гробокопатели продолжают свою работу. Они роют глубже. Им надо узнать, отчего жизнь исчезла. Неужели арктурцы вымерли, и если да, то по какой причине? Может, случилось нечто похуже, но тогда — как и отчего? Ответы на эти и другие вопросы нам могут очень и очень пригодиться. Знания — материя, которой никогда не бывает слишком много. В нашем мире невозможно стать всезнайками.

— Что ж, посмотрим, — пожал плечами Редферн.


Фальдерсон, масс-социолог, протиснулся в штурманскую рубку и плюхнулся на сиденье. Это был рослый мужчина с солидным брюшком и нервическим тиком левой брови. Его тик часто оказывал гипнотическое влияние на инопланетные жизненные формы во время их исследования.

— Приземление намечено в четырнадцать, — объявил он. — И молю Бога, чтобы аборигены не оказались бандой варваров, которые начнут метать в наш корабль что попало. С глубоким прискорбием признаю, что вынужденное ущемление в жизненном пространстве, эта инкарцерация — бич дальних перелётов! — сделала меня слишком толстым и неповоротливым для примитивных сражений.

— Скоро ты порастрясешь свой жирок, — посулил Редферн. — Всё с тебя вытопит, как на сковородке.

— Не могу вообразить, чтобы бессмертные оказались безграмотными дикарями, — высказал мнение Симкин.

— Бессмертные? — недоверчиво посмотрел на него Редферн. — О чём это вы?

Симкин взглянул на него с недоумением.

— Разве вы не знаете, что планета, которую мы ищем, по слухам, населена бессмертными?

— Ну, начнём с того, что я-то слышал. Я получал те же инструкции перед полётом, что и капитан Жильди. Мы развозим экспертов туда-сюда, не спрашивая, что почём. — Нахмурившись, он добавил: — Просто не верится, что кто-то смог открыть секрет вечной жизни. Я тяжким грузом принял на борт эту идею.

— Так же и мы, — откликнулся Симкин. — Однако легенды зачастую оказываются правдой, пусть и сильно искажённой. Наша цель — определить степень достоверности.

— И откуда пришли эти легенды? Расскажите, коллега, ведь это касается ваших подопечных, — кивнул Симкин Фальдерсону.

Масс-социолог начал:

— Доводилось вам слышать об Альпедах, семипланетной группе неподалёку от Ригеля?

— Ещё бы. Я там дважды бывал. Кстати говоря, мы и сейчас неподалёку оттуда.

— Стало быть, вам известно, что все семь планет населены разумными жизненными формами, более-менее цивилизованными, но недостаточно для того, чтобы соорудить даже хотя бы допотопный межпланетный корабль. Поэтому они не смогли установить контакт с соседями по планетам до прибытия землян, лишь те пару столетий назад помогли создать систему межпланетной почты.

— Помню, один из моих друзей как раз этим занимался.

— И вот, — с тяжёлым чувством продолжал Фальдерсон, — какое известие, кроме политических и коммерческих расчётов на новые миры, донеслось во времена, когда ещё никому в голову не пришло серьёзно изучать таинственный семиугольник. Некий профессор Браун случайно наткнулся на эту проблему и ушёл в неё с головой. Спустя пару лет от его сообщения последние волосы всемирного Совета Академий Наук поднялись дыбом.

— Это ещё слабо сказано, — вставил Симкин.

Не обратив внимания на замечание коллеги, Фальдерсон продолжал:

— Все семь планет имели свои письменные хроники. И как это обычно бывает, массу легендарного до-письменного материала. Естественно, до контакта истории и легенды сходились только в мелочах, вызванных простым совпадением. Однако выяснилось одно чрезвычайно важное исключение: все семь планет сохранили одинаковую сказочную историю о мире бессмертных.

— Но это значит, что какой-то контакт всё-таки был, — уверенно запротестовал Редферн.

— Совершенно верно! Тем не менее история упоминаний о контактах не сохранила. Главное событие осталось незапечатленным в веках. Вершина достижений оказалась незамеченной и была предана забвению. Но почему? Думаю, нужны веские основания.

— И каковы ваши предположения?

— Мы предполагаем, что если контакт даже и имелся, то через неких посредников, как и сегодня. И состоялся он в далёком-далёком прошлом, до начала письменной истории, в туманные дни рождения легенд. Логично предположить, что эти бессмертные некогда посещали все семь планет. И запомнились космические гости своим самым потрясающим свойством — бессмертием.

— Хм-м, — пробормотал Редферн. — Два раза — это ещё может быть совпадением. И три раза могут оказаться совпадением. Но та же история семь раз — это, по меньшей мере, странность. Она нуждается в объяснении.

— То же подумал и профессор Вейд. Он глубоко копался в семи мифологиях, в результате отыскал ещё пару прелюбопытных вещей. Во-первых, бессмертные никогда не посещали Альпеды самолично. Это сыграло злую шутку с нашей логической предпосылкой, и единственной альтернативой, которая нам осталась, была версия о каких-то иных гостях из космоса, которые, фигурально выражаясь, подхватили и передали миф о бессмертии. Во-вторых же, все семь легенд сходятся, что бессмертные жили в огромном мире на единственной планете голубого солнца.

— Ну и…

— Ну и Вейд без промедления просигналил на Землю по лучевой связи. Космографологи и прочие учёные плеши сразу же страшно заинтересовались, зная, что благодаря таким ключам мы уже несколько раз совершали открытия.

— Ив частности — благодаря археологии, — вновь встрял Симкин, вызывая досаду слушателей.

— Сектор Ригеля составляет лишь четверть района, назначенного к расследованию, — продолжал Фальдерсон. — Мы получили несколько неплохих спектральных карт местности. Анализ выявил солнце голубого типа неподалёку от группы Альпедов. Астрофизики сошлись, что там самая вероятная звезда сектора, и рассчитали, что она должна иметь одну большую планету с умеренной массой.

— Это и есть то место, куда мы сейчас навострились? — спросил Редферн.

— Да, мой мальчик. И если нам посчастливится наложить лапу на секрет бессмертия, ты, парень, сможешь шастать по звёздным тропам во веки вечные, аминь. Что же до меня, то надо срочно делать что-то с этим бемолем, — Фальдерсон встал и похлопал своё брюшко, — пока он не стал подставкой для носа.


Он покинул компанию, оставив их наедине с размышлениями, а корабль свободно, точно дикий скакун, мчался посреди ширившегося звёздного поля. После секундной паузы Симкин заговорил.

— Понимаете ли вы теперь очарование прошлого?

— Вероятно, прошлое представляет интерес для пытливого типа ума, — согласился Редферн.

— В нём есть над чем поломать голову, — оживился Симкин. — И открытия сулят выгоду для любого из миров, пусть даже невозможно лицезреть эти другие миры. Возьмите хоть Землю, например. О своей планете мы знаем больше всех в мироздании, не так ли? И всё же потрясающее количество вещей неведомо нам, и они, возможно, так и останутся тайной за семью печатями.

— Это, например, что?

— Самая широко распространённая и научно обоснованная легенда — о Великом Потопе. Почти не осталось сомнений, что она имеет реальную базу. Некогда в далёком прошлом нечто глобально-катастрофическое произошло с нашей планетой. Это бедствие отбросило человеческую расу на неизвестную дистанцию вниз по лестнице развития цивилизации. И самый центральный, я бы даже сказал, пуповой вопрос тут: с какой высоты пришлось падать?..

— Наверное, далеко падать не пришлось, — предположил Редферн. — Ведь до Великого Потопа мы ещё ползали по деревьям.

— Если даже и ползали, что само по себе весьма спорно, то до Потопа у них в запасе ещё оставались бесчисленные тысячелетия. Времени хватало с избытком, чтобы раса гомо сапиенс вскарабкалась на самую верхушку и была сбита оттуда десяток раз. Посмотрите, как далеко мы зашли в нынешней, письменной истории, покрывающей менее десятка тысяч лет. Так куда же мы забирались, что делали и где были, когда океаны выходили из берегов и с грохотом устилали землю, обрекая нас на вымирание?

— И не спрашивайте, — ответил Редферн. — Меня там не было.

— Олаф, мы могли там изрядно покуролесить, но даже и не догадываемся о собственных подвигах, — совершенно серьёзным тоном произнёс Симкин. — И по этой самой причине я бы дал руку на отсечение, дабы достичь невозможного.

— В смысле?

— Я отдал бы вот эту руку за то, чтоб хоть одним глазом взглянуть, что может скрываться под сотнями кубокилометров солёных вод и многотонными слоями ила. Я многое отдал бы, чтобы посмотреть, что проживало на планете до того, как сравнялись долины и холмы и как смятенные группы уцелевших одичало странствовали по земле в убранстве вод.

— Что ж, — ответствовал Редферн, усмехаясь, — интересно было бы посмотреть на вас в тот момент, когда вы выудите из грязи космолёт, дающий сто очков нашему чуду техники.

— А ещё интересней было бы увидеть ваше лицо, — парировал Симкин, — когда вы узнаете, что мы в новом развитии пока не достигли той ветки, с которой когда-то свалились.

Редферн пропустил последнюю реплику мимо ушей. Ведь он был пилотом, человеком в высшей степени практичным, привыкшим иметь дело с насущными проблемами, не уделяя времени заумным рассуждениям.


Прогнозы астрофизиков оказались верными. У голубого солнца и в самом деле была одна большая планета с относительно низкой массой. Она не была газообразной или жидкой. Скудная растительность покрывала поверхность, в грунте поблёскивали редкие отложения лёгких металлов, среди которых, к сожалению, не попадалось тяжёлых.

Ничто не препятствовало посадке. Тесты показали, что радиационный фон безвреден — по представлениям человека. Атмосфера планеты не была избыточной, однако кислорода имела достаточно.

Во время кругосветного плавания, совершённого на низкой орбите, прежде чем был встречен первый экземпляр, обнаружилось много свидетельств деятельности доминирующей жизнеформы. Самыми заметными чертами здешней жизни были разум и поголовное вегетарианство. Внизу раскинулись поселения и гигантские обработанные участки земли, но не паслись стада животных.

Трусливо отлёживаясь на носу и пялясь сквозь передний иллюминатор, Фальдерсон подал голос:

— Настоящее село. Обратите внимание — острая нехватка тяжёлой индустрии. И города небольшие. Крупными они кажутся только из-за разбросанности жилья. При каждом доме сад акра на два, а то и побольше.

— Да и с транспортом никаких проблем, — заметил Жильди. — Ни тебе железных дорог, ни аэропланов, ни давки на проспектах.

— Даже если бы у местных обитателей хватило ума изобрести локомотивы, планеры и автомобили, их не создать без естественных ресурсов, — сказал Редферн. — Можно биться о заклад, что этот народец никогда не поднимался в космос, да и не мечтал о нём. Они привязаны к земле. Хм-м! Зверски интересно будет посмотреть, какие социальные проблемы вызвал недостаток того, что с лихвой отпущено большинству населённых планет.

— Жми вниз, Олаф, — распорядился Жильди, указывая, куда именно. — Посади вон у того города на берегу реки. С виду место вполне обитаемое, ничем не лучше и не хуже других.

— Пошёл будить Тэйлора, — озабоченно пробормотал Симкин, торопясь к выходу из рубки.

В одной из кают он отыскал лингвиста и оторвал от продолжительного сна, навеянного наркотическими препаратами. Тэйлор, хронически страдающий от космической мигрени, проснулся, приподнялся на кровати и захлопал глазами.

— Ты хочешь сказать, мы приехали?

— Уже. Тебя сбил с толку сон. Поторопись привести ум и память в порядок — для сбора новых слов, жестов и дымовых сигналов, которые, вероятно, последуют после нашего приземления.

— Я готов. Это же моя работа, разве не так? — Тэйлор зевнул, потянулся, разминая суставы, и глубоко вздохнул. — Будем надеяться, что этот мир не похож на Добропожуй. Там у меня ушло восемь недель на сбор языкового материала, от которого челюсти вывихнуть можно, да и после я ещё сильно хромал в местном жаргоне. Человеческий язык слишком неповоротлив, чтобы воспроизвести все эти ритмические пощёлкивания щупалец с усиками.

Его бросило на койке вбок, когда каюта качнулась. Симкин шатнулся, хватаясь за стену. В таком положении они оставались, пока корабль выравнивался и со скрежетом тормозил на приделанных к брюху полозьях.

— Благодарение небесам, — искренне произнёс Тэйлор после остановки.

— Зачем же ты выбрал космос, раз тебе так нравится твёрдая почва под ногами?

— Кто выбрал? Не смеши! Сказали, что нужен доброволец и ткнули пальцем прямо в меня.

Оставив его каюту, Симкин заторопился в носовую часть. Фальдерсон, Жильди и Редферн уже безмолвно глазели сквозь экран переднего обзора на окружающую местность — объект их трёхстороннего интереса.


Инопланетянин вышел из ближайшего дома: длинного приземистого строения, выложенного из резного орнаментального кирпича. Он спешил им навстречу по дорожке своего сада. Его совершенно инопланетная наружность не имела ничего из ряда вон выдающегося для космонавтов, чей изощрённый взор давно привык к формам куда более поразительным. Удивляла лишь манера передвижения.

Инопланетянин устремился к кораблю без какой-либо угрозы, тревоги, воодушевления, любопытства и прочих симптомов первой встречи разумов в новооткрытых мирах. Напротив, он проявлял живости не больше, чем какой-нибудь флегматичный фермер при виде завязнувшего в грязи автомобилиста, которому требуется хороший толчок надёжного рабочего плеча.

Но если он и собирался оказать помощь, то до неё оставалась ещё масса времени, поскольку самый широкий из шагов не превышал того, на который способна улитка. Обитатель планеты голубого солнца — экземпляр двуногого чуть меньше средней человеческой особи, но коренастого и широкого в кости. Два сверкающих жёлтых глаза светились среди морщин, покрывавших его серокожее лицо. На нём был ладно скроенный и пригнанный костюмчик, из которого торчала пара ног, страдавших изначальной слоновостью, и таких же морщинисто-серых, как и лицо. Заканчивались ноги ступнями-подушечками, тоже несколько слоновьими.

— Внешневыраженный гуманоид, — определил Фальдерсон. — Обратите внимание на эти руки — совсем как мои, только длиннее и тоньше. Держу пари, что предки его были рептилиями; налицо морфология ящерицы, научившейся в древние времена ходить на задних лапах и бороться с окружающей средой с помощью мозга и передних конечностей.

— Но у него нет хвоста, — заметил Редферн.

— Так же как и у вас — на сегодняшний день.

— Что-то я такое уже читал, — задумался Симкин. — Древний тип по имени вождь Таумото или что-то вроде. Он был почитаем на островах Тонга на протяжении более двух столетий. Наука проявила к этой фигуре самый пристальный интерес, поскольку он был старейшим из живущих на земле существ.

— И сколько ж ему было? — поинтересовался Редферн.

— Точно неизвестно-нет свидетелей. Всё, что можно сказать наверняка, он прожил ещё лет двести на памяти ныне живущих и был гигантской черепахой, занимавшей в племени место вождя.

— У этого парня, похоже, тоже черепашья шея, — заметил Редферн, продолжая наблюдать усердное продвижение хозяина. — И скорость у него, доложу я вам, просто бешеная.

— Где же наш Тэйлор? — поинтересовался Фальдерсон. — Олаф, немедленно открывай люк и выбрасывай трап. Если мы не двинемся навстречу этому типу, то придётся ещё с месяц дожидаться его прибытия.

Они спустились по металлическим ступенькам и пошагали к аборигену. Едва завидев гостей, местный житель остановился, видимо, решил приберечь силы. Вблизи он смотрелся не так человекообразно.

Итак, два разума стояли лицом к лицу, изучая друг друга: и если земляне проявляли дружественно-прямодушное любопытство, то серолицый выражал лишь покорность неизбежной процедуре.

Указывая на свой рот, Тэйлор старательно произнёс несколько слов, стараясь придать им вопросительную интонацию. Другой разум ответил парой-тройкой жидких слогов, прозвучавших чуть громче шёпота.

— Коммуникативный вокализм, — заявил Тэйлор с нескрываемым облегчением. — Уверен, что смогу разобраться с их речью, не срывая горла. Дайте мне несколько дней — и местный трёп, считайте, у нас в кармане.

Прислушиваясь без всякого выражения на лице, местный подождал завершения тирады, ленивым жестом показал в сторону здания и гостеприимно произнёс:

— Варм!

— Слово номер один, — оживился Тэйлор. — Варм — значит, «пошли!»


И они пошли. Хождение, однако, оказалось самой трудной задачей, с которой им пришлось столкнуться в последние годы. Колоссальная проблема преодоления расстояний сверхсветовыми спецсредствами оказалась сущим пустяком по сравнению с задачей идти спокойным шагом по полмиле в час.

С чужаком во главе они обползли дом, остановились перед парой деревянных дверей, покрытых сверху донизу ручной резьбой. Открыв их, серолицый выкатил из темноты машину.

Тэйлор не удержался от возгласа:

— Глазам своим не верю!

Хитрое приспособление — рама из алюминиевых трубок на четырёх колёсах, а вместо двигателя шесть рычагов с педалями. Агрегат венчали три парных ряда сидений для удобства источников энергии.

Выдвинув этот мультицикл из гаража, они водрузили его на узкую дорожку, словно бы выложенную из матового стекла. Серолицый взобрался на правое переднее сиденье, возложив опытную руку на штурвал. Другой рукой он пригласил землян последовать примеру.

— Вы у нас пилот опытный, вам и переднее место, рядом с хозяином, — намекнул Жильди Редферну.

Рассевшись по местам, они установили ноги на педали, похожие на небольшие тарелочки, расположенные на несколько дюймов выше, чем хотелось бы.

Мультицикл тронулся с места, постепенно наращивая скорость и, наконец, помчался по дороге с восхитительной скоростью двадцать миль в час, а дюжина ног ритмично выдавала её на-гора. Докатившись до небольшой развилки, гуманоид дёрнул шнурок, связанный со штурвалом, и из коробки, расположенной позади, вырвалось душераздирающее: — И-и-и!

Ответное «И-и-и!» раздалось со встречной дороги, где в точности такая же машина с двумя членами экипажа притормозила, пропуская их вперёд. Эта пара ничуть не удивилась при виде жмущих на педали землян.

Фальдерсон, работая на заднем сиденье рядом с Симкиным, пропыхтел: — Неплохой тренажёр…

— Ничего не понимаю, — сказал Симкин, оглядываясь по сторонам. — Посмотрите только на эти богато декорированные дома, на эти ухоженные садики. Каждый дом — картинка. Коллеги, вам не кажется, что народ с такими высокими строительными стандартами мог бы создать более совершенный транспорт?

— А зачем? — спросил Фальдерсон. — Они не могут печь пироги без теста. Они не могут делать машины без стали и ездить на них без бензина. Судя по всему, у них и электричества-то нет. — Он покачал головой, толкая педали. — Должно быть, они безнадёжно потерянные существа.

— Почему?

— Уверен, они не более живучи, чем собака мисс Мёрфи, а миф о бессмертии порождён кем-то другим. Возможно, они из ряда вон выходящие долгожители. Если так, у них в запасе куча времени, о чём, кстати, говорит и всё это выкрашенное и вылизанное окружение. С другой стороны, кто знает, что они успели напридумывать за такие сроки? Может, они изобрели половину того, до чего додумались мы, включая средства покорения космоса, но только теоретически. Создатели грёз, которым никогда не суждено воплотиться.

— Я бы не прочь остаться здесь на год-другой и как следует порыться в их прошлом, — заявил Симкин.

— Если у нас впереди ещё десяток миль, — раздался хрип Фальдерсона, то я здесь точно останусь — по причине фатальной грыжи.

В этот момент машина свернула направо и завихляла по широкой площади, на которой полдюжины фонтанов посылали в небеса перистые струи. Затормозив у орнаментальных дверей величественного особняка, Серолицый спешился. Он вступил в зал, оставив космонавтов осматривать настенные росписи коридора.


Старейшина города Карфин приник к бумагам на столе с медлительностью и тщанием, которые свойственны почтенному возрасту. Он ощущал колоссальный вес своих годов, которые приближались к восемнадцати тысячам земных лет. Он пережил поколения многих и многих землян, он пережил подъём и падение земных цивилизаций, он пережил всю письменную историю Земли. Ничто не могло удивить здешний мир и населяющий его разум. Всё для него было в порядке вещей.

Но теперь он сознавал, что становится слабее, протянет ещё столетия три-четыре, а на большее его не хватит. Он поднял взгляд на распахнувшуюся дверь и вошедшего. Его старческие, помутневшие глаза остановились на посетителе — твёрдо и не мигая, точно у греющейся на солнце ящерицы.

Совладав с волнением, посетитель произнёс почтительным полушёпотом:

— Высокочтимый Старейшина, моё имя Балейн.

— Да, Балейн, слушаю тебя.

— Высокочтимый старейшина, часов девять назад небесный корабль розоволицых двуногих приземлился в моём саду. Я привёл их сюда, зная, что вы пожелаете встретиться с ними.

Карфин вздохнул и произнёс:

— Они являлись ещё в ранние годы моей юности. Помнится — если меня не подводит память, — они останавливались на разных орбитах и рассказывали о многих чудесах неба. А когда они перестали навещать нас, я решил было, что мы недостойны их внимания. — Он снова вздохнул. — Ну что ж, нельзя сказать, что они докучают частыми посещениями. Пожалуйста, проведи их сюда.

— С радостью, Высокочтимый Старейшина, — с этими словами назвавшийся Балейном торопливо пополз к выходу и вскоре возвратился с космонавтами.

Все пятеро землян выстроились перед ним и смотрели на Старейшину дерзкими, устремлёнными куда-то вдаль глазами, в которых светилась страсть к опасностям и приключениям, столь свойственная их расе.

И никто из них не ведал, что всё это происходит не в первый раз.

Перевод: С. Фроленок

Дьявологика

Облетев планету, он внимательно осмотрел её. Без сомнения, эту планету населяли существа с высокоразвитым интеллектом. Доказательством тому были легко узнаваемые с высоты судоверфи, переплетения железнодорожных рельсов в сортировочных пунктах, энергостанции, каменоломни, заводы, шахты, комплексы жилых строений, мосты и ещё немало других свидетельств обитания на планете быстро размножающихся существ, наделённых разумом. Крайне важно было наличие космопортов. Он их насчитал три.

Глядя вниз через небольшой иллюминатор рубки, он понял, что контакт чреват опасностью. За множество столетий освоения человеком космического пространства было открыто более семисот планет, пригодных для жизни. Их обследовали. На всех обитали живые существа. Разумные — на немногих. Но до этого самого мгновения ещё никто не сталкивался со столь высокоразвитой формой жизни.

Он послал бы радиограмму с подробным описанием увиденного, если бы находился в пределах досягаемости пограничного сторожевого поста. Даже теперь ещё не поздно полететь обратно и через семнадцать недель оказаться в зоне, откуда его сигнал будет принят этим постом. Но в таком случае ему придётся искать планету, где он сможет дозаправиться, а ведь сейчас до неё рукой подать. На этой планете, несомненно, было горючее. Быть может, они поделятся с ним.

Сейчас же запаса горючего ему хватит только на то, чтобы совершить посадку и потом вернуться на базу. Э! Синица в руках лучше журавля в небе. Он изменил направление полёта, и корабль нырнул в атмосферу чужой планеты, взяв курс на самый большой космопорт из трёх.

Казалось, будто они выскочили из-под земли, как это случается у людей, когда на пустынной дороге происходит автокатастрофа. Аборигены были низкорослы — самые высокие не превышали пяти футов. Не будь этого, они походили на него, розовощёкого и голубоглазого, не менее, чем монголоиды, обросшие мягкой серой шерстью.

Окружив плотным кольцом космолёт, они тараторили, жестикулировали, подталкивали друг друга локтями, о чём-то спорили, пожимали плечами — словом, вели себя, как толпа зевак, собравшаяся на краю глубокой тёмной ямы, из которой доносятся странные звуки. Их поведение было примечательно тем, что ни один из аборигенов не выказал и тени страха, никто даже украдкой не пытался отойти подальше от космолёта. Единственное, чего они опасались — это внезапного выхлопа газов из молчавших сейчас сопел реактивных двигателей. Он вышел не сразу. Согласно Правилу № 1 перед выходом необходимо проверить состав атмосферы чужой планеты. Воздух, которым дышат аборигены, вполне может оказаться для него непригодным.

Анализатору Шрибера требовалось четыре минуты, чтобы сообщить своему повелителю, может ли тот милостиво снизойти до того, чтобы дышать этой смесью.

Выключив анализатор, он открыл входной люк, уселся, свесив ноги, которые теперь свободно болтались в восьмидесяти ярдах от поверхности планеты. С этого удобного наблюдательного пункта он спокойно разглядывал толпу, как человек, который может плюнуть кому-нибудь в физиономию, зная, что на ответный плевок никто не осмелится. Шестое правило дьявологики гласит: чем выше, тем недоступнее. Доказательство: тактическое преимущество чаек перед людьми.

Поскольку те, внизу, были существа разумные, они быстро оценили невыгодность своего положения. Не имея возможности вскарабкаться наверх по полированной поверхности корабля, они практически были не в состоянии добраться до пришельца. Впрочем, они жаждали приблизиться к нему, не имея при этом каких-либо враждебных намерений. Ведь желание тем сильнее, чем меньше возможности его удовлетворить.

Чтобы ещё больше раздразнить их, он повернулся к ним боком, обхватив руками согнутую в колене ногу, и продолжал разглядывать их с видом полного превосходства. А они должны были стоять и пялить на него глаза, рискуя вывихнуть себе шеи.

Чем дольше это продолжалось, тем большее нетерпение проявляли аборигены. Некоторые уже что-то кричали ему скрипучими голосами. Этим он снисходительно улыбался. Другие пытались объясниться с ним жестами. Он отвечал им тоже жестами, что отнюдь не радовало тех, кто поумнее. По какой-то непонятной причине ни одного учёного не заинтересовал вопрос, почему в любом уголке Вселенной одни и те же жесты вызывают у тех, к кому они обращены, только отрицательные эмоции. Те, кто изучал основы дьявологики, проходили курс, известный под названием «Уязвление с помощью жестов». Усвоив его, человек в любой ситуации был способен выразить своё презрительное отношение к любому инопланетянину наиболее обидным для того жестом.

Какое-то время толпа беспокойно шевелилась; аборигены покусывали серую шерсть на пальцах рук, тихо переговаривались и иногда бросали в его сторону злобные взгляды. Они по-прежнему держались вне опасной зоны, видимо, думая, что у существа, разлёгшегося у входного люка, вероятно, есть напарник, который дежурит у пульта управления.

Так продолжалось до тех пор, пока не подъехало несколько неуклюжих громоздких автомашин, из которых высыпали солдаты. Вновь прибывшие, одетые в униформу цвета вывалявшейся в грязи свиньи, были вооружены дубинками и ручными пулемётами. Они построились в три ряда, повинуясь лающим звукам команды, резко повернулись направо и зашагали вперёд. Толпа расступилась, пропуская их. Они окружили корабль, отрезав его от скопища зевак.

Трое офицеров торжественно прошлись по кругу и внимательно всё осмотрели, соблюдая, однако, безопасную дистанцию. Потом они вернулись на исходные позиции, и, задрав головы, устремили взгляд на инопланетянина.

Старший из трёх офицеров похлопал себя по тому месту, где у него, должно быть, находилось сердце, наклонился и постучал рукой по земле, а когда снова поднял глаза на сидевшего высоко над ним гостя, придал своему лицу безмятежно-миролюбивое выражение. С его запрокинутой головы слетела фуражка, и, повернувшись, чтобы её поднять, он на неё наступил.

Как видно, это маленькое приключение доставило удовольствие тому, кто находился на восемьдесят ярдов выше — он хихикнул и свесился наружу, чтобы получше рассмотреть неуклюжего офицера. Офицер, с покрасневшим под серой шерстью лицом повторил свой призывный жест. На этот раз тот, другой, соизволил его понять. Небрежным кивком он выразил своё согласие и скрылся в корабле. Спустя несколько секунд по поверхности корабля змеёй скользнула нейлоновая лестница, и нарушитель спокойствия спустился по ней с ловкостью обезьяны.

Когда он предстал перед ними, солдат и толпу любопытных поразили безволосое лицо, огромное могучее тело и то, что, насколько они могли судить, у него не было никакого оружия. Следовало ожидать, что его внешность окажется необычной. В конце концов они сами сделали несколько вылазок в космос и видели ещё более диковинные формы жизни. Но какое, спрашивается, живое существо обладает таким высокоразвитым интеллектом, чтобы выстроить космолёт, и вместе с тем настолько неразумно, что пренебрегает какими бы то ни было средствами защиты? Их мышление всегда подчинялось законам логики. Убогие недоумки.

Офицеры и не пытались завести разговор с этим экспонатом из необозримых просторов космоса. Они не обладали телепатическими способностями, а опыт, приобретённый в космических путешествиях, открыл им одну простую истину: от издаваемых ртом звуков нет никакой пользы, пока та или иная сторона не научится понимать их значение. Поэтому они жестами объяснили ему, что хотят отвезти его в город, где с ним встретятся другие аборигены, более сведущие в вопросах установления контактов. Они прекрасно объяснялись с помощью рук, что естественно для чуть ли не единственных, по их мнению, разумных существ, которым удалось открыть новые миры.

Он согласился на это с высокомерием владыки, который снисходит до общения со своими подданными, он повёл себя так с первой же минуты встречи с аборигенами. Быть может, под влиянием анализатора Шрибера он немного перегибал палку. Когда охранники повели его к грузовикам, толпа расступилась снова. Он прошествовал через образовавшийся проход, одарив всех язвительным жестом № 17 — кивком, которым дал понять, что признаёт их право на существование и уж как-нибудь вытерпит их примитивный интерес к своей персоне.

Грузовики покатили прочь, оставив позади космолёт с открытой дверью и болтающейся в воздухе лестницей. Не осталось незамеченным, что пришелец не принял никаких мер, чтобы помешать им проникнуть внутрь корабля. Пусть, мол, специалисты обыскивают его и беспрепятственно воруют идеи у других мыслящих существ, которые, подобно им самим, проторили дорогу в космос.

Ни один из представителей таких высокоразвитых существ не мог быть столь преступно небрежен. Следовательно, тут и речи не было ни о какой небрежности. Отсюда логический вывод: принцип устройства корабля не стоит того, чтобы его засекречивать, ибо это устройство безнадёжно устарело. Или же, напротив — позаимствовать какие-либо идеи невозможно, потому что существа, не достигшие определённого уровня развития, всё равно в них не разберутся. За кого он их принимает? Уж они его проучат, тому свидетель сам Кас, владыка преисподней. Один из младших офицеров влез по лестнице наверх, осмотрел корабль, спустился на землю и доложил, что не обнаружил больше ни одного пришельца; там не было даже ручного лансима и ни крошки съестного. Выходит, незнакомец прибыл сюда один. Эта новость облетела толпу. На аборигенов она не произвела особого впечатления. Вот если б их посетила целая флотилия боевых кораблей с десятью тысячами солдат на борту, такое они бы поняли. Ведь это была бы демонстрация военной мощи, превосходящей их собственную.

Тем временем грузовики покинули территорию космопорта, промчались миль двадцать по сельской местности и въехали в город. Здесь машина, которая шла во главе колонны, отделилась от остальных, свернула к западному предместью и наконец остановилась перед похожим на крепость зданием, окружённым высоченной стеной. Пришелец вылез из машины, и его тут же препроводили в тюремную камеру.

Здесь он тоже повёл себя странно. Ему следовало бы возмутиться: никто ведь ещё не объяснил ему, почему с ним так обошлись. А он вот не возмутился. Полюбовавшись на аккуратно застеленную койку, словно она являла собой предмет роскоши, предоставленный ему в знак признания его полномочий, он, как был, в одежде, в ботинках, улёгся на неё, глубоко, с удовлетворением вздохнул и погрузился в сон, Рядом с его ухом висели часы, и их тиканье заменило ему неумолчное тиканье автопилота, без которого в космосе по-настоящему не заснёшь. В камеру не раз заглядывали охранники, чтобы проверить, не пытается ли он потихоньку отпереть замки или распылить на атомы каким-нибудь своим, неизвестным им способом прутья решётки. Но он всё храпел, отрешённый от мира, не подозревая, что тревожный озноб мало-помалу охватывает всю космическую империю.

Он ещё спал, когда пришёл Пэрмис, нагруженный книгами с картинками. Пэрмис уселся на стул около кровати и стал терпеливо ждать, пока от соседства со спящим не отяжелели его собственные веки, и он поймал себя на том, что мысленно прикидывает, удобно ли лежать на застеленном ковром полу. Тут он решил, что ему следует либо взяться за работу, либо улечься на пол. И он разбудил спящего, потыкав его в бок пальцем.

Они взялись за книги. «Ах» — это «ахмад» — резвящийся в траве. «Ай» — это «айсид» — запаянный в стекле. «Оом» — это «оом-тук» — найден на Луне. «Ухм» — это «ухмлак» — смешит толпу везде. И так далее. Прерывая урок только для того, чтобы поесть, они заучивали слова весь день напролёт и достигли немалых успехов. Пэрмис был первоклассным педагогом, пришелец — наиспособнейшим учеником, который мгновенно схватывал всё и ничего не забывал. В конце этого первого урока они уже могли немного побеседовать, обменяться несколькими простыми фразами.

— Меня зовут Пэрмис. А как зовут вас?

— Уэйн Гилдер.

— Два имени?

— Да.

— А как зовут вас во множественном числе?

— Землянами.

— А мы называем себя вардами.

Из-за недостатка слов разговор на этом закончился, и Пэрмис ушёл. Через девять часов он вернулся в сопровождении некоего Герки, который был помоложе и специализировался на декламации — он бубнил одни и те же слова и фразы до тех пор, пока его слушателю не удавалось повторить их с безукоризненным произношением. Они занимались этим ещё четыре дня с утра и до позднего вечера. — Вы не пленник.

— Знаю, — сказал Гилдер мягко, но достаточно самоуверенно.

Пэрмис несколько растерялся.

— Откуда вам это известно?

— Вы б не осмелились посадить меня в тюрьму.

— Но почему?

— У вас недостаточно информации обо мне. Поэтому вы обучаете меня своему языку — вам ведь нужно побольше выведать у меня и как можно скорее. Это было настолько очевидно, что крыть было нечем. Пэрмис пропустил слова Гилдера мимо ушей и промолвил:

— Вначале мне казалось, что нам потребуется девяносто дней, чтобы научить вас говорить бегло. А сейчас похоже, что хватит и двадцати.

— Если б мои соплеменники не отличались необычайной живостью ума, обучение продвигалось бы не так быстро, — заметил Гилдер.

