КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397946 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 168975
Пользователей - 90495
Загрузка...

Впечатления

argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: -2 ( 4 за, 6 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
загрузка...

Кому на Руси жить (fb2)

Книга 433745 устарела и заменена на исправленную

- Кому на Руси жить (а.с. Княжий долг-1) 1.32 Мб, 380с. (скачать fb2) - Константин Кудряшов (Константин)

Настройки текста:



Константин Кому на руси жить


Пролог


Состав из трех пыльных пассажирских вагонов обнаружился на крайних путях возле длинного бетонного забора с колючей проволокой поверху. Дальние от нас колесные пары тонут в густом утреннем тумане, рядом с угловатым скелетом электроопоры кучей свалены щедро пропитанные креозотом, обросшие ромашками черные бруски шпал. Возле них лениво возлежит косматый песыч величиной с доброго сенбернара с красными от шелудивой бессонницы глазами. Шуршащий под ногами щебень покрыт толстым слоем серой, запекшейся на солнце пыли и похож на большие куски сахара.

Кто бы мог подумать, что бездомные попрошайки сумеют так неплохо устроиться. И никто из вокзальных их не шугает, живут себе в старых вагонах, на работу ходят, все по уму.

В первом же вагоне нос как колом протыкаетмешанина из горького духа дешевого табака, прокисшего пива и застарелой мочи. Бритые почти наголо парни с гиканьем разбегаются по плацкарту, в неожиданной облаве пинками разгоняют безбилетных обитателей вагона по разным купе.

Главаря бездомных по кличке Сапун, сопоставив приметы, нашел я, но как-то сразу не смог разобраться, что должен с ним делать, так как в детали операции меня особо не посвящали.

Сквозь давно не мытые стекла едва угадывалось начало теплого летнего дня. По усеянному окурками проходу неслись глухие звуки ударов, вскрики боли и азартное, молодецкое ржание вперемешку с густым матом. Им все равно кого бить, лишь бы бабло за это в карман капало. Кто-то из бомжей жалобно и визгливо запричитал как на похоронах, чем вызвал бешеный взрыв гогота. Я стоял и молча разглядывал сидящего у мутного окошка пресловутого Сапуна, из-за которого, собственно, и началась вся эта история.

Велено бригадиром найти – нашел. Стою, смотрю на него, он на меня красными, воспаленными конъюнктивитом зенками глупо хлопает, обломок костыля к груди жмет, точно дитя баюкает. Разит от него как от унитаза в общественной уборной, все пузо в струпьях давнишней блевотины. Голова у Сапуна лохматая и уже напрочь седая, несмотря на не слишком лохматые годы. Плечи широкие, руки длинные, грабастые, правая нога заканчивается перед местом, где у человека должно быть колено подвязанной грязной бечевкой штаниной. На темной, оплывшей от пьянства харе ничего, кроме туповатого любопытства, видать не опохмелялся еще, не соображает совсем. Мужик он вообще-то фактурный, в молодости, наверное, был видным парнем.

Откуда-то вырулил опьяненный злым весельем Валек. Правый рукав и ворот куртки в крови.

- Вот он где, сучара! – воодушевленно орет Валек, увидав забившегося в угол купе Сапуна. – Где деньги? Говори, тварь, не то второе копыто отпилю! Говори, сука!

Верхние полки купе примкнуты к перегородкам, и достаточно свободно, чтобы добраться до бездомного калеки, но напротив вошедшего в раж бригадира спокойно стою я и спиной прикрываю одноногого бомжа в некогда голубой тельняшке под грязной, рваной телогрейкой.

- Ты мне мешаешь, Старый! – возмущается Валек. – Дай я его ковырну, отойди, раз крови боишься! Или сам, может, хочешь, а? Давай тогда, обработай, сделай из него котлету!

Крови я не боялся, мало что ли хлюпал на ринге красными соплями, а виденного на войне хватит на десять таких как Валек. Ступор какой-то на меня нашел, просто стою памятником и молчу, лишь поморщился немного от всепроникающего мерзкого запаха.

Наш прыткий бригадир воспринял мою гримасу по-своему.

- Противно? Думаешь мне не тошно? Что поделаешь, все должны платить, Старый. Все! У этих попрошаек знаешь сколько бабла? Миллионы! Они по вечерам переодеваются в смокинги, садятся в «мерсы» и по казино с шалавами катаются! У них общак есть! Есть, я точно знаю! Я давно за ними смотрю! Деньги не пахнут, я возьму даже мятыми и рваными, мелочью возьму, ты понял Надо одного завалить, тогда другие сговорчивее станут. Башку отрежу и дружкам его покажу. Не можешь сам – продерни, дай я!

Звонко щелкает, выпуская узкое жало, выкидуха.

Так вот из-за чего затеяна эта операция. Я начинаю выпадать в осадок от тупости и жадности нашего предводителя. Совсем не потому, что я такой уж жалостливый и справедливый, на каждом шагу отказывающийся от падающих с неба денег, но такой поворот изрядно меня заводит.

Вопреки приказу бригадира не двигаюсь с места и как можно спокойнее говорю:

- Ты гонишь, Валек. Это простые, вонючие бомжи, нет у них никаких миллионов, у него вся рожа в болячках и ночует он не в отеле, а в старом вагоне.

- Ни хрена я не гоню! Я все сейчас у них выпытаю! Отойди, вальну я эту гниду!

- А вдруг нычку с общаком знает только он?

- Ни хрена подобного! Отвали, сказал!

Потом я сотни раз возвращался к этой ситуации, проигрывал в уме, как театральный артист ключевую сцену премьерной драмы, но так до конца и не понял своих собственных мотивов. Бывает сделаешь, после кумекаешь – нафига? Вот так и сейчас. Ну что за характер, оно мне надо?

- Тронешь его – зубы выбью, – говорю, опуская подбородок.

Рука с ножом недоуменно опускается.

- Ты чё, сынок, может попутал чего? – искренне и очень громко удивляется бригадир. – Он что тебе – родственник? Я сказал – в сторону, не то до кучи располосую, в натуре!

- Я тебе не сынок. Взял перо – бей, только учти – ходить тебе беззубым.

Слышу, как в соседних купе прекратилась возня. Позабыв об убогих бомжах, пацаны по-одному начали собираться к месту нашего с Вальком спора. Даже Сапун внезапно оклемался, подтянул на синий диванный дермантин единственную ногу и сжался в тугой комок, изобразив на лице подобие внимания. На лицах парней я без удовольствия прочитал нехилый интерес к происходящему, но принять чью либо сторону никто пока не решился. Меня это здорово успокоило.

Хватив изрядный глоток воздуха, Валек шипит зловещим аспидом:

- Ты за кого встал, придурок?! Слон тебя на куски, Фрол уроет... я тебя сейчас сам на Луну отправлю!

Бригадир наш – «баклан», оттянувший срок за «хулиганку», я не сомневался в том, что по старому зековскому закону взявшись за перо, он непременно пустит его в ход.

-Хорош базарить, – говорю, – Бей давай!

Бьет он скрытно, от бедра вверх, дабы пронзить мое брюхо в прорехе расстегнутой кожанки. Удара я ждал, технично пропускаю кнопарь мимо, а в ответку, как и обещал, правым крюком крушу Вальку по-волчьи оскаленные клыки. От соприкосновения его буйной головушки с перегородкой между отсеками плацкарта Валька резко ведет в сторону. Он мешком оседает на руки Барбосу, не выпуская ножа.

- Э-э, Старый! Ты охренел?! – подает недовольный голос Витя Барбос, верная шестерка Валька, угодивший в армии на «дизель» качок-передоросль. – Ты на кого тянешь, крышу сорвало?!

Рядом с Витей молчаливой стеной возникают Димон Лузга и Сидор. Эти, коль пошла такая свадьба, за Валька в огонь и в воду, давно под ним бегают. Рожи у них обоих точно однорукий камнетес рубил.

В проходе вагона, чуть позади меня стоят Зуб и Щелчок, которым жадный и подловатый бригадир тоже не слишком по нутру. Уверенным кивком Щелчок дает знать, что могу рассчитывать на них двоих.

Наконец Валек отплевался, растер по губам и подбородку скользкую кровь и нехорошо ухмыляясь, бормочет:

- Теперь тебе, сука ментовская, придется отвечать по-настоящему. А ну, пш-шел на улицу!

Я не знал, есть ли у бригадира с собой волына и заметно повеселел, когда он порешил перенести разборки на воздух. Значит, нет ствола, иначе он начал бы размахивать им еще в вагоне. Значит четверо против троих. Нормальный расклад, если учесть, что ни Лузга, ни Сидор драться по-настоящему не могут. Из «моих» чего-то стоил только Щелчок, Зуб помахаться любил, но делал это с присущим ему глупым азартом и довольно бестолково.

Они накинулись, едва я последним соскочил с подножки вагона на скрипящую насыпь отстойника. Не давая подобраться ко мне, Щелчок в прыжке с ходу вырубает Димона Лузгу и рыча катиться в обнимку с Барбосом. Сидор и Зуб с воодушевлением пинают друг дружку ногами, изображая Чаков Норрисов, но на стороне Зуба выступает извечный друг бомбилы – кастет и Сидор старается особо не подставляться. Я один на один с бригадиром. Снял кожанку и растянул за рукава перед собой. Валек тоже когда-то занимался боксом, но честно биться не любитель, была бы у него волына, давно бы пристрелил, думать нечего, а за неимением с собой шпалера, пришлось ему снова тыкать в меня ножиком. Причем на просторе это получается у него намного складнее. Два раза отмахиваюсь курткой, а на третий блестящее лезвие вскользь свистит по ребрам, распарывая футболку. Руку с ножом Валек отдергивает быстро, но не достаточно, чтобы помешать мне завязать его кисть кожанкой. Несколько быстрых ударов в голову и Валек в глухой отключке лежит спиной на влажном после тумана щебне. Сую трофейный нож в карман и спешу помогать Щелчку справиться с упорным Барбосом.

Пока очнувшийся Валек с побежденными корешами корчатся на насыпи, Зуб с Щелчком тихонько спрашивают, как быть дальше.

Наивные, думают, я таки имею дальнейшие планы и кашу эту несъедобную заварил неспроста. Стоят, проклятые, над душой и страшно желают действовать, понравилось дуракам, революционеры, мать их...

Мы раздели Валька, Лузгу и Сидора до трусов и, связав, по-отдельности поместили в бомжатский вагон, в самые вонючие купе, чтобы остыли и прочувствовали обстановочку. Витя Барбос с поля боя позорно сбежал, бросил шефа на поругание, догонять не стали.

Одежду пацанов отдали бомжам, посоветовав сменить «место прописки». Возвращаться в контору не стали, просто разошлись кто куда. Сбежавший Барбос сильно портил настроение, тоску нагоняло ожидание неминуемой расплаты за неподчинение бригадиру, но уверенность в своей правоте вселяла вялую надежду на хэппи энд. Убивать беззащитных людей я не подписывался, собственно, избиение бомжей и вокзальных попрошаек тоже не входило в круг моих обязанностей.

Два дня меня не беспокоили. Я по привычке мирно ходил в спортзал, перевязывал совсем неглубокую рану в медкабинете у Михалыча, никому не звонил и видеть никого не желал. На третий вечер ко мне домой явились Витя Барбос и издерганный Зуб. Верховодил ими Дрон – ближний кореш Фрола, опасный тип, без ствола отлить не сходит.

- Поехали к Слону, – коротко буркает Дрон, мотнув головой вниз по лестнице.

Я быстро оделся и вслед за Дроном и парнями вышел на улицу. Возле подъезда Зуб подмигнул мне, одновременно пожав плечами. Барбос тоже выглядел немного растерянным, я догадался, что приговор нам всем еще не вынесен и грядет большая разборка на самых верхах. Фрол мужик отчаянный и резкий, при упоминании Слона мне заметно легчает. Слон далеко не Фрол, хотя тоже не подарок...

На большом черном вездеходе Дрон примчал нас к ресторану «Три коня». Раньше здесь была задрипанная общепитовская столовая, а теперь в смежных с роскошным общим залом помещениях располагалась главная резиденция «фроловских» с большим офисом для посиделок и сауной в подвале.

Через главный зал мы как всегда не пошли – обогнули здание через переулок. На заднем дворе возле потертого джипа покуривали пятеро бритых парней в коротких кожанках. Все не знакомые. У железной двери мялся Вова Борода – один главных беспредельщиков Фрола.

- Что, черти, накосорезили? – почти ласково спрашивает Борода.

Я молча прохожу в открытую Дроном дверь, про себя решив: еще слово кто сзади вякнет – развернусь и в тыкву тресну.

Сначала по-одному, а затем всех троих скопом нас вызывают в личный кабинет Слона, убранный и обставленный «под старину» с большим количеством предметов антиквариата, включая картины на стенах. При разговорах присутствует еще один, с виду неприметный мужичок лет пятидесяти, похожий на главбуха в каком-нибудь зачуханном колхозе. Только вот глаза у него неприятные, немигающие, черные как кратеры остывших вулканов. Позже я узнал, что это Гоша Жидков – шеф службы безопасности Фрола, бывший гэбист и очень серьезный тип. Его за глаза называли Малютой Скуратовым.

Морда у Слона широкая, недобрая, чичи свои наглые из глазниц выкатил, будто два кукиша показывает. Стараюсь не подавать виду, но все нутро скукожилось до размеров высохшего новогоднего мандарина. Вот попал, так попал, и надо было трогать дерьмо...

Заслушав наши свидетельства, Зуба и Витю отпустили, а меня снова позвал к себе Слон. Гоши в кабинете уже не было, я даже не заметил, как он вышел.

На этот раз Слон милостиво предложил мне сесть возле своего стола – огромного, убранного красным плюшем аэродрома, на котором кроме массивной черепаховой пепельницы и сделанного под старину телефонного аппарата ничего не было.

- Вот что, Старый, – начинает он доверительным тоном. – Кстати, почему – Старый, ты ж пацан совсем?

- Седой потому-что.

- Что, в натуре седой?

Слон внимательно приглядывается к моей коротко остриженной голове.

- Да нет, цвет волос такой, – поясняю. – Пегий.

- А-а...

Слон как-то по-новому глядит на мою стриженную башку и остается доволен ответом.

- Ну, так вот, Старый, парень ты правильный, жесткий. Фролу понравилось, как ты обошелся с Вальком. Засранец стал много на себя брать, хотя отлично знал, что у инвалидов индульгенция, что Сапун мой сослуживец, в одном бэтэре по горам елозили пока нас духи в ущелье не поджали, меня тогда в грудь, а Сапуну осколком ногу отсекло. Я Гришу Сапуна сто раз к себе звал, не пошел, привык уже побираться, да по ссаным вагонам вшей плодить. Гордый, типа, даже денег не брал, прикинь! Насчет ночлега для них с начальником вокзала я лично договаривался. Валька, видать, золотой телец боднул, решил Сапуна тряхнуть, но тут, хошь не хошь, на меня наплевать пришлось. Я ждал, чем дело кончиться, да и Фрол просил пока не вмешиваться, ему было интересно, куда паренька кривая заведет. А тут ты... Бочина-то зажила?

Я вяло кивнул, мысленно ощупывая под пластырем то, что и раной уже назвать трудно. Слон закурил, с наслаждением отвалился на спинку кожаного кресла, прижмурил от дыма один глаз.

- Сколько ты у нас?

- Полгода. Как с армии пришел.

- Со всеми познакомился?

- Да вроде...

Слон помолчал, словно крепко обдумывал мой односложный ответ, затем решительно говорит:

- Вот и будешь бригадиром у молодежи.

- С какого-такого перепугу? – спрашиваю, не на шутку сбитый с толку.

- Так Фрол решил. Поначалу хотел наказать, а потом сказал тебя поставить. Помощников выберешь сам. Подчиняться беспрекословно только мне и самому Фролу, больше никакой отсебятины. Гоняйте залетных, держите в узде районную шпану, если появится кто-то стоящий – бери к себе, но не усердствуй, лишние рты пока нет войны, ни к чему. Насчет парней Валька сам решай, в сущности, Витя Барбос стоящий. Курировать будете как обычно рынок, ларьки возле кинотеатра «Стрела» и автовокзала. Всех клиентов знает Миша Рваный, покажет, разъяснит. Собирайте с барыг оброк и защищайте в случае чего, если какой серьезный наезд со стороны, или менты чего мутить вздумают – сразу ко мне, самостоятельно не вяжитесь. Платить буду хорошо, плюс премиальные. Все понял?

- Да.

- Вопросы?

Я пожал плечами. Какие уж тут вопросы...

- Где служил? – спрашивает вдруг Слон, типа не в курсе.

- Армейская разведка.

- “Чехов” много настрелял? – ухмыляется, сверкая бесстыжимизенками.

- А я не в тире упражнялся, – говорю.

- Да понятно, понятно... группы, рейды... все секретно, да?

- Типа того.

- Молодец, Старый, правильный ты пацан, – вдруг делает совсем неочевидный вывод Слон.

- Я туда не просился.

- Да понятно, что не просился. Нам нужны такие. Не просятся, а дело делают. Не сцы, все будет в елочку. Фролу сам не великий законник, поэтому молодое, спортивное племя, идущее на смену синеве ему по сердцу. Но, учти: ни я, ни Фрол беспредела не терпим, ибо беспредел есть натуральный хаос.

Слон с удовольствием трет лапы, подводя итог разговору.

- Да, кстати, Валек пацан насквозь гнилой. Прошел слух, что он откочевал к Анзору и вовсю сливает джорджам информацию. Многого он не знал, за это беспокоиться нечего, но тебе отомстить наверняка захочет, так что будь готов.

- Всегда готов, – отвечаю устало по-пионерски. – Я пойду?

Шагай, будешь нужен найду. Брату – привет, коллега!

Так Слон называл всех с кем работал. Некоторых не оправдавших больших надежд «коллег» не гнушался наказать собственноручно, проявляя при этом чудеса изобретательности и жестокости.

С Валеркой они были знакомы. Только в отличии от моего брата Слон после Афгана не в милицию работать пошел, а совсем наоборот – закрылся на честный “восьмерик”, умудрившись в пьяной драке зарезать наглушняк такого же как он воина-интернационалиста.

Не скажу, что очередной поворот судьбы меня очень уж обрадовал, но и особо не огорчил. В бригадиры я никогда не метил, и если Слон подумал, будто я жаждал спихнуть Валька, он ошибся. Я, скорее всего, и так ушел бы от них, с Вальком, падким на закидоны, рано или поздно влипнешь в вонючую историю, а это в мои планы не входило. Но получилось, как получилось, теперь мне придется вертеться, чтобы завоевать уважение и авторитет среди пацанов, да и Слона с Фролом не разочаровать, обещание хорошо платить вкупе с регулярными премиальными меня вполне устраивало.