На лице Герки отразилось беспокойство, Пэрмис смущённо заёрзал. — Нам ещё не приходилось обучать вардов, — ехидно добавил Гилдер. — Пока что ни один не пожаловал к нам в гости.

Пэрмис торопливо произнёс:

— Мы должны продолжить наш урок. Одна высокая комиссия хочет задать вам несколько вопросов и ждёт, когда вы научитесь говорить бегло и внятно. Займёмся-ка повторением звукосочетания «фс», произношение которого вы ещё до конца не усвоили. Поупражняйтесь на одной весьма трудной фразе. Вслушайтесь, как её произносит Герка.

— Фсон дис фслимен фсангафс, — нараспев продекламировал Герка, терзая свою нижнюю губу. — Фусонг дис…

— Фсон, — поправил Герка. — Фсон дис фслимен фсангафс.

— На языке цивилизованных людей это звучит лучше: «Вечерняя сырость гонит прочь комаров». Фусонг…

— Фсон! — настойчиво повторил Герка, стреляя звуками как из рогатки. Комиссия расположилась в пышно убранном зале с полукруглыми рядами сидений, которые были установлены на десяти ступенях амфитеатра. Присутствовало четыреста аборигенов. По тому, как вокруг них увивались слуги и всякая чиновничья мелюзга, можно было заключить, что здесь собрались самые важные чины. Так оно и было на самом деле. Четыреста аборигенов представляли политическую и военную власть планеты, возглавлявшей космическую империю из двух десятков Солнечных систем и вдвое большего количества обитаемых миров. Совсем недавно они были твёрдо убеждены, что являются чуть ли не творцами Вселенной. А теперь у них на этот счёт возникли кое-какие сомнения.

Когда два охранника ввели Гилдера и усадили его лицом к поднимающимся вверх ступеням амфитеатра, разговоры смолкли. Варды впились глазами в пришельца. Одни смотрели на него с любопытством, другие — с недоверием, некоторые вызывающе, большинство — с откровенной неприязнью.

Усевшись поудобнее, Гилдер оглядел присутствующих с выражением человека, который, придя в зоопарк, задержался у одной из наиболее вонючих клеток. Иными словами — с лёгким отвращением. Он потёр указательным пальцем нос и принюхался. Язвительный жест № 22 — им пользовались в присутствии многочисленного собрания инопланетян, облечённых властью, и сейчас он вызвал именно ту реакцию, на которую был рассчитан. С полдюжины наиболее воинственно настроенных аборигенов, рассвирепев, готовы были растерзать его.

Пожилой вард с покрытым шерстью нахмуренным лицом поднялся с места и, обращаясь к Гилдеру, словно продекламировал вызубренную заранее речь:

— Только особи с высокоразвитым интеллектом и мыслящие сугубо логически способны покорить космос. Поскольку не вызывает сомнений, что вы относитесь именно к такой категории живых существ, для вас не составит труда понять вашу позицию. Само ваше присутствие здесь вынуждает нас со всей серьёзностью обсудить вопрос о том, какая из взаимоисключающих категорий лучше: сотрудничество или борьба за первенство, мирное соседство или война.

— Ни одному явлению не свойственны две взаимоисключающие крайности, — заявил Гилдер. — Есть чёрный цвет и есть белый, да вдобавок ещё множество оттенков перехода одного в другой. Есть слово «да» и есть слово «нет», а кроме них, всякие «если», «однако» и «быть может». Вот вам пример: «Отодвинувшись, вы могли бы стать недосягаемыми».

Они, существа с упорядоченным мышлением, без особого удовольствия восприняли то, как он запутал нить их логических рассуждений. Не понравился им и узелок на конце этой нити — последняя фраза, в которой явно крылся какой-то намёк. Пожилой абориген ещё больше нахмурился, голос его стал резче.

— Вам следовало бы оценить и своё собственное положение. Вы здесь один, а нас миллионы. И какой бы силой ни обладал каждый представитель вашего племени, лично вы абсолютно беспомощны. Поэтому спрашивать будем мы, а вы — отвечать. Если б мы с вами поменялись местами, было бы наоборот. Такова логика вещей. Вы готовы ответить на наши вопросы?

— Да.

Одних такой ответ явно удивил. Другие же приуныли, не сомневаясь, что, само собой, он скажет только то, что найдёт нужным, а остальную информацию утаит. Опустившись на свой стул, пожилой абориген сделал знак варду, сидевшему слева от него. Тот встал и спросил:

— Где находится ваша базовая планета?

— Сейчас я этого не знаю.

— Не знаете? — Судя по его тону, вард предвидел, что трудности возникнут уже в самом начале допроса. — А как вы сможете вернуться на неё, если вам неизвестно, где она находится?

— Когда я окажусь в радиусе распространения радиоволн её маяка, я поймаю сигнал и полечу в нужном направлении.

— Но разве, чтобы найти её, вам недостаточно ваших космических карт?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она перемещается в пространстве вне зависимости от какого-нибудь крупного космического тела.

— Вы имеете в виду, что это планета, которая вырвалась за пределы своей Солнечной системы?

— Вовсе нет. Это база космолётов-разведчиков. Вы же наверняка знаете, что это такое, не правда ли?

— Нет, не знаю! — рявкнул вард, который вёл допрос. — Объясните.

— Это небольшая искусственная планетка сферической формы. Что-то вроде пограничного сторожевого поста. Присутствовавшие, пытаясь оценить значение полученной информации, вполголоса заговорили между собой и шумно заёрзали. Абориген с невозмутимым видом продолжал:

— Вы назвали это пограничным сторожевым постом, но ведь такое определение ничего не говорит о координатах вашей родной планеты.

— А вы об этом не спрашивали. Вы спросили о моей базе. Я это слышал собственными ушами.

— Допустим. Так где же находится ваша родная планета?

— Без карты я не могу указать вам её местоположение. У вас есть карты необследованных районов космоса?

— О да. — Его противник улыбнулся, с нарочитой торжественностью он достал и развернул карты. — Мы раздобыли их на вашем корабле.

— И правильно сделали, — обрадованно сказал Гилдер, отчего у всех вытянулись лица. Встав со стула, он приблизился к картам, ткнул пальцем в ту, что лежала сверху, и воскликнул: — Вот она, добрая старушка Земля! — после чего вернулся на место.

Вард посмотрел на указанную точку на карте, потом окинул взглядом присутствующих, собрался было что-то сказать, но передумал и промолчал. Достав авторучку, он сделал на карте пометку.

— Планета, которую вы называете Землёй, — это она основала вашу империю и является её центром?

— Да.

— И на ней возник ваш род?

— Да.

— А сколько таких, как вы? — твёрдым голосом продолжал вард.

— Этого никто не знает.

— Разве вы не ведёте счёт себе подобным?

— Когда-то давным-давно мы этим занимались. А в настоящее время мы слишком рассредоточены, нас разбросало по всей Вселенной. — Гилдер призадумался и добавил: — Впрочем, могу вам сообщить, что четыре миллиарда моих соплеменников обосновались на трёх планетах нашей Солнечной системы. А сколько их за её пределами — это загадка. Нас можно разделить на две группы. Одна — это пустившие корни в родной почве, другая — оторвавшиеся от неё, и сколько этих последних — сосчитать невозможно. Да они сами бы воспрепятствовали такому подсчёту: а вдруг кому-нибудь придёт в голову заставить их платить налог. В итоге получается четыре миллиарда плюс неизвестное число.

— Это нам ничего не говорит, — возразил вард. — Мы же не знаем число, которое следует приплюсовать.

— Мы тоже, — сказал Гилдер. — Порой нас эта неизвестность просто пугает. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Если по сей день это дополнительное число лишь иногда вызывало страх, сейчас самое время прийти от него в ужас.

Ещё больше нахмурившись, вард сформулировал вопрос иначе:

— Вы сказали, что какая-то часть ваших соплеменников обитает в других Солнечных системах. Сколько планет они освоили?

— По последним статистическим данным, семьсот четырнадцать. Но эти сведения уже устарели. Пока готовят очередной доклад, таких планет становится на восемь-десять больше.

— И вы полностью освоили такое огромное количество планет?

— А разве какую-нибудь планету можно освоить полностью? Да мы ещё не добрались до ядра своей собственной, и сомневаюсь, что нам это когда-нибудь удастся. — Гилдер пожал плечами и закончил свою мысль: — Нет, мы просто разгуливаем по поверхности этих планет и слегка их при этом общипываем.

— Вы хотите сказать, что ведёте на них разработки полезных ископаемых?

— Да, если такая формулировка вас больше устраивает.

— А случалось, что аборигены оказывали вам сопротивление?

— Очень незначительное, друг мой, очень незначительное.

— И что вы в таких случаях предпринимали?

— Это зависело от обстоятельств. На одних аборигенов мы просто не обращали внимания, других наказывали, третьих просвещали.

— Просвещали? — недоумённо переспросил вард. — То есть прививали им наше мировоззрение.

Какой-то пузатый субъект, сидевший в третьем ряду, не выдержал и вскочил на ноги.

— Вы надеетесь, что и мы будем смотреть на вещи вашими глазами? — раздражённо спросил он.

— Ну, не сразу, конечно, — ответил Гилдер.

— Может, вы считаете, что мы неспо…

Пожилой абориген, который выступал первым, поднялся с места и заявил:

— Либо мы будем вести допрос по всем правилам логики, либо откажемся от него вообще. Он должен идти без отступлений: пока кто-нибудь один задаёт вопросы, другие не вмешиваются. — Он властно кивнул варду, который держал при себе карты: — Продолжайте, Тормин.

И Тормин продолжил допрос, затянувшийся на целых два часа. Видимо, он был экспертом-астрономом, так как все его вопросы в той или иной степени имели отношение к этой области науки. Гилдер охотно ответил на часть вопросов, а что касается остальных — сослался на свою некомпетентность. Наконец Тормин сел и с глубокомысленным видом погрузился в изучение сделанных им пометок в блокноте. Теперь вопросы стал задавать вард по имени Грасуд, который за последние полчаса прямо-таки извертелся от нетерпения.

— Является ли ваш корабль новейшей моделью космолётов такого класса?

— Нет.

— Есть более усовершенствованные?

— Да.

— Намного ли они лучше?

— Откуда я знаю? Мне ведь ещё не поручали пилотировать такой космолёт.

— Не странно ли, — многозначительно проговорил Грасуд, — что нашу планету обнаружил космолёт устаревшей конструкции, а не более современный?

— Нисколько. Это чистая случайность. Так сложилось, что я полетел сюда, а другие разведчики — кто на старых, кто на новых кораблях — отправились по другим маршрутам. Сколько направлений в глубинах космоса? Сколько радиусов может быть у сферического тела?

— Поскольку я не математик, мне…

— Будь вы математиком, — перебил его Гилдер, — вам было бы известно, что их число выражается цифрой 2n. — Он обвёл взглядом аудиторию и поучающим тоном добавил: — Коэффициент 2 вытекает из того легко доказуемого факта, что радиус — это половина диаметра, а 2n — это наименьшее число, которое любого собьёт с толку.

Сбитый с толку Грасуд попытался было вникнуть в смысл сказанного, но сразу же сдался и спросил:

— Значит, этим числом определяется количество ваших кораблей-разведчиков?

— Нет. Нам ни к чему проводить разведку во всех направлениях. Эти корабли отправляются только к тем звёздам, которые нам видны.

— А разве звёзды не везде?

— Разумеется, везде, если рассматривать этот вопрос без учёта расстояния до них. Разведчиков посылают в самые близкие, ещё не исследованные Солнечные системы, тем самым сокращая до минимума число холостых полётов.

— Вы уклоняетесь от темы, — сказал Грасуд. — Сколько таких кораблей, как ваш, совершают сейчас разведывательные полёты?

— Двадцать.

— Двадцать? — Он притворился, будто утратил интерес к этому вопросу. — И только-то?

— А что, этого недостаточно? До каких же пор, по-вашему, можно использовать устаревшие модели?

— Я спрашиваю не о космолётах устаревшей конструкции. Сколько у вас действующих разведывательных кораблей вообще?

— Честно говоря, не знаю. И сомневаюсь, знает ли это кто-нибудь другой из моих соплеменников. Помимо самой Земли, у которой свои флотилии, разведывательные экспедиции в космос снаряжают и некоторые из наиболее технически развитых колоний. Более того, два-три других вида разумных существ кое-чему у нас научились и, вдохновившись нашим примером, начали осваивать космическое пространство. Поэтому подсчитать количество космолётов для нас теперь так же невозможно, как произвести перепись себе подобных.

Ни словом не возразив Гилдеру, Грасуд продолжал:

— По нашим меркам, ваш корабль не так уж велик. У вас, несомненно, есть и побольше. — Он наклонился вперёд и пристально посмотрел на Гилдера. — Какова величина вашего самого большого космолёта, если его сравнить с тем, на котором вы прилетели сюда?

— Самый большой из тех, что я видел, — это линейный космолёт «Ланс». Его масса в сорок раз превышает массу моего корабля.

— Какова численность живой силы на борту?

— Членов экипажа — свыше шестисот, но в случае необходимости этот корабль может вместить втрое большее число моих соплеменников.

— Итак, вам точно известно, что существует как минимум один космолёт, который при критических обстоятельствах может взять на борт около двух тысяч ваших соплеменников, верно?

— Да.

Присутствующие снова заёрзали, раздался гул приглушённых голосов. Не обращая внимания на этот шум, Грасуд, внешне полный решимости во что бы то ни стало выудить самые подробные сведения, продолжал допрос.

— А есть у вас ещё корабли такого же размера?

— Да.

— Сколько?

— К сожалению, не знаю. Если б знал, я бы сказал.

— Может, у вас даже есть космолёты размером и побольше?

— Вполне вероятно, — не стал отрицать Гилдер. — Но если такие есть, я ещё ни одного не видел. Впрочем, это ничего не значит. Сколько бы ты ни прожил, а всего не увидишь. Если вы пересчитаете предметы, которые у вас перед глазами, прибавите количество тех, что вы уже видели, то останется какое-то число предметов, которые вам ещё предстоит увидеть. И если на осмотр каждого из них вы потратите по секунде, потребуется…

— Меня это не интересует! — рявкнул Грасуд, боясь запутаться в непривычных для его мышления доводах пришельца.

— И напрасно, — сказал Гилдер. — Ведь если от бесконечного числа отнять сколько-то миллионов, останется всё то же бесконечное число. Следовательно, вы можете отнять от целого какую-то часть, а целое не станет меньше. Получается, что один пирог можно съесть дважды. Разве нет?

Грасуд шлёпнулся на своё сиденье и с выражением крайнего недовольства обратился к престарелому варду:

— Я хочу получить конкретные сведения, а не выслушивать громогласное опровержение основных правил логики. Его болтовня нарушает стройный ход моих мыслей. Пусть им займётся Шахдинг.

Осторожно поднявшись со стула, Шахдинг начал расспрашивать о разных видах оружия, которым располагают земляне, и способах обращения с ним. В своём допросе он твёрдо держался одной линии, чтобы у землянина не возникло соблазна увести его в сторону от основной темы. Задавая вопросы, он проявил хитрость и проницательность. Гилдер отвечал свободно, без запинки и выложил всё, что мог.

— Выходит, — сказал Шахдинг, подводя итог допросу, — вы отдаёте предпочтение силовым полям, неким лучам, парализующим центральную нервную систему, бактериологической войне, демонстрации военной мощи и бесконечным переговорам с целью убедить противника принять ваши условия. Поскольку вы в столь значительной степени пренебрегаете баллистикой, эта наука у вас наверняка отстаёт в развитии.

— Да она и не могла бы развиться, — сказал Гилдер. — Поэтому мы перестали ею заниматься. По той же причине мы в своё время прекратили возню с луками и стрелами. Ни один разовый удар не может превзойти непрерывное и длительное воздействие. — И, словно с некоторым запозданием, ему в голову пришла ещё одна мысль, добавил: — Во всяком случае, можно доказать, что никакая пуля не попадёт в бегущего.

— Чушь! — воскликнул Шахдинг, который сам некогда дважды сумел увернуться от пуль.

— Когда пуля достигнет точки, в которой находился бегущий в момент выстрела, тот уже будет далеко впереди, — сказал Гилдер. — В этом случае пуле нужно преодолеть это дополнительное расстояние, но окажется, что там его нет — он уже убежал дальше. Она покрывает и это расстояние — и вновь его не находит. Так оно и продолжается.

— Но ведь пуля постепенно теряет пробивную силу и перестаёт отвечать своему назначению, — ехидно заметил Шахдинг.

— На любое расстояние, которое преодолевает пуля, уходит определённый, пусть очень малый, отрезок времени, — разъяснял Гилдер. — И даже если делить частицу времени на всё уменьшающиеся доли, всё равно в результате получится не ноль, а бесконечный ряд небольших отрезков времени, составляющий в сумме бесконечный временной период. Подсчитайте-ка сами, и вы поймёте, что пуля не попадёт в бегущего, потому что не сможет его настигнуть.

Судя по реакции присутствующих, им до сих пор никогда не приходилось выслушивать такие доводы или самим додуматься до чего-либо подобного. Однако ни один из них не был настолько глуп, чтобы принять это утверждение за непреложный факт. Все были достаточно сообразительны и распознали в нём логическое или псевдологическое отрицание само собой разумеющегося и легко доказуемого явления.

Они сразу же стали искать слабое место в этом чуждом для них рассуждении пришельца и, обсуждая между собой этот вопрос, так расшумелись, что Шахдинг был вынужден молча ждать, пока они утихнут. Сидевшие в первом ряду амфитеатра вскочили со своих мест, опустились на колени и принялись чертить на полу диаграммы, всё больше распаляясь и надрывая голоса до хрипа. Нескольких вардов в последнем, верхнем, ряду амфитеатра, казалось, вот-вот хватит удар. Наконец пожилой вард, Шахдинг и ещё двое одновременно проревели:

— Молчать!!!

Члены следственной комиссии неохотно расселись по своим местам, продолжая что-то бормотать себе под нос, жестикулировать и показывать друг другу листки бумаги с набросками схем. Шахдинг гневно взглянул на Гилдера и открыл было рот, чтобы продолжить допрос. Опередив его, Гилдер небрежно произнёс:

— Это кажется глупостью, не так ли? Но ведь может произойти всё, что угодно, абсолютно всё. К примеру, особь мужского пола может жениться на сестре своей вдовы.

— Нет, не может, — заявил Шахдинг, чувствуя, что в состоянии опровергнуть это, особо не мудрствуя. — Чтобы жена стала вдовой, муж должен умереть.

— Представьте себе, что особь мужского пола женится на особи женского пола и та вскоре умирает. Тогда он женится на её сестре и умирает сам. Разве его первая жена не является в этом случае сестрой его вдовы?

— Я здесь не для того, чтобы своими хитросплетениями меня дурачил пришелец с чуждым для нас образом мышления! — выкрикнул Шахдинг. Он решительно опустился на свой стул и чуть погодя, немного успокоившись, сказал сидевшему рядом с ним варду: — Ладно, Кадина, теперь будьте любезны, займитесь им вы.

С выражением полной уверенности в себе Кадина встал и окинул властным взглядом окружающих. Ростом он был выше других вардов, одет в мундир с тёмно-красного цвета отделкой на рукавах. Впервые за последние полчаса все умолкли. Удовлетворённый впечатлением, которое он произвёл, Кадина повернулся к Гилдеру и заговорил; голос у него был ниже тоном и не такой скрипучий, как у тех, кто беседовал с Гилдером до него.

— Кроме кое-каких маловажных проблем, которых вы, забавы ради, коснулись и тем самым поставили в тупик моих соотечественников, — вкрадчиво начал он, — вы, не увиливая и не колеблясь, ответили на наши вопросы. Вы снабдили нас обильной информацией, весьма полезной с точки зрения военных специалистов.

— Я рад, что вы оценили это, — сказал Гилдер.

— О да, мы это ценим. И даже очень. — В улыбке Кадины было что-то зловещее. — Однако есть один вопрос, в который не мешало бы внести ясность.

— Какой же?

— Если б всё было наоборот, если б какой-нибудь разведчик-вард подвергся перекрёстному допросу перед собранием ваших соплеменников и так же охотно, как вы, сообщил разного рода сведения… — Кадина не закончил фразу, взгляд его стал жёстким, и он прорычал: — В этом случае мы б сочли, что он предал свой народ, и приговорили бы его к смертной казни.

— Как же мне повезло, что я не вард, — сказал Гилдер.

— Рано радуетесь, — отрезал Кадина. — Смертный приговор ничего не значит только для тех, кому он уже вынесен.

— Куда вы клоните?

— Я вот думаю, а не совершили ли вы там, у себя, тягчайшее преступление и потому ищете у нас убежища? Впрочем, возможно, что вы сбежали по какой-нибудь другой причине, но, как бы там ни было, вы без малейшего колебания предали своих соплеменников. — На его лице появилась всё та же зловещая улыбка. — И всё-таки приятно было бы узнать, почему вы ответили на наши вопросы.

— Всё очень просто, — сказал Гилдер, в свою очередь, улыбнувшись, но так, что Кадине эта улыбка не очень-то понравилась. — Дело в том, что я неисправимый лжец.

И, сказав это, он встал и смело пошёл к выходу. Охранники проводили его в камеру.

Он провёл в ней три дня, съедая регулярно приносимую ему пищу с раздражающим аборигенов удовольствием, развлекал себя, записывая какие-то цифры в маленький блокнот, и, казалось, так же наслаждался жизнью, как легендарный разведчик космоса по имени Ларри. На исходе третьего дня ему нанёс визит какой-то незнакомый вард.

— Меня зовут Булак. Быть может, вы помните меня. В том зале, где вы отвечали на вопросы комиссии, я сидел в конце второго ряда.

— Там присутствовало четыреста ваших соплеменников, — сказал Гилдер. — Я не могу помнить каждого. — Он подвинул варду стул. — Впрочем, это не имеет значения. Присаживайтесь и поднимите для удобства ноги, если внутри этих ваших странных ботинок вообще есть ноги. Чем могу быть вам полезен?

— Сам не знаю.

— Но ведь что-то побудило вас прийти ко мне, не так ли?

Булак был сама печаль.

— Я бегу от тумана.

— Какого тумана?

— Того, который вы здесь напустили. — Он поскрёб волосатое ухо, внимательно осмотрел пальцы и уставился на стену. — Главной целью комиссии было определить уровень вашего интеллекта. От этого и только от этого зависит наше отношение к контакту с другими завоевателями космоса.

— Я сделал всё, чтобы помочь вам, разве нет?

— Помочь? — эхом отозвался Булак, как бы повторяя какое-то новое и непонятное для него слово. — Помочь? И вы называете это помощью? На самом-то деле допрос должен был выявить, шагнула ли ваша логика вперёд по сравнению с нашей и можно ли вывести из ваших посылок более совершенные умозаключения.

— Ну и как?

— Кончилось тем, что вы попрали все законы логики. Оказывается, пуля не может никого убить! Прошло уже три дня, а пятьдесят членов комиссии всё ещё не пришли по этому поводу к единому мнению, а сегодня утром один из спорящих доказал, что никто не может подняться по приставной лестнице. Друзья перессорились, родственники начинают ненавидеть друг друга. Состояние остальных трёхсот пятидесяти членов комиссии немногим лучше.

— А их-то что тревожит? — поинтересовался Гилдер.

— Они спорят о том, что есть истина, и едва удерживаются, чтобы не пустить в ход кулаки, — сказал Булак таким тоном, будто был вынужден упомянуть о чём-то непристойном. — По вашим словам, вы — неисправимый лжец. Отсюда следует, что само это заявление — ложь. Тогда выходит, что вы не являетесь неисправимым лжецом. Вывод: вы можете быть неисправимым лжецом, только не будучи им. И ещё — вы можете быть неисправимым лжецом только в том случае, если вы неисправимы.

— Плохо дело, — посочувствовал Гилдер.

— Чем дальше, тем хуже, — продолжал Булак, — потому что если вы и вправду неисправимый лжец — с позиции логики это заявление само себя опровергает, — то все сведения, которые вы нам сообщили, не стоят и мешка с гнилым зерном. Если же вы на допросе говорили правду, то ваше последнее утверждение, что вы лжец, тоже должно соответствовать истине. Но если вы неисправимый лжец, то всё, что вы нам сказали, — ложь.

— Вздохните-ка поглубже, — посоветовал Гилдер.

— Однако, — продолжал Булак, сделав глубокий вздох, — поскольку ваше последнее заявление лживо, всё остальное, сказанное вами, может оказаться правдой. — В глазах его появилось безумное выражение, и он принялся размахивать руками. — Но из-за того, что вы признаёте себя неисправимым, ни одну вашу фразу нельзя счесть ни ложной, ни правдивой, потому что тщательный анализ выявляет неразрешимое противоречие, которое…

— Успокойтесь, — сказал Гилдер, похлопав его по плечу, — ведь это же естественно, когда стоящий на более высокой ступени развития приводит в замешательство того, кто ещё не достиг этого уровня. Беда в том, что вы пока недостаточно развиты и мыслите несколько примитивно. — Он поколебался и таким тоном, будто решился высказать смелое предположение, добавил: — Честно говоря, меня не удивит, если я узнаю, что до сих пор вы мыслите логически.

— Во имя Великого Солнца! — воскликнул Булак. — А как ещё мы можем мыслить?

— Как мы, — ответил Гилдер. — Когда ваш интеллект для этого созреет. Он дважды обошёл вдоль стен свою камеру и задумчиво произнёс, словно эта мысль только что пришла ему в голову: — Кстати, в настоящее время вам не удалось бы разобраться в проблеме: «Почему это мышь, когда вертится волчком».

— Почему это мышь, когда вертится волчком? — как попугай повторил Булак, и у него отвисла челюсть.

— Или возьмём задачу полегче, которую на Земле может решить любой ребёнок.

— Какую же?

— Общеизвестно, что островом называется часть суши, со всех сторон окружённая водой.

— Совершенно верно.

— А теперь представим себе, что всё Северное полушарие планеты занято сушей, а всё Южное — водой. Является ли Северное полушарие островом, а Южное — океаном?

Булак минут пять размышлял над этим. Потом на листке бумаги нарисовал круг, разделил его пополам, заштриховал одну из половин и несколько минут рассматривал свой рисунок, после чего сунул эту бумагу в карман и встал.

— Некоторые из нас с удовольствием перерезали бы вам глотку, если б не опасались, что ваши соплеменники, возможно, точно знают, где вы находитесь, и способны за это покарать. Остальные охотно дали бы вам улететь и проводили бы вас с почестями, если б не боязнь уронить себя в глазах существ с более низким уровнем интеллекта.

— Рано или поздно им всё-таки придётся принять какое-либо определённое решение, — заметил Гилдер, внешне не выказав никакого интереса к тому, какая из сторон возьмёт верх в этом споре.

— А за это время, — с подавленным видом продолжал Булак, — мы осмотрели ваш космолёт, который может быть космолётом устаревшей конструкции или новейшей — в зависимости от того, солгали вы или сказали правду. Мы имеем доступ ко всему, кроме двигателей и дистанционного управления, ко всему, кроме самого главного. Чтобы определить, превосходят ли они по своим параметрам наши двигатели и нашу систему дистанционного управления, нам пришлось бы разобрать ваш корабль на части, а значит, разрушить его и сделать вас пленником.

— Что же вас останавливает?

— То, что ваш прилёт может быть провокацией. Если ваши соплеменники обладают значительной военной мощью и хотят развязать с нами войну, им нужен предлог. А наше дурное к вам отношение как раз и явится таким предлогом. Той искрой, которая взорвёт бочку с порохом. — Он безнадёжно махнул рукой. — Что можно предпринять, если приходится работать в потёмках?

— Можно попробовать решить вопрос, сохранит ли зелёный лист свой цвет в беспросветном мраке.

— С меня достаточно, — заявил Булак и пошёл к двери. — Более, чем достаточно. Остров или океан, а? Да не всё ли равно? Пойду-ка я к Мордэфе.

С этими словами он удалился, беспокойно шевеля пальцами, а на его покрытом шерстью лице содрогался каждый волосок. После его ухода двое охранников боязливо заглянули в камеру сквозь решётку. У них был такой вид, будто им поручили присматривать за опасным маньяком.

Мордэфе пришёл к нему на следующий день после полудня. Это был пожилой, тощий и какой-то очень уж морщинистый вард с не соответствующими его внешности живыми молодыми глазами. Усевшись, он внимательно оглядел Гилдера и спокойно заговорил, взвешивая каждое слово.

— Исходя из того, что доходило до моих ушей, я вывел основной закон, касающийся живых существ, которые, по нашим представлениям, наделены разумом.

— Вы его вывели умозрительно?

— А как же иначе? У меня нет другой возможности. Все живые существа, которых нам пока что удалось обнаружить на других планетах, не являются по-настоящему разумными. Некоторые из них кажутся таковыми, но это только видимость. Что касается вас, то вы, безусловно, обладаете таким запасом знаний, который, быть может, рано или поздно накопим и мы, но это время пока не пришло. И если вдуматься, нам ещё повезло, раз мы сознаём, что контакт с вами — дело крайне рискованное. Не предскажешь, чем он может обернуться.

— В чём же суть этого закона?

— В том, что правящая верхушка в любых подобных нашему обществах в большинстве случаев состоит из властолюбцев, а не специалистов в той или иной области.

— Неужели?

— К сожалению, это так. Места в правительстве захватывают алчущие власти; они не достаются тем, кого интересуют иные проблемы. — Он немного помолчал. — Однако из этого не следует, что нами правят дураки. Как организаторы масс, они достаточно умны, но при всём при том слишком невежественны за пределами этого узкого поля деятельности. Слабое место власти в том, что неуважение к ней её обессиливает. Стоит раструбить о невежестве правителей, и их голос будет едва слышен.

— Хм! — Гилдер смотрел на него с возрастающим уважением. — Из всех, с кем я здесь общался, вы первый, кто видит дальше собственного носа.

— Благодарю, — сказал Мордэфе. — Так вот, сам факт, что вы рискнули посадить здесь свой корабль, на котором, кроме вас, никого не было, а позже вконец заморочили головы нашим высокопоставленным деятелям, — сам этот факт указывает на то, что ваши соплеменники разработали методику поведения в подобной ситуации с учётом комплекса возможных случайностей или даже целую серию таких методик, каждая из которых применяется в зависимости от обстоятельств.

— Давайте дальше! — нетерпеливо воскликнул Гилдер.

— Такие методики разрабатываются скорей всего на основе практики, а не теоретических выкладок, — продолжал Мордэфе. — Иными словами, они — результат огромного опыта, многочисленных исправленных и учтённых ошибок, испытаний на пригодность для тех или иных условий, настойчивых попыток добиться максимального успеха при минимальных затратах сил. — Он взглянул на своего собеседника. — Ну как, прав я или нет?

— Пока придраться не к чему.

— К настоящему времени нам удалось прочно утвердить свою власть на сорока двух планетах, причём без особых трудностей, если не считать стычек с примитивными формами жизни. Однако мы можем обнаружить равного нам по силе врага на сорок третьей планете, когда она будет открыта. Кто знает? Так вот, ради того, чтобы обосновать одну идею, давайте допустим, что разумные существа заселяют одну из сорока трёх обитаемых планет.

— А что нам даст эта посылка? — живо спросил Гилдер.

— Лично я полагаю, — задумчиво проговорил Мордэфе, — что для разработки правильных методик общения с разумными существами, обитающими в любой точке Вселенной, необходим опыт, который можно приобрести лишь в результате контакта по крайней мере с шестью их разновидностями. Отсюда следует, что ваши соплеменники открыли и обследовали не менее двухсот пятидесяти планет. И это по скромному подсчёту. Истинное же их число вполне может соответствовать тому, которое вы назвали.

— Так, значит, я не являюсь неисправимым лжецом? — улыбнувшись, спросил Гилдер.

— Это несущественно, и наши правители, если будут ещё какое-то время в, здравом рассудке, придут к такому же выводу. Быть может, вы в своих интересах несколько исказили кое-какие факты и кое-что преувеличили. Если так, не в нашей власти это изменить. Вдобавок, это всё равно не повлияет на истинное положение вещей, а именно: совершенно очевидно, что вы намного опередили нас в области освоения космоса. Отсюда следует, что ваш род старше нашего, обладает более развитым интеллектом и превосходит нас численно.

— Звучит достаточно логично, — признал Гилдер.

— Пощадите! — взмолился Мордэфе. — Если вы загоните меня в тупик какими-нибудь ложными выводами, я не успокоюсь, пока из него не выберусь. А это не пойдёт на пользу ни вам, ни мне.

— Вот как! Значит, вы намерены сделать что-то полезное для меня?

— Кто-то же должен наконец принять то или иное решение, если ясно, что правительство на это неспособно. Я собираюсь посоветовать им освободить вас и отпустить на все четыре стороны, пожелав вам всех благ.

— Вы считаете, что они прислушаются к вашему совету?

— Разумеется. И вам это известно — вы же рассчитываете именно на такой исход. — Мордэфе бросил на Гилдера проницательный взгляд. — Они ухватятся за моё предложение, чтобы вернуть чувство собственного достоинства. Если всё обойдётся благополучно, они присвоят себе честь такого мудрого решения. Если же нет — вся вина падёт на мою голову. — Он задумался, затем с искренним любопытством спросил: — А вам случалось наблюдать подобный расклад где-нибудь ещё, у других разумных существ?

— Везде одно и то же, — заверил его Гилдер. — И у всех всегда находится свой Мордэфе, который улаживает дело таким же образом, как вы. Власть имущие и козлы отпущения шагают рука об руку, как супружеские пары.

— Хотел бы я когда-нибудь встретиться со своим двойником-инопланетянином. — Встав со стула, Мордэфе пошёл к двери. — Если б я сегодня не посетил вас, как долго могли бы вы с вашей сложной психологической структурой пребывать в ожидании, не впадая в депрессию?

— До тех пор, пока в это дело не вмешался бы кто-нибудь другой вроде вас. Если никто не берёт на себя эту роль добровольно, великие мира сего теряют терпение и кому-нибудь её навязывают из среды себе подобных. Власть существует за счёт пожирания собственных внутренностей.

— Это уже похоже на парадокс, — с лёгким укором заметил Мордэфе и ушёл.

Гилдер стоял, глядя сквозь решётку, которая закрывала верхнюю половину двери. Два охранника, прислонившись к стене напротив его камеры, не спускали с него глаз.

Обращаясь к ним, он произнёс шутливо-добродушным тоном:

— Ни у какой кошки нет восьми хвостов. У любой кошки на один хвост больше, чем у кошки несуществующей. Поэтому у каждой из них по девять хвостов.

Охранники сердито насупились.