Первым делом я разыскал Серегу Квадрата и предложил ему бросить идиотскую работу грузчика в типографии и пойти в бандиты. Квадрат давно просился и очень обрадовался, когда я его позвал. Сказал, что теперь уж точно на тачку накопит.

Серега старше на год и на голову меня выше. Мы ходили в один спортзал и боксом занимались оба у Захарыча. Вместе брали “область”, вместе получали звания кандидатов в мастера.Он потому и «Квадрат», что здоровый как буйвол, с толстой шеей и ручищами как у борца. Будет очень неплохо, если Серега станет постоянно находиться рядом со мной, в качестве личной охраны. Лоб он внушительный да и тяж неплохой, колотушка у него будь здоров.

Вышло так, что основной костяк моей бригады составили Миша Рваный, Зуб, Ерш, Квадрат и Буба, толковый, задиристый паренек, гроза малолетних хулиганов, имеющий “условник”за драку. Сидор с Димоном Лузгой куда-то пропали, а вот Витю Барбоса, согласившись со Слоном, я пригласил к себе.

Фроловская молодежь собиралась в ресторации «Полюс», что располагалась на первом этаже кинотеатра «Стрела», имела в своем составе бильярдную с двумя столами и маленький видеозал мест на тридцать. На втором этаже кинотеатра Слон установил два десятка игровых автоматов и оборудовал скромный бар. Фильмы на большом экране не показывали уже года три. Чтобы послушать местный самодеятельный хор в кинозале изредка собирались звенящие жёлтыми медалями ветераны войны и труда с района. Там же раз в год проходило новогоднее представление для районной детворы.

Здание кинотеатра очень удачно находилось прямо в самой середке наших владений. Отсюда по тревоге можно быстро доехать или добежать до любой подшефной точки и навести там железный порядок. Заправляла всем предприятием Алена Александровна – белокурая дамочка немножко за тридцать, как говорили, бывшая подруга самого Фрола. Очень симпатичная, общительная, игривая бабенка. Многие парни давно пускали на нее слюни и не упускали случая позубоскалить с любезной хозяйкой о том о сем.

Мое появление во главе бригады ее сильно удивило, даже озадачило.

- А где же Валек? – растерянно улыбаясь, спрашивает Алена, едва мы всей гурьбой завалились в «Стрелу».

- Вышел из доверия как товарищ Берия! – гогочет Ерш, по-хозяйски разваливаясь в кресле VIP-кабинета.

- Надо же, года не прошло, а уже бригадир, поздравляю! – быстро соображает Алена и энергично трясетмою руку, заминая неловкость. Ей, по большому счету, наплевать кто водит юных бандитов на разборки, лишь бы «Стрела» продолжала приносить стабильный доход и позволяла пропускать через свои кассы денежные средства, неправедно добытые организацией Фрола.

Как ни странно наша штаб-квартира в «Полюсе» не отвадила от ресторанчика посетителей, а напротив, стала гарантией безопасности от мелкой шпаны и всякого залетного жлобья. Среди завсегдатаев «Полюса» – интеллигентные семейные пары, студенты из обеспеченных и коммерсанты. Готовили, кстати, у Алены хорошо, ей где-то удалось сманить толкового повара, а команду он выбирал себе сам. Дороговато выходило покушать, так не для всех ресторан, а для избранных...

Миша Рваный шуганул Ерша с командирского места:

- А ну, брысь! Идите шары погоняйте, нам с бригадиром побазарить надо...

Потекли будни. Я принимал личное участие в сборе оброка с кооперативов и палаточников, дважды приходилось махаться с залетными охламонами и с упрямыми кавказцами на рынке. По вечерам подолгу засиживались с Мишей в «мягком» кабинете «Полюса», он посвящал меня в нюансы новой работы, рассказывал, подсказывал, советовал. Мише около тридцати, живет один в доставшейся от бабушки хате, Рваным его зовут за неровный край правого уха, словно пожевал кто-то зубастый. Он окончил экономический факультет, не последнего в городе универа, имеет фигуру сдобного батона, носит всклокоченную бороденку в духе латиноамериканских революционеров и претендовать на роль бригадира не может ни при каких раскладах. Зато его голова варит за сотню таких как я. При Вальке Рваный был кем-то вроде серого кардинала, хотя и ладил с ним не особо, считал прежнего бригадира недалеким, напрочь отмороженным подонком, потому и обрадовался смене власти как никто другой. Он, видите ли, видел во мне потенциал вожака.

Были и такие, кто под Вальком чувствовал себя лучше. Таких пришлось ломать. Кого морально, кого физически, чтобы прочувствовали, на чьей стороне теперь сила. Но особо никто не возникал, большинство парней знали меня давно, с одного района как-никак, да и решение Фрола оспаривать себе дороже. Кроме спортсменов при мне околачивалось десятка полтора приблатненных, посидевших пацанов, к которым благоволил неоднократно гостивший у Хозяина господин Фролов. В общении с такими нужно неплохо разбираться в лагерной специфике, разговаривать, так сказать, на одном языке, так что приходилось соответствовать.

Через четыре месяца после моего назначения собрались на дне рождения у матери. С другого конца города приехал старший брат Валерий с семьей, прикатили из деревни дядя Коля и сестра отца Валентина.

Валерка – мент, опер в убойном отделе. Он на восемь лет меня старше, чернявый, усатенький, прямая моя противоположность. Застал Афган, воевал в десанте, пришел с армии, женился на Маринке и сразу в милицию. Двое детишек у них.

Дядя Коля – старый, закаленный боями под Сталинградом родной мамин дядька, притащил с собой свой неизменный трофейный аккордеон и связку апельсинов. Всех смачно расцеловал и на радостях всплакнул.

Вчера до самой ночи мать, насколько хватило сил, готовила оливье и селедку под шубой. Утром наварила картошки, потушила курицу, открыла банку маринованных грибов. Я принес красной икры, несколько банок шпрот, бутылку шампанского, торт и литр хорошего грузинского вина.

Поздравили мать, выпили, посидели за столом. Перед чаем, Дядя Коля расчехлил «вельтмайстер», размял сухие, кривоватые пальцы и грянул «Катюшу». Потом дружным хором спели несколько любимых маминых песен.

После торта Валерка позвал покурить, точно не знал, что я никогда сигарету к губам не подносил. Я понял, что брат хочет поговорить без лишних ушей и согласился. Отношения у нас не сказать, чтобы очень уж теплые, но и чужими мы друг другу не были. Валерка с детства учил меня приемам боевого самбо и карате, потом за руку отвел в секцию бокса и познакомил с тренером Иваном Захарычем Демидовым, за что я буду по гроб жизни ему благодарен. Но в силу большой разницы в возрасте и расхождений в интересах друзьями мы не стали. Я знал, что у меня есть старший брат, к которому я в любой момент могу заявиться без приглашения и попросить помощи, Валерий чуял во мне самостоятельного мужика, с советами и подмогой своей не лез, лишь иногда интересовался как дела.

- Слыхал, бригадиром ты стал, – без вступлений начинает Валерка, как только мы вышли на лестничную площадку. – Не боишься?

- Кого?

- Ножа, пули... зоны.

- Нет, не боюсь.

Валерка долго молчит. Курит, стараясь выдыхать дым в сторону от меня. Сыщик, так тебя разтак, откуда только узнал...

- Зачем тебе это дерьмо? – спрашивает, вдавливая окурок в консервную банку-пепельницу. – Один раз вляпаешься, всю жизнь не отмоешься. У тебя же будет хорошая профессия, хочешь, устрою в автосервис, станешь неслабые бабки зарабатывать. Или ты уже привык деньги просто получать? Хорошо нынче платят за рэкет?

- Хм, да уж побольше, чем тебе, а потом, ты ведь знаешь, я не для себя потею.

Валерка пренебрежительно фыркает.

- О матери не беспокойся, деньги на операцию и лечение мы соберем...

- Ага, соберете, особенно ты, собиральщик каких поискать!

Я говорю довольно резко, имея в виду, что на одну свою официальную зарплату не берущий мзды Валерка будет очень долго копить нужную сумму.

- А детей на что кормить станешь? Такими темпами эти деньги матери уже не понадобятся.

Брат зажег еще одну. При свете слабосильной лампочки его лицо кажется желтым и высохшим как антикварный пергамент. Он хмыкает, в недоброй насмешке обнажив крепкие, прокуренные зубы.

- Хочешь сказать – соберешь сумму и уйдешь от Фрола?

Готовый вырваться утвердительный ответ спотыкается где-то в груди, несколько секунд я задумчиво молчу. Валеркин взгляд тускнеет, он отворачивается, молча тягая сигарету. Слышно, как за нашей дверью дядя Коля наяривает какой-то бравурный марш, громко кричат в прихожей Олька с Полинкой, выдирая друг у дружки старую игрушку.

С удивлением отмечаю как стыдно признаться брату, что мне по нраву собственная нынешняя жизнь. У меня есть работа, за которую хорошо платят, и в принципе, как мне казалось, я еще никого не обидел не по делу, не спускал свору на безвинного. Но чувствовал, что затягивает. Не быть шестеркой у маленького Крестного отца Фрола, а иметь свое место в хорошо отлаженном механизме, как теперь говорят, организованной преступной группировке. Слово «преступная» меня напрягало не особо. Я не находил ничего криминального в «крышевании» коммерсов и барыг-купи-продай. Не мы, так другие шерсть с них состригут. Это больше походило на платную охрану, гарантию безопасности от стремительно растущего быдлячего стада отморозков.

- Сначала соберу деньги, потом посмотрю, что делать дальше.