К космолёту он прибыл в сопровождении внушительного эскорта. Зрелище было впечатляющее: присутствовали все четыреста членов правительственной комиссии, около ста из них были в роскошных парадных мундирах, остальные — в своих лучших праздничных одеяниях. Вооружённый конвой под лай команды прожонглировал винтовками. Кадина елейным голосом произнёс речь, заверив Гилдера в братской любви и яркими красками расписав, какое их всех ждёт лучезарное будущее. Кто-то преподнёс ему букет дурно пахнущих растений, и Гилдер про себя отметил, что люди и варды воспринимают один и тот же запах по-разному.

Поднявшись по нейлоновой лестнице на корабль, он посмотрел вниз с высоты в восемьдесят ярдов. Кадина всё ещё махал ему на прощанье рукой. Гилдер высморкался в носовой платок — язвительный жест № 9, задраил люк и уселся в кресло перед пультом управления.

Из сопел с глухим рокотом вырвалось пламя. Струя пара, ударив в землю, осыпала толпу провожающих комьями грязи. Это получилось случайно, не по инструкции. «А жаль, — подумал он. — В инструкции должно быть предусмотрено всё. Такого рода вещи мы обязаны систематизировать. Грязевой ливень необходимо упомянуть в разделе, посвящённом прощанию космонавта с аборигенами».

Корабль с рёвом взмыл в небо, оставив позади планету вардов. Когда космолёт вырвался из гравитационного поля этой Солнечной системы, Гилдер взял курс на тот сектор, где можно было поймать волну радиомаяка, и включил автопилот. Какое-то время он неподвижно сидел, вперив взгляд в усыпанную блёстками звёзд непроглядную тьму. Потом сделал запись в бортовом журнале.

«Куб К-49, сектор 10, Солнце класса Д7, третья планета. Название — Вард. Аборигены именуют себя вардами; уровень интеллекта по космической шкале — ВВ; осваивают космос, имеют колонии на сорока двух планетах. Примечание: до некоторой степени укрощены».

Он взглянул на свою маленькую полку с книгами, прикреплённую к стальной переборке. Не хватало двух томов. Варды украли книги, в которых было много всевозможных иллюстраций и диаграмм. Остальные они не тронули — у них ведь не было Розеттского Камня, который помог бы им расшифровать текст. Они и не прикоснулись к стоявшей на самом виду книге, озаглавленной: «Дьявологика — наука об одурачивании существ, наделённых разумом».

Вздохнув, Гилдер вынул из ящика лист бумаги и в сотый, двухсотый, а может, и в трёхсотый раз попытался вывести некую формулу с числом «Алеф», в которой оно было бы больше А, но меньше С. Он так взъерошил себе пальцами волосы, что вскоре они уже торчали вихрами во все стороны, а сам он, того не ведая, не очень-то походил на человека с уравновешенной психикой.

Перевод: С. Васильева

Ниточка к сердцу

Стрелка измерителя выхода прыгнула, замерла на миг, дрожа, и упала. Через тридцать секунд снова скачок, снова остановка в середине шкалы, падение… Ещё тридцать секунд — и опять всё сначала… И так недели, месяцы, годы.

Вершина лёгкой металлической мачты возле здания, сложенного из каменных глыб, уходила высоко в небо, подымая к звёздам плоскую металлическую чашу. Из этой чаши два раза в минуту выплёскивался беззвучный, пронизывающий пространство крик:

— Бунда-1! Бип-бип-боп! Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Его повторяли восемь синхронизированных репитеров на пустынных островках залитой водой планеты — восемь спиц гигантского колеса — мира, медленно поворачивающегося вокруг своей оси.

В чёрной пустоте бессолнечных миров, среди мёртвых, погасших звёзд одинокий корабль ловил голос Бунды, корректировал свой вертикальный и горизонтальный курс и уверенно летел дальше. Сколько этих кораблей прошло мимо! А он по-прежнему один, по-прежнему указывает путь людям, от которых никогда не слышит в ответ: «Спасибо, друг!» Далёкие, неразличимые глазом ракеты прочерчивали темноту провалов между завитками галактик мгновенными вспышками выброшенного пламени и исчезали. «Корабли, проходящие ночью…»[7]. Бунда-1…

Маяк в глубине Вселенной, мирок с почти земной атмосферой и почти лишённый почвы, планета бесконечных океанов, с крошечными скалистыми островками, на которых нет ни одного живого существа, с кем мог бы подружиться человек, но сущий рай для рыб и прочих водных тварей.

Этот островок был самым большим клочком суши среди бесконечной водной пустыни: двадцать две мили в длину, семь миль в ширину для планеты Бунда-1 — настоящий континент. Континент, на котором нет ни животных, ни птиц, ни деревьев, ни цветов, только низкие, карабкающиеся по камням кустики с узловатыми скрюченными ветками, лишайники и грибы, да с полсотни видов насекомых, которые пожирают друг друга и потому не могут расплодиться в слишком большом количестве. И всё — больше ничего здесь нет. Над планетой застыла тишина, и это было самое страшное — тишина, в которой нет никаких звуков. Лёгкий ветерок никогда не вздыхал, затихая, никогда не ревела, негодуя, буря. Море во время прилива нехотя наползало на скалы и потом бессильно опадало — десять дюймов вверх, десять дюймов вниз, точное, как часы, без единого всплеска, без шума, без шипения лопающейся пены. Насекомые были немы; из пятидесяти видов ни одно не умело ни жужжать, ни стрекотать, ни щёлкать. Бледные тела лишайников и корявые руки кустов никогда не шевелились. Казалось, это не растения, а причудливые живые существа, коченеющие в вечном безмолвии. За домом был огород. Строители маяка превратили в подобие почвы пол-акра скалистой поверхности острова на три фута в глубину и посадили земные растения. Из цветочных семян не взошло ни одно, а вот некоторые сорта овощей оказались более неприхотливыми.

У него было пятьдесят грядок свёклы, шпината, капусты и лука. Луковицы вырастали с футбольный мяч. Он не ел лука, потому что терпеть не мог эту вонючую гадость, но всё равно постоянно сажал его и ухаживал за ним так же заботливо, как за другими овощами, — всё-таки занятие, и потом ведь приятно же слышать знакомый звук лопаты, входящей в грунт…

Стрелка дёрнулась, замерла и упала. Если смотреть на неё часто и подолгу, то словно попадаешь под гипноз. Иногда у него появлялось сумасшедшее желание изменить привычный ход стрелки, нарушить код передачи и услыхать что-то новое, отрадно-бессмысленное — пусть чаша выплеснет в изумлённые звёзды тарабарщину: «Дандас троп шентермиф. Бим-бам-бом! Дандас троп шентермиф. Бим-бам-бом!» Так бывало уже не раз. Возможно, это повторится снова. Совсем недавно лёгкий крейсер чуть не врезался в одну из планет системы Волка, потому что тамошний маяк стал передавать что-то невразумительное. Безумие одного человека едва не стоило жизни двум тысячам пассажиров межпланетного лайнера. Если задуешь свечу, трудно не сбиться с пути во мраке. Работа на маяке означала десять лет полного одиночества, очень высокое жалованье и гордое сознание, что делаешь важное для общества дело. Всё это очень заманчиво, когда ты молод, лёгок на подъём и под ногами у тебя надёжная твердь планеты Земля. Действительность оказывается жестокой, беспощадной и для многих невыносимой. Человек не может быть один.

— Вы с Гебридских островов? Превосходно! Нам требуется смотритель маяка на станцию Бунда-1, и вы — как раз тот человек, который нам нужен. Вам будет там гораздо легче, чем другим. Представьте, что вы очутились в полном одиночестве на острове Бенбекула: примерно то же самое ждёт вас на Бунде. А городских жителей посылать туда бессмысленно: со всей своей технической подготовкой они там рано или поздно сходят с ума из-за одного только отсутствия фонарей. Уроженец Гебридских островов просто создан для Бунды. Человек ведь не тоскует о том, чего у него никогда не было, а на Бунде-1 вы увидите то, что вас всю жизнь окружало, — скалистые острова, морские просторы. Совсем как у вас на родине!

Совсем как на родине! На родине… Здесь — берег, который никогда не лижут волны, галька, пёстрые ракушки, крошечные существа, похожие на крабов. Под водой сонно колышутся поля водорослей, стайками проплывают рыбы, совсем такие, как на Земле. Он не раз закидывал с берега удочку и ловил их, а потом снимал с крючка и кидал в море, на свободу, которой у него самого нет. Здесь не встают из зелёной воды старые плиты каменного мола, не снуют по заливу озабоченно пыхтящие буксиры, никто не смолит баркасы на берегу, не чинит сети. Не катятся с грохотом бочки по булыжникам мостовой, краны не поднимают в воздух сверкающие глыбы льда, не выскакивает из полного трюма на палубу серебряная бьющаяся рыбина. И в воскресный вечер никто не думает о тех, кто в море.

Учёные Земли творят чудеса, когда перед ними ставят какую-нибудь техническую задачу. Например, главная станция Бунды-1 полуавтоматическая, её восемь репитеров полностью автоматизированы, их питают атомные генераторы, рассчитанные на сто лет работы без подзарядки. Могучий голос станции летит в астральную бездну, к звёздной пыли бесчисленных миров. Единственное, чего не хватало Бунде-1 для обеспечения стопроцентной надёжности, было контрольное устройство, умное, энергичное и решительное, аварийный механизм, который превратил бы станцию в абсолютно самоуправляемую систему. Иными словами, нужен был человек.

Вот здесь-то учёные мужи и дали осечку. Нужен человек. Но ведь человек не деталь, его нельзя рассчитать, обработать и соединить с другими деталями — пусть функционирует! Они поняли это с некоторым опозданием, после того как сошёл с ума третий смотритель маяка и его пришлось увезти на Землю. Три случая психического расстройства на организацию, ведающую четырьмястами станциями на необитаемых планетах, — сравнительно немного, меньше одного процента. Но три — на три единицы больше нуля, и никто не может дать гарантии, что число это не увеличится: кого-то безумие настигает скорее, кто-то противится ему дольше.

И тогда учёные переменили тактику. Кандидатов стали подвергать беспощадным экспериментам, пропуская через жесточайшие испытания, в которых должны были сломиться слабые и закалиться сильные — те, кто годен для работы на маяках. Но скоро от проверки пришлось отказаться. Слишком нужны были люди, слишком немногих соблазняла должность смотрителя маяка, слишком многие выходили из игры во время проверки. Учёные предлагали то один выход, то другой, но все их теории терпели крах. Последним их изобретением была так называемая «ниточка к сердцу». Человек, рассуждали они, дитя Земли, от его сердца к сердцу Земли должна тянуться ниточка. Пока эта ниточка существует, его разум ясен. Он проживёт десять лет в одиночестве и ни разу не ощутит приступа тоски. Но как найти эту ниточку к сердцу?

— Chechez la femme, — заявил один из них, торжествующе глядя на своих коллег поверх очков.

Стали обсуждать этот вариант и отклонили: воображению учёных представились самые ужасные последствия такого шага — от убийства до рождения младенцев. Кроме того, ради неслужебной единицы потребовалось бы удвоить запас продуктов, которые приходится доставлять на такое огромное расстояние. Исключено! Может быть, собака? Для многих планет, где собака сама сумеет найти себе пищу, это, пожалуй, хорошо. Но как быть с Бундой и другими планетами, подобными Бунде? Груз космических кораблей рассчитывается до грамма, и не пришло ещё время развозить по просторам Вселенной корм для псов.

Первая «ниточка к сердцу» оказалась жалким механическим эрзацем, хотя и обладала одним бесспорным достоинством: она нарушила безмолвие, проклятием тяготеющее над Бундой. Корабль, привозящий раз в год запас продуктов, сбросил ему магнитофон и пятьдесят катушек с плёнками. Два месяца он слушал звуки — не только музыку и человеческую речь, но и родные голоса Земли: рёв пригородного шоссе у заставы в субботний вечер, грохот поездов, колокольный перезвон церквей, весёлый шум школьного двора в перемену — слабое эхо жизни, которая идёт где-то недостижимо далеко. Когда он в первый раз включил магнитофон, он был счастлив. Десятый раз навёл на него скуку, двадцатый привёл в отчаяние. Тридцатого раза не было. Стрелка прибора прыгнула, задрожала и успокоилась.

— Бунда-1. Бип-бип-боп!..

Магнитофон пылится в углу. Где-то там, за звёздными туманностями, живут его братья, такие же одинокие, как и он. Они не слышат его, и он не слышит их. Они недосягаемы, их миры движутся, вращаясь по своим орбитам, проходя назначенный им путь. А он сидит, глядя на стрелку, оглушённый противоестественной тишиной.

Восемь месяцев назад, если мерить мерой земного времени, ракета принесла ему доказательство того, что учёные мужи на Земле всё ещё порываются протянуть к его сердцу ниточку. В грузе, который сбросил на поверхность Бунды корабль, прежде чем кануть в пустоту, оказался небольшой ящичек и книжка. Освободив ящичек от маленького парашюта, он открыл крышку и увидел чудовище с выпученными глазами. Оно повернуло треугольную головку впилось в него холодным неподвижным взглядом. Потом зашевелило длинными, нелепыми конечностями — хотело вылезти. Он поспешно захлопнул крышку и взял руководство. Там говорилось, что его нового Друга зовут Джейсон, это приручённый богомол, на редкость смирное существо, которое само будет находить себе пищу: когда ему на Земле в виде проверки предложили нескольких насекомых из фауны Бунды, он их с удовольствием съел. В заключение авторы руководства радостно сообщали, что во многих странах на Земле дети очень любят богомолов и играют с ними. Значит, вот куда завели учёных упорные поиски: они решили, что ниточкой к сердцу должно быть живое существо, рождённое на Земле и способное жить в чужом мире. Но при этом они не учли одного: на чужбине человек тоскует о том, к чему он привык. Уж лучше бы они прислали ему кота! Правда, на Бунде нет молока, зато моря полны рыбой. Не то чтобы он любил кошек, но ведь коты умеют мяукать. Они мурлыкают и воют. А это ужасное существо в коробке не издаёт ни звука. Господи, ну кто из жителей Гебридских островов хоть раз в жизни видел богомола, это похожее на крошечного марсианина чудовище, какие преследуют тебя в кошмарном сне! Ему, во всяком случае, не приходилось, и он об этом ничуть не жалеет.

Он ни разу не взял Джейсона в руки, ни разу не выпустил его из ящика. Богомол стоял на своих длинных тонких ножках, следил за ним ледяным взглядом, зловеще поворачивал голову и молчал. В первый день он дал богомолу кузнечика, которого поймал среди лишайников. Когда Джейсон оторвал своей жертве голову и стал её пожирать, к его горлу подкатила тошнота. По ночам ему стал сниться гигантских размеров богомол, раскрывающий над ним хищную голодную пасть. Через две недели он почувствовал, что больше не выдержит. Он отнёс коробку за несколько миль от дома, открыл её и выбросил богомола. Джейсон поглядел на него взглядом василиска и исчез в кустах. Теперь на Бунде было двое землян, но помочь друг другу они не могли.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Скачок, остановка в середине шкалы, падение… И ни слова привета от летящего в темноте корабля, ни звука вокруг, только пятьдесят молчащих механических записей в углу. Чуждая, призрачная жизнь в чуждом, призрачном мире, который с каждым днём становится всё более неправдоподобным. Может, привести станцию в негодность и заняться починкой, чтобы создать хоть видимость работы, оправдывающей человеческое существование? Нет, за это заплатят жизнью тысячи людей там, среди звёзд, — слишком дорогая цена за лекарство от скуки. А можно, когда он отсидит возле приборов положенное время, пойти на север искать крошечного уродца и звать, звать его, надеясь, что он никогда не прибежит на крик: — Джейсон! Джейсо-о-он!.. Где-нибудь в расщелине, среди камней, повернётся острая треугольная головка с огромными завораживающими глазами. Если бы Джейсон хоть умел трещать, как цикада, он, может быть, смирился бы с ним, даже привязался к нему, зная, что это смешное стрекотание — богомолий язык. Но Джейсон молчал так же враждебно и непроницаемо, как замкнутый, настороженный мир Бунды.

Он проверил передатчик и автоматы восьми рявкающих в пустоту репитеров, лёг в постель и в тысячный раз стал думать, выдержит он эти десять лет или сойдёт с ума. Если он сойдёт с ума, врачи вцепятся в него и станут мудрить, пытаясь найти причину болезни и лекарство от неё. Они хитрые, ох, какие хитрые! Но где-то их хвалёная хитрость оказывается бессильной…

Он заснул тяжёлым, мучительным сном. То, что сначала принимаешь за глупость, иной раз оборачивается неторопливой мудростью. Самую сложную проблему можно решить, если раздумывать над ней неделю, месяц, год, десять лет, хотя ответ нам, может быть, нужен сегодня, сейчас, немедленно.

Настал черёд и того, что называли «ниточкой к сердцу». Грузовой корабль «Хендерсон» вынырнул из звёздных россыпей, стал расти, увеличиваться, загудели включившиеся антигравитаторы, и он повис над главным передатчиком на высоте двух тысяч футов. На посадку и взлёт ему не хватило бы горючего, поэтому он просто остановился на минуту, сбросил то, что было результатом последнего достижения учёных, протягивающих ниточку к сердцу, и снова взмыл в чёрный провал. Груз полетел в окутывающую Бунду темноту вихрем больших серых снежинок.

Он проснулся на рассвете, не зная о ночном госте. Ракету, завозящую ему раз в год продукты, он ждал только через четыре месяца. Он взглянул ослепшими от сна глазами на часы у кровати, наморщил лоб, пытаясь понять, что разбудило его так рано. Какая-то смутная тень вползла в его сон. Что это было?

— Звук… Звук!

Он сел, прислушался. Снова звук, приглушённый расстоянием и толщиной стен, похожий на крик бездомного котёнка… на горький детский плач… Нет, послышалось. Видно, он стал сходить с ума. Четыре года он продержался, остальные шесть придётся коротать здесь тому добровольному узнику, который займёт его место. Он слышит звуки, которых нет; это верный признак душевного расстройства. Но звук прилетел снова. Он встал, оделся, подошёл к зеркалу. Нет, лицо, которое глянуло на него оттуда, нельзя назвать лицом маньяка: оно взволнованное, осунувшееся, но не тупое, не искажено безумием. Опять заплакал ребёнок. Он пошёл в аппаратную, поглядел на пульт. Стрелка всё так же методично дёргалась, застывала на секунду и падала.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Здесь всё в порядке. Он вернулся в спальню и стал напряжённо слушать. Что-то… кто-то рыдал в рассветных сумерках над беззвучно подымающейся водой. Что это, что? Отомкнув запор непослушными пальцами, он толкнул дверь и встал на пороге, дрожа. Звук кинулся к нему, налетел, прильнул, хлынул в сердце. Он задохнулся. С трудом оторвавшись наконец от косяка, он бросился в кладовую и принялся совать в карманы печенье. В дверях он упал, но не почувствовал боли, вскочил и побежал, не разбирая дороги, не замечая, что всхлипывает от счастья, туда, где белела галька прибрежной полосы. У самой кромки воды, лениво наползающей на камни, он остановился, широко раскинув руки, с сияющими глазами, и чайки, сотни чаек закружились, заметались над ним. Они выхватывали протянутое им печенье, суетились у его ног на песке, шумели крыльями, пронзительно кричали…

В их крике он слышал песню пустынных островов, гимн вечного моря, дикую ликующую мелодию — голос родной Земли.

Перевод: Ю. Жукова

Единственное решение

Он был один во тьме — и никого больше. Ни голоса, ни шёпота. Ни прикосновения руки. Ни тепла другого сердца. Кромешный мрак. Одиночество.

Заточение навечно во тьму, молчание и безучастность. Кара. Тюрьма без приговора. Наказание без преступления.

И нет надежды на помощь и спасение извне. Нет жалости или симпатии в другой душе, в другом сердце. Нет дверей, которые можно было бы отворить, нет замков, которые можно было бы отпереть, нет запоров, которые можно было сорвать. Лишь мрачная, траурная ночь, в которой ищи не ищи — не найдёшь ничего.

Взмахни направо — и уткнёшься в ничто. Взмахни налево — и встретишь пустоту, полную и абсолютную. Ступи во тьму, словно слепец, и не будет ни пола, ни стен, ни эха шагов; ничего, способного указать путь.

Лишь одно он воспринимал — себя.

А раз единственные доступные средства и силы лежали внутри, значит, он сам должен стать инструментом своего спасения.

Как?

Всякая задача имеет решение. Этим постулатом живёт наука. Он был настоящим учёным и потому не мог не принять вызова своим способностям. Пытками ему служили скука, одиночество, духовная и физическая стерильность. Их невозможно терпеть. Простейший выход — воображение. И, сидя в смирительной рубашке, можно вырваться из материальной западни в мир собственных фантазий.

Но фантазий недостаточно. Они нереальны и слишком быстротечны. Свобода должна быть перманентной и истинной. Значит, он должен превратить мечтания в строгую реальность, настолько яркую и достоверную, чтобы она существовала и самопродлевалась.

И так он сидел в великой тьме и бился над задачей. Часов не было, и не было календаря, чтобы отметить длительность мысли. Не было ничего, кроме ожесточённой работы мозга. И одного тезиса: всякая задача имеет решение.

Решение нашлось случайно и сулило спасение от вечной ночи. Оно обещало друзей, приключения, веселье, тепло, любовь, звуки голосов, прикосновения рук.

План никак нельзя было назвать элементарным. Напротив, он был невообразимо сложен. Иначе — быстро возвращение в тишину, молчание, в горький мрак.

Адская работа. Нужно продумать миллион аспектов и проанализировать влияние друг на друга всех побочных эффектов. А потом предстояло справиться ещё с одним миллионом, и ещё, и ещё…

Он создал обширнейшую грёзу, мечтание неизмеримой сложности, конкретное и воплотимое до последней точки и запятой. И там он снова будет жить. Но не как прежняя личность — он собирался рассеяться на бесчисленные части, на великое множество форм бороться со своей конкретной средой. И он обострит и ожесточит борьбу до предела, наделяя свои формы невежеством, но давая способности, заставляя всему учиться заново. Он посеет вражду между ними и утвердит правила игры. Тех, кто соблюдает правила, назовут хорошими. Остальных — плохими. И будут бесконечные мелкие конфликты внутри одного большого.

Наступила пора перестать быть личностью как целое, а разделиться и воплотиться в бесчисленные частицы бытия. Тогда эти частицы смогут стремиться к единению и целостности. Но сперва из фантазии нужно сделать реальность.

Время настало. Эксперимент должен начаться.

Наклонившись вперёд, он устремил взгляд во тьму и произнёс:

— Да будет свет.

И стал свет.

Перевод: В. Баканов

Небо, небо…

Он широко распахнул литые чугунные дверцы, всмотрелся в открывшееся огнеупорное чрево печи и вздохнул полной грудью. Словно глядишь в машинный отсек космического корабля. Тут, за дверцами, должны быть пламя и грохот, а по другую сторону огня — звёзды. Пол под ногами сотрясается. На куртке у него — серебряные пуговицы, на воротнике и погонах — маленькие серебряные кометы.

— Ну вот, — рявкнуло над ухом. — Опять ты как открыл дверцы, так сразу и остолбенел. Что же такого необыкновенного в этой печи?

Куртка с серебряными пуговицами и кометами исчезла, остался лишь замасленный белый халат. Пол под ногами больше не сотрясался, только скрипели половицы. Звёзды погасли, точно их никогда и не было.

— Ничего, мосье Трабо.

— Тогда внимание! Разведи огонь, как тебя учили.

— Сейчас, мосье Трабо.

Он взял охапку душистых сосновых веток, сунул их в печь и длинной железной кочергой затолкал поглубже. Потом подобрал с пола десяток маленьких, клейких от смолы сосновых шишек и по одной закинул туда же, в самую середину. И задумчиво оглядел дело рук своих. Ракета, заряженная сосновыми иголками и шишками. Вот глупость-то!

— Жюль!

— Сейчас, мосье Трабо.

Он стал поспешно хватать сосновые ветки, сучки и крохотные поленца и засовывать их в печь, пока она не наполнилась до отказа. Ну вот, всё готово.

Теперь, чтобы взлететь, кораблю нужна одна только искра. Кто-то на самом верху должен зорко следить, разбежалась ли вся наземная команда, не попадёт ли кто под пламя, которое сейчас вырвется из дюз. Вот искусная многоопытная рука чуть тронула пурпурную кнопку. И сразу где-то под ногами рёв, яростное содрогание и подъём, сначала медленный, потом быстрее, быстрее, быстрее…

— Вот горе-то! Опять он словно окаменел! И за что только судьба послала мне такого разиню!

Трабо рванулся мимо него к печи, сунул в неё пылающий бумажный жгут и захлопнул дверцы. Потом обернулся к своему помощнику, грозно сдвинул косматые чёрные брови.

— Жюль Риу, тебе уже шестнадцать. Так?

— Да, мосье Трабо.

— Значит, ты уже достаточно взрослый и должен понимать: для того чтобы хлеб испёкся, в этом пекле должно быть по-настоящему жарко. А для этого нужен огонь. А для того, чтобы был огонь, его нужно зажечь. Верно я говорю?

— Да, мосье Трабо, — пристыжённо согласился он.

— Так почему же ты заставляешь меня повторять тебе всё это тысячу раз подряд?

— Я болван, мосье Трабо.

— Если бы ты был просто болван, всё было бы понятно и я бы тебя простил. Господь бог для того и создаёт дураков, чтобы людям было кого жалеть.

Трабо уселся на доверху набитый, припорошенный мукой мешок, волосатой рукой притянул к себе мальчика и доверительно продолжал:

— Твои мысли блуждают, как отвергнутый влюблённый где-то в чужой стороне. Скажи мне, дружок, кто она?

— Она?

— Ну да, эта девушка, это божественное создание, которое тебе заморочило голову.

— Никакой девушки нет.

— Нет? — Трабо искренне изумился. — Ты томишься, страдаешь, и здесь не замешана девушка?

— Нет, мосье.

— Так о чём же ты мечтаешь?

— О звёздах, мосье.

— Сто тысяч чертей! — Трабо беспомощно развёл руками и с немой мольбой уставился в потолок. — Подмастерье пекаря. И о чём же он мечтает? О звёздах!

— Я ничего не могу с собой поделать, мосье.

— Ясно, не можешь. Тебе всего шестнадцать. — Трабо выразительно пожал плечами. — Я задам тебе два вопроса: как жить людям, если никто не станет печь хлеб, и как лететь к звёздам, если на свете не станет людей?

— Не знаю, мосье.

— Среди звёзд летают космические корабли, — продолжал Трабо. — А почему? Да только потому, что на Земле есть жизнь. — Он наклонился и поднял длинный-предлинный отлично выпеченный хлеб с золотистой корочкой. — А жизнь поддерживает вот это!

— Да, мосье.

— Думаешь, мне бы не хотелось постранствовать среди звёзд? — спросил Трабо.

— Вам, мосье? — Жюль вытаращил на него глаза.

— Разумеется. Но я уже старый и седой и по своей части тоже прославился. Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб.

— Да, мосье.

— И не забудь, — Трабо выразительно погрозил пальцем, — это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью — вот в чём секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно?

— Понятно, мосье.

— Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: «Пьер Трабо, булочник». Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность!

— Да, мосье Трабо.

— Только я открою печь, по всей улице пойдёт дух горячего хлеба — и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдаёт электрическая пекарня. И они приходят сюда покупать плоды моего искусства. Верно я говорю?

— Да, мосье.

— Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звёздах: они не про нас с тобой.

Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки.

Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри что-то гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы, и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты.

Небо, небо, я пройду из края в край, я пройду из края в край, небо, небо

Блеснув моноклем, полковник Пине перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень.

— И, пожалуйста, один такой.

— Эти хлебцы не продаются, господин полковник, — объявил Трабо.

— Почему же?

— Это всё промахи Жюля: ещё минута — и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья?

— Мне, — сообщил Пине. — Тут мы с женой никак не сойдёмся во вкусах. Вечно у неё недожарено и недопечено. Хоть бы раз в жизни полакомиться чем-нибудь эдаким, пропечённым до хруста! Так что уж позвольте мне насладиться одним из промахов Жюля.

— Но, мосье…

— И не спорьте!

— Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.

— У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне все покупки, — объяснил полковник. — И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголёк, или мне придётся пойти в электрическую пекарню?

Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.

— Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.

— Он вас огорчает? — осведомился Пине.

— С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, — Трабо показал, как именно, — и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звёзд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.

— Среди звёзд, говорите?

— Да, господин полковник. Мой Жюль — покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!

— Какие же это обстоятельства?

— Мать ему сказала: «В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем». И он пришёл ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.

— Ох, уж эти матери… — сказал Пине. Он протёр свой монокль и опять вставил его в глаз. — Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У её светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! — Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. — И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, её чуть не хватил удар.

— Ещё бы, — сочувственно вставил Трабо.

— А сегодня она гордится, что её сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — заметил Трабо. — А иначе некоторые из нас никогда бы и не родились на свет.

— Покажите-ка мне этого звёздного мечтателя, — приказал Пине.

— Жюль! — завопил Трабо, обернувшись к пекарне и приставив ладони рупором ко рту. — Жюль, поди сюда!

Никакого ответа.

— Видите? — Трабо беспомощно развёл руками. — Просто не знаю, что и делать. — Он пошёл в пекарню, и оттуда донёсся его громкий, нетерпеливый голос: — Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.

Появился Жюль. Шёл он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.

— Итак, ты тоскуешь по звёздам, — сказал Пине, с интересом разглядывая юношу. — Почему бы это?

— Почему человеку чего-нибудь хочется? — отвечал Жюль и недоумённо пожал плечами. — Наверно, так уж я создан.

— Прекрасный ответ, — одобрил Пине. — Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан — пилотом. — Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. — И, однако, ты печёшь хлеб.

— Должен же кто-то и хлеб печь, — вмешался Трабо. — Не всем же летать к звёздам.

— Молчать! — приказал Пине. — Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, — значит, вы убийца. Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.

— Господин полковник, я оскорблён…

— Хочешь ты и впредь служить этому убийце? — спросил полковник, обращаясь к Жюлю.

— Мосье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…

— Ещё бы ему не быть добрым, — прервал Пине. — Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. — Он весело подмигнул пекарю. Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. — Но от всех новобранцев непременно требуется одно, — продолжал полковник уже более серьёзным тоном. — Попробуй догадаться, что именно.

— Сообразительность, господин полковник? — рискнул Жюль.

— Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.

— Да ведь так и во всём, — опять вмешался Трабо. — Если любишь своё дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было всё едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.

— Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, — сказал Пине Жюлю. — И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают его на полпути. Стыд и срам. Ты согласен?

— Да, господин полковник, стыд и срам, — подтвердил Жюль, сдвинув брови.

— Ха! — сказал Пине, очень довольный. — В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдём ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.

— Но, мосье…

— Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.

У Жюля перехватило дыхание.

— О, господин полковник! О чём же?

— Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!

Он сидел у себя в кабине, глаза его ввалились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряжённых, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров Космической службы. И всё это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

Его мать и полковник Пине давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.

Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звёздный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведённые на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.

А теперь он променял всё это на добровольное заключение в недрах корабля и вокруг уже ничего не было — одни лишь тусклые стены из сплава титана да стол, заваленный бумагами.

Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…

Через час после ужина:

— Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зелёных чёртиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.

— Разрешаю.

Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясёт его за плечо:

— Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.

— Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полёт.

Два часа спустя снова трясут за плечо:

— Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.

Вопросы.

Заполнение бланков.

Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя.

И опять бумаги.

— Прошу прощения, капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?

— Медицинское освидетельствование прошли?

— Да, капитан.

— Кольцо у жениха есть?

— Нет, капитан.

— Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене — двадцать долларов.

— А когда будет обряд, капитан?

— В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.

И опять бумаги. Два свидетельства о рождении и их копии, два удостоверения об эмиграции, два медицинских свидетельства, два разрешения на въезд. Свидетельства о браке в трёх экземплярах — для правительства Земли, для правительства Сириуса и для Учётного отдела Управления космической службы. И один оригинальный экземпляр для новобрачной.

И так без конца, все дела, какие только можно вообразить, крупные и мелкие, в любое время дня и ночи, без всякой передышки. Когда корабль после долгого полёта наконец приземлялся, один лишь капитан спускался вниз по трапу неверными шагами, голова у него кружилась от постоянного нервного напряжения и недосыпания, и это никого не удивляло, словно так и надо. Временами его одолевало искушение подать рапорт с просьбой понизить его в чине, но ведь:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

«Призрак» совершил посадку в Баталбаре, на планете Дейсед системы Сириуса. Полёт продолжался двести восемьдесят пять земных суток.

Когда были закончены все формальности, связанные с посадкой, капитан Жюль Риу сошёл с корабля и как в тумане побрёл к гостинице мамаши Кречмер. Так было заведено, и так советовали поступать самые лучшие психологи.

Командиру корабля необходим глубокий освежающий сон, притом сон долгий и непрерывный. Но прежде всего ему нужно начисто избавиться от всяких мыслей о корабле, о полёте и обо всём, что с этим связано. Он должен настроиться так, чтобы уснуть безмятежным младенческим сном и проспать по крайней мере сутки. Для этого надо первым делом выкинуть из головы все недавние заботы и укрыться в своём собственном уголке рая небесного.

Мамаша Кречмер, полногрудая хозяйка гостиницы родом из Баварии, дружески кивнула ему.

— Герр капитан Риу. Я ошшен рат. Подать фам фее, как обышно?

— Да, пожалуйста, мадам Кречмер.

Он прошёл в комнату за баром. В ресторане, большом, многолюдном и шумном, сидели командиры кораблей, которые приземлились уже несколько дней назад и успели совсем оправиться от полёта. А комнатка позади была звуконепроницаемой, в заваленных подушками шезлонгах распростёрлись в полузабытьи ещё трое таких же, как он, капитанов. Он с ними не заговорил. И они с ним не поздоровались, видно, даже не заметили его прихода. Они уже стучались в двери рая.

Скоро мамаша Кречмер принесла ему стакан чистого крепкого рома, слегка подогретого и сдобренного несколькими каплями коричного масла. Жюль Риу откинулся в шезлонге, устроился поудобнее и предался долгожданному покою.

От приправленного пряностями рома внутри разливалось тепло и чуть кружилась голова. Тишина сомкнула ему веки. Медленно, очень медленно он отдалился от своей непомерной усталости и вступил в тот, другой мир.

Широколицые румяные крестьянки в кружевных чепцах, в руках корзинки. Длинные железные противни скользят по душистой сосновой золе и выплывают из печи, нагруженные хлебами — длинными, плоскими, фигурными, плетёными.

Звонкое щебетание женских голосов, перебирающих все деревенские новости, и непередаваемый аромат догорающих смолистых ветвей и свежеиспечённого хлеба.