- А я тебе скажу, что дальше, – Валерка с досадой отщелкивает окурок вниз по лестнице. – Дальше тебе захочется крутую тачку, классных шмоток и красивых телок. К хорошему очень быстро привыкают, ради этого ты начнешь убивать и станешь метить на место Слона и выше. Но среди твоих хозяев дураков нет, или шлепнут или подставят, если еще раньше не словишь перо в печень от какого-нибудь вокзального урки... Вот так вот, брат... Знаешь, Андрей, я тоже не святой, грехов у меня уйма, учить тебя жить не собираюсь, но заруби себе на носу, никакой помощи от меня не жди, отныне мы в разных окопах.

- Не слишком ли громкие слова? – говорю, нервным смешком пытаясь унять непонятную дрожь в теле.

- Других не будет.

Валерка, прошел в квартиру и крикнул Марине, чтоб собирала детей домой.

Пролетел год. Я оброс полезными связями и преданными парнями. Группировка Фрола росла, подминая мелкие банды и все новых барыг, осваивала свежие виды деятельности. Как грибы после дождя на подшефной территории стали возникать кафе, залы игровых автоматов, торговые точки. В сферу влияния Фрола входили традиционные проституция, торговля наркотой, уличные кидалы-наперсточники, парочка групп профессиональных автоугонщиков.

В моем распоряжении теперь четырехлетний БМВ третьей серии, как полагается – черный, доставшийся от какого-то не слишком аккуратного дяди, а у парней появились три новенькие «девятки».

Помимо Квадрата я привлек на «службу» еще нескольких ребят из боксерской школы, теперь в моем подчинении бегает около трех десятков «бычков». Фрол через Слона стал поручать нам серьезные задания, чего, как говорили, никогда не делал при Вальке. Однажды впятером вылетали в Новосибирск выручать из передряги какого-то нужного Фролу коммерсанта, пришлось пободаться с тамошними братками.

Маме сделали операцию в хорошей клинике, она уже прошла один дорогостоящий курс химиотерапии, на очереди еще два. На время маминой реабилитации Марина с детьми переехала к нам, а я, чтоб не мешаться, ночевал то в “Полюсе”, то у Миши Рваного, каждый день личным визитом или по телефону справляясь как дела дома.

В начале сентября меня для серьезного разговора вызвал в «Три коня» Слон. Поспрашал о том о сем, поинтересовался о моих отношениях с братом, попенял мне на их отсутствие и рассказал об одной своей проблеме. Как оказалось, на спорной с грузинами территории в обход моратория кто-то открыл шалман-кафешку. Анзор мажется, обвиняет Фрола. Человечка уже подсылали – мутно там, хозяин так и не показался, обещался завтра в десять, только, как чуял Слон, не настоящий будет хозяин, сявка подставная. Наша задача-разведка легким боем, нужно так прижать шалман, чтоб истинный владелец все же объявился. Пошуметь, припугнуть, стрелку назначить и в сторону, дальше авторитеты сами разберутся.

- Да, – точно вспоминает Слон, напоследок пожимая мне руку, – и чтоб без волын, у вас и руками неплохо получается, нам серьезная кровь сейчас ни к чему. Работайте под залетную урлу, на случай если нагрянут менты, будете чистыми.

Что-то мне в этой истории сразу не приглянулось. Нутром чуял – не так тут чего-то, но конкретнее выразить свои предчувствия не мог. Вечером рассказал все Мише Рваному. Рваный выслушал молча, лишь однажды почесал изуродованное ухо, когда я упомянул про запрет Слона на огнестрел.

- Ну, Миша, что скажешь? – спрашиваю, закончив повествование.

Рваный как-то неопределенно скривился. Недавно он говорил мне, мол, у набравшего силу Фрола начинаются проблемы. К вечным спорам с грузинами приклеились какие-то непонятки с Васильевскими. Миша тогда предположил, что если так пойдет дальше против упрямого Фрола начнут войну, потерявшие терпение конкуренты будут бомбить его барыг, отстреливать рядовых боевиков, то есть нас, а потом и до него самого доберутся. Все, что Фролу сейчас нужно – это поддержка воров в законе против Анзора.

- Думаешь, это заведение Анзора?

- Ну, может, не его личное...

- Значит, Фролу понадобилась жертва? – спрашиваю медленно, отказываясь до конца осознавать прискорбный факт намечавшейся подставы.

- Ты быстро учишься, Старый, – безрадостно скалится Миша. – Фрол с Малютой вполне способны и не на такое, так, что шпалер с собой все же возьми. Я так подозреваю, хоть ты и на хорошем счету, не в пример Вальку, но больно уж чистенький, хоть и по фене ботаешь как рецидивист. Таким до конца не доверяют и на заклание посылают первыми. Возьми волыну, потом как-нибудь отмажешься.

Отказаться? Думаю, Вова Борода со своими садюгами только рад будет подвернувшейся работенке, сразу сдохнуть не позволят. Можно сбежать, спрятаться, в надежде, что Фролу не долго осталось. Но тогда под удар попадает мама, Валерка... Прятаться всем? Ментов привлечь? Дохлый номер. Менты у Фрола с рук кормятся, еще и искать помогут. Матери при любом раскладе будет худо.

После долгих размышлений решаю сделать, как посоветовал Миша, тем самым попробовать помочь Фролу освободить трон. Перед выходом из «Полюса» избавил оружейный тайник от одного «макарова». Может это все лажа и зря мы с Мишей напрягаемся, но если Фрол вздумал отдать нас на съедение, чтобы сходка потом его пожалела и встала на Анзора, то он близок к провалу, я свою жизнь отдам очень задорого и еще неизвестно кого объявят терпилой.

Пресловутый шалман оказался очень не дурен снаружи, в отделке чувствовались вкус и рука профессионала-художника. Оставалось недоумевать, как наши прохлопали обустройство симпатичного ресторанчика практически у себя под носом. И место оживленное, на широком проспекте, рядом с остановками наземного транспорта и кучей магазинов. Сама кафешка находилась в тихом переулке между рядами сталинских шестиэтажек. На ее существование указывала видимая с главной проезжей части рекламная вывеска над тротуаром.

Мы оставили «девятку» у бордюра и вчетвером завалились в указанную на вывеске точку общепита. Внутри ничего особенного, но и не стремно. В стилизованном под средневековый, менестрельный быт небольшом зале всего на десять столиков с двумя приватными кабинками с огородкой «под камень» витал остаточный запашок масляной краски. На стенах развешены мрачные панно выполненные под старинные гобелены с изображениям сцен псовой охоты, чередующиеся со светильниками в форме факелов.С толстых потолочных балок на черных цепях свисают железные люстры в виде королевской короны. Массивная барная стойка с меню в оргстекле, полки с неплохим набором импортных и отечественных бутылок спиртного за спиной у худосочного бармена в белоснежной рубашке. Отсутствие бильярда и подиума для стриптиза вопреки мрачному антуражу недвусмысленно указывало на обывательско-семейную ориентированность заведения.

Возле каждого столика по четыре стула с высокими спинками, похожих на королевские троны. В столь неурочное время шалман был полупуст. Две средневозрастные парочки за столиками у зеркальных окон да один щуплый интеллигент в круглых очках с темными линзами смачно поглощал какой-то салат, запивая пивом из толстостенной кружки. Чеканя шаг, как революционные матросы погородской мостовой, мы протопали через весь зал и по-господски расселись в дальнем углу. Буба принес со стойки меню и начал изучать, водя пальцем по строчкам и как второклассник на уроке чтения старательно проборматывал наименования блюд.

Минут через пять, покачивая роскошными бедрами, к нам подплыла грудастая официантка далеко не первой свежести. Надменно надув пухлые, расцвеченные красной помадой губы, с полминуты она с откровенной неприязнью нас разглядывала. Спортивные костюмы парней не вызывали в ней никакой симпатии и даже моя фирменная джинсовая куртка не смогла помочь делу.

- Выбрали что-нибудь?

Тетка вытащила из кармана передника блокнот с остро отточенным карандашом и приготовилась записывать.

- Макароны есть? – поблескивая золотой фиксой, спрашивает Зуб.

- Макаранов нет.

- Нет макаронов? – убивается неожиданным известием Зуб. – А что есть? Хотя, какая разница, тащи все, покажи, на что способна ваша тухлая рыгаловка.

- Все? – удивляется мадам. – Мальчик, а тебе не поплохеет?

- Где ты была, когда я был мальчиком? – нагло щерится Зуб, самодовольно откидывается на спинку трона и шлепает тетку ладонью по обтянутой черной кожаной юбкой ягодице.

Буба с Квадратом хором заржали.

- Вы жрать пришли или выёживаться?

Очень похоже, что эта расфуфыренная кукла в переднике видала и не таких перцев, самообладания ей не занимать.

- Дайте жалобную книгу! – неожиданно для всех фальцетом вопит Буба. – Сейчас я тебе, мымра щекастая, такого понапишу, Толстой охренеет! Оскорбляешь посетителей, а мы, между прочим, уважаемые люди!

- Ты писать-то умеешь?

Официантка сдаваться не желала, она чуть не свернула себе шею, оглядываясь через плечо в зал.

- Лёш! Лёш, пойди сюда!

Откуда-то сбоку материализовался неслабо прокачанный детина в черной футболке с изображением человеческого черепа, с ментовской дубинкой в волосатых лапах и явным вызовом в глазах. К нему на подмогу из-за стойки вырулил тщедушный бармен с бейсбольной битой наперевес. Они собирались нас выгнать, к гадалке не ходи...

- Что, парни, здоровья много?

Качок явно не понял с кем имеет дело и по привычке решил взять непослушных хулиганов на испуг.