Небо, небо…

Перевод: Э. Кабалевская

Совершенно секретно

— У зенгов нет никаких оснований ссориться с нами. Этим они ничего не выгадают. Я не вижу поводов для беспокойства, — с раздражающей флегматичностью заявил Эшмор.

— А я вижу, — сердито возразил ему генерал Рейлтон. — Мне не платят жалованье за благодушное сидение в кабинете. Беспокоиться — суть моей работы. Если империя зенгов вероломно нападёт на нас и начнёт одерживать победы, на кого падёт вина? Кого из военных будут склонять и спрягать, упрекая в неподготовленности?

Он выразительно постучал по орденским колодкам на мундире.

— Меня!

— Я понимаю ваше положение, однако не разделяю ваших тревог, — стоял на своём медлительный Эшмор. — Империя зенгов в два с лишним раза меньше нашей. И потом, зенги — дружественная и готовая к сотрудничеству раса. С самых первых контактов у нас с ними сложились превосходные отношения.

— Все эти прекраснодушные разговоры — по вашей части.

Генерал Рейлтон устремил взгляд на громадную звёздную карту, занимавшую целую стену. Его пальцы беспокойно теребили большие роскошные усы.

— Я должен рассматривать любые события исключительно с точки зрения военного, — продолжал генерал. — Мой долг — смотреть в будущее и ждать от него только худшего.

— Что именно вас тревожит? — спросил Эшмор.

— Два момента. — Генеральский палец властно ткнул в точку на карте. — Вот здесь находится Мотан — сравнительно недавно открытая планета. Отсюда до наших укреплённых космических границ — долгие недели пути. Хорошо, если бы это была какая-нибудь галактическая дыра. Так нет: Мотан находится в самом центре конгломерата звёздных систем с большим количеством планет. Это наш форпост, имеющий первостепенное стратегическое значение.

— Я знаю.

— Мотан — наша космическая крепость. Образно говоря, это перекрёсток звёздных дорог, где мы затаились в засаде. На планете сейчас находится двадцать тысяч землян. У них два космопорта и двадцать четыре лёгких боевых корабля.

Рейлтон перевёл взгляд с карты на Эшмора.

— И что мы имеем?

Эшмор этого не знал и потому промолчал.

— А мы имеем то, что зенги вторгаются и у нас под носом захватывают две близлежащие планеты, — с оттенком скорби поведал генерал.

Опять он за своё!

— Это произошло с нашего согласия, — напомнил Эшмор. — Для нас обе планеты не представляли никакого интереса, а зен-гам они были очень нужны. И потом, зенги не захватывали их. Они вежливо и дипломатично спросили, нельзя ли им занять эти планеты, на что Гринвуд великодушно согласился.

— Если бы не моя клятва сохранять лояльность, я бы вам подробно расписал, кто такой этот Гринвуд, — взорвался Рейлтон.

— Оставим его в покое, — зевнул Эшмор. — Даже если он и допустил грубую ошибку, он действовал не единолично, а при полной поддержке Всемирного совета.

— Всемирный совет! — недовольно фыркнул генерал. — Им важно лишь открыть планету, посмотреть, что оттуда можно выкачать, и поскорее начать торговлю. Есть кучка чудаков, которых занимает культура других рас. Но в основном Совет заботит прибыль. Они совершенно не желают думать о потенциальной военной угрозе.

— Просто среди них нет профессиональных военных, поэтому им не свойственно думать о возможном нападении, — вяло парировал Эшмор.

— А угроза тем не менее существует. Реальная угроза. — Генерал вновь запустил пальцы в дебри своих усов. — Смотрите, что получается. Зенги ловко обосновались на ближайших к Мотану планетах. — Рейлтон порывисто махнул рукой в сторону карты. — Полюбуйтесь-ка на эту пестроту! Форпосты зенгов так перемешаны с нашими, что сам чёрт не разберёт. Никакой системы, никакого порядка. Толпа, просто дикая толпа.

— Вполне естественное состояние, когда границы двух империй накладываются друг на друга, — сказал Эшмор. — Бескрайний космос не может быть упорядоченным на манер парадного плаца.

— А потом вдруг исчезает шифровальная книга, — игнорируя замечание Эшмора, многозначительно произнёс Рейлтон.

— Книга находилась на борту «Лоры Линдсей». Корабль разбился. Естественно, что не стало и книги. Вам это известно.

— Мне это известно с чужих слов. Я не знаю, действительно ли шифровальная книга находилась на борту погибшего корабля. А если нет, что тогда? В чьи руки она попала и как используется?

Не дождавшись замечаний Эшмора, генерал продолжал:

— Я был вынужден потратить массу усилий, чтобы изменить шифр и повсюду разослать экземпляры новой книги.

— Никто не застрахован от происшествий, — сказал Эшмор.

— А сегодня я узнал, что Хантеру, командующему военнокосмическими силами Мотана, был направлен совершенно идиотский приказ о действиях в чрезвычайных условиях. Если вспыхнет война, он, видите ли, должен любой ценой удержать планету.

— И что в этом ошибочного?

Глядя на собеседника, как на непроходимого тупицу, Рейлтон рявкнул:

— У Хантера двадцать четыре лёгких боевых корабля. Вскоре на Мотан должны прибыть ещё два крейсера.

— Я что-то не совсем понимаю.

— Войны невозможно вести без боевых кораблей, — словно малому ребёнку, начал объяснять генерал. — А от кораблей мало толку, если у их командования нет чётких инструкций, выработанных на основе таких же чётких тактических данных. Кто-то должен командовать сражением и отдавать приказы. Однако приказам ещё необходимо дойти до тех, кому они адресованы.

— Разумеется.

— Но как боевые корабли зенгов смогут получать и выполнять приказы, если их планетарные станции дальней космической связи будут уничтожены?

— Вы считаете, что в случае войны силы Мотана должны прежде всего нанести удар по всем досягаемым вражеским станциям?

— Наконец-то вы поняли! — На лице Рейлтона появилось подобие улыбки. — В случае нападения зенгов мы должны немедленно приступить к уничтожению их станций дальней космической связи. Это сразу же сделает их корабли глухими и слепыми. Мотан должен всесторонне подготовиться к выполнению своей боевой задачи. Приказы, отданные Хантеру, безнадёжно устарели. По правде говоря, они безнадёжно глупы. Чем раньше мы исправим положение, тем лучше.

— Вы здесь главный, в вашей власти заменить эти приказы новыми, — напомнил генералу Эшмор.

— Чем я и займусь без всяких проволочек. Я немедленно отправлю Хантеру соответствующие инструкции. Но только не по каналам общей связи. — Рейлтон вновь махнул в сторону карты. — На пути между Землёй и Мотаном находится полсотни, если не больше, станций зенгов. Откуда нам знать, какую часть нашей информации им удаётся перехватить и расшифровать?

— Тогда остаётся единственный выход — послать ваши инструкции спецсвязью, — сказал Эшмор. — Это в десять раз длиннее, поскольку сообщение пойдёт зигзагами через всю Вселенную.

— Зато в тысячу раз надёжнее и безопаснее, — возразил Рейлтон. — На Мотане как раз построили станцию спецсвязи, вот и воспользуемся ею. Итак, решено: я отправляю инструкции спецсвязью, открытым текстом, чтобы всё было ясно и понятно.

Рейлтон потратил двадцать минут на составление краткой и внятной инструкции и наконец остался доволен делом рук своих. Эшмор перечитал текст и не увидел необходимости что-либо исправлять или добавлять. Ближайшей к Земле станцией космической спецсвязи была Центаврия. Она первой приняла инструкции для Хантера:

«В случае враждебных действий в вашем секторе целенаправленно, в кратчайший срок приступить к уничтожению трасс связи противника».

— Думаю, мы достаточно ясно показали Хантеру, что от него требуется, и в то же время оставили ему место для инициативы, — сказал довольный Рейлтон.

Эшмор молча кивнул.

На Центаврии принятое сообщение записали слово в слово, затем слово в слово прочитали по другой частоте, передав на следующую станцию. Там это сообщение аналогичным образом передали на третью станцию и так далее.

Если смотреть по звёздной карте, инструкции генерала Рейлтона двигались влево, вправо, вверх, вниз, ненадолго задерживаясь на каждой из восемнадцати промежуточных станций космической спецсвязи. Их повторяли разные голоса операторов: от бархатистого говора уроженца американского Юга на Земле до резковатой манеры оператора, родившегося на дальнем севере планеты Асанит, что в созвездии Волопаса. Тем не менее послание достигло места назначения.

Да, оно достигло места назначения.


Командующий военно-космическими силами Мотана Хантер сидел, лениво развалившись за служебным столом. Сутки на этой планете длились тридцать часов. Хантер зевал, поглядывая на циферблат, и думал над особенностями местной атмосферы, постоянно навевавшей на него дремоту и зевоту. В дверь кабинета постучали.

— Войдите!

Вошёл Тайлер. Как всегда, он шмыгал распухшим и покрасневшим носом. Отсалютовав, он положил на стол бланк космограммы.

— Сообщение с Земли, сэр.

Козырнув ещё раз, Тайлер удалился, продолжая шмыгать носом.

Хантер пододвинул к себе бланк и, зевая, стал читать. В следующую секунду его рот закрылся с такой силой, что хрустнули челюсти. Хантер выпрямился, протёр глаза и вторично прочитал сообщение.

«Земля, Главное военно-космическое управление. Отправлено спецсвязью в незашифрованном виде. Совершенно секретно. Получатель: Мотан.

Для лучших рождественских идей в ваш сектор Ц направлено сорок три пятничных страуса-квазиактивника».

Держа бланк в руке, Хантер трижды прошёлся по кабинету. Однако чуда не произошло: сообщение не стало понятнее.

Убедившись, что хождения ничего ему не дадут, Хантер заставил себя сесть, схватил телефонную трубку и прорычал:

— Максвелл? А где он? Найдите и сразу же пошлите ко мне!

Не прошло и двух минут, как в кабинете появился Максвелл — долговязый и тощий подчинённый Хантера. У Максвелла было вечно разочарованное лицо. Глубоко вздохнув, он опустился на стул.

— Что на этот раз, уважаемый Феликс?

— Вы у нас главный специалист по космическим поставкам, — произнёс Хантер тоном хирурга-стоматолога, готовящегося зацепить щипцами верхний боковой зуб. — Вам известно всё, что необходимо знать о складах, товарах и оборудовании. Так?

— Я бы не решился на столь смелое заявление, поскольку…

— Не надо скромничать. Вы знаете всё о заказываемом и получаемом оборудовании, — напирал Хантер, — иначе вам здесь нечего делать. Тогда получается, что вы лишь строите из себя специалиста и жульнически обчищаете карманы налогоплательщиков на Земле.

— Успокойтесь, Феликс, — угрюмо ответил Максвелл. — Мне своих бед хватает.

Только сейчас он заметил в руках у Хантера бланк. Максвелл покосился на бумагу.

— Что, получили какую-нибудь штучку, которую заказали без вашего соизволения?

— Получил. И не одну. Сорок три страуса.

Максвелл дёрнулся всем телом и едва не свалился со стула. Уцепившись за край стола, он хрипло засмеялся.

— Потрясающе. Лучшая шутка за все эти годы.

— По-вашему, это шутка? — с издевательской любезностью спросил Хантер, — Нечто вроде лотереи с призами?

— А что же ещё? — подхватил Максвелл. — Правда, юмор странноватый, но всё равно.

Он опять несколько раз хихикнул.

— В таком случае, — угрожающе процедил Хантер, — может, вы потрудитесь объяснить, когда и над чем мне надо смеяться? А то я туп и почему-то не замечаю здесь тонкого остроумия.

Он упёр руки в бока и подался вперёд.

— Зачем нам потребовались сорок три страуса? Для каких таких рождественских идей?

— Вы что, серьёзно? — насторожился Максвелл.

Вместо ответа Хантер подтолкнул к нему листок с совершенно секретным посланием. Максвелл несколько раз прочёл текст, вскочил, сел, снова прочёл и наконец перевернул бумагу обратной стороной.

— Ну и как?

— Честное слово, я здесь совершенно ни при чём, — торопливо уверил его Максвелл.

Он вернул Хантеру злополучный бланк, будто бумага жгла или колола ему руки.

— Поставка произведена по усмотрению Земли, без заявки с нашей стороны.

— Мой ограниченный разум пришёл к такому же выводу, — заявил Хантер, — Я не собираюсь приковывать вас цепями и пытать калёным железом. Но поскольку вы обладаете редкой эрудицией по части заказов, поставок и всевозможного оборудования, я хочу знать ваше мнение. Почему на Земле решили, что нам нужны страусы? Почему именно сорок три? И что мы будем с ними делать, когда они здесь появятся?

— Не знаю, — чистосердечно сознался Максвелл.

— А что это за сектор Ц?

— Впервые слышу. Надо тряхануть ребят из территориальной службы.

— Погодите. Ответьте лучше, что это за порода — пятничные страусы-квази… квазиактивники?

— Вы меня спрашиваете?

— Вас.

— Не знаю. Я как-то не удосужился изучить орнитологию.

— Благодарю за помощь. — Хантер снова взглянул на ненавистное сообщение. — Вы оказали мне громадную услугу.

— Послушайте, а что, если это шифр? — неуверенно предположил Максвелл.

— Ну вот же пометка: в незашифрованном виде.

— На Земле могли перепутать и отправить спецсвязью шифровку.

— Хорошо. Сейчас проверим.

Хантер открыл большой стенной сейф и извлёк оттуда увесистый том с латунной окантовкой. Он пошелестел страницами, затем передал книгу Максвеллу.

— Ищите. Может, вы окажетесь удачливее меня и найдёте упоминание хоть о каких-то страусах: пятничных, субботних или других.

Максвелл погрузился в поиски, но через несколько минут сдался.

— Ничего похожего.

— Зайдём с другого бока. Вспомните, не проходило ли через вас заказа на какие-то сорок три предмета, которые можно было по ошибке принять за страусов?

— Ничего даже близко не было. — Максвелл поскрёб затылок и угрюмо сообщил: — Я заказал паяльную лампу ёмкостью в одну пинту.

Хантер вцепился в край стола.

— Какая связь между этой чёртовой лампой и страусами?

— Никакой. Вы спросили, я ответил. Я заказал одну-единственную лампу. Думаю, вам небезынтересно взглянуть, что мне прислали.

Максвелл махнул в сторону двери.

— Пойдёмте. Это сокровище стоит во дворе. Я специально распорядился приволочь его туда, чтобы вы полюбовались.

— Ладно, сходим.


Хантер вышел во двор и оглядел предмет озабоченности Максвелла. Предмет был чуть больше мусорного бака. Из него торчал наконечник диаметром пять и длиной три дюйма. Внутри предмета было пусто, однако даже вдвоём они с заметным трудом смогли его поднять.

— Эго что за чертовщина? — нахмурился Хантер.

— Паяльная лампа ёмкостью в одну пинту. Так утверждают сопроводительные документы.

— Я ещё не видел таких ламп. Надо посмотреть в каталоге оборудования.

Вернувшись к себе в кабинет, Хантер достал каталог, быстро начал листать и где-то в середине разыскал нужную страницу.

«19112. Паяльная лампа бутановая; ёмкость 1/2 пинты.

19112-А. Паяльная лампа бутановая; ёмкость 1 пинта.

19112-В. Паяльная лампа (для битумных котлов) керосиновая; ёмкость 15 галлонов.

19112-В (а). Складная тележка для 19112-В».

— Здесь-то хоть понятно. Вместо позиции А вам прислали позицию В, — заключил Хантер.

— Угадали. Я заказывал позицию А.

— А вам прислали В и, надо полагать, без всякой тележки.

— Конечно.

— Хотел бы я посмотреть на этого старательного идиота, — Хантер убрал каталог в сейф. — Придётся отправлять её назад. Без тележки мы с ней лишь намучаемся, даже если когда-нибудь нам и понадобится разогревать битум.

— Не стоит торопиться, — со странным блеском в глазах сказал Максвелл. — Скоро нам прибавится работников. Двести человек. Правда, одноногих, и у всех только левая нога.

Хантер осел в кресло и наградил Максвелла сердитым взглядом.

— Мне сейчас не до шуток. Что ещё за одноногие работники?

— Мне тоже не до шуток. С последним кораблём нам прислали двести резиновых болотных сапог, и все — на левую ногу.

— Не волнуйтесь. Следующий корабль привезёт двести сапог на правую ногу. Плюс сорок три страуса. После этого мы будем вполне экипированы для дальнейшего завоевания космоса.

Хантер вдруг побагровел и схватился за телефон.

— Тайлера мне! — крикнул он в трубку.

Исполнительный Тайлер не замедлил явиться.

— Сначала как следует высморкайтесь, а затем отправьте спецсвязью запрос. Текст такой: «Нет ли ошибки касательно сорока трёх страусов?»

Сообщение отправилось путешествовать между станциями космической спецсвязи. Его записывали, прочитывали, передавая дальше, снова записывали, снова прочитывали. Вопрос Хантера зигзагами несло по Вселенной. Кто-то из операторов родился под Сириусом и произносил слова совсем не так, как его далёкий коллега на Земле, родившийся среди горных лугов Шотландии. Главное, сообщение достигло Земли.

Да, оно достигло Земли.


— Что там ещё? — спросил генерал Рейлтон, нехотя поднимая голову от груды бумаг на столе.

— Сообщение с Мотана, сэр. Только что пришло по каналам спецсвязи.

Рейлтон пробежал глазами текст.

«Зашибли основательно пока трёх страусов».

— Эшмор! — заорал Рейлтон, — Пеннингтон! Уиттакер!

Подчинённые вбежали в кабинет и выстроились у края генеральского стола. Как всегда, выражение их лиц было младенчески невинным. Генерал сверлил их глазами так, будто каждый из троих лично отвечал за события на Мотане.

— Как прикажете это понимать? — прогремел Рейлтон.

Он швырнул бланк секретной космограммы Пеннингтону.

Тот очумело скользнул по строчкам и передал бумагу Уиттакеру. Уиттакер боязливо покосился на сообщение и поспешил сплавить его Эшмору. Последний молча прочитал послание с Мотана и бросил обратно на стол. Никто из троих не проронил ни слова.

— Хоть у кого-то из вас есть дельные мысли на этот счёт? — спросил генерал.

— Возможно, это шифр, сэр, — пролепетал набравшийся смелости Пеннингтон.

— Здесь ясно указано, что сообщение послано в незашифрованном виде.

— Я не оспариваю ваши слова, сэр, но тогда получается какая-то бессмыслица.

— Получается, иначе я не стал бы звать вас сюда! — Рейлтон раздражённо фыркнул и запустил пальцы в усы. — Принесите мне действующую шифровальную книгу. Попробуем разобраться, что к чему.

Действующей шифровальной книгой был шестой том серии В, который незамедлительно принесли в генеральский кабинет. Рейлтон, а затем и каждый из троих его подчинённых тщательно просмотрели нужные страницы. Никакого намёка на страусов.

— Надо искать в прежних книгах, — распорядился генерал, — Вдруг какого-то мотанского дурня угораздило воспользоваться устаревшими шифрами?

Кряхтя, Пеннингтон, Уиттакер и Эшмор притащили начальнику все тридцать томов. Поиски начали с тома ВА. Не найдя страусов и там, раскрыли том AZ и неутомимо двинулись дальше.

— Нашёл, сэр! — торжествующе воскликнул Пеннингтон, рывшийся в томе АК, — Вот оно, в квартирмейстерском разделе. Словом «страус» зашифровывались поставки продовольствия.

— Какого именно продовольствия? — поморщился Рейлтон.

— Один страус означает один гросс[8] свежих яиц, — объявил Пеннингтон с видом человека, сдёрнувшего покровы тайны.

— Ага! — с издёвкой произнёс Рейлтон. — Наконец-то мы обрели почву под ногами. Теперь всё прояснилось. Доблестным защитникам Мотана понадобилось четыре с лишним сотни свежих яиц, чтобы отбить нападение. Так, Пеннингтон?

От триумфа Пеннингтона не осталось и следа.

— Свежие яйца, — задумчиво повторил Эшмор. — Не исключено, что это какой-то ключ!

— Может, вы ещё объясните, от какого он замка? — спросил Рейлтон, поворачиваясь к нему.

— В старину слово «свежий» означало дерзкий, наглый, отчаянный, — сообщил Эшмор. — Яйцом нередко именовали человека. Поэтому головореза или разбойника называли «крутым яйцом».

— Если вы правы, выходит, Мотан отбил нападение четырёх с лишним сотен отъявленных головорезов.

— Это первое, что мне пришло в голову, — признался Эшмор.

— Что-то плохо верится, — не сдавался Рейлтон. — Космических пиратов в той части Вселенной нет. Единственная потенциальная угроза — зенги. Если бы вдруг объявилась какая-нибудь новая раса, они бы нам сообщили.

— Возможно, они намекали на сложности с зенгами, — осторожно предположил Уиттакер.

— Сомневаюсь, — отмахнулся Рейлтон, — Во-первых, зенги не настолько глупы, чтобы так начинать войну. Что бы им дало нападение на Мотан? Ничего, кроме гибели четырёх сотен своих солдат. Во-вторых, если угроза исходит от зенгов, Хантер так бы и написал. Теперь, когда у них есть станция спецсвязи, ему незачем скрытничать.

— Вполне убедительно, — поддакнул Эшмор.

Подумав ещё немного, Рейлтон сказал:

— Сообщение выглядит как заурядный рапорт. Там нет ни слова о необходимости решительных действий. Нам лучше не торопиться и ещё раз проверить. Запросите их по спецсвязи, что это за шифротрюки.

Запрос отправился тем же путём: кружным, зато надёжным.

«Какие шифротрюки вы применяете?»


Тайлер шмыгнул носом, подал бланк космограммы, козырнул, ещё раз шмыгнул носом и удалился. Хантер взял бумагу и прочитал:

«Какие шилокрюки вы применяете?»

Хантер схватился за телефон и затребовал к себе Максвелла.

— Похоже, этому не будет конца. Что такое шилокрюк?

— Я вам с ходу не отвечу. Надо заглянуть в каталог.

— Так вы что, впервые о них слышите?

— Существует около полусотни разновидностей крюков, — поспешил занять круговую оборону Максвелл. — Их технические названия сильно отличаются и от жаргонных словечек, укоренившихся на военно-космическом флоте, и даже от названий в складских инвентаризационных книгах. Например, мало кто знает про затяжной крюк, но почти все слышали про «удавку».

— Что ж, полезли в каталог, — согласился Хантер.

Достав из сейфа каталог, Хантер уселся его листать. Максвелл стоял, заглядывая начальнику через плечо.

— Интересно, в каком разделе его искать? — недоумённо спросил Хантер. — Там, где крюки, или там, где шило?

— Лучше посмотреть в обоих.

Они так и сделали. Одолев пять или шесть страниц убористого текста, Максвелл ткнул пальцем в среднюю колонку.

— Вот он.

Хантер прищурился и покачал головой.

— Это же шиповой крюк. Служит для прикрепления проволочной изгороди к металлическим столбам. Шилокрюком тут и не пахнет.

— Тогда можем сворачивать поиски. В каталоге он не значится.

Неожиданно интуиция Максвелла что-то учуяла.

— А вам не кажется, что шилокрюк каким-то образом связан со страусами?

— Чёрт бы побрал этих страусов! Впрочем, кто знает?

— Я, — объявил Максвелл. — Да, я знаю, что такое шилокрюк. Можете закрыть каталог — там вы его всё равно не найдёте.

Хантер шумно захлопнул каталог, отёр пот и устало произнёс:

— Валяйте. Жажду просветиться.

— Я видел парочку таких крюков в действии, — сказал Максвелл, — Правда, давно. В документальном фильме.

— А может, там была просто фантазия режиссёра?

— Говорю вам, фильм был документальным. Там показывали страусиную ферму в Южной Африке. Представляете, в загоне целая стая страусов, а фермеру понадобился один из них. Тогда фермер взял здоровенный длинный шест. Шест был металлическим, длиной не меньше десяти футов. Один конец заострённый, наподобие шила, а на другом — широкий крюк. Сначала фермер, тыча в страусов острым концом, отогнал их от нужной ему особи, после чего быстро перевернул шест, заарканил страуса крюком и вытащил из загона.

— Ну и ну, — прошептал Хантер, внимательно глядя на Максвелла.

— Знаете, что мне это напомнило? Картинку из книжки моего детства: священники вытаскивают грешников на путь истинный. Очень похоже, — сказал Максвелл.

— Плевать мне на грешников, — не переставая изумлённо моргать, признался Хантер. — Во всяком случае, то, что вы рассказали, придаёт какой-то смысл прошлому сообщению насчёт сорока трёх страусов.

Однако радость Хантера была недолгой.

— Судя по пришедшему сообщению, бывают разные виды шилокрюков. На Земле почему-то решили, что хотя бы один вид у нас уже есть и лежит себе на складе, дожидаясь страусов. Теперь им приспичило узнать, какой именно. И что прикажете написать в ответ?

— Правду, — сказал Максвелл. — Нет у нас никаких шилокрюков. Ну скажите, зачем они нам?

— Страусов вытаскивать из стаи. Забыли? Их у нас будет сорок три штуки.

Максвелл призадумался.

— У нас нет ни одного шилокрюка. За это я ручаюсь. Однако на Земле считают, что есть. Какой же ответ им дать?

— Вот вы мне и посоветуйте, — предложил Хантер.

— Учтите, это просто мои соображения. Вариант решения головоломки.

— Не скромничайте, Максвелл.

— Итак, в первом сообщении нас уведомили об отправке нам сорока трёх страусов. Всякие там «рождественские идеи» — чья-то неуклюжая шутка. Кстати, я узнавал: сектор Ц на Мотане действительно существует, но там полная глухомань. Нет даже форпоста. Потому я и считаю эту часть сообщения шуткой. Опять-таки, страусы не простые, а, видите ли, пятничные. Что касается словечка «квазиактивник» — оно, скорее всего, из лексикона орнитологов. Это натолкнуло меня на мысль о возможном научном эксперименте. Вдруг какого-то яйцеголового на Земле обуяла идея-фикс: выживут ли страусы в условиях другой планеты… Рассуждаем дальше. Раз сюда летят страусы, значит, нам понадобятся шилокрюки, чтобы легче с ними управляться. Скорее всего, их тоже уже отправили, но отвечавший за отправку забыл, какие именно. А ему срочно надо заполнить кучу бланков. Вот он и запрашивает вас, чтобы не сесть в лужу.

— В таком случае мы имеем дело не только с шутниками, но и с отъявленными наглецами, — подытожил Хантер. — Надо чувствовать свою полную безнаказанность, чтобы отправлять подобную галиматью спецсвязью, да ещё под грифом «совершенно секретно»!

— Не кипятитесь, Феликс. На Земле давно забыли, что такое условия военного времени. Это в старину штабного писаря за ошибку могли обвинить в саботаже и расстрелять. Теперь там никого не ставят к стенке, и потому можно преспокойно что-то забыть, потерять, записать не туда или вообще не записать. Так отчего же не поиграть и со спецсвязью?

— Я не желаю быть причастным к этой чертовщине! — загремел взбешённый Хантер. — И не собираюсь вытаскивать какого-то штабного кретина из его же дерьма. На Земле решили, что отправили нам шилокрюки. У нас их нет и никогда не было. Так я и напишу им — простым и ясным языком.

Забыв о существовании телефона, Хантер закричал во всю мощь своих лёгких:

— Тайлер! Тайлер!

Через полчаса простое и ясное послание Хантера отправилось спецсвязью на Землю.

«Ничего похожего у нас нет и не имелось ранее».

Послание сохранило даже стиль командующего. Отпали лишь гневные эмоции Хантера.


Рейлтон перебрался к окну, где было светлее. Он ещё раз перечитал содержание космограммы, потом зачем-то перевернул лист вверх ногами. У него подрагивали усы, а глаза непроизвольно сощурились. Лицо генерала стало приобретать пунцовый оттенок.

— Пеннингтон! Сондерс! Эшмор! Уиттакер!

Выстроившись у стола, все четверо поочерёдно прочли сообщение. Потом все четверо стали переминаться с ноги на ногу, переглядываться, рассматривать пол, потолок и стены генеральского кабинета. Наконец всех приковал к себе знакомый до банальности пейзаж за окном.

«Боже, до чего нам приелась баранина!»

— Ну? — спросил Рейлтон, постукивая по столу мотанским признанием.

Четвёрка хранила молчание.

— Сначала они зашибли трёх страусов. Теперь заявляют о своём отвращении к баранине. Я не понимаю, что общего между страусами и бараниной. Но ведь должно же быть хоть какое-то объяснение. Кто-нибудь знает?

Никто не знал.

— А почему бы нам не подарить зенгам и Мотан? — издевательски спросил Рейлтон. — Тогда уж точно можно не опасаться войны.

Эти слова задели Уиттакера за живое.

— Сэр, Мотан пытается передать нам какие-то сведения. Должно быть, у них есть веская причина так выражаться.

— Например?

— Вероятно, у них есть серьёзные основания думать, что секретная спецсвязь уже… не совсем секретная. Быть может, вблизи одной из линий зенги построили свою станцию перехвата. Мотан осторожно намекает, что пора бы прекратить передавать сообщения открытым текстом.

— А что мешает им послать толковую шифрограмму? Тогда бы не понадобилось забивать нам головы всяким таинственным бредом о страусах и баранине.

На Сондерса вдруг сошёл дар красноречия.

— Не допускаете ли вы, сэр, что они иносказательно называют страусиное мясо бараниной? Или что оно по вкусу очень напоминает баранину?

— Я готов допустить что угодно, — закричал в ответ Рейлтон. — Даже воздействие мотанского климата, вызывающего лёгкое слабоумие.

Выпустив пар, генерал уныло добавил:

— Хорошо, допустим, мясо страусов похоже на баранину. И куда это допущение нас приведёт?

Следующим, кого захлестнул поток слов, был Сондерс.

— Очень может быть, сэр, что на Мотане открыли новый и ценный источник питания в лице… нет, в образе какой-то крупной местной птицы, названной ими страусом. Мясо этого создания по вкусу похоже на баранину. Следовательно, Хантер более чем прозрачно намекает, что теперь Мотан менее зависим от дополнительных поставок продовольствия с Земли. В случае необходимости они могут месяцами, если не годами, обходиться собственными ресурсами. Эго, в свою очередь, означает, что зенгам не удастся уморить их голодом, уничтожая направляемые на планету корабли с продовольствием. Таким образом…

— Заткнитесь! — потребовал Рейлтон.

Его вновь начала захлёстывать волна бешенства. Он громко фыркнул, отчего злополучное послание вспорхнуло и слетело на пол. Генерал снял трубку и приказал:

— Соедините меня с отделом зоологии… Нет, вы не ослышались… Отдел зоологии? Скажите, съедобно ли мясо страуса, и если да, что оно напоминает по вкусу?

Выслушав ответ, Рейлтон швырнул трубку и обвёл притихшую четвёрку испепеляющим взглядом.

— Кусок варёной подошвы — вот что оно напоминает!

— Сэр, вы спрашивали о земных страусах, — заметил осмелевший Сондерс. — Вряд ли будет правильным судить об инопланетных видах по…

— В последний раз говорю: замолчите!

Гневные генеральские глаза переместились на Эшмора.

— Придётся воздержаться от любых дальнейших шагов, пока мы не узнаем, какой шифровальной книгой они пользуются.

— Должно быть, самой последней, сэр. Они же знают строгий приказ: уничтожать все прежние шифровальные книги.

— Я знаю, что должно быть. Но так ли это на самом деле? Мы их уже спрашивали, однако ответа не получили. Пошлите новый запрос, обычной прямой связью. Я не боюсь, что зенги перехватят вопрос и ответ. У них всё равно нет наших шифровальных книг. И потом, они давно знают, что мы пользуемся шифром.

— Я тотчас же отправлю запрос, сэр.

— Да, и как можно скорее. Когда поступит ответ, немедленно несите его мне. А теперь — прочь с моих глаз. Все четверо.

На этот раз сообщение полетело на Мотан без зигзагов и кувырканий.

«Срочно сообщите ваш шифр».

Через два дня пришёл ответ. Его сразу же положили Рейл-тону на стол, где он дожидался возвращения генерала с ланча. А генерал шёл по коридору, и его мысли были плотно заняты нехваткой вооружённых сил в секторе Сириуса. Эти заботы напрочь вытеснили из его головы страусов и опостылевшую баранину. Рейлтон сел за стол и только теперь увидел листок.

Ответ был предельно лаконичным и состоял всего из двух букв: BF.

Рейлтон привстал, затем рухнул в кресло.

— Эшмор! — разнеслось по коридору. — Пеннингтон! Сондерс! Уиттакер!

«Земля, Главное военно-космическое управление. Отправлено прямой связью общего назначения. Получатель: Мотан.

По получении настоящего сообщения майору Хантеру предписывается сложить с себя полномочия командующего вооружёнными силами Мотана и отбыть на Землю. На должность командующего назначается капитан Максвелл, которому присваивается звание майора».

Самодовольно улыбающийся Хантер потянулся к телефону.

— Срочно пришлите ко мне Максвелла.

Максвелл, как обычно, не заставил себя ждать.

— Только что получил предписание. Меня отзывают на Землю, — сообщил ему Хантер.

Максвелл ограничился каким-то междометием. Вид у него был ещё более разочарованный, чем обычно.

— Возвращаюсь в Главное военно-космическое управление. Думаю, вам не надо ничего объяснять.

— Я и так понимаю, — с долей зависти ответил Максвелл. — Спокойная работа, никаких треволнений. Более комфортабельные условия, более высокое жалованье и более быстрое продвижение по службе.

— Всё так, дорогой Максвелл. Как говорили наши предки, добродетель должна быть вознаграждена.

Хантер не торопился сообщать вторую новость.

— Неужели вы не рады этой перемене?

— Нет, — откровенно ответил Максвелл.

— Почему?

— Я привык к вам. А теперь придётся заново привыкать неизвестно к кому.

— Почему же неизвестно? К самому себе.

Хантер извлёк приказ и подал Максвеллу.

— С повышением вас, командующий Максвелл! Поздравляю!

— Спасибо, — без всякого энтузиазма ответил Максвелл. — Поздравлять-то особо не с чем. Вся ваша головная боль становится моей. В том числе и сорок три страуса.

В полночь Хантер вступил на борт истребителя D-10, простившись с Максвеллом и Мотаном. Он покидал планету с чувством выполненного долга и с благодарным смирением человека, готового принять подарок судьбы. Правда, до вручения подарка оставались многие недели пути, но Хантер умел ждать.

Корабль взмыл в ночное небо. Вскоре его светящийся след растаял где-то слева от четвёртой луны Мотана. В противоположной стороне небосвода, высоко над горизонтом, сияли две отданные зенгам планеты — голубая Корима и зеленоватая Корома. Максвелл ещё долго разглядывал светящийся небосвод. Тяготы новой должности уже начинали давить на его плечи.

Две недели подряд Максвелл разбирал переписку своего предшественника, знакомясь с различными сторонами управления планетой. К концу этого срока он не испытывал ничего, кроме усталости и раздражения. Вспомнив, что вопрос со страусами так и не прояснился, он вызвал Тайлера.

— Чёрт побери, вы когда-нибудь перестанете шмыгать носом? Срочно отправьте это сообщение.

— Каким видом связи, сэр? — спросил Тайлер.

— Обычной не посылайте. Отправьте спецсвязью. Земля пометила эту тему как совершенно секретную. Мы не вправе понижать статус.

— Будет исполнено, сэр.

Ещё раз шмыгнув носом, Тайлер прямиком направился на станцию спецсвязи.

«Почему всё-таки страусы?»

Вопрос этот не достиг ни Рейлтона, ни его подчинённых. Его судьба была решена на ближайшей к Мотану станции спецсвязи, где недавно появился прибывший с Земли оператор. Ему уже трижды сильно влетало за технические погрешности, и он очень не хотел становиться жертвой в четвёртый раз. А именно к этому всё и шло. Оператор прочитал сообщение с Мотана, и у него задёргались брови.

«Почему всем такие трусы?»

Оператор без колебаний уничтожил принятое сообщение и лично ответил мотанскому шутнику: «Привыкнете — понравятся».

Эти же слова увидел на бланке секретной космограммы и Максвелл. Он дважды перечитал ответ, дважды прошёлся по кабинету, но смысл по-прежнему оставался скрытым от него.

«Привыкнете — понравятся».


Прошло ещё четыре месяца. Максвелл стоял возле здания космопорта, готовясь встретить очередной корабль. Тридцатый по счёту со времени его вступления в должность командующего. Предыдущие двадцать девять не привезли на Мотан ни страусов, ни шилокрюков, ни даже попугая в клетке.

Максвеллу уже было стыдно спрашивать про страусов. Капитаны прилетавших кораблей отвечали таким взглядом, что у него начинало звенеть в голове.

Однако тридцатый корабль прибыл вообще без груза. Максвелл сразу узнал четырёхместный корабль-разведчик зенгов. Узнал он и первого зенга, спускавшегося по трапу. Это был Тормин, главный военный чин на Короме.

— Здравствуйте, господин Максвелл. — В жёлтых глазах зенга сквозило беспокойство. — Мне необходимо срочно видеть вашего командующего.

— Хантера отозвали на Землю. Теперь командующий здесь я. Что-нибудь случилось?

— У нас большие неприятности, — сказал Тормин. — Как вам известно, обычных поселенцев мы размещаем на Кориме. А на Короме у нас есть не только поселенцы, но и большое число каторжников. Преступникам удалось вырваться и захватить оружие. Теперь на Короме идёт гражданская война. Нам очень нужна помощь.

— Сожалею, но я не могу вам помочь, — ответил Максвелл. — Нам приказано ни при каких обстоятельствах не вмешиваться во внутренние дела зенгов.

— Да, я это знаю. — Торин возбуждённо размахивал длинными костлявыми руками. — Мы не просим ни ваших кораблей, ни вашего оружия. Мы никогда не рискнули бы переложить свою грязную работу на ваши плечи. К тому же положение серьёзное, но не катастрофическое. Даже если эти негодяи завоюют планету, им оттуда не сбежать. Мы перегнали все корабли на Кориму.

— Тогда что вы от меня хотите?

— Пошлите просьбу о помощи. Мы сами не можем этого сделать. Наша станция не достроена.

— Мне запрещено входить в прямые контакты с вашими властями, — сказал Максвелл.

— Но вы можете послать сообщение вашим властям на Землю. Они передадут его нашему послу. А он свяжется с ближайшими к нам военными базами.

— Вы потеряете много времени.

— У нас нет иного выхода, — вздохнул Тормин. — Вы исполните мою просьбу? При схожих обстоятельствах мы бы обязательно помогли вам.

— Ладно, — согласился Максвелл, глядя в умоляющие глаза зенга. — Но это всё, что я могу для вас сделать.

Вернувшись к себе, Максвелл вызвал Тайлера и вручил ему текст сообщения.

— Пошлите-ка это спецсвязью, а то, чего доброго, какой-нибудь правоверный зенгский служака ещё обвинит нас, что мы вмешиваемся в дела его империи.

И послание пошло гулять по зигзагам спецсвязи.

«Зенги устроили гражданскую войну и просят о помощи».

Земли оно достигло спустя несколько минут после того, как Хантер вошёл в кабинет Рейлтона и, встав навытяжку, доложил:

— Сэр, майор Хантер, бывший командующий вооружёнными силами Мотана, прибыл по вашему приказанию.

— Очень кстати, — сухо ответил Рейлтон.

Генерал отнюдь был не настроен увенчать Хантера заслуженной наградой.

— Как командующий вооружёнными силами Мотана, хотя и бывший, вы несёте полную ответственность за содержание всех сообщений, отправленных с планеты. Согласны?

— Да, сэр, — ответил Хантер, чувствуя, как по спине побежал противный холодок.

Резко выдвинув ящик, Рейлтон извлёк пачку бланков и швырнул их на стол.

Генеральские усы недовольно вздрагивали.

— Полюбуйтесь. Вот галиматья, в которой мне приходится разбираться с тех самых пор, как на Мотане заработала станция спецсвязи. Всем этим невразумительным бредням про страусов и баранину я могу найти лишь одно-единственное объяснение: вы давно нуждаетесь в услугах психиатра. Увы, такое нередко случается с людьми, которые служат на далёких планетах.

— Позвольте мне объясниться, сэр, — начал Хантер.

— Не позволю, — рявкнул Рейлтон. — Ждите, пока я не кончу говорить. И нечего раздувать на меня ноздри. Я вовремя заменил вас Максвеллом. Очередное сообщение с Мотана послужит лучшим доказательством вашего нездоровья.

— Но сэр…

— Молчать! Я покажу вам послания Максвелла. Сравните их со своими… мне даже не подыскать точного слова для оценки вашей словесной мешанины. Если сравнение вас не убедит…

Генеральская тирада была прервана появлением Эшмора, пришедшего с бланком космограммы.

— Срочное сообщение с Мотана, сэр.

Рейлтон вырвал бланк у него из рук и стал читать. Эшмор молча ждал. Хантер нервозно переминался с ноги на ногу.

«Деньги устроили граждан, но Хью Вайн просит ещё».


Если верить легендам, то, что произошло в кабинете Рейлтона потом, было похоже на вспышку сверхновой.

Перевод: И. Иванов

Необходимый вклад

Он вытащил из такси свои вещи и расплатился с водителем. Потом повернулся к дверям, за которыми ему предстояло провести четыре долгих года.

Высокие, массивные дубовые двери. Их вполне можно было бы принять за тюремные, если бы не одна деталь. Центр каждой створки украшала скромная резьба: круг с четырёхконечной звездой внутри. Чуть ниже круга аккуратными резными буквами было выведено: «Да благословит тебя Бог».

Для подобного места девиз был довольно странным, если не сказать — глупым. Звезда — ещё куда ни шло. Правда, силуэт ракеты смотрелся бы здесь намного лучше. А под ней — что-нибудь вроде «Вперёд, всегда вперёд!» или «Всё выше и выше!» Или нечто похожее.

Приехавший позвонил в дверной звонок. Одна из створок открылась, и на пороге появился служитель. Он молча внёс вещи в просторный, богато украшенный вестибюль и попросил немного подождать. Приехавший вдруг почувствовал себя карликом, попавшим под своды дворца, и беспокойно зашагал взад-вперёд. Глаза скользнули по длинному списку фамилий, выбитых на одной из стен, но читать их он не стал. Из коридора вышли четверо человек в форме. Они чётким шагом пересекли вестибюль, ни разу не сбив строй. Бесстрастно взглянув на приехавшего, они скрылись за входной дверью. В их глазах он уловил тщательно скрываемое презрение к его гражданской одежде. Во всяком случае, так ему показалось.

Вернувшийся служитель провёл его в комнатку, где за столом сидел щуплый лысый человек.

— Позвольте ваши документы.

Взяв бумаги, лысый стал их внимательно рассматривать, бормоча себе под нос:

— Так, так… Уорнер Макшейн… Направлен для обучения специальности «пилот-астронавигатор» и подготовки в объёме младшего командного состава.

Он встал и протянул сухощавую мягкую руку.

— Рад приветствовать вас, мистер Макшейн. Добро пожаловать в Колледж Астронавтики.

— Благодарю вас, — ответил оторопевший Макшейн.

— Да благословит вас Бог, — сказал лысый и обратился к ожидавшему служителю: — Проводите мистера Макшейна в отведённое ему помещение номер двадцать в доме Мерсера.

Они миновали большую лужайку с ровно подстриженной травой. Вокруг лужайки стояло более десятка жилых корпусов. За ними, насколько видел глаз, тянулись здания лабораторий, мастерские с испытательными стендами, учебные корпуса и постройки пока неизвестного Макшейну назначения. Ещё дальше, где-то на расстоянии мили, располагался учебный космопорт с четырьмя космическими кораблями, укреплёнными на бетонных фундаментах.

Подойдя к жилому зданию с табличкой «дом Мерсера», они поднялись лифтом на второй этаж и вскоре оказались у двери помещения номер двадцать. Оно состояло из небольшой, скромно меблированной, но уютной гостиной, из которой одна дверь вела в спальню, а другая — в ванную.

Составив вещи Макшейна у стены, служитель сказал:

— Начальником этого дома является коммодор Мерсер. Вашим ординарцем назначен мистер Биллингс. Вскоре он прибудет.

— Благодарю вас, — рассеянно произнёс Макшейн.


После ухода служителя Макшейн уселся на спинку кресла и стал анализировать полученные впечатления. Не слишком-то они совпадали с его ожиданиями. При своём скромном названии Колледж Астронавтики пользовался совершенно особой репутацией. Его слава гремела везде: от Земли до непрестанно расширяющихся границ познанной Вселенной. Слова: «Я прошёл полный курс обучения в Колледже Астронавтики» убеждали лучше любых рекомендательных писем и послужных списков. Принятых сюда считали счастливчиками, а выпускникам откровенно завидовали.

Достаточно сказать, что выпускником Колледжа Астронавтики был звёздный адмирал Кеннеди — главнокомандующий всеми военно-космическими силами землян. И не только он, а ещё добрая сотня выпускников занимали теперь самые важные и ответственные посты в военно-космических силах. Однако с того времени многое изменилось. Наверное, в те давние времена, когда здесь учился будущий звёздный адмирал, обстановка была куда скромнее, а дисциплина — намного строже. Теперь всё стало гораздо либеральнее. Наверное, преподавательский состав отработал в колледже не один десяток лет и сейчас вступил в пору старческой дряхлости. Так думал Макшейн.

В дверь вежливо постучали.

— Входите, не заперто, — небрежно бросил Макшейн.

Вошедший мог служить зримым подтверждением его предположений. По возрасту — далеко за шестьдесят, сгорбленный, с густой сетью морщинок в уголках глаз и седыми, расширяющими книзу бакенбардами. Макшейну показалось, что бакенбарды приклеены к щекам старика.

— Моя фамилия Биллингс, сэр. На время вашего обучения я буду исполнять обязанности вашего ординарца. — Старческие глаза переместились на личные веши Макшейна. — Вы не будете возражать, сэр, если я начну распаковывать ваш багаж?

— Спасибо, я и сам с этим справлюсь, — заставил себя улыбнуться Макшейн.

Судя по настроению Биллингса, тот твёрдо вознамерился ему помочь.

— Тогда, быть может, вы мне позволите помочь…

— Когда я не смогу справиться со своим багажом, это будет означать одно из двух: либо я мёртв, либо парализован, — сказал Макшейн. — Не тратьте понапрасну свои силы.

— Как вам угодно, сэр, но…

— Довольно об этом, Биллингс.

— Позвольте, сэр, вам заметить, что…

— Нет, Биллингс, не позволю, — решительно отрезал Макшейн.

— Воля ваша.

Биллингс тихо и с достоинством удалился.

«Ну до чего настырный старикан, — подумал Макшейн, — Поди сам нуждается в помощи, а туда же».

Пододвинув чемодан к окну, он щёлкнул замками, поднял крышку и начал вытаскивать содержимое. В дверь снова постучали.

На этот раз к нему вошёл рослый, сурового вида человек в форме коммодора. Макшейн инстинктивно выпрямился и встал по стойке «смирно».

— А, мистер Макшейн. Очень рад познакомиться с вами. Я — Мерсер, ваш домохозяин, выражаясь гражданским языком.

Его колючие глаза оглядели новичка с головы до пят.

— Уверен, что мы с вами прекрасно найдём общий язык.

— Я тоже так надеюсь, сэр, — почтительно ответил Макшейн.

— Всё, что от вас требуется, — это с полным вниманием слушать ваших преподавателей, усердно работать, усердно учиться, подчиняться правилам внутреннего распорядка и хранить верность колледжу.

— Да, сэр.

— Если не ошибаюсь, вашим ординарцем назначен Биллингс?

— Да, сэр.

— Он займётся распаковыванием ваших вещей.

— Я сказал ему, что вполне справлюсь с этим сам.

— Значит, он уже заходил к вам. — Мерсер вновь окинул Макшейна изучающим взглядом, только теперь его глаза смотрели чуть жёстче, — И вы сказали ему, чтобы он не волновался из-за пустяков. Он согласился?

— Видите ли, сэр, он попытался спорить, но я настоял на своём.

— Так.

Коммодор Мерсер поджал губы. Подойдя к гардеробу, он распахнул дверцы.

— Полагаю, вы привезли с собой полный набор обмундирования, в который входят три комплекта форменной одежды, а также рабочая одежда. Первый и второй парадный комплекты формы размещаются соответственно с правой и левой сторон внутреннего пространства гардероба, мундиры вешаются поверх брюк пуговицами наружу.

Он мельком посмотрел на Макшейна, которому нечего было сказать.

— Форма для строевой подготовки должна лежать вот в этом ящике и больше нигде, причём брюки помещаются вниз, а мундир — сверху. Рукава мундира складываются на уровне груди, а сам он должен лежать пуговицами кверху, с отогнутым влево воротником.

Мерсер с шумом задвинул ящик.

— Вы знаете весь этот порядок? И где должны лежать остальные веши, вы тоже знаете?

— Нет, сэр, — сознался покрасневший Макшейн.

— Тогда зачем вы отослали своего ординарца?

— Я подумал…

— Мистер Макшейн, я бы посоветовал вам отложить ваши раздумья до тех пор, пока вы наберётесь необходимых практических знаний и у вас появится прочная основа. Это самый разумный способ, не правда ли?

— Да, сэр.

Коммодор Мерсер ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Макшейн дал волю своим чувствам и с силой хватил кулаком по стене, бормоча ругательства. Его занятия прервал очередной стук в дверь.

— Войдите.

— Сэр, теперь вы позволите мне вам помочь?

— Да, Биллингс. Буду вам очень признателен, если вы распакуете мои вещи.

— С удовольствием, сэр.

Ординарец принялся за дело, с профессиональной точностью раскладывая привезённое Макшейном имущество. Он не торопился: бережно брал каждую вещь, и она ложилась или вставала на своё место так, что поправлять её уже не требовалось. Биллингс знал, куда поставить две пары ботинок, домашние тапочки и гимнастические туфли. Всё это выстроилось на специальной обувной стойке и в той последовательности, в какой требовали правила внутреннего распорядка. В самом центре гардероба он повесил форменный плащ с малиновой подкладкой. Как и мундиры, плащ должен был висеть пуговицами наружу.

Макшейн наблюдал за его действиями, потом не выдержал и спросил:

— Биллингс, а если бы я, допустим, ботинки взгромоздил на подоконник, плащ бросил на кровать, что бы мне за это было?

— Ничего, сэр.

— Ничего? — удивлённо вскинул брови Макшейн.

— Да, сэр. Вам никто не сказал бы ни слова, но я получил бы серьёзное порицание.

— Теперь понимаю.

Макшейн плюхнулся в кресло и продолжал наблюдать за действиями Биллингса. Одновременно его мозг оценивал первый из полученных практических уроков. А он-то решил, что руководство колледжа соскользнуло в либерализм. Нет, они — большие хитрецы, и их механизм работает безотказно. Одно дело, когда отвечать за свои выходки приходится самому. В этом даже есть какая-то мужская доблесть. Но только вшивая дрянь согласится куролесить, зная, что попадёт престарелому ординарцу.

Вдобавок вшивая дрянь никогда не станет офицером, и в колледже это знают. Похоже, они всё здесь устроили так, что хорошие и дурные стороны курсантов начинают проявляться буквально сразу. Макшейн вдруг понял: ему придётся постоянно держать ушки на макушке и следить за каждым своим шагом. Целых четыре года. А что такое четыре года в ту пору жизни, когда в жилах бурлит горячая кровь и избыток сил рвётся наружу, неистово требуя выхода?

— Скажите, Биллингс, когда здесь едят?

— Ланч, сэр, у нас бывает в половине первого. Вы без труда услышите звуки столовского гонга. Осмелюсь заметить, сэр, с вашей стороны будет весьма благоразумно являться туда с минимальным опозданием.

— Это ещё почему? Или, если я немного запоздаю, мою еду слопают крысы?

— Нет, сэр, но своевременность — это проявление вежливости. Офицер и джентльмен всегда вежливы.

— Благодарю вас, Биллингс. Простите моё любопытство, но скажите, сколько лет вы прослужили офицером?

— Мне, сэр, такого счастья никогда не выпадало.

Макшейн внимательно посмотрел на ординарца.

— Наверное, меня следовало бы отчитать за то, что лезу не в свои дела.

— В самом деле, сэр, я и не мечтал о…

— Не надо меня оправдывать, я повёл себя грубо, — перебил его Макшейн, не сводя со старика глаз. — Я не хотел вас обидеть, Биллингс. Просто у меня иногда слова опережают мысли. У новичков такое бывает часто. Я прошу вас, Биллингс, в такие моменты не обращайте на меня внимания.

— Не могу, сэр. Присматривать за вами — моя работа. К тому же я привык к шуткам молодых джентльменов.

Рука Биллингса извлекла из чемодана фотографию некоей красотки по имени Сильвия Лафонтен. Фотография была большой, восемь дюймов на двенадцать. Весь наряд Сильвии состоял из страусового пера, прикрывавшего то, что пониже пупка. Держа снимок на расстоянии вытянутой руки, Биллингс равнодушно смотрел на красотку. Ни один мускул его лица не дрогнул.

— Нравится? — спросил Макшейн.

— Она на редкость очаровательна, сэр. Однако было бы неразумно помещать эту фотографию на стену.

— Но почему? Ведь это моя комната, правда?

— Несомненно, сэр. Просто я опасаюсь, что коммодору это может не понравиться.

— Причём тут коммодор? Мои вкусы по части женщин — это моё личное дело.

— Вы абсолютно правы, сэр. Но ваша комната в первую очередь — жилище офицера. Офицер обязан быть джентльменом. А джентльмен общается только с леди.

— Вы хотите сказать, что Сильвия — не леди?

— Леди никогда не станет выставлять свою обнажённую грудь на всеобщее обозрение, — с неожиданной твёрдостью отчеканил Биллингс.

— Ну, монастырь! — обхватив голову руками, взвыл Макшейн.

— Если я уберу этот снимок обратно в чемодан, сэр, я бы посоветовал вам держать его закрытым. Может, вы не захотите компрометировать себя, и я отнесу фотографию в котельную и сожгу в топке?

— Тогда лучше заберите её домой и глазейте в своё удовольствие!

— Это было бы на редкость непристойным поступком, сэр. Изображённая здесь особа годится мне едва ли не во внучки.

— Простите меня за эти слова, Биллингс.

Макшейн встал, несколько раз смущённо прошёлся по комнате и остановился у окна. Все четыре года ему предстоит глядеть на эту лужайку. Не ахти какая отрада для глаз.

— Чёрт бы меня побрал, сколько всего такого, чему мне ещё придётся учиться.

— Вы обязательно этому научитесь, сэр. У всех наших лучших выпускников поначалу бывали трудности. Я служу здесь много лет и знаю, о чём говорю. Я видел, какими они сюда приходили и какими покидали стены колледжа. А иногда они возвращались, и я видел, какими они стали.

— Возвращались?

— Да, сэр. Один из них любезно выбрал время и почтил нас своим посещением. Это было около двух месяцев назад. Во время учёбы он жил здесь, этажом выше, в помещении номер тридцать два. В юности с ним просто сладу не было, но мы общими усилиями сняли с него стружку и добились успеха.

Биллингс горделиво тряхнул бакенбардами.

— Сегодня, сэр, его знают повсюду. Это — звёздный адмирал Кеннеди.


Первые занятия начались на следующее же утро, хотя они и не значились в выданном Макшейну буклетике с расписанием. Правильнее было бы их назвать ознакомительными беседами. Первым перед курсантами предстал коммодор Мерсер. Облачённый в идеально отглаженную форму, он стоял на невысоком подиуме, внимательно глядя на сорок юнцов нового набора. Под опытным взглядом коммодора каждому из них казалось, что внимание Мерсера обращено именно на него.

— Вы пришли сюда с определённой целью. Так постарайтесь её достичь. Тот, кто пытался, но потерпел неудачу, намного ценнее неудачника, не сделавшего ни единой попытки чего-либо добиться… Мы считаем отчисление крайней мерой и неохотно идём на неё, однако мы без колебаний отчислим каждого, кто запятнает честь нашего колледжа… Крепко запомните: быть командиром военно-космического флота — занятие не из лёгких и не из приятных. Это тяжёлое, ответственное дело, которому вам предстоит здесь учиться.

В той же суровой манере была выдержана вся речь Мерсера. Чувствовалось, он произносил её далеко не впервые. Трудно сказать, сколько курсантских потоков ют так же стояли и слушали слова коммодора. В речи было немало тягомотины насчёт необходимости упорно преодолевать трудности, чтобы уверенно и до конца пройти избранный путь. Не забыл Мерсер упомянуть и о том, что пьяный курсант — позор для колледжа. Вообще он много распространялся о чести военно-космического флота, о престиже колледжа, о звёздах на небесах, звёздах на погонах и о неувядаемой славе.

Где-то через час Мерсер стал закругляться:

— Научно-технические знания очень важны для вас. Однако не впадите в ошибку, думая, будто вам достаточно иметь высокие оценки по техническим дисциплинам. Наравне с безупречным управлением приборами и механизмами офицеры должны уметь безупречно управлять людьми. Что касается последнего — у нас есть свои, надёжные способы проверки.

Он замолчал и обвёл глазами собравшихся.

— У меня всё, джентльмены. Сейчас вы строем проследуете в главный лекционный зал, где с вами будет заниматься капитан Сондерс.

Капитан Сондерс оказался крепышом с жёстким, обветренным лицом и приплюснутым носом. Вместо левой руки у него был протез, скрывавший за чёрной перчаткой искусственные пальцы. Он поглядел на сорок новичков так, словно сравнивал их с предшественниками, и что-то пробурчал.

В течение получаса Сондерс по большей части повторял сказанное Мерсером, подавая это ещё резче и бескомпромисснее, чем коммодор. Конец своего выступления он уделил практическим вещам:

— Далее я поведу вас на ознакомительную экскурсию, чтобы вы увидели и запомнили местонахождение основных строений колледжа. Каждый из вас получит сборник, содержащий все уставы, наставления и правила. Если вы внимательно не изучите их и не будете неукоснительно выполнять, пеняйте только на себя. Занятия начнутся завтра, в девять тридцать утра. Построение в рабочей форме непосредственно возле дома. Вопросы есть?

Спрашивать его никто не рискнул. Знакомство с колледжем заняло весь остаток дня. Сознавая своё положение новичков и самых младших, все сорок слушали пояснения в полной тишине и извинительно поглядывали на старшекурсников, которым они мешали своим появлением.

Получив упомянутые Сондерсом книжицы, новички проследовали на ужин, после чего вернулись в дом Мерсера. К этому времени у Макшейна начали складываться приятельские отношения с двоими такими же, как он, страдальцами — Симкоксом и Фейном. Зажав под мышкой свой сборник, Симкокс брёл по коридору и делился с друзьями сведениями, полученными из неофициальных источников.

— Первый месяц нас продержат взаперти, а потом будут три раза в неделю пускать в увольнение.

— Ну вот, не успели приехать, как на целый месяц заработали карцер, — прорычал Фейн. — И это когда нам так хочется пошататься по городу в курсантской форме и завести весёленькие знакомства.

Понизив голос до шёпота, Макшейн сказал им:

— Валите ко мне, мальчики. Там вдоволь поболтаем и позубоскалим. Причём не всухую. Я предусмотрительно захватил с собой бутылку виски.

— Приятно слышать, — просиял Фейн.


Им удалось проскользнуть к Макшейну, не попавшись на глаза другим курсантам. Хозяин направился к шкафу. Симкокс довольно потирал руки, а Фейн облизывал губы, предвкушая выпивку.

— Хотел бы я знать, чем мы заменим бокалы? — спросил Фейн, оглядывая жилище Макшейна.

— А я хотел бы знать, чем мы заменим виски? — отозвался Макшейн, отойдя от шкафа. Вид у него был рассерженный. — Бутылки там нет.

— Слушай, может, ты её куда-нибудь переложил и забыл? — выдвинул догадку Симкокс. — Или твой ординарец запихнул её в укромное местечко, где она не попадётся на глаза Мерсеру.

— С какой это стати ординарцу лапать чужие бутылки? — удивился Фейн, потрясая сборником уставов и правил. — Здесь ничего не сказано, что нам запрещается хранить у себя выпивку.

— Прежде чем поднимать шум, я обшарю все углы, — объявил Макшейн. Лицо его по-прежнему оставалось хмурым.

Он перерыл всё в гостиной и спальне.

— Будто испарилась. Знать бы, какая грязная скотина на неё позарилась.

— Получается, в доме завёлся вор, — уныло подытожил Симкокс. — Об этом надо заявить, и немедленно.

Фейн вновь зашелестел листами сборника.

— Вот, нашёл… Все просьбы и жалобы нужно подавать проктору.[9] Им является четверокурсник, занимающий помещение номер один на первом этаже.

— Вы посидите здесь, а я слетаю к нему. Пусть разберётся.

Выскочив за дверь, Макшейн прогрохотал по лестнице на первый этаж, подбежал к нужной двери и забарабанил в неё.

— Войдите.

Макшейн вошёл. Проктор, высокий темноволосый парень лет двадцати трёх, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В руках он держал какую-то толстую книгу. Тёмные глаза холодно смотрели на Макшейна.

— Как вас зовут?

— Уорнер Макшейн.

— А теперь, мистер Макшейн, я попрошу вас выйти за дверь, постучаться так, как стучат в двери людей с нормальным слухом, и войти надлежащим образом.

Макшейн густо покраснел.

— Прошу прощения, но мне непонятно, что считается войти надлежащим образом.

— Это значит, что вы войдёте строевым шагом, встанете по стойке «смирно» и доложите мне своё имя.

Выйдя за дверь, Макшейн проделал всё, что ему велели. Внешне его лицо оставалось спокойным, но внутри у него всё кипело от негодования.

— Теперь уже лучше, — сказал проктор, оглядывая Макшейна. — Возможно, вы решили, что это доставляет мне извращённое наслаждение.

Макшейн молчал.

— Если так, вы ошибаетесь. Вы учитесь так же, как учился я, — набивая шишки. Офицер должен добиваться послушания не только имеющейся у него властью, но и личным примером. Вскоре вы поймёте: чтобы уметь командовать, надо уметь подчиняться.

Проктор сделал вторую паузу, ожидая ответных слов. Макшейн продолжал молчать.

— Так что же у вас случилось?

— Из моей комнаты украли бутылку виски.

— А откуда вы знаете, что её украли?

— Утром бутылка находилась там, куда я её поставил. Сейчас её там нет. Кто бы ни взял её, это было сделано без моего ведома и разрешения. Короче говоря, бутылку украли.

— Вряд ли. Возможно, её взял ваш ординарец.

— Всё равно это называется кражей.

— Хорошо. Если вы настаиваете, это будет квалифицировано как кража. Так вы настаиваете? — с особым упором на последнем слове спросил проктор.

Мозг Макшейна лихорадило от мыслей. Опять он угодил в хитроумную ловушку. Весь их хвалёный колледж так и кишел ловушками. Даже внешне невинный вопрос таил в себе западню.

«Не дай этому парню себя поймать! — твердил ему внутренний голос. — Выбирайся, пока не увяз!»

— Если не возражаете, я всё-таки вначале спрошу у своего ординарца, не брал ли он бутылку, а если брал — то с какой целью.

Лицо проктора переменилось, как по волшебству. Он широко и дружески улыбнулся.

— Я очень рад, что услышал от вас эти слова.

Макшейн уходил со смешанным, но приятным чувством. Каким-то неведомым образом ему удалось одержать маленькую победу. Наверняка в его личном деле появится положительная оценка, которая, возможно, аннулирует отрицательную оценку, полученную им по недомыслию. Добравшись до своей двери, Макшейн громко позвал Биллингса и толкнул дверь.


Биллингс не заставил себя ждать.

— Вы меня звали, сэр?

— Да. У меня в шкафу стояла бутылка виски. Она исчезла. Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу?

— Могу, сэр. Я сам её оттуда убрал.

— Убрали? — Макшейн посмотрел на Фейна и Симкокса и почувствовал, как в нём опять поднимается бешенство. — Какого чёрта она вам помешала?

— Я получил для вас первый комплект учебников и положил их вон на ту полку. Позволю вам заметить, сэр, что вам стоило бы безотлагательно приняться за учёбу.

— Зачем такая гонка?

— В конце первого месяца вас, сэр, и всех ваших товарищей ожидает экзамен с целью проверки ваших способностей. Случается, что результаты этого экзамена не всегда удовлетворяют требованиям колледжа. Тогда курсанта приходится отчислять как непригодного к обучению.

Старческие глаза с отчаянием поглядели на Макшейна.

— Вам необходимо сдать этот экзамен, сэр. Он чрезвычайно важен для вас. Простите мою дерзость, но офицер, сознавая важность обстоятельств, всегда сумеет обойтись без выпивки.

Макшейн глубоко вздохнул и спросил:

— Прежде всего я хочу знать, что вы сделали с моей бутылкой?

— Я перенёс её в место, отведённое руководством колледжа для подобных надобностей.

— И мне больше её не видать?

Вопрос ошеломил Биллингса.

— Прошу вас понять, сэр, что я лишь убрал, а не конфисковал ваше виски. Я буду искренне рад вернуть вам бутылку, когда вы захотите отпраздновать успешную сдачу экзамена.

— Скройтесь с моих глаз, — сказал Макшейн.

— Как прикажете, сэр.

Когда Биллингс ушёл, Макшейн сказал друзьям:

— Представляете, как мы вляпались? Это ещё хуже, чем жить под присмотром какой-нибудь тётушки из числа хронических старых дев.

— Думаешь, мой ординарец лучше? Как бы не так, — мрачно протянул Фейн.

— Да и мой не подарок, — подтвердил Симкокс.

— Ну и что нам теперь делать, если тут вообще возможны какие-то действия? — не унимался Макшейн.

Друзья задумчиво почесали затылки, после чего Симкокс сказал:

— Я избираю линию наименьшего сопротивления. — Подражая тоненькому голоску мальчишки-школяра, он добавил: — Пойду домой учить таблицу умножения, иначе няня будет браниться.

— Я тоже, — решил Фейн. — «Офицер и джентльмен, сэр, не позволяет себе шумно сморкаться», — произнёс он, подражая интонации своего ординарца. — Иногда этот тип просто меня пугает. Знаете, что он изрёк? Достаточно одного плевка на пол, чтобы тебя с позором выперли из колледжа.

Мрачно усмехаясь, новые друзья ушли. Макшейн плюхнулся в кресло и минут двадцать угрюмо созерцал стенку. Потом это занятие ему наскучило. Он протянул руку к принесённым Биллингсом учебникам и взял тот, что лежал наверху стопки. От названия у него свело челюсть: «Астроматематические основы космической навигации». Такой скукотищи он ещё не встречал, однако других развлечений на оставшиеся до сна часы не предвиделось. Он принялся за чтение и, сам того не ожидая, увлёкся содержанием. Наступила полночь, а Макшейн всё ещё читал, мысленно ведя свой корабль сквозь звёздные вихри и наблюдая отсветы далёких туманностей.

— Я обнаружил, что вы ещё не спите, сэр, — извиняющимся тоном произнёс заглянувший в дверь Биллингс, — и решил узнать причину. Возможно, вы не обратили внимание на то, сколько сейчас времени. Уже полночь, сэр. Простите мою дерзость…

Биллингс успел пригнуться, ибо захватывающая книга полетела прямо в него.


Одиннадцатый вопрос. Девизом Колледжа Астронавтики являются слова «Да хранит тебя Бог». Объясните как можно более кратко происхождение и смысл этих слов.

Макшейн стал быстро записывать: «Этот девиз основан на трёх неопровержимых положениях. Во-первых, в любой теории главным является не чёткость её формулировок и даже не логическая обоснованность, а проверка на практическую работоспособность. Во-вторых, любая форма жизни, определяемая как разумная, должна обладать воображением и любознательностью. И в-третьих, любая форма жизни, обладающая воображением и любознательностью, не может не задумываться о первопричинах».

Немного собравшись с мыслями, он продолжал: «Четыреста лет назад некто капитан Андерсон, проводя на Земле свой краткий отдых, остановился, чтобы послушать уличного проповедника. Несколько человек из числа слушавших, казалась, намеренно мешали проповеднику говорить, без конца перебивая его вопросами и едкими замечаниями. Андерсон заметил, что проповедника это ничуть не смущало. На каждую колкость и оскорбление он неизменно отвечал: „Да благословит тебя Бог, брат!“ Возразить против этих слов его оппонентам было нечем. Постепенно все, кто мешал проповеднику, оставили свои попытки, и он беспрепятственно продолжал проповедь».

Что дальше? Макшейн задумчиво погрыз ручку, затем начал новый абзац: «Капитан Андерсон, будучи человеком эксцентричным, но умным и проницательным, немало удивился успеху тактики, избранной проповедником, и решил попробовать аналогичную тактику во взаимоотношениях с враждебно настроенными к землянам расами. В девяти случаях из десяти она дала положительные результаты. С тех пор эта простая, легко осуществимая и понятная для всех тактика стала общепринятой формой космической дипломатии».

Макшейн перечитал написанное. Кажется, он всё правильно написал, но этого было мало. Хотя от него и требовался краткий ответ, Макшейн чувствовал: если отвечать на этот вопрос, то надо отвечать развёрнуто.