- Ты – хозяин? – медленно поднимаясь с места, спрашивает Квадрат.

- А что, похож?

- Нет. По-моему, ты больше на кусок говна смахиваешь! Козлиного.

Мужик моментально покраснел как рак, по-львиному рыкнул, сделал широкийзамах дубинкой, но опустить ее кому-нибудь на голову не успел – со сломанной челюсть упал под соседний столик и затих. Официантка закрыло лицо руками и визгливо вскрикнула. Квадрат подул на кулак и широко оскалился.

- Зови хозяина, тётхен! Мы с ним децл потолкуем и отпустим.

Бармена как ветром сдуло, наверное, побежал звонить кому надо. Как раз то, что нужно! Я понял, что пора брать бразды правления в свои руки.

- Тебя как зовут, красавица?

- Тебе какая разница, сопляк?! Говнюки... Сейчас люди приедут, по стенкам вас размажут, понял?!

- Да понял я, понял.

Ее руки ходят ходуном, ей очень хочется склониться над глубоко спящим Лешей и как-то помочь ему. С обворожительной улыбкой на лице я подошел к ней и слегка приобнял за талию.

- Ты успокойся, мы посидим, трогать больше никого не будем, если нас самих не заденут. Леша немного полежит и встанет, не переживай сильно. Принеси нам кофейку и бутербродов каких не то, мы хозяев твоих тихо-мирно подождем, поболтаем и уйдем. Хорошо?

Убаюканная вкрадчивым тоном, она быстро кивает. Я понял, что непредсказуемых последствий женской истерики удалось избежать.

- Натальей меня зовут, – оборачивается прежде, чем отправиться передавать заказ на кухню.

- Вот и славненько, Наташ! Ну, неси кофейку поскорее!

Леша очнулся, когда мы уже выпили по чашечке довольно крепкого кофе. Очнулся и молча удалился в подсобку. Трофейная дубинка осталась лежать у меня на коленях.

Ждать нам пришлось недолго. Через полчаса к самому входу подъехала тачка, и в ресторан собственной персоной ступил Валек. Переступив порог, он оглядел помещение шалмана гордым орлиным взором. За ним в помещение вошли двое качков и жгучий, носатый брюнет с большими, масляными глазами.

- Кто это с ним? – спрашиваю я как-то странно дернувшегося Бубу.

- Джаба, двоюродный брат Анзора.

Я не особо удивляюсь этому прискорбному факту. Прав был Миша

Хозяйской походкой Джаба подошел ближе. От его новенькой куртки нестерпимо понесло кожей, хоть нос затыкай. Я не мастак определять возраст по внешности, особенно у кавказцев, но мне показалось, что Джаба мой одногодок.

Отодвинув стулья, мы встаем навстречу.

- Здорово, пацаны! – Брат Анзора приветливо улыбается, точно старых друзей повстречал.- Вы чего тут борзеете, нюх потеряли или район перепутали? Зачем людей моих обижаете, вас мама хорошим манерам не учила?

Буба вспыхнул как порох от поднесенного фитиля.

- Слышь ты, сраный Мимино! Горец манерный! Сиди у себя в районе, хлебай «боржом» и не суй свой клюв куда не следует! Усекаешь?

Большие, круглые глаза Джабы сужаются в две амбразуры.

- Ты за базар отвечаешь, рожа колхозная?

- Сам ты колхозник! – оскорбленно парирует Буба. – Джигит вонючий! Валите отсюда, пока мы вам ноги не переломали!

- Это наша точка, – негромко, но с нажимом говорит Джаба.

Мне вообще не понравилось, как он с нами разговаривает. Неспешно, спокойно, будто читает ребенку на ночь сказку. За этим чувствуется уверенность в собственных силах.

- Кто у вас старший? – спрашивает Джаба, точно не ему сейчас прожужжал все ухо Валек, указывая небритым подбородком на меня.

- Я главный, – говорю с чувством совершенной непоправимой ошибки. – Старым меня кличут. Слушай, Джаба, давай стрелу забьем, люди подъедут, перетрут... Чего мы как гопота помойная друг на друга тявкаем. Эта территория спорная, ты ведь знаешь.

Собственно, дело свое я сделал – раскрыл истинного владельца шалмана, теперь очередь «тяжелой артиллерии», пускай встречаются и решают.

- Хорошо, Старый, как скажешь, – неожиданно легко соглашается родственник Анзора. – Но мы заберем с собой этого!

Желтый и прямой как стрела палец Джабы протыкает воздух в Бубином направлении.

- Он меня оскорбил!

У меня все упало.

- Зачем он тебе?

- Шкуру спущу, не люблю болтливых, – отвечает кавказец и обаятельно так улыбается. – Шкуру спущу, а потом отпущу, если извинится.

Обнаглел Джабик, ох обнаглел! Это был прямой вызов, нужно адекватно реагировать, но я пока не видел, где тут подвох, ведь и дураку ясно, что мы сильнее...

- Слышь, бригаденфюрер, я что-то никак не въеду...

Квадрат поворачивается ко мне всем телом, на широком как стол лице недоумение.

- Их ведь четверо всего, не порвем что ли? Какого хрена он выпендривается?

Только я хотел сказать, что порвем, не фиг делать, снаружи взвизгивают тормоза, хлопают автомобильные двери. В шалман вбегает еще восемь человек. Все быки как на подбор, с крепкими борцовскими шеями и бритыми затылками. У троих в руках бейсбольные биты, кое у кого блестят на кулаках кастеты.

А вот и припрятанный козырь. Пришло отчетливое понимание, что сейчас раздерут на куски. Сбоку тяжко засопел Квадрат. Прикусив язык, завертелся как вошь на гребешке Зуб. Буба цыкнул сквозь зубы себе под кроссовки и начал наглухо застегивать куртку. Я сую Зубу дубинку Леши, чтобы немного успокоился. Соратник благодарно шмыгает носом и немного воодушевляется.

- Будешь прорываться к нашим, – говорю тихо. – Всех, кого найдешь – сюда.

Зуб и не думает отнекиваться – надо, так надо.

- Ну что, Старый, побоксируем? – издевательским тоном спрашивает Джаба.

- А ты умеешь?

- Пойдем на воздух, покажу.

- Вот уж хрена тебе, нам и здесь неплохо дышится, давай, подходи, кто смелый!

Джаба заметно помрачнел, видать, надеялся избежать разгрома заведения. Мы с Квадратом встаем плечо к плечу. Буба приводит в боевое положение складную телескопическую дубинку с металлическим шариком на конце, Зуб мерно хлопает себя по ляжке дубинкой отнятой у вышибалы.

Парней Джабы наши приготовления не слишком смутили, видать, не впервой махаться по-серьезному.

Полетели в сторону столики и стулья, нас обступили с трех сторон. Я тихонько толкнул Зуба в бок, чтоб был наготове. Путь на волю ему преграждают только сам Джаба и Валек, чисто гипотетически Зуб сможет пробиться за помощью, пока мы будем сдерживать дюжину бойцов дядюшки Анзора.

Они кинулись одновременно. Бубе сразу попали битой в голову. Квадрат свали двоих, я -одного, а потом нас смяли. Падая, я усек, как Валек хорошим хуком срубил Зуба возле выхода, тот даже ударить никого не успел, принялись вдвоем с Джабой топтать его лежащего...

Как я выбрался на улицу не помню. Голова гудит от ударов, рот полон крови. С тупым безразличием осознаю, что сесть в тачку не успею. Припадая на разбитое левое колено, иноходью дергаю вглубь узкого переулка, за мной с изрядным отставанием трое или четверо ребят Джабика.

Вздумали меня прикончить...

Бросил ставший бесполезным пистолет – всю обойму я высадил в этих гориллл. Какая-то тетка шарахнулась от меня в проезд между домами. Прозвучал выстрел, кто-то закричал. Снова выстрел. Пуля свистнула возле уха. Я втянул голову в плечи и продолжал ковылять на переделе сил. Рядом с тротуаром визгливо тормозит черная «волга».

- Прыгай! – полуопустив тонированное стекло, дико орет в окошко Миша.

Я кидаюсь к спасительной колеснице, хватаю ручку двери, и в этот самый момент пуля прилетает мне в бедро. Начинаю медленно оседать.

С перекошенным от страха лицом Миша выскакивает из-за руля и принимается обегать машину.

- Уходи! – кричу, – Миша, назад!

Рваный пинками впихнул меня в машину, с неприсущей ему ловкостью лихо перепрыгнул через капот и очутился за рулем. Вдавив педаль газа в пол, Миша рвет задним ходом, мастерски разворачивается на повороте во дворы и жмет вдоль набережной в сторону нашего района. Ушли бы, да как назло парни Джабы последним выстрелом попадают-таки в задний баллон. Раздался хлопок, набравшую неплохой ход машину мотнуло, колеса жестко встретились с бордюром, заставив «волгу» перепрыгнуть пешеходную дорожку и протаранить ограждение набережной. С изрядной высоты мы летим в черную воду. Я – молча, Миша – закрыв лицо руками и что-то крича. Потом меня ударяет в лицо и меркнет свет...

Глава первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Очнулся я от нестерпимого холода. А может от оглушительного зубовного скрежета, издаваемого моими стиснутыми челюстями, хрен тут разбери.

Лежу как тюлень на боку в затянутой ряской мелкой водице, абсолютно голый, даже носков на ногах нет. Весь в засохшей тине, с нитками бурых водорослей на синюшней коже, рекой воняю как старый водяной, крупной дрожью исхожу.

Где это я и кому понадобилось меня раздевать?