«Разумеется, принятая на вооружение тактика не решала всех противоречий и не предотвращала все космические войны, однако благодаря ей число межзвёздных конфликтов снизилось до десяти процентов от потенциально возможного. Слова „Да благословит тебя Бог“ невозможно выразить и истолковать привычными земными понятиями. С космической точки зрения они означают следующее: „Да будет первопричина всего сущего благосклонна к тебе!“»

Вот теперь он дал исчерпывающий ответ. Макшейн ещё раз внимательно перечитал написанное, почувствовал удовлетворение и уже собирался перейти к следующему вопросу. И тут из глубины его подсознания прорвалась какая-то смутная догадка, заставившая его насторожиться.

Десять предыдущих вопросов, а также те, что шли дальше, касались вещей, которые он, по мнению экзаменаторов, должен был знать. Одиннадцатый вопрос выпадал из общего ряда. На занятиях о девизе колледжа вообще не было сказано ни слова. Экзаменаторы не имели права требовать от курсантов ответа на этот вопрос.

Тогда почему вопрос оказался в списке? Ну конечно же, новичкам продолжали расставлять ловушки.

Макшейн знал ответ, поскольку любопытство погнало его в библиотеку колледжа. С самой первой минуты, едва он увидел слова девиза, они никак не вязались у него в сознании с космическими полётами. Тогда Макшейн решил самостоятельно докопаться до истины. Если бы не его настойчивость, ему было бы нечего ответить на одиннадцатый вопрос.

Выходит, каждого, кто не справится с ответом на этот вопрос, экзаменаторы посчитают человеком нелюбознательным и лишённым интереса к истории колледжа? Или (если интерес есть) ленивым и недостаточно инициативным?

Макшейн украдкой оглянулся по сторонам. Все экзаменуемые сидели за отдельными столами. Человек десять писали или делали вид, что пишут. Один парень сосредоточенно пытался дотянуться левым ухом до плеча. Четверо задумчиво жевали собственные пальцы. Большинство остальных курсантов ощупывали себе лбы, словно хотели удостовериться в наличии или отсутствии у них мозгов.

Обнаруженная ловушка сразу же пробудила в Макшейне осмотрительность. Он перестал торопиться и внимательно просмотрел все предыдущие вопросы — не скрыты ли и там какие-нибудь сюрпризы. Потом начал вчитываться в вопросы, на которые ему ещё предстояло дать ответ.

Весьма подозрительным Макшейну показался тридцать четвёртый вопрос. Экзаменаторы спрятали его среди обычных вопросов технического характера, однако каверзный вопрос выпирал наружу подобно хоботообразному носу обитателей планетной системы Сириуса. С виду совсем простенький, безыскусный вопрос. Экзаменуемому всего-навсего предлагалось дать определение такому понятию, как мужество, затратив на это не более шести слов. Подумав, Макшейн себе во благо (или на погибель) написал: «Мужество есть страх, встречаемый с решимостью».

Покончив с пятидесятым и последним вопросом, Макшейн облегчённо вздохнул, покинул аудиторию и отправился бродить по территории колледжа.

Вскоре его нагнал Симкокс.

— Ну, как у тебя прошло?

— Могло быть и хуже, — коротко ответил Макшейн.

— Вот и у меня такое же чувство. Если не наберёшь как минимум семьдесят пять процентов правильных ответов, выгонят в шею. Думаю, я проскочил.

Они дождались, пока придёт Фейн. Тот появился спустя полчаса. Вид у него был понурый, а глаза — печальные, как у спаниеля.

— На четырёх вопросах я точно завис, — сообщил он, — Странное дело: когда я шёл на экзамен, в голове было полно знаний. Но стоило сесть за стол, как все они мигом испарились.

Через два дня на информационном стенде вывесили результаты экзамена. Протолкнувшись сквозь толпу сокурсников, Макшейн стал искать себя.

«Макшейн, Уорнер. 91 %. Экзамен выдержан с честью».

Он со всех ног бросился в дом Мерсера и взбежал на второй этаж. Следом бежали Симкокс и Фейн.

— Биллингс! Куда вы запропастились?

— Вы меня звали, сэр?

— Мы сдали экзамен. Все трое.

Переполнявшие Макшейна чувства заставили его пуститься в пляс.

— Помните, что вы говорили месяц назад? Забыли? Гоните назад мою бутылку виски.

— Я необычайно рад узнать о вашем успехе, сэр, — сказал Биллингс, краснея от волнения.

— Благодарю вас, Биллингс. А теперь — самое время отпраздновать наш успех. Тащите бутылку и бокалы.

— В половине девятого я всё вам принесу, сэр.

Макшейн посмотрел на часы.

— Это же целый час ждать. Что ещё вы придумали, Биллингс?

— Сэр, на столе вас ждут конверт и бумага. Полагаю, вам непременно захочется сообщить вашим родителям о первом успехе. Представляю, как обрадуется ваша мать.

— Говорите, моя мать? — с удивлением посмотрел на ординарца Макшейн. — А почему не мой отец?

— Несомненно, вашего отца это тоже очень обрадует, — заверил его Биллингс. — Но, как правило, сэр, матери бывают меньше уверены в успехе, зато гораздо больше волнуются за своих сыновей.

— Так может говорить только тот, кто знает, — заметил Макшейн, посмотрев на друзей. Потом он вновь повернулся к Биллингсу: — И каков же ваш материнский стаж?

— Сорок лет, сэр.

Эти слова заставили всех троих умолкнуть. Макшейн улыбнулся и непривычно кротким голосом сказал:

— Я понимаю ваши слова, Биллингс. Мы отложим празднование до половины девятого.

— Я не запоздаю ни на минуту, сэр, — пообещал ординарец, — Я принесу вам бокалы и содовую.

Биллингс ушёл, Фейн и Симкокс — тоже. Макшейн немного постоял у окна, затем сел за стол, взял ручку и вывел на листе: «Дорогая мама!..»


Четыре долгих, нелёгких, до предела насыщенных года. Того, что было пройдено, узнано, испытано и пережито, пожалуй, с лихвой хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Лекции, консультации, шум станков в учебных мастерских, оглушающий рёв испытательных стендов, уходящие до потолка стойки с аппаратурой, мигание разноцветных лампочек и подрагивание стрелок измерительных приборов, космические просторы, воссозданные на киноэкранах, уравнения на шесть страниц, игры с мячом, торжественные линейки со знамёнами и оркестром, медицинские обследования с анализом крови, испытания на центрифуге, когда весь мир летит вверх тормашками, вопросы на сообразительность, экзамены.

Сколько их было, этих экзаменов, и каждый последующий оказывался труднее предыдущего. И в каждом находились свои каверзные вопросы, свои ловушки. А потом снова лекции, консультации, семинары.

«У нас вы получаете фундаментальное и всестороннее образование, которое позволит вам чувствовать себя уверенно в космосе и справляться с любыми возникающими проблемами. Иными словами, мы выковываем вам надёжную броню, доспехи космического воина. Чтобы эти доспехи получились прочными, над их созданием трудится весь персонал нашего колледжа. И работа всех в одинаковой степени важна. Даже ваш ординарен вносит в неё скромный, но необходимый вклад…»

«С того момента, как вы начнёте свою офицерскую службу, вы убедитесь в том, что подчинённые склонны идеализировать любое ваше достоинство и драматизировать любой ваш недостаток. Секундное самолюбование, невинное хвастовство вырастают в их глазах до высокомерия и презрения к простым людям…»

«Вторая половина четвёртого года всегда бывает особенно утомительной, сэр. Я бы осмелился посоветовать вам поменьше времени тратить на шумные развлечения в городе и побольше спать…»

«Покрепче вбейте себе в головы, ребята: дело не в том, сколько раз вы отрабатывали свои действия в аварийной ситуации — пятьдесят или пятьсот. Они должны стать инстинктивными. Иначе, пока вы будете раздумывать, корабль и пара сотен душ могут отправиться ко всем чертям…»

«Даже ваш ординарец вносит скромный, но необходимый вклад…»

«Позвольте мне заметить, сэр, что сила офицера — в поддержке его подчинённых…»

В течение последних шести месяцев Макшейну пришлось исполнять в доме Мерсера обязанности проктора. Ершистые первокурсники, готовые спорить по любому поводу, быстро проникались уважением к нему: их подкупало его знание людей и умение держаться с достоинством.

До финишной прямой сумели дойти лишь двадцать шесть из сорока, в их числе Симкокс и Фейн.

Выпускные экзамены были настоящим адом, где хватало своих пылающих очагов и раскалённых сковородок. Они длились целых восемь дней.

«Макшейн, Уорнер. 82 %. Выпускные экзамены сданы успешно».

После экзаменов наступила неделя полнейшего замешательства. Недавние строгости исчезли, и всё вокруг говорило о приближающемся дне прощания с колледжем… Вручение дипломов, прощальные речи. В последний раз они прошли парадным шагом, под гром оркестра и восторженные возгласы принарядившихся родных… Чемоданы, коробки, пакеты. Рукопожатия. Вереница лиц, какие-то слова, тонущие в общем шуме. И потом — пронзительная тишина, нарушаемая лишь негромким тарахтеньем мотора такси.

Макшейн едва дождался, когда закончатся две недели отпуска в родном доме. Прощаясь с семьёй, он испытывал смешанное чувство грусти и облегчения. В предписанный день он явился на борт разведывательного фрегата «Манаска». Он стал четвёртым офицером на судне. Отныне ему предстояло находиться под командой троих и командовать тридцатью.

Вскоре они покинули Землю, и «Манаска» быстро превратилась в крошечную точку, несущуюся среди звёзд. В сравнении с громадными боевыми звездолётами и вместительными крейсерами, бороздящими космические просторы, разведывательный корабль казался крошечным судёнышком. Но и это судёнышко ходило в такие дали, где связь с Землёй терялась, а будни военно-космической службы почти не оставляли времени для воспоминаний о родной планете.


На таких длинных, солидного вида автомобилях обычно ездили лишь высокопоставленные лица. В кабине находилось трое: двое спереди и один на заднем сиденье. Машина почти бесшумно подъехала к зданию и остановилась. Человек, сидевший рядом с водителем, проворно выскочил наружу, открыл заднюю дверцу и замер по стойке «смирно».

Приехавший неторопливо выбрался из кабины и подошёл к массивным входным дверям, на каждой из которых был вырезан круг со звездой внутри. Человек этот был рослым, широкоплечим, с седыми волосами и морщинками вокруг глаз, достаточно повидавших на своём веку. Серебряный коленный сустав на правой ноге вынуждал его двигаться с лёгкой хромотой.

Увидев, что двери не заперты, приехавший открыл их пошире и вошёл в большой вестибюль. Сейчас там было пусто. Несколько минут он скользил глазами по длинному списку имён и фамилий, выбитых на одной из стен.

Из коридора вышли шестеро человек в форме. Они двигались строем, в две шеренги. При виде посетителя их глаза восхищённо округлились, а руки взметнулись в приветствии, на которое он инстинктивно ответил.

Миновав вестибюль, приехавший вышел с другой стороны здания, прошёл, хромая, через лужайку и остановился перед домом, когда-то называвшимся домом Мерсера. Теперь на табличке значилась другая фамилия: Лайзет. Войдя внутрь, приехавший поднялся на второй этаж и остановился в коридоре, словно не зная, куда идти дальше.

Из другого конца коридора появился человек средних лет в гражданской одежде. Удивлённо взглянув на неожиданного посетителя, он поспешил к нему навстречу.

— Моя фамилия Джексон. Чем могу быть полезен?

Пришедший, несколько смутившись, ответил:

— У меня есть сентиментальное желание зайти в помещение номер двадцать и поглядеть оттуда из окна.

Судя по лицу Джексона, он сразу всё понял и извлёк из кармана универсальный ключ.

— Сейчас там живёт мистер Кейн, сэр. Думаю, он был бы очень рад оказанной вами чести. Если не ошибаюсь, сэр, когда-то и вы там жили?

— Да, Джексон, около тридцати лет назад.

Дверь с лёгким щелчком открылась, и он вошёл внутрь. Минут пять он молча глядел на знакомые стены и знакомый вид из окна.

— Тридцать лет назад, — произнёс стоявший на пороге Джексон. — Это было во времена коммодора Мерсера.

— Совершенно верно. Вы его знали?

— Ещё бы не знать, сэр, — улыбнулся Джексон. — Я в ту пору был мальчишкой-посыльным. Возможно, я не раз пробегал и мимо вас.

— Тогда вы, вероятно, помните и Биллингса?

— Да, конечно. — Лицо Джексона просветлело. — На редкость достойный человек, сэр. Увы, он давно умер.

Увидев, как помрачнел его собеседник, Джексон добавил:

— Для всех нас это было большой утратой, сэр.

— Для меня тоже. — Приехавший помолчал. — Я ведь даже не простился с ним.

— Вам незачем себя корить, сэр. Когда молодой джентльмен, сдав выпускные экзамены, покидает нас, мы вполне понимаем владеющие им чувства и прощаем ему эту маленькую забывчивость. Это так естественно, что мы уже привыкли. — Джексон ободряюще улыбнулся. — К тому же, сэр, вскоре на место уехавшего выпускника приезжает новичок-первокурсник. Так что забот у нас хватает.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Если вы располагаете достаточным временем, сэр, не угодно ли вам будет посетить штабной корпус?

— Насколько помню, он всегда был недосягаемым местом.

— Только не для вас, сэр. Там у нас собрана скромная коллекция фотографий прошлых лет. Часть из них, я уверен, будет вам небезынтересна.

— С удовольствием взгляну на них.

Они спустились вниз, направились к штабному зданию и вошли в одну из комнат. Джексон принёс увесистый альбом и почтительно подвинул к столу стул.

— Не будете ли вы возражать, сэр, если я приготовлю вам кофе, пока вы смотрите снимки?

— Спасибо, Джексон. Это очень любезно с вашей стороны.

Джексон ушёл, а он открыл альбом. Большая фотография на первой странице запечатлела шесть сотен курсантов, марширующих повзводно. Он шли мимо трибуны. Слева блестели трубы военного оркестра.

Он перевернул страниц двадцать, не встретив ни одного знакомого лица. Далее шёл групповой снимок начальников домов, среди которых он увидел и коммодора Мерсера. Новые страницы: групповые снимки преподавателей и руководства колледжа. Здесь знакомых лиц было уже больше.

Потом пошли снимки из жизни курсантов. В одном из парней, бегущих по траве, он узнал Фейна. Последний раз он видел Фейна лет двенадцать назад, и было это далеко за пределами звёздной системы Альдебарана.[10] Фейн тогда лежал в госпитале, весь распухший. Его кожа имела непривычный бледно-зелёный оттенок, но держался он бодро и шёл на поправку… Это была их единственная встреча с Фейном. Что касается Симкокса, их пути после колледжа так ни разу и не пересеклись. За всё это время он слышал о Симкоксе только дважды.

Он просмотрел половину альбома. Снимок на очередной странице заставил его остановиться. На него смотрело лицо с густой сетью морщинок в уголках немного суровых, всё понимающих и чувствующих глаз. По щекам спускались бакенбарды, расширяясь книзу. Он долго глядел на это лицо, и ему казалось, что оно явилось к нему из-за завесы далёкого прошлого.

«Осмелюсь заметить, что офицер и джентльмен не способен умышленно причинить зло другим».

Он ещё продолжал вглядываться в знакомые черты, когда звук отдалённых шагов и позвякивание кофейного подноса вернули его к действительности.

Расправив плечи с золотыми погонами, адмирал военно-космического флота Макшейн тихо проговорил:

— Да благословит тебя Бог!

И перевернул страницу.

Перевод: И. Иванов

Ранняя пташка

1

Корабль куда-то стремительно мчался, но без обычного для ракетных двигателей шума, и ни один звук не нарушал тишину. Царило безмолвие, словно бы сотворение мира ещё не свершилось.

Снаружи корабля не было ничего, кроме пугающей темноты, так что казалось, будто никакого «снаружи» вовсе не существует. Есть только «внутри» — место, где сияет свет и теплится жизнь, замкнутый хрупкий мирок, одинокая обитель в заполненном чернотой пространстве.

Человек здесь мог вообразить себя полубогом, ожидающим рождения мириадов звёзд-светлячков; как в кошмарном сне, ему могло казаться, что он уже умер; либо он мог представить себя лежащим в кровати и смотрящим сны. В некотором смысле именно сон лучше всего соответствовал действительности.

Там, на Земле, можно было уединиться, закрыть глаза и представить себя безмятежно гуляющим по Мелисанде — планете системы Альфа Центавра. Но — только в воображении, бестелесно. Расстояние — четыре с половиной световых года. Время — примерно двести миллисекунд. По сравнению с неимоверной скоростью человеческой мысли скорость света выглядит просто мизерной.

Излюбленный предмет споров земных философов и метафизиков — вопрос: является ли скорость человеческой мысли предельной? Никто не мог точно сказать «да» или «нет». Где-то в беспредельном пространстве вполне могла жить раса с большей скоростью мышления. Раз сверхбыструю мысль можно представить, следовательно, она возможна — так говорили некоторые.

Как бы то ни было, после долгих лет размышлений, теорий и открытий, человека поместили в корабль, в котором он сейчас и находился: маленький бог в металлической планетке, одиноко висящей в мрачной тишине.

Его звали Картер, Грегори Картер; никто никогда не называл его просто Грег. Он был из тех людей, которые добиваются своего там, где более нетерпеливые терпят неудачу. Имел твёрдый, немного упрямый взгляд, жёсткие волосы, острый нос и чуть выступающие скулы. Картер был сиротой, но не простым, а тем единственным, кого после долгих поисков выбрали среди всех сирот Земли.

В детстве к нему относились с добротой, но без любви; когда он вырос, его стали уважать, но не дружили. Дефицит этих чувств специально воспитали, а принципы разработали ещё в глубокой древности. То, к чему стремились наставники, блестяще удалось — вырос грамотный инженер плюс разведчик без семейных уз и какой бы то ни было ностальгии по Земле, обученный выполнять поставленные задачи до последнего вздоха. Человек, способный в одиночку пойти на смерть, эдакий космический камикадзе.

Риск был немалый. Больше века назад первый, ещё несовершенный и потому управляемый роботами корабль, основанный не на ракетном принципе, нырнул в небытие и через пять минут собственного времени появился вновь; по земному же времени он отсутствовал десять дней. После этого запустили ещё девять кораблей, тоже без экипажей.

Семь из них вернулись, два исчезли навсегда, и никто не знал почему. Высказывали разные догадки: то ли незначительная ошибка в расчётах точки возврата; то ли слабое землетрясение где-то в Тихом океане…

На первом пилотируемом гипервременном корабле отправился Дольман. Он совершил обратный скачок в обычное пространство и обнаружил себя в гравитационных объятиях Юпитера. К счастью, он успел прыгнуть назад в гиперпространство и оттуда к Земле, прежде чем эти объятия смогли его уничтожить.

Полное время его полёта составило двадцать две минуты. Из этой попытки эксперты извлекли много ценной информации, нашли способы, как преодолеть большее расстояние за меньшее время; но более надёжного способа управлять точкой выхода из гиперпространства по-прежнему не было.

Позже Дольман предпринял новую попытку: он удалился за орбиту Плутона и возвратился обратно через сорок четыре минуты. Из третьего путешествия он не вернулся. Пять путешествий предпринял Йетс, шестое оказалось безвозвратным. После была череда новых попыток, удачных, добровольных, но неизбежно роковых, если испытатели слишком долго испытывали судьбу. Самым большим неудачником оказался Армитедж — он совершил путешествие в никуда с первой же попытки. Рекорд установил Мейсон: он вернулся из двадцати одного путешествия; после этого в верхах решили, что столь ценный опыт нельзя терять.

Теперь в список добавилось имя Картера. Актив: специальная подготовка и лучший на сегодняшний день корабль. Пассив: значительно больше шансов после выхода из гиперпространства оказаться в чреве чужого солнца, что означает мгновенную гибель; кроме того, если ему удастся уцелеть, то несколько дней его отсутствия обернутся на Земле сорока веками.

Четыре тысячи лет. Грегори Картер размышлял о таком исходе без эмоций и сожаления. Он навсегда расстался с привычным образом жизни и людьми, с которыми стал близок. Но о возвращении он ещё успеет подумать, сначала надо справиться с заданием и уцелеть. Четыре тысячи лет — срок внушительный, его вполне достаточно, чтобы перевернулась вся человеческая история, славные имена канули в небытие, а великие цели забылись.

За столь долгий срок цивилизации переживают и расцветы, и спады. Картеру не хотелось бы появиться на Земле во время её упадка и обнаружить, что о завоевании космоса люди успели забыть, а на его появление с неба смотрят как на чудо.

Единственный вопрос, который он задал, единственное замечание, которое он сделал, — о непомерности срока:

— Почему так долго?

— Это относится только к нам, а не к вам.

— Но для чего? — настаивал он.

— Вы ведь знаете, на ракетах мы добрались до Луны, Венеры и Марса, обследовали пояс астероидов. Это всё, чего мы достигли или достигнем с реактивной тягой.

— И что?

— Гипервременные корабли снимают эти ограничения. Сейчас у нас есть средства проникнуть в пространство так далеко, что мы и сами не знаем пределов. Первая волна эмиграции возникла ещё до вашего рождения, и на трёх ближайших звёздных системах человечество уже обосновалось.

— Мне это хорошо известно.

— Тогда вы должны понимать, что нелогично лезть в космос наудачу. Это значит — распылить силы и ослабить себя, когда может понадобиться вся наша мощь. Куда лучше продвигаться от звезды к звезде по маршруту, на котором подходящие звёздные системы встречаются чаще и расположены кучнее.

— И такой маршрут уже найден? — спросил Картер.

— Да. Астрономы подобрали оптимальный. Он проходит вдоль нашего рукава Млечного Пути. Чем ближе подберёмся мы к его сердцевине, тем на лучший урожай сможем рассчитывать. Сейчас ускоренно решаются проблемы сверхбыстрой переброски больших групп людей и материалов. Когда-нибудь мы справимся со всеми техническими трудностями, даже найдём безопасный способ перехода в обычное пространство. Серьёзная проблема — в другом.

— В чём?

— Всё, что можем сделать мы, могут и другие. Может быть, они только начинают, а может, уже обогнали нас. Если направление их экспансии окажется встречным…

— Война?

— Необязательно. Будем надеяться, этого не случится, хотя всё возможно. Кто предупреждён, тот вооружён. Если мы узнаем о них раньше, чем они о нас, то будем иметь важное преимущество. Мы должны знать, к чему готовиться, и иметь выигрыш во времени — конечно, если «они» уже стоят или скоро встанут на нашем пути.

— Понятно, — сказал Картер.

— Вот поэтому вы и полетите в сердцевину нашего звёздного рукава, где звёзды расположены очень кучно и шансы обнаружить разумную жизнь максимальны. Доставить вас туда и вернуть обратно быстрее, чем за четыре тысячи земных лет, невозможно. У нас нет выбора.

— Противник, в свою очередь, не сможет оттуда добраться до нас за меньшее время. Угроза относится к слишком далёкому будущему, — сказал он.

— Мы обязаны думать о будущем, которое приближается с той же скоростью, с какой мы расширяемся в космос, — ответили ему. — А расширяемся мы потому, что люди не могут жить только сегодняшним днём. Они обязаны смотреть в завтра, даже если это завтра наступит через сорок веков. — Томительная пауза, затем: — И всё, что знаем мы, могут знать и те, другие.

Это имело смысл. Без шпионов не обходились с начала истории и наверняка не смогут обойтись до её конца. Пока выживание какой-либо группы зависит от информации, судьба отдельных её членов — рисковать своими жизнями, добывая эти сведения.

Вот почему Грегори Картер и сидел здесь, находясь неизвестно где, но куда-то направляясь; поглощённый мыслями о предстоящих опасностях, он парил во тьме гиперпространства, недосягаемого для любой формы жизни.

Тем временем чёрный волосок прибора медленно двигался к тонкой красной линии. Когда они совпадут, произойдёт скачок, который перебросит Картера назад в материальный мир или в небытие. В безбрежной черноте таких размеров ни теоретически, ни экспериментально невозможно определить точное положение материальных тел. Воссоединясь с космосом, он либо выпрыгнет в свободное пространство, либо два тела одновременно заполнят один и тот же объём.

Чёрный волосок подвинулся на два деления. Два сдвига меньше чем на миллиметр, тик-так, а где-то за этот миг целое поколение прошло путь от рождения до зрелости. Картер решил больше не смотреть на прибор. Он повернулся к иллюминатору, вгляделся в жутковатую тьму и стал ждать появления звёздной россыпи или большого взрыва.

2

При выходе из гиперпространства он не почувствовал ничего — только тихий щелчок и лёгкую дрожь корабельного корпуса. В иллюминаторе вспыхнули звёзды, образуя искрящуюся панораму.

От этого пейзажа у Грегори Картера выступила лёгкая испарина, но любоваться на открывшееся зрелище он не стал. Повернулся к пульту и с натренированной скоростью принялся изучать показания приборов. Ясно было, что корабль движется, что движение это ускоренное и что причиной является гравитационное поле большой массы тёмной материи, от которой его отделяло восемь её диаметров.

Выправить положение труда не составило. Быстрая подстройка на пульте, щелчок перехода в гиперпространство, мгновенное исчезновение звёздной панорамы, и снова вокруг зажглись звёзды. Но опасность была уже далеко.

Корабль начал дрейфовать в новом направлении. Скорость дрейфа была невелика, и какое-то время её можно было игнорировать.

На борту имелись чувствительнейшие приборы, способные обнаружить и оценить напряжённости ближайших гравитационных полей, определить, какие источники одиночные, какие — нет, классифицировать звезду и установить число её планет.

Поэтому Картеру не было нужды стоять у иллюминатора и глядеть в телескоп, подобно покорителю Анд, наблюдавшему с перевала далёкий Тихий океан, не нужно было подолгу всматриваться в мерцающие экраны. Всё было гораздо проще.

Первым ожил прибор номер один. На его цветовом указателе зажглась голубая точка и цифра семь. Это означало, что в том направлении находилось голубое солнце с семью планетами. Расстояние до него выводилось на шкалу в единицах времени перехода через гиперпространство и равнялось сейчас четырём минутам. Всего на борту имелось восемьдесят приборов, которые определяли параметры ближайших звёзд вокруг корабля.

От Картера требовалось только рассмотреть объекты и выбрать один из них. Он остановился на звезде, похожей на Солнце, рассуждая, что сходная звезда с большей вероятностью взрастит то, чего он и желал, и боялся, — разум.

На планетах других типов звёзд — и в иных условиях — тоже могла возникнуть жизнь, и даже разумная, но то, что разум могла породить звезда типа Солнца, — факт общеизвестный и очевидный. Его подтверждали восемь миллиардов мыслящих двуногих.

Выбранная Картером звезда оказалась единственной среди восьми десятков соседних светил этого класса. Он на несколько минут нырнул в гиперпространство и вернулся в мир как раз за орбитой внешней планеты.

Одинокое небесное тело было обращено к нему неосвещённой стороной и лишено атмосферного гало. Приборы точно указали, где оно находится: требовался лишь прыжок поближе к звезде и короткий перелёт вдоль орбиты.

Он выполнил переход, перебросив корабль на орбиту позади планеты и так, чтобы попасть в поле её притяжения. Старинный ракетный корабль наверняка бы разрушился, но этот выдержал. Включилась автоматика; в считанные мгновения приборы измерили магнитное поле планеты и подключили стационарную аппаратуру для её исследования.

Теперь, повиснув над планетой на устойчивой орбите, Грегори Картер стал «лунным жителем».

С этой позиции он принялся тщательно наблюдать планету. Он вовсе не рассчитывал обнаружить города или какие-нибудь другие признаки цивилизации в столь холодном и безжизненном мире. Но разведка была необходима. Считалось, что если на внутренних планетах есть цивилизация хотя бы земного уровня, то внешние миры должны иметь как минимум один космический порт — спрятанный в скалах либо раскинувшийся под пластиковым куполом.

Здесь не было ничего. Планета, сильно изрезанная и пустынная, производила неприятное впечатление — стерильная глыба материи, по которой никогда не ступала ни нога, ни лапа и не проползала какая-либо тварь. Сам не зная почему, Картер почувствовал разочарование. Будь здесь следы, он, наверное, почувствовал бы тревогу. Такова уж психика шпиона дальнего поиска: стресс от опасности или огорчение из-за её отсутствия.

Он перескочил к следующей планете, для чего ему пришлось проделать пол-оборота вокруг солнца. Вторая планета тоже оказалась мёртвой. Прыжок, ещё один, другой; тусклая металлическая сфера крошечной луной раз за разом возникала из звёздной дымки, пока наконец не была обследована каждая из девяти планет.

Итак, время он потратил впустую, что Картер воспринял философски, ибо такого результата и ожидал. Единственное утешение, что день, неделя или месяц, проведённые здесь, соответствуют дню, неделе или месяцу там, на Земле, а не тысячелетию, когда он бездельничает в гиперпространстве.

Много сил тратилось вхолостую. Он искал гипотетическую иголку в непомерно большом стогу сена. Было бы неслыханной удачей найти её с первой или даже с пятнадцатой попытки. В тот момент ему пришло в голову, что шансы остаться незамеченным значительно уменьшатся, если те, кого он искал, станут одновременно искать его. Здравый смысл подсказывал, что за шпионом не охотятся, если не подозревают о его существовании.

Но, даже решая простые задачи, одним здравым смыслом не обойтись. Он снова сверился с пультом. Показания изменились — корабль успел значительно переместиться в пространстве. Из восьмидесяти систем, которые сейчас анализировали приборы, осталось около тридцати: они всё ещё находились среди ближайших. Остальные пятьдесят были новыми. Из них две звезды напоминали Солнце, одна с двумя планетами, другая с двенадцатью.

Корабль пронёсся сквозь тьму гиперпространства сначала к одному светилу, потом к другому. Шансы возросли — одиннадцать пустынных планет, зато три с растительной жизнью. Одна из них была даже населена насекомыми и пресмыкающимися, но не имела ничего, что могло бы сойти за врага, реального или потенциального.

Пульт зафиксировал следующие восемьдесят систем, среди них не было звёзд типа Солнца, и большинство не имело планет. Это не обескуражило Картера. Взглянув в иллюминатор, он отметил светящееся облако там, где звёзды сгущались. Преодолеть придётся немалое расстояние, но, впрочем, это сущий пустяк по сравнению с тем путешествием, которое он уже проделал. Корабль уменьшал космос точно так же, как поезда и реактивные самолёты уменьшили однажды родную планету.

Корабль исчез и вновь возник почти в самом центре звёздного скопления. Когда в иллюминаторы хлынул поток света, Грегори Картера прошибла лёгкая испарина, но думать о риске, которому он подвергался, времени не было. Корабль куда-то падал, и пришлось дважды уходить в гиперпространство, причём быстро, — сперва, чтобы спастись от мощной звезды, а потом — чтобы подняться над почти неразличимым поясом астероидов.

На этот раз приборы сообщили о семи звёздах, похожих на Солнце, шесть обладали планетами. Картер выбрал звезду с семейством из одиннадцати планет, она находилась недалеко от другой того же типа. Он выскочил из гиперпространства как раз за орбитой внешней планеты и приготовился к манёврам, чтобы стать её спутником, — и в этот момент прогремел сигнал тревоги.

В первое мгновение он не поверил своим ушам. Продолжая держать руки на пульте, Картер, открыв рот, глядел на звонок, а его мозг с трудом воспринимал то, что слышали уши. Но среагировал так, как учили, — быстро и не раздумывая. Корабль нырнул во мрак гиперпространства, где миллионы лет, не замечая друг друга, могли находиться тысячи звездолётов.

Спрятаться нужно лишь на несколько секунд; в опасной зоне эти секунды обернутся таким сроком, что терпение лопнет и у святого. Затем он вернулся обратно и совершил новый прыжок, чтобы двигаться вместе с системой, а потом ещё один, чтобы подобраться поближе к внешней планете.


Он выжидающе посмотрел на звонок. Ничего. Корабль начал вращение вокруг планеты. По-прежнему тихо. Он взглянул на планету, увидел скалистую поверхность, иссечённую гигантскими ущельями. Одного взгляда было достаточно. В девяноста девяти случаях из ста дневная сторона вращающегося тела рассказывала ту же историю, что и ночная.

Следующая к солнцу планета информации не прибавила: те же скалы, те же ущелья. Ещё одна была укутана одеялом из ядовитых газов. За ней следовала планета со скалистой поверхностью, без атмосферы, ущелий на ней не было, зато около экватора он заметил нечто продолговатое и окрашенное. Чтобы подойти ближе и лучше рассмотреть это нечто, Картер сменил орбиту.

И опять — сигнал тревоги; напряжённые нервы Картера среагировали как струны арфы. Рука его метнулась к пульту, а взгляд всё же успел обежать иллюминаторы, прежде чем погасли звёзды. На этот раз он не стал отсиживаться в гиперпространстве, теряя годы, и принялся прыгать туда и обратно со сбивающей с толку частотой и какой-то бесшабашностью, переводя корабль к следующей планете. Это была «блошиная тактика» — вертеться рядом и не даваться в руки.

Проще всего было бы вообще выскочить из этого сектора и появиться где-нибудь подальше, в безопасности. Но Картер не за тем преодолел такие расстояния, чтобы сбежать при первой же угрозе. Он прибыл за информацией, и того, что он разглядел через иллюминаторы, было более чем достаточно, чтобы понять — он нашёл то, что искал.

3

На осмотр каждой из внешних планет он тратил не больше пяти секунд. И только на четвёртой от солнца планете ждала удача — перед глазами его промелькнуло краткое, но впечатляющее зрелище: города, дороги и джунгли.

Грегори Картер включил панорамную камеру и заснял всё это, прежде чем корабль нырнул в черноту и снова возник под другим углом и на другом расстоянии. Камера щёлкнула второй раз. Ещё прыжок, ещё снимок. Он повторил свой манёвр несколько раз. Если кто-то и пытается отслеживать его появления, то будет искать движущийся объект, как говорится, в лоб. В шпионы дураков не берут, и глупо облегчать работу противнику.

Эти скачки в гиперпространство и обратно хорошо сбивали со следа, но имели свои недостатки. Постепенно росла вероятность угодить в уже занятую область пространства, и, кроме того, срок возвращения отодвигался на годы. Злоупотребляя скачками, можно было накрутить века.

Решать — стоит ли глотать наживку — следовало быстро. Размышляя, Картер продолжал изучать планету по череде кадров, а корабль тем временем то исчезал, то появлялся вновь, как мираж в пустыне.