В голову помимо воли вползают мысли одна омерзительнее другой.

Приподняв голову начинаю озираться. Понятно, что река, но на нашу речку вроде не похожа. Очень странно. Может течением куда отнесло?Взгляд падает на торчащее одним концом из воды скользкое, черное бревно, успевшее за долгое время качания на речной ряби кое где покрыться буро-зеленым мхом. Покачивается себе тихонько от зыби, размеренно трется боками о скрипучий камыш, словно убаюкивает кого-то.

Выбравшись из топких зарослей на более твердую почву, оглядываюсь внимательнее. Широкая речная синь мирно блестит на жарком солнце, небо голубое, безмятежное как на детской картинке. Никаких признаков города, в десяти шагах от реки темнеет густой лес. На противоположном берегу аналогичный, наискучнейший пейзаж.

Кроме меня родимого кругом ни единой живой души. «Как же так?» – думаю. Я ж не пил, дурь не курил, помню все отлично. Били, пинали, стреляли, я стрелял куда-то, может и прижмурил кого наглухо, сам бил и пинал. Как по улице бежал, помню, Мишину рожу страхом сведенную также отлично припоминаю.

Удивительно, но чувствую себя просто превосходно, будто не со мной все происходило.

С растущим изумлением снова и снова ощупываю тело, шарю по простреленному бедру и не нахожу ни малейшего следа причиненного моей персоне ущерба. Что за чудеса?

Я снова к воде в надежде отыскать признаки Мишиного присутствия, но ничего, кроме все того же старого бревна не обнаруживаю. Да, похоже, я действительно тут один. Хрень какая-то! Падали мы с Мишей в черте города, чтобы попасть сюда, надо в закрытой машине проползти по дну несколько километров, а потом из этой машины выбраться на берег. Такое по зубам только киношным суперменам, но даже им потребовался бы акваланг и всякая другая снаряга, и где мои заслуженные раны? Прошли, затянулись? Ну не месяц же я тут провалялся!

Окончательно отказываюсь что-либо понимать!

Вернулся на сухой берег. Сел, в надежде согреться, обнимаю руками подернутые какими-то трупными пятнами, ледяные колени.

Блин горелый, где мои шмотки? Что за плоские шуточки?

Ладно, хоть живой. Сука все-таки этот Анзор. Падла кровяная. В ловушку заманил, джигит вонючий, спецом, видимо поджидали, кодлу наготове держали и валить собирались наглухо. Войны захотели. Будет вам война, дайте только выбраться отсюда. Козлы вонючие!

Меня стала обуревать дикая жажда мщения. Забили они на Фрола, на понятия забили, приехали и начали нас мочить. Спасибо Рваному вытащил, не то бы лежать мне сейчас в холодном морге.

- Спасибо не булькает, Старый.

Я аж подпрыгнул, да так в прыжке и повернулся на голос. Видать, незаметно для себя последнюю фразу произнес вслух.

Явился, не запылился!

Передо мной, уперев руки в бока, ничуть не стесняясь наготы, собственной персоной стоял Мишаня. Я заметил на его округлых плечах и выпяченном пузе бурые ошметки донных водорослей, видать, тоже где-то плавал. Бороденка всклокочена, зенки слегка ошалелые.

- Живой? – спрашиваю, сплевывая в осоку противный привкус реки.

- Типа того, – говорит невесело Миша и садится на корточки рядышком со мной. – Шмот-то наш где?

- Ты меня спрашиваешь? Найду, кто нас раздел – порешу тварей. Хоть бы трусняк оставили паскуды.

- Буду участвовать в расправе, – твердо заявляет Рваный с угрюмым блеском в глазах. – Я пока тебя искал в крапиве извалялся, шкура зудит как у прокаженного.

Приглядевшись внимательнее, замечаю россыпи красных волдырей на Мишиных конечностях и выпирающем животе, но ни жалости, ни сочувствия к собрату по несчастью во мне не зашевелилось.

- Где мы, кстати?

- В упор не понимаю, – хмыкает Рваный. – Тут река, там лес кругом, мы явно не в городе. Ясно одно – нечего тут лясы точить, обрываться надо, делать чего-нибудь, предпринимать...

А что делать? С голой жопой много не предпримешь. Для начала я собирался надыбать одежду, а потом выяснить где нахожусь и почему в таком непотребном виде. Я встал, поиграл плечами, сделал двоечку в воздух, подпрыгнул, присел. Нормалек, органон в полном порядке, отросток чем бы прикрыть да как назло ни одного лопуха не видно все осока да камыш выше моей макушки.

- Так пошли, – говорю. – Если спросят, скажем – нудисты-любители.

Миша немного поколебался, потом согласился. Топать решили вниз по реке до ближайшего жилья или чего-то где можно будет разжиться на халяву шмотками.

На ходу я согреваюсь, даже пот по хребтине пополз. Никогда не думал, что буду куда-то пробираться в чем мать родила. Дожили, что называется...

Безоблачное до этого небо зарябило тучками, потянул ветерок. Сочная прибрежная осока шелестит по голым ногам, земля мягкая и теплая, иногда кажется, ступаешь по чему-то живому. Очень скоро кромка густого подлеска приблизилась к воде едва ли не вплотную. Мы как Чингачгук и Пятница шагаем по узкому коридору между ленивой речкой слева и подступающим кустарником справа. Пробираемся сквозь заросли двухметрового камыша и жирной крапивы со стеблями толщиной в палец, спотыкаемся, материмся, застреваем в особо густых местах, но упорно прем напролом.

Силы с каждым пройденным метром начинают таять, обжаленная ядреной крапивой, посеченная ветками, кусаемая озверелым гнусом кожа болит и чешется. Начинаю чувствовать, что скоро не смогу сделать и шага от подавляющей волю усталости.

Первым не выдерживает мой попутчик.

- Все, не могу больше! – задыхаясь объявляет Миша.

- Давай еще немного, гляди, вон лес кончается.

Чуть впереди, насколько я смог понять, лес резко уходит вправо, и там перед нами должно открыться нечто вроде прибрежного луга. Пройдя метров сто, мы понимаем, что так оно и есть: нашим алчущим взорам предстает недавно скошенный, изумрудного цвета луг и вытащенная из речки, перевернутая вверх дном деревянная, широкая лодка. Ближе к корме в правом боку гораздо ниже ватерлинии зияет, проломленная чем-то острым, дырина с кулак.

Удобный, пологий берег и вытоптанная до желтого песка дернина указывают на имеющийся в том месте многолетний сход к реке.

Наконец-то признаки разумной жизни, еще не конец мучениям, но надежда на избавление появилась нехилая.

Пока мы топали, к нам из-за плеч вытянуло ветром широкую грозовую тучу. Неожиданно и совсем близко сверкнула молния, трескучий удар грома раздался как выстрел из полковой гаубицы, налетел ветер, все вокруг разом посерело. Немедленно вдарил крупный ливень. Мы наперегонки припустили к перевернутой лодке. На бегу я выхватил из камыша метровую, скользкую корягу с раздвоенным концом, скорее всего, подпорку для чьей-то удочки. Вдвоем ухватились за борт лодки, приподняли и поставили кромкой на эту корягу как на подставку. Забурились под эдакую крышу, сидим зубами лязгаем, синие как курята ощипанные. Ливень по лодочному днищу полощет, к нам захлестывает, гром бабахает, ветер свищет свирепыми порывами, лодку шатает, изрядно похолодало. Вот еще напасть, думаю, так и до воспаления легких недалеко.

Миша сидит, съежился как перекормленный воробей, бороденку свою дрожащей лапой наглаживает. Я, к слову, тоже не идеально выбрит, щетина будь здоров, двухнедельная наверно.

Гроза бесновалась с час, пока туча не уползла дальше. За это время мы успели окончательно продрогнуть, мышцы начинает сводить от дрожания. К нам под лодку заполз маленький, настырный ручеек, начал накапливаться в лужу. Чтобы не сидеть в воде пришлось двигаться к корме, где сквозь дыру бежали быстрые капли, тесниться теперь между двух луж.

- Ты в том шалмане скольких положил? – спрашивает вдруг Миша.

- Я знаю? – отвечаю. – Палил в кого-то, не факт, что положил, но попал – точно. И еще попаду, дай только добраться до тех, по чьей милости я тут.

- Ты тут по милости Слона, я думаю.

Гроза, огрызаясь, утащилась прочь. Солнышко, как ни в чем не бывало, снова принялось палить точно в пустыне. От мокрой травы потянуло душными испарениями, снова становится жарко.

- Разберемся, Слона, – говорю, – или не Слона. Пошли давай.

Как пингвины, шлепая пятками по чавкающим, скользким лужицам, мы вылезли из укрытия. Хотелось побыстрее перестать дрожать и прогреться до нормального человеческого состояния.

Мой бородач вдруг выкинул руку с указующим перстом в сторону темнеющей вдали кромки леса.

- Старый, глянь!

Я повернулся. Метрах в двухстах от давшей нам приют лодки в обрамлении кустарника угадывалась светлая, соломенная крыша какой-то низехонькой постройки. Рыбацкий домик, ангар для катера иль еще что – не разглядеть. Понятно, что впопыхах под начавшимся ливнем мы не сумели его заметить.

- Пойдем, – говорю, правя шаг на этот домик, – поглядим, что там за хибара.