Хорошо спланированные и добротно построенные города, зажатые со всех сторон джунглями, указывали, что планета колонизована совсем недавно. Где-нибудь недалеко, может быть, даже в соседней системе, находится старшая, более развитая и грозная «материнская» планета. Метрополия могла бы дать гораздо больше информации, но добыча её означала бы непомерный риск. Вдобавок пришлось бы бросить всё, что он уже нашёл, и снова начать поиски среди звёзд.


Главное, что необходимо выяснить Картеру, — сможет ли здешний разум стать препятствием на пути человеческой экспансии. Следы молодой цивилизации, борющейся с натиском джунглей, свидетельствовали, что какая-то форма жизни стремится расширить сферу своего влияния и уже немало в том преуспела.

Он должен спуститься и всё рассмотреть, но при этом не попасться. Экспедиция потеряет смысл, если соберёт библиотеку данных, но не сможет доставить её на Землю. Поймать его не должны. Даже если эти люди и окажутся дружелюбными, они наверняка захотят обменяться информацией, тогда как Земля желала получить её даром.

Снова сигнал тревоги.

За долю секунды до того, как корабль нырнул в спасительную темноту, Картер заметил в иллюминаторе нечто — огромное, медленно проплывающее и словно бы притягивающее его к себе. Оно было так велико и настолько близко, что он не сумел оценить ни размеры, ни форму, и только прикинул, что это нечто по меньшей мере раз в пятьдесят больше его собственного корабля.

Отсиживаясь в безвременье, чтобы противник прождал его лет семь, он размышлял, что же делать с кораблём. Пока он будет бродить по планете, корабль можно оставить в гиперпространстве, а потом в заранее условленное время посадить; но если что-нибудь помешает встрече или корабль срочно понадобится раньше назначенного срока, тогда он, Картер, попадёт в очень неприятную историю. Может даже погибнуть.

Ещё можно оставить корабль в пространстве, на спутниковой орбите, а когда потребуется, вызвать его карманным передатчиком. Но это означало оставить его на открытом месте, на виду у тех, кто управлял только что встреченным монстром.

Третья возможность — посадить корабль в джунглях, замаскировать, чтобы не увидели сверху, а на борту включить маленький маяк, который, если он, Картер, заблудится, поможет ему вернуться. Пожалуй, это будет лучше всего. То, что лежит на земле, — не упадёт.

Решив, что пора садиться, Картер сделал серию скачков и очутился в нескольких сотнях футов над джунглями. Силовое поле держало корабль в воздухе, словно мыльный пузырь. Проскочил разряд, и пузырь под пронзительные вопли невидимых тварей опустился в объятия хрупких ветвей, сломав по дороге дюжину стволов.

Посадив корабль, Картер развернул сеть и разбрасыватель, приготовленные именно для такой ситуации. Шапка-невидимка, конечно, лучше, но овладение гиперпространством было пока первым шагом, который люди сделали на этом пути. На крыше корабля выдвинулись телескопические трубы и натянули сеть.


Он потратил больше часа, закрепляя сеть на верхушках деревьев, на ветках и маленьких веточках, создавая надёжное укрытие. Конечно, дать гарантий, что наблюдатель с воздуха не обнаружит металлический пузырь какими-нибудь приборами, никто не мог. Но риск был невелик, и пришлось на него пойти. Картер подстраховался, выбрав местность, где его собственные приборы зафиксировали залежи руды. Обнаружить добавку в сотню тонн к миллионной массе будет непросто.

Удовлетворённый результатами своей работы, Картер включил маяк. Это тоже было не так рискованно, как казалось на первый взгляд. Передатчик испускал короткие импульсы через заданный интервал только в горизонтальной плоскости; в вертикальной он был экранирован. Радиокомпас Картера был настроен на них. Вероятность того, что противник, прослушивая эфир, обнаружит странные импульсы да ещё запеленгует источник, была так же мала, как вероятность угадать одно число из бесконечного множества.

В нелепую и тяжёлую кобуру на правом боку Картер засунул большой пистолет. На ярком свету оружие мрачно блестело, сильно смахивая на карманную пушечку, так что любой, кто возьмёт Картера в плен, непременно её отберёт. Расчёт был на то, что в девяти случаях из десяти пленника после этого посчитают безоружным. На теле он укрепил другое оружие, маленькое, но грозное. Ещё взял камеру величиной с почтовую марку, а между пальцев ноги поместил капсулу, которая послужит ему крайним средством; ведь мёртвые, как известно, молчат.

4

Грегори Картер запер корабль и углубился в джунгли, взяв курс к их южной границе, за которой видел несколько посёлков и средней величины город. Пробираться по зарослям, хотя и густым, было нетрудно, а непролазных дебрей, как в земных лесах, не попадалось. Атмосфера, хоть и менее плотная, напоминала земную. Он чувствовал себя легко.

За три часа он прошёл одиннадцать миль и ни разу не встретил ни птицы, ни зверя. В густом полумраке скользили какие-то неясные тени; миниатюрные создания, похожие на ящериц, стремительно взбирались на деревья, находя убежище в переплетении ветвей. Мир этот был совершенно безобидный и вполне мог бы стать для человечества удобным домом, если бы другие, силу которых он пока не знал, не застолбили его.

Сколько ещё заявок они намерены сделать и как быстро это у них получится? А как они поступят, если люди оспорят их заявку? Обдумывая всё это, Картер вышел на опушку. По крайней мере, уж одно-то было ясно: он находится в логове вероятного противника. Ведь если у двух цивилизаций совершенно различны жизненные цели, то никогда между ними не возникнет никакой конкуренции и никаких споров; каждый будет жить сам и давать жить другому. Но если эти две цивилизации имеют сходные цели, если они ищут, находят и захватывают то, что представляет собой великую редкость — рано или поздно неприятности неизбежны.

Мироздание может оказаться небеспредельным, да и количество пригодных для жизни планет вряд ли велико. Подобные лакомые кусочки слишком редки, чтобы можно было гарантировать вечный мир и дружбу. Именно поэтому главной задачей Картера была оценка потенциала противника.


Он присел в тени и стал ждать наступления сумерек. Между ним и ближайшей деревушкой раскинулась широкая луговина, испещрённая небольшими воронками и устланная выкорчеванными пнями. Тут явно поработали чьи-то руки, отодвинув джунгли почти на милю; те же самые руки вполне смогут отодвинуть и всё остальное, что встанет у них на пути.

К концу дня опустился тот причудливый туманный полумрак, который превращает людей в призраков, а призраков в людей. Нырнув в пелену тумана, Картер пробрался к посёлку. Дойдя до окраины и прислонившись к каменной стене, он стал наблюдать за главной улицей. В сгущавшейся темноте одно за другим зажигались окна, на другом конце улицы вспыхнули яркие огни рекламы.

Первый же взгляд на противника удивил, но не поразил Картера. Двуногое существо, появившееся на крыльце крайнего дома, видом своим абсолютно ничем не отличалось от него самого — две ноги, две руки, четыре пальца и отставленный пятый… фигура чуть тоньше и на три-четыре дюйма выше среднего человека, а в остальном всё то же самое. Когда существо прошло мимо окна и его лицо попало в полосу света, то оказалось, что и лицо у него человеческое, только кожа оливкового цвета.

Индивид прошёл ярдов двадцать по улице, остановился у соседнего дома, подождал, когда оттуда выйдет очень похожий на него тип, а затем они вдвоём направились к магазинам.

Грегори Картер отступил в тень, сел, прислонился к стене и задумался. Согласно имевшимся теориям, вероятность того, что природа продублирует своё творение где-нибудь ещё во Вселенной, была практически нулевой. Но, с другой стороны, цивилизация, колонизовавшая планету с почти земными условиями, должно быть, и возникла на планете, сходной с Землёй. Сходная среда обитания должна привести к сходным результатам; венцом эволюции на любой планете земного типа должно быть человекоподобное существо.

На миг он подумал: а что, если два таких существа, земное и неземное, спарятся и дадут потомство? Вот тогда стали бы возможны самые невероятные штучки, только не война на истребление.

Ничего больше из этого укрытия не разведаешь, подумал Картер; он находился в самом глухом конце посёлка. На секунду его охватило озорное желание воспользоваться сходством со здешними обитателями, дерзко пройтись по главной улице и посмотреть, что из этого выйдет. Несмотря на тщательную подготовку и собранность, временами ему чертовски хотелось крикнуть: «А, пропади всё пропадом!..» И выкинуть какой-нибудь фортель, создав себе новые заботы.

Всё же Картер подавил искушение, ползком выбрался с дороги, встал и двинулся через поле по длинной дуге. Утомительная прогулка по джунглям была, пожалуй, легче. Приближалась ночь, но он боялся зажечь фонарь и поэтому плохо видел у себя под ногами. Дважды он попадал в канаву, и ему приходилось с громким чавканьем выдёргивать ботинки из грязи. В одном месте он буквально нырнул головой вперёд, наткнувшись на проволочный забор дюймов в двадцать высотой.

Собак слышно не было, но один раз какое-то существо, сидевшее в клетке, почуяло его приближение, возбуждённо захлопало чем-то вроде крыльев и издало пронзительный свист. Сразу же открылась дверь, и на крыльце появился человек, прошёлся по двору и вернулся в дом, даже не взглянув, что делается в поле. У Картера отлегло от сердца, он сунул пистолет обратно в кобуру и осторожно двинулся дальше. Существо засвистело снова, но на этот раз реакции не последовало.

На другом конце посёлка ему повезло больше. Напротив торговых лавок высился недостроенный дом; каменные блоки и другие строительные материалы со всех сторон загораживали подходы. Картер с трудом пробрался в темноте среди каких-то мешков, досок и куч мусора и вошёл в дом с обратной стороны.

По новым некрашеным ступенькам он поднялся на второй этаж, огороженный лишь трехфутовой высоты стенами. Огни реклам ярко освещали весь фасад, но он обнаружил отверстие в стене, предназначенное, видимо, для вентилятора. Можно было удобно устроиться на полу и наблюдать через этот «шпионский» глазок.

Вытянувшись во весь рост, он достал складной десятикратный ночной бинокль, раскрыл его и надел как очки. Теперь противоположная сторона улицы была перед ним как на ладони.

Сначала в поле зрения оказалась витрина магазина. Товары были разложены аккуратно, но оформлены неважно. Скромными рядами лежали небольшие куски мяса, нерасфасованные овощи; кое-что было сложено в картонные коробки; замороженных продуктов или консервов не было вообще.

Это ещё больше укрепило Картера во мнении, что он попал в совсем недавно колонизированный мир. Здесь вкалывали, как рабы, стремясь воспроизвести цивилизацию материнской планеты, но до цели было ещё далеко. Им не хватало одного, другого, третьего, но всё это в своё время у них появится, даже консервные фабрики. Он решил не терять времени, запоминая подобную информацию, лишь отметил её по привычке и переключил внимание на двух человек, стоявших перед витриной.

Яркий свет и помогал, и мешал. Когда один из двоих поворачивался в сторону Картера, на его лицо падала густая тень. А если он смотрел на огни реклам, то Картер мог видеть только затылок. Кое-какую информацию можно было извлечь, разглядывая их в профиль. Но эти двое стояли лицом друг к другу, большую часть времени они находились именно в таком положении.

Они вызывали симпатию и в то же время возбуждали тревогу. Оба были средних лет, высокие, стройные, на их лицах лежала печать грубой самоуверенности пионеров. Но больше всего настораживали их странные манеры.


Стоявший справа хмурился, сжимал губы и выжидающе смотрел, напарник его сохранял серьёзное выражение лица, изредка жестикулировал. Немного погодя второй расслабился, а по лицу первого пробежала целая гамма чувств, сопровождавшаяся пожиманием плеч, движениями бровей и рук. За всё время они ни разу не раскрыли рта и не произнесли ни слова.

Представление продолжалось минут десять, может, чуть больше. Затем оба участника внезапно переключили внимание на витрину. В ней показался третий индивид, продемонстрировал двоим настоящую пантомиму, и они ответили ему тем же. Немому представлению нисколько не мешал разделявший их лист какого-то прозрачного материала, похожего на стекло. В конце концов, третий участник сделал безразличный жест и вернулся к своим делам.

Двое на тротуаре ухмыльнулись и лениво оглядели улицу. Несколько секунд их лица оставались спокойными; но вдруг на лице первого появилось выражение сомнения, оно сменилось замешательством, потом подозрением, и внезапно он уставился прямо на недостроенный дом напротив. Через миг в ту же сторону смотрел и его приятель.

Шестым чувством Картер почуял опасность и понял, что пора уносить ноги, да поживее. В тот же момент двое бегом бросились через улицу. Похоже, они точно знали, куда надо бежать и зачем.

Сорвав очки-бинокль, Картер доверился инстинкту самосохранения. Промчавшись по доскам, он вскочил на заднюю стену прямо над кучей песка, которую видел во дворе. Он спрыгнул на неё, вызвав небольшую лавину, и выпрямился. Пригибаясь и перепрыгивая через всевозможные препятствия, он бросился в поле, успев на бегу заметить, как распахиваются двери домов и в темноту выскакивают люди.

Тем временем двое ближайших преследователей проскочили дом, выскочили на задний двор и там поплатились за незнание обстановки. Первый из них, споткнувшись, перелетел через каменный блок и послал самого себя в нокдаун, ударившись головой о небольшой штабель досок, который тут же с грохотом рассыпался. Второму пришлось притормозить, нащупать ногой препятствие и помочь товарищу подняться. Картеру эта задержка позволила выиграть сотню ярдов.

Хорошо, что львиная доля подготовки шпионов отводилась бегу на длинные дистанции. Существовали строгие правила на этот счёт; так или иначе, им следовало подчиняться.

Во-первых, когда есть выбор, следует именно убегать, а не вступать в драку, потому что главной целью остаётся доставка информации. Во-вторых, бежать следует так быстро и долго, как сможешь; единственная цель бегства — перехитрить погоню и избежать плена. В-третьих, ни в коем случае не оглядываться; при этом ты теряешь скорость и время, ведь что бы ты ни увидел, ты не сможешь увеличить и без того предельный темп. Наконец, если относительно безопасное место находится в определённом направлении, как сейчас джунгли, то западню подстроят, скорее всего, именно там, поэтому удирать следует в любую другую сторону.


Картер мчался во тьме, и ноги его сами собой меняли направление, мало-помалу заворачивая к городу — туда, где его будут ждать в последнюю очередь. Слабые звуки и топот ног затихли далеко позади. На бегу ему в голову неожиданно пришла мысль: ведь весь посёлок ринулся за ним в погоню в тот самый миг, когда те двое заметили, как он выскочил со двора и бросился в поле. Но было уже поздно. Именно этот общинный дух местных жителей и спас его, сбив погоню со следа. Откуда взялась эта уверенность, Картер не знал, но она не покидала его, а наоборот, всё больше крепла. Он не слышал гула преследующей толпы — только топот собственных ботинок и шум, который производили те двое немых. Погоня проходила, как ни странно, в полном молчании. Ни криков, ни ругани, даже когда один из преследователей воткнулся головой в доски.

Два человека могут гнать беглеца на слух; орущая толпа этот след благополучно потеряет. Что и произошло: те двое вполне бы могли сварить кашу, не появись вокруг так много добровольных поваров.

Отогнав эти мысли, Картер продолжал держать темп, для многих просто убийственный. Несколько раз он падал, перепачкал в земле одежду, но обошлось без ушибов. В одном месте он выскочил на гладкую бетонную дорогу и несколько миль пробежал по ней. Раз десять, когда свет фар возвещал о приближении автомобилей, он соскакивал в кювет.

Дважды он осторожно обходил небольшие группы домов, и оба раза невидимые твари свистели в темноте палисадников. В окнах зажигался свет, открывались двери, хозяева выглядывали из домов, иногда даже выходили на крыльцо, но ни разу ни один голос не откликнулся на свист.

Он остановился передохнуть в придорожных кустах, когда пробежал такое расстояние, что всякому, кто сумел бы его догнать, осталось бы только без сил свалиться на землю. Картер обладал феноменальной выносливостью; это было одной из причин, по которой его выбрали для шпионской миссии.

С одной стороны небо светилось от городских огней, с другой — загорались первые краски приближающегося рассвета. Отдыхая, он начал обдумывать то, что успел узнать и, проанализировав факты, пришёл к окончательному выводу, что — да, именно внезапное вмешательство множества помощников испортило врагам всю охоту.

Всё дело в ужимках тех двоих перед лавкой. Если это не мистификация, не экспромт гримас и ужимок, то они между собой общались. Они говорили, болтали, но — молча.

Более того, когда к разговору присоединился третий индивид, он даже не потрудился выйти наружу и тоже ведь не вымолвил ни словечка. Но лишь только беседа закончилась и те двое отвлеклись друг от друга, они моментально поняли, что где-то рядом присутствует ещё один разум, совершенно им чуждый. Мгновенно определив, где он находится, они тут же кинулись его ловить, рассчитывая к тому же на быстрый успех. Все эти факты приводили к неизбежному выводу: здешние люди — телепаты. Они отказались от речи — если вообще обладали ею — в пользу более эффективного средства общения. Они смогли обнаружить излучение нетелепатического мозга, лишённого возможности с ними общаться, и определили, где он находится. Вполне возможно, что, однажды напав на след, они преследовали бы его до Страшного суда, если бы им не помешали непонятливые сограждане.

Телепатическую расу, к тому же честолюбивую и развитую, можно считать противником крупного калибра. В те времена, когда Грегори Картер покинул базу, телепаты на Земле не были в новинку. Существовало несколько сот полных телепатов, причём все они обладали авторитетом и властью. Людей с зачатками телепатических способностей было несколько тысяч; они могли общаться от случая к случаю и не умели поддерживать надёжный контакт. Учёные утверждали, что пси-фактор человечества возрастает и недалеко то время, когда ни одному землянину речь не понадобится.

Вполне вероятно, что в сходных условиях похожие творения природы следуют по одному и тому же эволюционному пути. И теперь главным становился вопрос: находились эти люди впереди или позади и насколько?

Если окажется, что встреченная им парочка принадлежит к незначительному меньшинству, то можно сделать вывод, что их раса отстаёт или, в крайнем случае, достигла примерно земного уровня. Но если телепатия здесь явление обычное, если этой способностью обладают все, то это означает, что они опасно опережают землян. И значит, можно допустить, что и в завоевании космоса они продвинулись дальше и их корабли более совершенны.

Как многие шпионы до него, Картер оказался в затруднительном положении.

Достаточно ли добытой информации? Не пора ли отступить, пренебрегая теми деталями, которые он ещё сможет узнать? Или лучше остаться и попробовать выяснить всё до мелочей, тех самых, от которых может зависеть исход войны, хотя при этом он рискует попасть в плен и потерять всё? Где меньшее из зол: предупредить своих, не имея полной информации, или попытаться эту информацию получить, рискуя самой возможностью предупреждения?

Но одну задачу он непременно должен решить. Она гораздо важнее прочих. Он обязан доложить, впереди или позади землян находится эта раса. Определить это с достаточной точностью можно по двум параметрам.

Первый — телепатическая сила противника. Сколько здешних людей обладают ею — все, большинство или некоторые? Какова их сила? Могут ли они общаться или хотя бы слышать друг друга на расстоянии пятьдесят ярдов, пятьсот, в пределах видимости?

Второе — необходимо рассмотреть их корабли и оценить, равны они, превосходят или уступают земным?

Там, в пространстве, тот чудовищный корабль дважды оказывался вплотную к кораблю Картера, вынуждая его уносить ноги в гиперпространство и накручивать столетия. Из увиденного он понял только, что штука эта огромна. Он не мог утверждать, была она творением рук телепатической расы или какой-то иной цивилизации, с которой он ещё не сталкивался, но готов был поставить тысячу против одного, что эта махина принадлежит здешним обитателям. Правда, этого было мало: Земле нужны факты.

Тем временем силы его восстановились. Преследователи не появлялись. По дороге пронеслась пара автомобилей, но пассажиры не заметили чужака в придорожных кустах. Это ничего не значило. Пока голова телепата чем-то занята, обнаружить Картера он не сможет, а те, кто ехал в автомобилях, вероятно, были поглощены собственными мыслями. Иначе их мозги уловили бы сигналы, вовсе им не предназначавшиеся.

Даже если каждая живая душа в этом мире умеет читать мысли, положение Картера отнюдь не безнадёжно. Разум почти всегда чем-нибудь занят, а обнаружить его мог только мозг, в данный момент свободный.

И, как показал недавний опыт, быть обнаруженным ещё не значит быть пойманным. Стоит обнаружившему его человеку подать сигнал тревоги, как мысли преследуемого сразу же утонут в потоке мыслей сограждан. Только что обнаруженный след затирается армией слишком усердных следопытов.

Иногда спасение — в количестве врагов.

Он двинулся дальше, осторожно пробираясь в тусклом свете начинавшегося рассвета. К тому времени, когда из-за горизонта выглянул краешек солнца, Картер достиг небольшой рощицы в миле от города. Территория вокруг неё, судя по всему, была отведена под парк.

Забравшись в самую чащу, где подлесок был особенно густым и не было тропинок, он залез в яму между торчащими корнями, настроил ручной будильник на поздний вечер, закрыл глаза и провалился в глубокий сон.

Проснулся он после полудня, немного полежал, вслушиваясь в окружающие звуки. До него отчётливо доносился шум живого и деятельного города. Но в роще царила тишина — ни голосов, ни визга играющих на мягкой траве детей… Быть может, матери и сидели там, болтая друг с другом, пока дети возились рядом, но как услышать безголосых?

Достав из кармана пакет, Картер съел дневную порцию, запил водой и отбросил пластиковую коробку в сторону. Концентрированная пища снова нагнала на него дремоту. Улёгшись, он опять задремал; слабо шевельнулась мысль: а не будет ли его мозг излучать во сне и не случится ли так, что проснётся он уже пленником?

Но если кто-нибудь и проходил поблизости, то ничего не заметил. Будильник несколько раз кольнул Картера в левое запястье; он пошевелился, зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Было ещё светло, хотя солнце почти село и с противоположной стороны наползала завеса сумерек.

Подобравшись, Картер скользнул меж деревьев туда, где начинался луг, и посмотрел на город. На полпути между ним и целью, выстроившись в линию, парили в воздухе три вертолёта. Они медленно летели футах в двухстах на землёй, наклонившись вперёд примерно на двадцать градусов. Вихри от винтов колыхали траву.

Отступив в тень, он следил за вертолётами, пока стена джунглей не скрыла их из виду. Быть может, они искали именно его, чужака, которого воспринимали, но не видели, или, быть может, его корабль.

Этот эпизод добавил ему информации. Все шпионы жадны до информации, как олень — до воды на водопое.

Итак, у них есть индивидуальные вертолёты. Не так уж важно, но стоит запомнить. Важнее было второе. Он сконцентрировался на ближайшем вертолёте, находившемся сейчас в двенадцати сотнях ярдов:

— ПРИДИ И ПОЙМАЙ МЕНЯ!

Никакого отклика, отклонения от курса, поиска и преследования. Наверняка внимание пилота занято управлением; но если он ищет чужака, ему следовало бы вслушиваться. Можно побиться о заклад, что на расстоянии в двенадцать сотен ярдов они ничего не воспринимают, а может, не все они телепаты.

Прежде чем отправиться домой, это обязательно нужно проверить. Даже если у него на хвосте повиснет целая сотня преследователей. А ещё он должен обойти город и поискать космодром.

Он выскользнул из своего убежища и в обход направился на юг; он был одновременно и осторожен, и нетерпелив, а взгляд его пытался охватить всё сразу.

Первый «прокол» случился, когда он пробирался через заросшую лощину и наткнулся там на парочку, сидевшую в обнимку на камне. Заставив себя думать только о том, какая кругом мягкая трава, чистый воздух и какой прохладный вечер, Картер с показным безразличием продолжал идти, прикрывая правой рукой пистолет. И только отойдя от них ярдов на сто, он вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пристрелить влюблённую парочку он бы не смог.

А те двое продолжали сидеть, провожая его взглядом. Картер ещё целых полмили поддерживал в голове поток банальных мыслей, не зная, нужна ли такая предосторожность, но стараясь тщательно выдержать роль. Конечно, совсем не обязательно, что они прочли его мысли. С другой стороны, если даже и прочли, то отсюда вовсе не следует, что он их одурачил. Конечно же, парень не бросит девушку ради охоты на опасного чужака. Сейчас эта парочка, возможно, спешит в город поднять тревогу.

Подумав о погоне, Картер прибавил ходу, и это чуть его не погубило. Не успев сообразить, что делает, он выскочил на дорогу, по которой мчался автомобиль. Он метнулся к обочине, и машина, вильнув в сторону, пролетела мимо, обдав его ветром. В окне её Картер успел заметить изумлённое лицо водителя.

Через секунду, когда водитель понял, что изрыгал мысленные проклятия глухому и немому, его изумление сменилось подозрением. Милей дальше дорога расширялась; автомобиль развернулся и помчался обратно. Но тот, кто сидел за рулём, опоздал. Беглец был уже далеко. Посмотрев вдоль дороги, водитель оглядел местность, затем пожал плечами, сел в автомобиль и укатил.

Вторую половину пути Картер одолел без приключений и наконец добрался до южной окраины города. В трёх милях от предместья он нашёл то, что значилось у него под номером первым: корабль, напугавший его в пространстве; он действительно принадлежал здешней расе.

На тёмном безлунном небе мерцали звёзды, и, затмевая их, прожектора освещали широченное бетонное поле с четырьмя огромными посадочными кольцами, на одном из которых покоился чёрный сфероид.

Чем-то он был похож на корабль Картера, но минимум раз в восемьдесят больше, а то и в сто. Оценить размеры было трудно, гладкая шаровидная форма обманчива, и вдобавок он смотрел на корабль в ночной бинокль с безопасного расстояния в тысячу двести ярдов. Поэтому ему оставалось только лежать в темноте и строить догадки, примеряясь к размерам маленьких фигурок, копошившихся вокруг посадочного кольца. Одно не вызывало сомнений: эта штуковина запросто способна проглотить корабль Картера своим огромным входным ртом-шлюзом.

Рано или поздно монстр должен будет стартовать; не мог же он вечно торчать тут без дела. Активность вокруг него, да ещё ночью, наверняка означала, что время вылета не за горами. Подкравшись поближе и используя низкий кустарник как укрытие, он решил наблюдать, пока эта штука не поднимется в небеса. Интересно, подумал он, почему не видно ни дюз, ни антигравитационных пластин. Наградой за утомительное бодрствование должна стать информация о принципе движения корабля.

За два часа до рассвета, когда его воспалённые глаза устали вглядываться в темноту, корабль наконец стартовал. То, как он это сделал, заставило Картера вскочить на ноги. Корабль не гудел, не грохотал; он не поднялся вверх и не исчез среди звёзд; он не вёл себя подобно кораблю Картера, превращаясь в собственный призрак и растворяясь в воздухе.

С низких крыш соседних зданий коротко взвыла сирена. Фигурки заторопились прочь от посадочного кольца и куда-то попрятались. Наступила полная тишина. Затем корабля не стало. Только что он был здесь, металлический, тяжёлый, блестевший в свете прожекторов; а в следующее мгновение его там не было. Он исчез весь целиком, гораздо быстрее, чем отметил это человеческий глаз. Уже после старта раздался оглушительный грохот — воздух заполнил образовавшийся вакуум.

Картер мрачно подумал, что виденного более чем достаточно, чтобы вынудить Землю пересмотреть свои планы и изменить направление космической экспансии. Иначе ей придётся готовиться к войне беспрецедентного масштаба.

Когда он улетал, Земля уже строила транспортные корабли, превосходившие его одноместный разведывательный корабль раз в тридцать, но уж никак не в восемьдесят и не в сто. Земные корабли умели исчезать очень быстро, так, что это казалось почти сверхъестественным, но всё же не настолько, чтобы уж совсем незаметно для глаз.

Кроме того, эти чужие корабли, видимо, в состоянии узнавать, что делается в материальном космосе, находясь вне его. Орешек, оказавшийся не по зубам земной науке, разгрызли другие. Увы, слабым утешением было узнать, что преграда преодолима и что решение действительно существует.

Тот корабль, который дважды подстерёг его в пространстве, оказался поблизости не случайно. Он поджидал там намеренно, вытянув свои магнитные щупальца, и нетрудно представить себе, чем бы всё кончилось, если бы ему, Картеру, не удалось ускользнуть. Возможно, это был сторожевой корабль, один из целой флотилии патрульных, часовых неба, охраняющих планету от чужаков и умеющих возникать из гиперпространства в нужном месте с точностью, недостижимой для земных кораблей.

Он подумал, что теперь втройне важно избежать плена и доставить информацию домой. Можно, правда, насобирать кучу подробностей о потенциальном противнике, которые пригодятся Земле. Где находится материнская планета? Когда они начали завоёвывать космос, насколько продвинулись? Каковы их ресурсы в кораблях и людях? Подчинили ли они уже другие расы? К какой форме жизни те относятся, где их родина, способны ли они восстать?

Нет, всё это потом. Земля пошлёт десять, сто, тысячу разведчиков, они раскопают эту информацию. Но Картер должен вернуться домой, и тогда Земля получит надёжные сведения о конкурентах; противнику же останутся смутные подозрения. И если Земля узнает, пусть даже неточно, где находится база противника, то у последнего не будет ни малейшего представления, где искать Землю.

Остаётся лишь испытать телепатическую мощь противника и тогда можно отправляться восвояси.

5

Пользуясь темнотой, он двинулся на север, к джунглям. Днём идти гораздо опаснее. Шпиону путешествовать лучше всего тогда, когда чужие глаза видят плохо, а чужой разум спит. Каждый шаг на ярд приближал его к кораблю, к полной свободе.

Внезапно его пронзила мысль, что он может навеки увязнуть на этой планете, что пока он бегает, как крыса в лабиринте, его корабль обнаружен и захвачен. Он остановился, достал радиокомпас и сверил курс. Прибор по-прежнему работал исправно, и Картер перевёл Дух.

Выбранный маршрут пролегал вдоль той окраины города, где он ещё не был.

Знание местности приносилось в жертву, но задача того стоила: а вдруг он узнает что-нибудь ещё? Вдобавок на юге его могли продолжать искать, а здесь риск был меньше. Хитрая лиса никогда не возвращается по своим следам в руки охотнику.

Когда рассвело, двигаться стало опасно. Он был вынужден красться, словно беглый преступник, прижимаясь к заборам, спускаясь в канавы, прячась в кусты и перелески, подальше от тех, кто мог случайно обнаружить его телепатически или увидеть издалека. Дважды он забирался в укрытия и там мучился сомнениями, идти дальше при дневном свете или залечь в каком-нибудь укромном месте и дождаться ночи. Но оба раза нетерпение заставляло его продолжать путь.

Счастье ещё, думал он, что ему попалась периферийная планета. Её неоспоримый плюс — малочисленность населения.

На материнской планете, переполненной любопытными телепатами, он не остался бы на свободе и пяти минут. Его мгновенно схватили бы за шиворот и без труда вытряхнули бы из мозгов всё, что там есть.

Обойдя одинокую ферму, вокруг которой расхаживало несколько человек, Картер перебежал дорогу, поднялся на поросший деревьями холм и сверился по радиокомпасу. Прибор показывал на противоположную сторону долины. Спустившись вниз, он обнаружил ещё одну дорогу, а за ней, в долине — большой посёлок.

Его внимание сразу привлекло здание, стоявшее не дальше трёх четвертей мили. Это была школа с площадкой для игр, по которой носились сотни две детей.

Что-нибудь в этом роде ему и требовалось; хватало и укрытий, позволявших незаметно подойти ближе. Раньше рисковать было опасно, но теперь под рукой находились две сотни подопытных кроликов, и ни один не представлял ни малейшей опасности.

Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, он остановился там, где его не могли обнаружить с дороги. У него не было возможности следить за теми, кто мог подойти сзади, и одновременно проводить свой эксперимент. Но Картер всё же решил рискнуть.

Он остановился в двенадцати сотнях ярдов от игровой площадки, понаблюдал немного за снующими малышами, и то, что увидел, ему не понравилось. Они носились с такой же неуёмной энергией, как и любая компания земных ребятишек, но их дикому столпотворению не было аккомпанемента. Они бегали, прыгали, кривлялись и колотили друг друга, но всё это в полном молчании. Вполне возможно, они и производили адский шум, но воспринимался он мозгом, а не ушами.

Он ещё некоторое время изучал их, пытаясь найти хоть одного кричащего. Тщетно. Исключений из правила не было: если из двухсот детей все до единого телепаты, значит, телепатами должна быть вся раса.

Сосредоточившись, чтобы определить, сколько из них и как быстро среагируют, он послал, как умел, сильный мысленный сигнал.

«Я БЕГЛЕЦ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ! Я БЕГЛЕЦ!»

Отклика не последовало. Он подошёл на пятьдесят ярдов и позвал опять. Ничего не случилось. Возможно, они слишком увлеклись игрой и не слышали странный зов. Но нет, десяток детишек сидели на стенке, болтая ногами и явно ни о чём не думая.

«Я БЕГЛЕЦ. МЕНЯ ИЩУТ. ВЫ СЛЫШИТЕ? ВЫ СЛЫШИТЕ?»

Ещё ближе, и ещё. Когда до них осталась тысяча ярдов, его услышали. Около сорока ребятишек одновременно повернули головы в его сторону; видеть его они не могли, но были уверены, что он там. Через долю секунды все остальные повели себя точно так же, они откликнулись на мысли первых. Двести пар юных глаз искали беглеца. Демонстрация впечатляла.

Картер быстро отступил назад, оценивая результаты своего эксперимента.

Все до единого. Все до единого — и почти за тысячу ярдов. Отступая, он продолжал следить за ними, боясь, как бы они всей толпой не бросились за ним.

Они и не подумали. Не двигаясь, они молча наблюдали за ним. Ему и в голову не пришло, что две сотни детей-телепатов, зовущих на помощь, не менее опасны, чем двести детских голосов, кричащих «пожар!».

Пересекая долину, он начал подниматься на противоположный склон, оглядываясь на посёлок. Дети всё ещё стояли на месте, глядя в сторону его последнего убежища. И целый батальон дюжих взрослых бежал к тому же месту. У некоторых в руках было оружие, напоминавшее скорострельные винтовки.

На дороге, которую он недавно пересёк, стояли большой грузовик и два легковых автомобиля; из них выпрыгивали люди, человек десять, которые явно прибыли за ним и уже направлялись в его сторону. Им не было нужды искать его мысленно, они его видели. Охота началась. Если требовались ещё какие-либо доказательства, то вот они — большая группа из посёлка сменила курс явно по указке этих десяти.