Очень быстрым шагом наискось разрезаем луг. Домик оказался и впрямь крошечным. Да и не домик, а полуземляночка древнего возведения, соломой крытая, с единственным оконцем в сторону речки. Дверца без всякого замка. Внутри уютный полумрак, пахнет старой пылью и сушеными листьями. В углу стоит грубо сколоченный стол и две короткие лавки. Больше ничего. Ровным счетом. Ни табурета, ни топчана, ни печки-буржуйки. Предназначение сей постройки нам осталось неизвестным, зато в углу среди шести пустых деревянных бочонков литров на десять каждый я обнаружил два пропыленных, серых дерюжных мешка. Один оставил себе, второй протянул брату по несчастью.

- Держи, Маугли. Разорви по швам и сраку себе прикрой, а то сияет как луна в безоблачную ночь.

- На свою погляди, – буркает Миша и принимается мудрить с тряпкой.

Прикрылись мешковиной как полотенцами после бани с узлом на бедре, снова вышли на жаркое солнышко. Пощурились, огляделись, да и наглядели в скошенной траве дорожку колесами наезженную, от реки в сторону леса весело бегущую. Решили, что на пустынном берегу нам ловить нечего, надо топать до людей по этой самой дорожке, ждать неизвестно чего и ночевать в землянке совсем не улыбается.

Впереди, сверкая белыми, наетыми икрами, топает Миша. Идем мы таким макаром километра четыре. Дорожка сначала приняла близко к лесу, затем отбежала к кромке ржаного поля, после чего нырнула в поросший диким кустом овражек. Все облака укатились влево от нас, стало еще жарче, я начал опасаться, что сожгу себе шкуру, хоть и выглядит она неплохо загоревшей. В небе наперебой щебечут птахи, пахнет разнотравьем, стрекочут кузнечики, жужжат пчелы, лепота, одним словом. В такую пору не пыхтеть куда-то на своих двоих, а на пляже с пивком валяться. Ну, ничего, надеюсь не долго нам бродить осталось, должны бы уже куда-нибудь да прийти.

Едва наша дорожка под небольшим уклоном вверх выскочила из овражка, мы наталкиваемся на деревушку, компактно расположенную на пригорочке возле опушки редкоствольного соснового бора. Из-за густой, обволакивающей все селение зелени почти не видно домов, издали я насчитал не больше шести жилищ. Нам больше и не надо, цивилизация сейчас всюду и договориться с людьми можно везде. Однако, живописное местечко, достойное кисти члена союза художников, не меньше. Красиво как в сказке.

Не сговариваясь, мы прибавляем шагу, ноги сами понесли нас к человеческому жилью как верблюдов к оазису в безводной пустыне.

- Ничего не замечаешь? – спрашивает на ходу Миша.

- Нет, а должен?

- Столбов нету.

- Каких еще столбов? -спрашиваю.

- А никаких. Ни телефонных, ни электрических.

Точно. Ни одного столба, ни одного провода к деревне не ведет.

- Может, с той стороны, не видно нам, – делаю смелое предположение

- Может, – не очень уверенно жмет плечами Миша.

Дорожка в деревню проходит под двумя огромными липами, соединившими свои пышные кроны, образуя тем самым некое подобие высокого, арочного свода. Возле этих лип возится с какой-то деревяшкой полуголый пацан лет одиннадцати. Нас он заметил давно, делал вид, что занят, а сам украдкой наблюдает, пока мы подойдем ближе.

- Э, малой, телефон у вас где? – спрашиваю ласково, приблизившись к мальчугану.

Парнишка в полном ступоре с минуту нас разглядывает, затем разворачивается на черных от въевшейся земли пятках и молчком чешет в деревню.

Блин, напугали мальца видом своим непотребным, он теперь бог весть что про нас подумать может. Психику бы не надорвал. Хотя современного ребенка трудно чем-то напугать до мозгового расстройства, он ужастиков всяких пересмотрел больше, чем книжек прочитал. Городские дети, по крайней мере стопудово такие, не знаю насчет деревенских. Да и этот может не местный совсем, а к бабушке на каникулы приехал.

Вступаем под тень лип, медленным шагом ползем по главной деревенской улице. И тут нас поджидает культурный шок. Со стороны деревенька казалась вполне себе обычной, старой, русской, каких тысячи, но вблизи оказалось, что слово «старая» к нашему случаю подходит едва ли. Видел я деревни, сам в деревне родился и рос, но такого убожества лицезреть еще не доводилось. Найденную нами на берегу землянку я отнес к частным случаям, мало ли какие тараканы в голове у построившего ее хозяина, да, видно, тут по всей деревне у всех нехилые закидоны. Ни одного нормального дома! Сплошь полуземлянки и врытые в грунт сараи древней постройки. Не старой, не ветхой, а именно древней, чтоб в наше время так строили еще поискать надо. Крыши, где соломой крытые, где дерном каким-то обложены, оконца крохотные, трубы печные не торчат. Заборов почитай, что нет, они везде низкие, перешагнуть можно, но курица не убежит.

Ан нет, соврал я, вот домик достойный, в саду яблоневом прячется. Прямо в середине деревушки. Калиброванного, светлого бревна, с выкрашенной красным тесовой крышей, оконца все те же махонькие, зато ажно шесть штук на широком фронтоне, какой-то особой резьбы по дереву не наблюдается.

Во дворах, что мы прошли ни души. Кроме того пацаненка мы вообще никого не видели. Квохчут по сараям куры, шумят невидимые коровы, где-то ржанул коник. Человеческое присутствие ощущается, но не очевидно.

- Пойдем, стукнем, – на крутой дом показываю. – Уж тут-то должен быть телефон, поди, не на краю света живем.

Приблизились. Надел обширный, соток тридцать, не меньше. Несколько сараюшек, колодец. Полуземляной этаж у дома все же есть, подвальное хранилище для урожая, наверное, на второй ведет крытое крыльцо с правого сбоку. На дворе опять же никого не видать, будто вымерли все, даже собаки с кошками.

Скрипнула под Мишиной ногой первая ступенька крыльца. Дверь тотчас отворилась и на площадку вышла пухлая лицом тетка лет пятидесяти, в выбеленной холщовой рубахе и такой же непонятной юбке до пят. Уставилась на нас, глазами хлопает в непонятках абсолютных.

- Добрый день, мадам, – вежливо так говорит Миша, с нотками извинения в голосе. – Нам бы телефон, домой позвонить, чтобы забрали, туристы мы, от своих, знаете ли отстали, пока купались, одежду нашу кто-то спер.

Тетка шары наружу выкатила, охнула коротенько, обмякла и бряк с крыльца безвольным холодцом в обморок прямо здоровяку моему в руки.

Я машинально дерюгу свою на бедрах проверил – вдруг сползла, не за просто же так баба без чувств свалилась...

Сзади слышится быстрый топот. Я не успеваю обернуться, в затылке черной вспышкой рвется бомба, и в следующий миг сознание упархивает из моей головы как бабочка из сачка незадачливого натуралиста.

Глава вторая

Сколько времени прошло не знаю. Башка трещит, будто с бодуна. Полумрак. Лежу в каком-то сарае на соломенной подстилке, бочина затекла спасу нет. Ноги связаны, руки за спиной тоже чем-тозавязаны. Нормальный ход...

Изловчившись и немного покряхтев, сажусь. Прислоняюсь к бревенчатой стене. Затылок на прикосновение отзывается резкой болью. В кровь разбили суки. Интересно чем: битой или железкой какой? Найду – покалечу.

Сидя я совсем оклемался. Голова болит, но уже не так сильно, наибольшее неудобство и боль причиняют стянутые на крестце руки. Чувствую себя пленным партизаном утром перед казнью. Буйная фантазия с готовностью подсовывает картину прихода за мной двух тугомордых эсэсовцев в гимнастерках с закатанными рукавами. Гнусно ухмыляясь и матерясь на немецком, они выпинывают меня на свет Божий в последнюю прогулку до эшафота.

Усилием воли избавляюсь от навязчивого видения. Знать бы кто за мной придет на самом деле... Что кто-то в итоге явится сомнений никаких. Связали и бросили тут не для того, чтоб помер, коли хотели убить, давно б убили. Хуже, если угодил я в волосатые по самые уши лапы дядюшки Анзора, этот выродок прежде чем прикончить, пытать будет, возможно, лично...

Чтоб занять время начинаю осматриваться. Солома, на которую меня бросили, оказалась свежепостеленной, со слоем прелых опилок под ней. Весь сарай поделен перегородками на несколько частей, свет и свежий воздух проникают через два не застекленных окошка толщиной в бревно и длиной в полметра. Конюшня, должно быть, да и пахнет тут соответствующе. В дальнем углу кто-то мне невидимый все время шумно вздыхает и встряхивается, переступает ногами. Лошаденка или жеребчик. Припомнилось детство. В ту пору лошадей в деревнях уже почти не было, но в нашей еще оставалось несколько кобыл и старый, пегий мерин. Их хозяин, бывший председатель Матвей Егорыч часто разрешал ребятишкам покататься на коне с последующей чисткой и купанием, а по зимним праздникам Егорыч запрягал в сани серую лошадку Мышку и развлекал народ катанием.

Да, давненько это было, будто в другой жизни...

Мой сосед по неволе неожиданно подает голос, громким, отчетливым всхрюком заставив меня испуганно подпрыгнуть на затекшем седалище.

Свинтус! Никакой не жеребчик. Меня передергивает, ибо с детства безотчетно и сильно не люблю свиней. Не переношу этих тварей, хоть режьте! Живых, естественно, приготовленных употребляю в любом виде за милую душу, шашлыка или нежных отбивных могу ведро сожрать.