Он рванулся вверх по склону, словно перепуганный заяц, бросился в чащу и возблагодарил судьбу за такое укрытие. Его ноги заработали в темпе, который был непосилен любому охотнику. Теперь уже не было смысла петлять или возвращаться на свой след, чтобы запутать погоню. Бесполезно играть в прятки среди деревьев, если преследователи видят сквозь любое препятствие на тысячу ярдов. Самая верная тактика — бежать к кораблю, сохраняя дистанцию, гарантирующую недоступность его мыслей. Пока он держится хоть на шаг дальше зоны досягаемости телепатов, они будут терять время на поиск его следов.

Вниз по склону, через другую долину, на этот раз пустую. Вверх по заросшему склону следующего холма. На удобной обзорной площадке он остановился, чтобы сверить радиокомпас, и оглянулся на охотников. Когда первый из них показался из-за деревьев на противоположной стороне, Картер снова помчался со всех ног, зная теперь, что выигрывает почти милю.

Два часа Картер поддерживал этот убийственный темп, борясь с искушением выбрать более лёгкий путь в обход холмов; следуя точно по стрелке радиокомпаса, он преодолевал подъёмы, снова спускался, пересекал долины. Последний спуск среди громадных деревьев, и он оказался на краю широкой плоской равнины, откуда виднелся маленький городок, а за ним — джунгли.

Местность была открытая. Лучше, конечно, пересечь её ночью. Можно найти среди корней яму, спрятаться и сидеть там до темноты. Но если кто-нибудь из преследователей будет вертеться в пределах тысячи ярдов, то Картер узнает об этом, только когда в яму просунется дуло винтовки.

Его нерешительность продолжалась всего несколько секунд. Решившись пробиваться, он оглядел равнину, выбирая маршрут, чтобы иметь возможность воспользоваться едва заметными укрытиями. Вдали, над кромкой джунглей, появились четыре вертолёта, они быстро понеслись к городу и приземлились на поле с ближней к Картеру стороны.

Трудно судить, были они обычными путешественниками, воздушными исследователями или патрулём, инспектирующим джунгли. Из собранных донесений противник должен знать, что чужой мог появиться только из этого района джунглей, и ни из какого другого. Они нуждались в людях, чтобы создать вокруг района плотный кордон, но у них имелись и средства контролировать большую территорию. Возможно, эти вертолёты входили в состав заградительного отряда, а сейчас их сменили другие.

Картер видел, как четыре пилота вылезли из кабин и направились через поле в город. Облизывая губы, он глядел на брошенные машины. В нём проснулся инстинкт опытного шпиона — воспользоваться чужой беспечностью. Подворачивался неплохой шанс; иногда такое удаётся, иногда — нет.

Он быстро взвесил «за» и «против». Чтобы попасть туда, нужно пройти милю по открытой равнине, днём, когда некуда спрятаться и неизвестно, сколько пар любопытных глаз следят за тобой из окон. Если он даже доберётся до машин и сядет в одну из них, может оказаться, что управление совершенно непонятно, а задержка будет фатальной. Более того, все четыре машины могут оказаться недозаправленными. Он в спешке воспользуется одной и, не проверив, пролетит милю на высоте в тысячу футов, а потом, когда кончится горючее, врежется в землю.

Но доводы «за» были гораздо сильнее. Где-то сзади армия охотников медленно, но верно догоняла его. Если он задержится, то наверняка станет их добычей. Чтобы спастись, придётся пересечь равнину, даже рискуя быть схваченным. Он вдруг понял, что ноги сами несут его к вертолётам, прежде чем принял решение.

6

Если какие-то любители совать всюду свой нос и видели, как он пробирался к машинам, вряд ли они что-то заподозрили. Он постарался развеять их сомнения, преодолев последние четыреста ярдов лёгкой походкой, словно имел полное право здесь находиться. Продолжая эту демонстрацию, Картер поднялся на борт вертолёта и внимательно его осмотрел. Ничего общего с земными. К потолку прикреплено странное проволочное кольцо, какие-либо механизмы вообще отсутствовали. Всё управление состояло из маленького рычажка и двух кнопок — красной и белой.

Может, эта штука использует энергию от излучателей, расположенных неподалёку. Если это так, то они ещё на шаг опередили Землю; там такого ещё не придумали.

Стиснув зубы, он нажал красную кнопку — ничего. Он обернулся и увидел, как из-за деревьев появилось около двадцати преследователей В тот же миг они заметили его и побежали быстрее. Со стороны города показались ещё двое и быстрым шагом устремились к нему. Картер положил большой пистолет на приборную доску, готовый, если понадобится, стрелять.

Он нажал белую кнопку. Лопасти винта шевельнулись, заколебались, потом завертелись и загудели. Машина дрожала, но оставалась на земле. Двадцать преследователей находились не дальше мили от него. Двое из города — в четырёхстах ярдах и неслись, как скаковые лошади.

Он передвинул рычаг на одно деление. Звук стал тоньше, быстрее завертелись лопасти, машина дёрнулась. Два деления. Аппарат неторопливо поднялся и, раскачиваясь, пошёл вверх. Ещё на два деления. Машина успокоилась и стала быстро набирать высоту. Душа его ликовала, он посмотрел вниз, увидел, как те двое из города стоят и смотрят на него, разинув рты.

Ухмылка, которой он их наградил, сползла с его лица, когда они опомнились и бросились к другим машинам. Слишком поздно он осознал, что три оставшиеся машины нужно было отправить в небо без пилота. Впрочем, жалеть об упущенном бесполезно; даже приди это ему в голову раньше, времени на диверсию у него не было. Он передвинул рычаг ещё на пять делений. Его добыча наклонилась и понеслась в сторону джунглей.

Когда его преследователи оторвались от земли, он был уже в пяти милях от них. У кромки джунглей его лидерство сохранилось, но не упрочилось. Бросив вертолёт вниз и почти касаясь верхушек деревьев, он полетел в направлении, которое указывал радиокомпас.


Пролетев четырнадцать миль, он очутился над кораблём. Два вертолёта всё ещё находились на том же расстоянии, но оно быстро сокращалось. С севера появился ещё один. А с востока приближался целый десяток.

Они не дадут ему время на то, чтобы найти просвет внизу, сесть, выйти, побежать в джунгли и забраться в свой корабль. В этом безнадёжном положении он выбрал самое простое решение. Он бросил вертолёт ещё ниже, пока тот не повис в четырёх футах над камуфляжем из веток и листьев. Затем наклонил машину, передёрнул рычаг в крайнее положение и выпрыгнул. Он упал на натянутую сеть, а брошенная машина понеслась на запад.

Ждать и смотреть, попались ли воздушные охотники на удочку, смысла не имело. Лихорадочно нырнув под сеть, Картер соскользнул с выпуклой крыши корабля и свалился вниз головой в густой кустарник. Пистолет, который он схватил перед тем, как выскочить из вертолёта, выпал из его руки, но он не стал терять время на поиски.

Когда он открывал корабельный люк, ему вдруг пришло в голову, что он так ни разу и не воспользовался ни оружием, ни миниатюрной камерой. И никто ни разу не выстрелил в него. Всё происходящее состояло только из бегства и погони, без драк и кровопролития. Если эти факты хоть чего-нибудь стоят, они доказывают, что успеха вполне возможно добиться «малой кровью».

Втянув упоры, Картер оставил сеть на деревьях. Он набрал на пульте заранее определённые координаты точки возврата. Наступила полная тишина, и всё вокруг окутала чернота. Чернота пустоты. Бегство свершилось, помешать уже невозможно. Не имело значения, что они ещё предпримут или уже предприняли; теперь его не остановить.

Время пребывания в гиперпространственной мгле будет немалым, так как путь ему предстоял долгий. И когда в иллюминаторах показались огни, он ещё не достиг дома — сказывалась неточность приборов. Но он узнал знакомые созвездия и легко отыскал Солнце.

Остаток пути занял каскад из прыжков в гиперпространство и обратно. Перед последним прыжком он оказался на орбите искусственного спутника, а после уже ступил на зелёные поля родины.

Однако никто его прибытия не заметил. Разведывательный корабль возник, как туманный фантом, и быстро материализовался на краю засеянного поля, бывшего когда-то космодромом, никаких следов которого сейчас не сохранилось. Наверное, где-то в другом месте построили больший и лучший. За четыре тысячи лет многое должно измениться.

Город стоял на старом месте. Совсем другой город, меньше, уютнее, с непривычной архитектурой; впрочем, чего-то в этом роде Картер ожидал. Когда он улетал, его о таком предупреждали; говорили, что, вернувшись, он может не понять язык, обычаи и культуру, что ему будет очень трудно найти своё место в новой жизни, если вообще возможно.

Как предписывал в его времена устав, Грегори Картер не стал покидать корабль в поисках начальства в новом, чужом теперь для него мире. Он открыл люк, сел на верхней ступеньке лесенки и принялся ждать, когда за ним явятся. Должен же в этом городе кто-то заботиться о новичках, он и отведёт его к тем, кто определяет сейчас земную стратегию.

Пока он ждал, по дороге прошли несколько человек, они остановились, посмотрели на него и на корабль и спокойно прошли мимо. Только через полчаса подъехал и остановился около поля огромный автомобиль. Из него вышли два статных человека в тёмно-зелёной форме, они прошли по дорожке и остановились у корабля.

Решив, что следует рапортовать, а не рассказывать, он чётко произнёс:

— Я — Грегори Картер. Корабль номер Х4Б. Подробности — в моём досье в отделе космических записей.

Они выслушали его без всякого интереса и удивления. Один из них сделал приглашающий жест в сторону города. Картер вздохнул, запер люк корабля и сел с ними в машину. Автомобиль рванул с места. Спутники сидели молча, с каменными лицами.

— Ах, да! — тихо вымолвил Картер, словно что-то вспомнив. — Придётся мне снова учиться говорить. Ошень шаль, нет говорения.

Он взглянул через окошко на ряд маленьких симпатичных магазинчиков, отметив, что над каждым изображён знак в виде линии с завитушками. Никаких надписей, ничего такого, что напоминало бы старый алфавит. Наверное, усовершенствованная форма стенографии.

Они подъехали к тому, что могло быть полицейским участком, призывным пунктом, налоговой конторой или любым другим официальным учреждением. Там их встретили ещё несколько людей в такой же тёмно-зелёной форме. Они лишь мельком взглянули на него. Сопровождавшие отвели Картера в небольшую комнату, указали на кресло и оставили наедине со своими мыслями.

Через несколько минут один из них вернулся и, поглаживая свой живот, изобразил сценку, показывая, будто пьёт, потом закончил её вопросительным взглядом. Грегори Картер отрицательно покачал головой. Человек вышел. Что за чёрт, подумал Картер. Космические полёты на дворе, в звёздной дали готовится Армагеддон, а тут люди объясняются знаками, как дикари.

Вновь появились сопровождающие, они провели его по коридору в комнату с металлическими стенами, напоминавшую небольшой лифт. В неё могли поместиться только двое. Один охранник вошёл с ним, а другой остался снаружи и задвинул дверь. Тот, который вошёл, установил что-то на циферблате в стене и нажал кнопку. Картер ожидал какого-нибудь подъёма или спуска, но не почувствовал ничего. Только снаружи послышался приглушённый хлопок, как при выстреле. Охранник открыл дверь. Его напарника уже не было, а сами они находились в другом коридоре.

Они вошли в помещение, где увидели двух человек, которые молча предложили им идти дальше. Ещё двое в следующей комнате сделали то же самое. За час они обошли, наверное, двадцать комнат, и ни одна душа не удостоила их хотя бы восклицанием.

Опять в металлическую комнату. Новые манипуляции и приглушённые выстрелы. На этот раз они оказались в большом зале и поднялись на эскалаторе на следующий этаж. Взглянув в широкое окно, Картер увидел большой незнакомый город. Высокие, тонкие шпили, ажурные мосты, движущиеся тротуары, какая-то чёрная лента, плывущая в небе.

Его усадили в коридоре, здесь он пробыл достаточно долго и успел о многом подумать. Без сомнения, он находится на Земле, но не понимал, каким образом его доставили в этот город.

Охранник вернулся и пригласил его в длинную узкую комнату. В ней стоял длинный тяжёлый стол, за которым сидело семь человек. Сидевший в центре пожилой мужчина с белой бородкой клинышком внимательно оглядел гостя и заговорил.

Он произнёс:

— Садитесь.

Сев в кресло, Картер взглянул на его молодых соседей и сказал:

— Слава богу, наконец-то я могу с кем-нибудь поговорить.

— Вот для этого-то я и здесь, — ответил белобородый. — Меня зовут Сэдом, я изучаю древние языки, говорю на десяти из них. — Он слабо улыбнулся. — Таких, как я, немного — слишком уж необычная область знаний. — При этом шестеро его компаньонов благожелательно улыбнулись. Судя по всему, они предоставили вести разговор Сэдому, а сами только слушали. Охранник, стоявший у двери, скучал с бесстрастным видом.

— Расскажите вашу историю, — попросил Сэдом.

Картер досконально, в деталях, пересказал её. Его слушали, не перебивая, выражение их лиц время от времени менялось.

— Теперь вы знаете, с чем мы столкнулись, — заключил Картер. — Не хочу гадать, когда и где произойдёт контакт и приведёт ли он к столкновению и войне. Но пока до этого не дошло, мы должны успеть сделать самое важное.

— Что именно?

— Нужно отыскать материнскую планету.

— Зачем?

— Там бьётся сердце цивилизации. Один удар по ней будет эффективней, чем двадцать ударов по пограничным мирам. Если мы ввяжемся в войну, то первейшая задача — взять в оборот материнскую планету. Значит, нужно выяснить, где она. Я готов идти в поиск добровольцем. Мне следовало искать её, когда я там находился, но я решил срочно вернуться с тем, что разузнал.

— Мне понятно ваше затруднение, — согласился Сэдом.

Картер с нажимом добавил:

— Вдобавок сейчас шансов на успех у меня больше. Прошло так много лет, что вы, конечно, сможете предоставить мне разведывательный корабль новейшего образца, хоть я не жалуюсь и на старый. Когда-то он был на должном уровне, но наверняка теперь строят более совершенные. Я на них рассчитываю.


Откинувшись в кресле, Сэдом задумался, затем повторил как эхо:

— Так много лет… А вы знаете, сколько их прошло?

— Нет, сэр. Для моего корабля минимальный срок составлял четыре тысячи лет. Я знаю, что превысил его, но не представляю, насколько.

— Наши записи ведутся шесть тысяч лет, — сообщил Сэдом. — В них нет о вас ни слова. Это не удивительно; известно, что три или четыре человека ушли в космос ещё до этого. Очевидно, вы один из них. Вы отправились в путь, по крайней мере, шесть тысяч лет назад, и ни одна живая душа не скажет, насколько раньше.

— Тогда тем более надо форсировать подготовку, — парировал Картер. — Если время работает на нас, то с тем же успехом оно работает и на них. Границы их империи раздвигаются каждое столетие, каждое десятилетие, и они приближаются к нашим. Действовать надо быстро. Найти планету, с которой всё началось.

— Время работает и на вас, — мягко произнёс Садом. Он указал на остальных шестерых. — Они видят, как шевелятся ваши губы и слышат ваш мозг, но отвечают вам моим ртом. У них нет речи; она стала ненужной.

Картер вскочил на ноги.

— Что? Вы… хотите… сказать, что пока я искал противников, они успели завоевать Землю?

— Вы не поняли. — Сэдом жестом усадил его. — Мне трудно говорить об этом. Вы просто ранняя пташка. Настолько ранняя, что остались без червячка. Те, кто шли за вами, обладали техникой, вам недоступной, и вас опередили.

В глазах Сэдома мелькнуло что-то тёплое, и он закончил:

— Нельзя нанести удар в самое сердце конкурентов, как вы предлагаете. Никаких конкурентов и никаких противников нет. Все, кто там, — наши. Материнская планета — вот она!

Охранник уводил Грегори Картера, мягко сжимая его плечо в немом сочувствии. А с неба звали и звали звёзды…

Перевод: Б. Минченко

И я вползу в твой шатёр…

Морфад сидел в каюте и хмуро созерцал переборку. Он был серьёзно встревожен и не мог этого скрыть. Сложившаяся ситуация огорчала, как грандиозная крысоловка. Выбраться из неё можно было лишь при помощи прочих крыс.

Прочие, однако, не собирались даже пальцем пошевелить ради собственного спасения. В этом он был абсолютно уверен. Да и как убедить остальных избежать катастрофы, не имея возможности объяснить, что они уже увязли по самую шею?

Крыса мечется в капкане лишь потому, что испуганно осознаёт его существование. А пока остаётся в счастливом неведении насчёт неволи, капкана как бы и нет. В этом удивительном мире орда высокоразумных инопланетян не производила ничего на протяжении всей своей истории. Пяти десяткам скептически настроенных альтаирян предстояло избежать ловушки, в которую попали четыре тысячи миллионов землян.

Он так и не тронулся с места, предаваясь скорбным размышлениям, когда вошёл Харака с сообщением:

— Выступаем с рассветом.

Морфад не ответил.

— Жаль, конечно, покидать такое место, — добавил Харака, решив, что на сей раз может поболтать вволю. Капитан корабля был крупным, породистым экземпляром альтаирянской фауны. Потирая гибкие пальцы, он продолжал: — Нам необыкновенно повезло открыть эту планету, повезло просто умопомрачительно. Мы обрели кровных братьев по разуму, их жизненные формы соответствуют нашим стандартам, они, как и мы, способны к пространственным перемещениям, дружелюбны и готовы к сотрудничеству.

Морфад не отвечал.

— Мы получили самый сердечный приём, — с энтузиазмом продолжал Харака. — Наш народ был чрезвычайно тронут. Великая будущность распахнута перед нами — в этом нет сомнений. Землянско-альтаирянский союз станет непобедим. Совместными усилиями мы сможем покорить всю галактику.

Морфад не отвечал.

Остывая, Харака окинул его неодобрительным взором:

— Что стряслось с тобой, каменнолицый брат мой?

— Радость не переполняет меня.

— Всякий бы сказал то же самое, взглянув на твой лик. Он хранит выражение необычайно кислого шамшсида — на старом высохшем кусте. И это в пору столь небывалого цветения и триумфа! Ты чем-то болен?

— Нет. — Медленно повернувшись, Морфад встретил его взглядом в упор. — Ты веришь в пси-способности?

Харака был застигнут врасплох:

— Ну, даже не знаю… Ведь меня, капитана, готовили на инженера-навигатора, и потому я не претендую на звание эксперта в области парапсихологии. Ты спрашиваешь меня о том, в чём я не компетентен. А что скажешь ты? Ты-то веришь в них?

— Сейчас — верю.

— Сейчас? А почему — сейчас?

— Вера утвердилась во мне. — Морфад колебался в нерешительности. — У меня открылся дар телепатии.

С недоверием осмотрев его, Харака наконец произнёс:

— Ты — обнаружил? Ты хочешь сказать, это случилось недавно?

— Да.

— И когда же?

— С тех пор как мы прибыли на Землю.

— Я в этом ничего не смыслю, — смущённо признался Харака, сбитый с толку. Уж не хочешь ли ты сказать, что какие-то особенные условия здешнего существования дали тебе возможность читать мои мысли?

— Нет, твоих мыслей я не читаю.

— Если мне не изменяет память, ты только что говорил, что стал телепатом.

— Так оно и есть. Я могу слышать мысли так же отчётливо, как и слова, произносимые вслух. Но — за исключением твоих мыслей — и мыслей прочих членов экипажа.

Харака наклонился, весь — внимание.

— Ах, так значит, ты читаешь мысли землян? И что ж ты там услышал, отчего на тебе лица нет? Морфад, не томи — я ведь всё-таки твой капитан, твой командор! Твоя первейшая и священная обязанность — доносить мне обо всём подозрительном, что ты можешь узнать о землянах. — Выждав, он добавил, с заметно возросшим нетерпением: — Ну, давай же, не тяни!

— Об этих гуманоидах я знаю не больше вашего, капитан, — начал Морфад. — Всё говорит, что они в самом деле искренни, но мне неведома природа их мыслей.

— Но, именем звёзд, Морфад, не хочешь же ты сказать…

— Мы общаемся, — не дал ему договорить Морфад. — Но что бы я там ни подслушал, что бы ни пропустил мимо ушей — мысли землян будут зависеть лишь оттого, что они в них вкладывают.

— Не канителься, — торопил Харака, уже утомлённый всей этой словесной игрой. — И какие же конкретно мысли ты успел прочитать?

Собравшись с духом, Морфад выпалил:

— Мысли земных собак.

— Собак? — Харака откинулся и ошарашенно уставился на него. — Собак? Ты это серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Я слышу собак — только их и больше никого. И не спрашивайте меня, почему — я всё равно не смогу ответить, потому что — не знаю. Каприз природы.

— Так, значит, ты читаешь их мысли со времени нашего прибытия на планету?

— Да.

— И что же ты успел услышать?

— Предо мною метали жемчужины инопланетной мудрости, — объявил Морфад. — И чем больше я вникал в их содержание, тем в больший ужас приходил.

— А ну-ка, напугай и меня парочкой жемчужин, — попросил Харака, пряча улыбку.

— Цитирую: «Наивысший критерий разумности — способность жить в соответствии со своими желаниями, не работая», — вспомнил Морфад. — Цитирую: «Искусство возмездия — в том, чтобы скрыть его от любого подозрения». Цитирую: «Самое отточенное, самое утончённое, самое эффективное оружие во всём космосе — то лесть».

— Хм?

— Цитирую: «Всякое разумное существо рано или поздно начинает видеть в себе бога. Обращайся с ним как с богом, и оно станет добровольным рабом».

— О, нет, — отверг последнее Харака.

— О, да, — настаивал Морфад. Он пренебрежительно махнул рукой в сторону иллюминатора, где светился пейзаж гостеприимной планеты. — Вот оно, место, где живут целых три, а то и все четыре миллиона божков, за которыми носятся с высунутым языком, которым прислуживают, на которых взирают преданно и самозабвенно. Ведь боги благосклонны к тем, кто обожает их! — Он цокнул языком. — Любовники знают это — и поэтому любовь достаётся дёшево.

— У тебя явно не в порядке с головой, — озабоченно произнёс Харака.

— Цитирую: «Для того чтобы успешно править мыслящим существом, его следует оставлять в счастливом неведении о происходящем», — и снова цокнул языком. — Разве это — безумие? Не думаю. Тут есть определённый смысл. Это работает.

— Но…

— Взгляни сюда. — Он бросил что-то на колени сидящему Хараке. — Что это, по-вашему?

— То, что земные жители называют бисквитом, крекером.

— Совершенно верно. Так вот, чтобы изготовить такую простую вещь, некоторые земляне, невзирая на погоду, в дождь, ветер и зной возделывают поля, засеивают их пшеницей, собирают урожай машинами, которые в поте лица изготавливают другие земляне. Затем они развозят зерно, укладывают его в специальные хранилища, подвергают размолу, обогащают муку с помощью различных процессов, выпекают, запаковывают и развозят по всему миру. Короче, если гуманоиду с Земли приспичит съесть крекер, это обернётся его землякам в массу затраченных человеко-часов.

— Так и?..

— Когда гобы, земные собаки, хотят взять кого-нибудь в услужение, они становятся на задние лапы, сучат передними и восхищаются избранником как богом. Вот и всё. Этого вполне достаточно.

— Но, комета побери, собака же — существо неразумное!

— Так нам кажется, — сухо откликнулся Морфад.

— Они по-настоящему и не могут ничего сделать.

— Это смотря что считать настоящим.

— У них же нет ни пальцев, ни рук.

— А им этого и не надо — достаточно одной головы.

— Значит, так — смотри, — заявил Харака, явно задетый за живое. — Мы, альтаиряне, изобрели и построили корабли, способные странствовать в межзвёздных пространствах. Того же достигли и земляне. Собаки же землян не сделали этого и не смогут в ближайший миллион лет. Когда хоть одна собака наберётся ума и способностей достичь другой планеты, я съем свою шляпу.

— Можешь приступать к еде, — обронил Морфад. — У нас как раз две собаки на борту.

Харака позволил себе презрительный смешок.

— Этих мы получили от землян на долгую память.

— Конечно, они нам дали — но по чьему повелению?

— Это было… проявление доброй воли.

— Да ну?

— Неужели тебе взбрело в голову, что это собаки внушили им? — нахмурился Харака.

— Я в курсе, — парировал Морфад с хмурым видом. — И ведь они не дали нам пару самцов или пару самок, нет, разрази меня гамма-излучение! Самца — и самку. Кобеля и сучку они, видите ли, преподнесли нам в дар. Щедрые дарители сказали, что мы сможем их разводить. Таким образом, в самом скором времени наши миры осветит неумирающая любовь лучшего друга человека.

— Чушь! — воскликнул Харака.

Морфад продолжал:

— Ты одержим старой, вышедшей в тираж идеей о том, что завоевание идёт путём агрессии. Неужели тебе непонятно, что совершенно чужеродная, инопланетная нам раса естественным образом использует совершенно чуждые, инопланетные методы? Собаки пользуются своей тактикой, совсем не нашей. Они не станут брать над нами верх с помощью кораблей, пушек и оглушительного «ура!». Такова их натура — вкрасться в доверие, вползти на брюхе с глазами, в которых светятся расчётливый героизм и способность к самопожертвованию. И ежели мы не остережёмся, то скоро окажемся целиком во власти пресмыкающихся подхалимов.

— Я нашёл-таки слово, определяющее твоё психическое состояние, — огорчённо произнёс Харака. — Это называется кинофобия, то бишь собакобоязнь.

— Вызванная вполне обоснованными причинами.

— Фантастическими.

— Вчера я заглянул в собачью лавку. Кто же делает все эти шампуни, ванночки, дезодоранты, присыпки и притирки? Другие собаки? Если бы! Земные женщины нянчатся с собачками днями напролёт. Как тебе такая фантазия?

— Данный факт вполне можно списать на некоторую эксцентричность землян. Больше ничего за этим не стоит. К тому же и нам не чужды некоторые странности.

— Тут ты прав на все сто, — согласился Морфад. — И за тобой я заметил одну такую… странность. Как, впрочем, и вся остальная команда.

Глаза Хараки сузились.

— Что ж, ты можешь назвать её. Я не боюсь взглянуть на себя со стороны.

— Хорошо. Смотри, сам захотел… Ты слишком много уделяешь внимания Кашиму. Твой слух всегда отдан ему. Ты слушаешь его тогда, когда не хочешь слушать никого. — И всё, что он говорит, — средоточие истинной мудрости — для тебя.

— Э-э, так ты завидуешь Кашиму?

— Ничуть, — заверил его Морфад, пренебрежительно отмахнувшись. — Я презираю его по тем же причинам, что и любой другой член экипажа. Он профессиональный лизоблюд. Большую часть своего времени он прислуживается, льстит, потворствует твоему самолюбию. Он — прирождённый подхалим, научивший тебя обращению с псами Земли. Его лесть для тебя как наркотик. Вот как обстоит дело, и не говори мне, что это не так, потому что все наши знают, что это именно так.

— Я не так глуп, как тебе кажется, и уже дал понять Кашиму его место. Он не властен надо мной.

— От трёх до четырёх тысяч миллионов землян содержат четыреста миллионов собак, знающих своё место, и также убеждены, что собака у них и пикнуть не может безнаказанно.

— Не верю.

— Ещё бы ты верил. Но слабо надеюсь, что это когда-нибудь произойдёт. Раз Морфад говорит тебе такие вещи — значит, он или безумен, или лжец. Но если Кашим, который стелется у подножия твоего трона, забросит удочку, ты проглотишь его крючок вместе с леской и грузилом. У Кашима — ум земного пса и та же логика, понимаешь?

— Неверие моё имеет более солидное основание, чем всё, сказанное тобою.

— Например? — поинтересовался Морфад.

— Некоторые земляне — телепаты. Поэтому имей этот миф об изощрённом владычестве собак место в действительности, они давно узнали бы обо всём. И ни одного пса не уцелело бы в здешнем мире. — Харака сделал паузу и выразительно закончил: — Но они же об этом ведать не ведают!

— Телепаты земли могут прослушивать мысли себе подобных, но не собачьи. Я же слышу только мысли собак, и — никаких других. Почему — не знаю, но это именно так.

— Мне всё это представляется полной чепухой.

— Так и должно быть. Оттого-то мне сейчас всего дороже тот, у кого остался слух в мире глухом, как камень.

Харака поразмыслил и произнёс немного погодя:

— Предположим, я готов внять тебе — и что, по-твоему, мне делать с этим дальше?

— Отказаться от собак, — выпалил Морфад.

— Легко сказать. Добрые отношения с землянами жизненно важны для нас. Как я могу отвергнуть дар от чистого сердца, не оскорбив при этом дарителей?

— Прекрасно. Не отвергай подарка. Измени его условия. Попроси двух самцов — или самок. Смягчи ситуацию цитатой из альтаирянского закона, запрещающего ввоз инопланетных животных, способных к естественному размножению.

— Я не могу этого сделать. Слишком далеко всё зашло. Мы уже приняли животных и выразили свою благодарность. Более того, способность к размножению является существенной частью дара, она отвечает чаяниям дарителей. В наше распоряжение предоставили новый вид — расу собак.

— Ты это сказал! — заключил Морфад.

— По вполне понятным причинам, мы не сможем удержать их от размножения, когда прибудем домой на родную нашу планету. Теперь нам с землянами предстоит нанести друг другу массу визитов. Как только они выяснят, что наши собаки дали слабину в темпах размножения, они тут же расчувствуются и всучат нам ещё дюжину для подкрепления генофонда. А то и сотню — с них станется. Так что нам придётся ещё солонее.

— Ладно, — Морфад пожал плечами, устало соглашаясь. — Значит, мы вообще можем сдаться без боя. Просто станем ещё одним королевством собак. Ещё раз процитирую: «Для успешного правления требуется счастливое неведение рабов». — Он одарил Хараку кислым взором. — Будь выбор за мной, я бы дождался выхода в открытое пространство и там сделал этой собачьей парочке маленький «вперёд» с наилучшими пожеланиями, выбрасывая из ближайшего воздушного шлюза.

Харака цинично ухмыльнулся, словно поздний жилец в ответ на заученную присказку пьяного дворника:

— И твой поступок стал бы основным доказательством того, что ты находишься в плену иллюзий.

Испустив глубокий вздох, Морфад спросил:

— Это почему?

— Ты собрался вышвырнуть в открытый космос двух первых членов расы господ. Ничего себе узурпация! — Харака вновь ухмыльнулся. — Слушай, Морфад, а ведь, согласно твоей теории, ты знаешь нечто, никому не известное — то, о чём никто даже не догадывался. Короче, ты единственный носитель этого исключительного знания. Да ведь одно это делает тебя могущественным врагом целой расы собак. Они не позволят тебе задержаться на этом свете и перечить их воле или просто проговориться об их планах. Скоро ты будешь мертвее стартовой ракеты. — Он подошёл к люку и распахнул его с прощальным салютом. — Хотя, на мой взгляд, по виду не скажешь, что ты собрался к праотцам.

В закрывающуюся дверь Морфад успел выкрикнуть:

— Это ещё большой вопрос: слышат ли они меня, как я — их? Я сильно сомневаюсь на этот счёт, потому как это просто странный каприз при…

Замок защёлкнулся. Он сумрачно посмотрел на люк, раз двадцать прошёлся взад-вперёд по каюте, наконец, вновь подгрёб кресло, в котором сидел во время разговора, и молча опустился в него, скрипя мозгами в поисках выхода. Как уберечься от самого отточенного, самого утончённого, самого эффективного оружия во всём космосе — лести?

Да, он искал способ, как совладать с четвероногими воинами, невероятно искусными в использовании этого самого отточенного из орудий Творения. Профессиональные подхалимы, лизоблюды, угодники, подмастерья у мехов самолюбия, выдрессированные почти до совершенства вековым естественным отбором в искусстве, против которого не видится никакого эффективного средства обороны.

Как отбить грядущую атаку? Как сдержать эту орду, чем противостоять?

«Да, моё Божество!»

«Конечно, моё Божество!»

«Всё, что пожелаешь, моё Божество!»

Как защищаться от столь коварной техники, каким карантином или…

Во имя звёзд! Вот оно! Именно — карантин! На Пладамине, отработанной планете, забытой и непотребной, — там они смогут размножаться, сколько заблагорассудится, льстить направо и налево и повелевать растениями и насекомыми. И утешительный ответ всегда наготове для любого земного туриста-проныры.

«Собаки-то? Ну, конечно, плодятся, что с ними станется? Такие проворные — прямо страсть. Мы им и мирок выделили. Прекрасное место! Называется Пладамин. Если желаете посетить, организуем с нашим превеликим…»

Просто чудесная идея. Разрешение всех проблем, не оставляющее тяжёлого осадка в чувствах дружественных землян. Сослужит службу в будущем и на веки вечные. Однажды выброшенные на Пл ад амин, собаки при всём своём коварстве уже никогда не смогут перешагнуть его границ. Что же касается туристов с Земли, которые станут и впредь подсовывать четвероногих, то можно будет ненавязчиво убедить их оставлять свои подарки в собачьем раю, специально устроенном Альтаиром для этих милых животных. Там-то собачки обнаружат себя неспособными заправлять никем, кроме своих сородичей. Там они за милую душу смогут паразитировать друг на друге, а если не по нутру — ничего, стерпят.

Бесполезно излагать столь удачный план Хараке — само собой, он отнесётся к нему предвзято. Придётся подождать до возвращения домой, чтобы на месте изложить властям. Даже если им будет трудно поверить его истории, они всё же предпримут необходимые меры предосторожности, ибо лучше семь раз проверить, прежде чем один раз отрезать. Да, они сыграют наверняка и предоставят Пладамин собакам. Сидя в кресле пилота, он взглянул на экран наблюдения. Далеко внизу многолюдное сборище землян ожидало торжественного момента отбытия космических гостей. Поодаль, за толпой, он заметил крошечного, ухоженного до карикатурности пса, который волок землянку на другом конце тонкой лёгкой цепочки. Бедная девчушка шла, куда потянет её собака, — и всё же чувствовала себя, наивная, хозяйкой положения.

Отыскав свою стереокамеру, Морфад пощёлкал переключателями, убеждаясь в исправности, и, пригнувшись, вылез в коридор к распахнутому люку воздушного шлюза. Самое время запечатлеть внушительную толпу провожающих. У самого выхода он с камерой в руке запнулся обо что-то четвероногое и короткохвостое, оно так внезапно сунулось между ног. Он выпал из люка, не выпуская камеры, и устремился к земле сквозь свист ветра в ушах и пронзительные женские крики провожающей публики.


— Похороны задержат нас дня на два, — с официальной печалью в голосе произнёс Харака и после небольшой траурной паузы добавил: — Скорблю о друге. Блестящий ум, он был достоин лучшей участи, если бы не помрачение перед самым наступлением конца. Отрадно, однако, что нашу экспедицию постигла лишь одна роковая утрата.

— Могло случиться хуже, сэр, — подобострастно отозвался Кашим. — Н