Совсем не считаясь с моим бедственным положением, ехидная память изрыгает давно слышанные россказни о дикой прожорливости и всеядности хрюшек. Взрослой свинье будто бы по силам слопать человека. Целиком, со всеми потрохами. Крепости зубов и пищеварения хватает даже на самые толстые кости и череп. Излюбленный прием некоторых гангстеров прятать улики, нежелательных свидетелей и личных врагов – скормить терпилу свиньям, частенько живьем и в полном сознании. Жуть, в натуре, но чистая правда, зуб даю! Против гангстеров я ничегошеньки не имею, каждый в этой жизни вертится как может, но смерти такой ни другу ни врагу не пожелаю и уж тем более – себе.

Кстати, где же мой старый сердечный дружище? Что-то я его здесь в упор не наблюдаю...

Тут одно из трех. Либо порешили Мишаню, либо в другом месте держат, либо он заодно с теми, кто меня по жбану вдарил. Четвертого не дано как ни крути. А, нет, дано, есть еще один вариантец, самый неправдоподобный – Мише удалось убежать.

Сижу я подобным образом довольно долго. Когда совсем надоело решил подать голос.

- Эй, кто-нибудь! – кричу. – Есть живые?! Алё, гараж! Люди-и-и...

С полчаса поорал – без толку, никакого результата, только глотку надсадил. Стало мне совсем грустно. Ладно по башке треснули, связали, но зачем издеваться, голодом морить, да и отлить бы уже не мешало...

Еще полчаса попел песни что первыми на ум пришли, потом покемарил на неотлеженном боку, пока меня яростным рыком не разбудила собственная, алчущая пищи, утроба. В жизни не слыхал, чтоб живот издавал такие звуки, аж не по себе сделалось.

Когда в углы моего узилища начали сползаться сумерки, одна из створок двойной двери сарая распахнулась и внутрь с тяжелым деревянным ведром в руках вступил долговязый юный фраерок. Боромоча, что-то несвязное, он проплюхал мимо меня в тот угол, где вздыхал невидимый мне хряк. Я успел разглядеть мешковатые одежды и топорик на длинной ручке заткнутый сзади за пояс детины.

Слышу как он тихонько ласково болтает с животиной, извиняется, что поздно кормит. Раздался сухой звук пересыпаемого зерна, затем громкое благодарное чавканье.

Судя по приближающимся шагам парень двинулся в обратный путь.

- Эй, дружище! – говорю, едва он попадает в поле зрения. – За каким чертом меня тут удерживают? А? Чего молчишь? Немой что-ли? Где я? Слышь, дятел, в рог хочешь? Эй, не уходи! Стой, падла...

Парниша с пустым ведром даже не взглянул в мою сторону, так же молча как и пришел покинул мою темницу, громко стукнув за собой дверью.

Под стереотипное описание анзоровской шестерки паренек явно не подходил. Рожа больно славянская, Анзор не любит таких.

Хм, интересно, чем же все-таки это закончится?Не успел я додумать сию полезную мысль, как снова отворяется входная дверь. Внутреннее чувство подсказывает, что на сей раз это ко мне посетители. Закрываю глаза, принимаю расслабленную позу и тихо жду.

Очень плохо, что я связан. Ну просто хреново...

Шаги. Много тяжелых шагов. Человек шесть. Напрягаюсь внутренне, хотя толку от моих напряжений сущий ноль.

- Так вот ты каков... разбойничек...

Рокочущий как у священника голос заставляет меня слегка повеселеть и облегченно выдохнуть. Это явно не Анзор...

- Здоровый ломоть... Возденьте-ка на ноги.

Слышу приближающийся топот, аж земля дрожит, сильные руки с двух сторон подбирают меня под микитки, рывком ставят стоймя.

- Ты чичи-то свои бесстыжие отвори, – басит тот же голосина. – Отвори, говорю.

Я приоткрываю один глаз и тут же в удивлении вытаращиваю второй.

Передо мной группа людей в весьма странных одеждах, словно с картинки на тему средневековой жизни сошедшие. Рубахи серые без узоров, штаны широкие тоже серые, но потемнее, в сапоги заправлены, на широких поясах у кого меч, у кого ножик длинный болтается. Пятеро. Посередине толстый и не в меру бородатый дядя на Карабаса Барабаса похожий, морда красная, щекастая, дышит тяжко, с сипом. У троих в руках коротенькие копья.

Те, что меня с пола поднимали, так по бокам и стоят. Рослые, крепкие. Левый на мое плечо вылупился, черного скорпиона разглядывает, аж дышать забыл.

Итого семеро... козлят...

Мыслекрут завертелся как настеганный. Осыпали их тут чем-то что ли? Параллельная реальность какая-то...

- Вы, мать вашу, кто такие? – говорю хрипло, не желая верить собственноочно увиденному.

- Ты, тать, помалкивай покуда, – отвечает Карабас. – Ты сейчас дышишь только потому, что я этого хочу. Уразумел? А я пока этого хочу. Племянника, вот, спас. Хвалю. Но, чтобы жить дальше этого мало. Очень мало, на седмицу от силы... Но и за семь дней можно многое успеть, так ведь? Ежели с умом подойти. Ты ведь умный парень? Вижу, что умный, а коли не дурак, согласишься мне помочь и оказать посильную услугу.

Меня дико возмущает сама постанова вопроса: вырубили сзади, связали, голодом морят в каком-то сарае и еще имеют наглость просить об услуге. Дела так не делаются. Желание сотрудничать умирает в зародыше.

Да пошел ты, говорю устало, – гнида бородатая. Сам себе услуживай.

От резкого удара в живот сгибаюсь пополам и долго не могу восстановить дыхание. Рот заполняет кислая, тягучая слюна. Сплевываю под босые ноги. Сокрушенно покачав головой, что должно означать – напрасно ты так, парень, поворачиваюсь направо к обидчику и сую ему лбом прямо в зубы. Коротко, зло и сильно. Он явно не ждал такой прыти, увернуться не успевает. Думал, раз связанный, сдачи не смогу дать, хрен тут...

Принимаю спиной и шеей град ударов, затем следует мощный пинок под колени и я со стоном оседаю в унизительную позу. Тут еще этот, с разбитой рожей очухался, целится зарядить с ноги мне по харе.

- Бур! – рычит Карабас. – Оставь его!

Бур, это, видимо тот, который выхватил от меня головного. Жало я ему раскровянил знатно, всю солому перед собой искапал. Вижу, как он, послушный окрику бородача, с трудом душит в себе желание меня покалечить.

- Миша где? – спрашиваю исподлобья с колен.

- Какой еще Миша? – натурально так удивляется в бороду Карабас. – Медведь, что ль? Совсем там у себя в лесу одичал? Ну ничего, мы тебе голову поправим. Серебришко принесешь – прощу, тогда и проси чего пожелаешь, хоть медведя живого привести прикажу раз ты такой любитель.

Шестерки бородатого ржут как мустанги да и он что-то сквозь бороду булькает – смеется...

Я совершенно перестаю соображать, не понимаю чего от меня хотят эти люди и если б не ноющие места побоев, подумал бы, что это сон.

- Ладно, – гудит бородач, – поздно уже, почивать давно пора, а не с татями болтать. Хотел взглянуть на тебя, вот и приехал, не удержался. Все остальное тебе Овдей растолкует, бывай покедова, разбойниче, да помни – седмица у тебя!

Продолжая ухмыляться, они разворачиваются к выходу. Ловлю прощальный, полный ненависти взгляд Бура и понимаю, что обзавелся смертельным вражиной.

Да ладно, не он первый, не он последний. Переживу как-нибудь...

Я отползаю на свое прежнее место, солома нещадно колет открытые участки. Бешусь от того, что не могу подыскать объяснения происходящему.

Проходит совсем немного времени как снова отворяется дверь и ожидание новых впечатлений полностью оправдывается – на пороге возникает Михаил Евгеньевич Рваный своей собственной невредимой персоной. В том же странном прикиде из холщовых шаровар, длинной рубахе навыпуск ремнем узорчатым перехваченной, в кожаных каблукастых сапожках неопределенного цвета. С объемной двухведерной корзиной в лапах.

Миша внимательно оглядывается в дверях и решительной походкой подгребает ко мне. Кроме упомянутой корзины под левой подмышкой торчит тугой матерчатый сверток.

Поставив корзину около меня, Рваный шлепает сверху сверток.

- Сидишь?

Еще спрашивает. Рожа озабоченная, башка всклокочена. На его модном поясе красуется длинный нож в кожаном чехле. Не знал, что Рваный у нас такой ловкач: уже и приоделся и холодным оружием где-то обзавелся.

- Прости, что долго, – говорит, вынимает нож и режет мои путы сначала с рук, затем освобождает ноги.

Кровь бурным потоком с болью рвется по освобожденным венам, ругаясь вполголоса, начинаю растирать начавшие синеть запястья и щиколотки. Уроды, так и до гангрены не далеко...

Растираюсь я минут десять, пока руки с ногами не приходят в сносное состояние. Потом все еще онемевшими кончиками пальцев потер саднящий затылок. В месте удара отлично прощупываются бугор налившейся гематомы и засохшая кровяная корочка. Боль в голове притупилась, но трогать шишку все еще чертовски неприятно.

Рваный уселся на корточки возле корзины, двинул ко мне сверток.

- Одевайся.

Одежда это хорошо, надоело уже в дерюжной юбке, ноги исколоты да и зябковато уже как-то.

Начал я разбирать шмот и удивляюсь бурого цвета рубахе с вышитым широким воротом, каким-то парашютообразным порткам...

- Ты смеешься? – говорю. – Я это не одену.

- Ну ходи голый, другого ничего нет, не изобрели еще джинсы и футболки.

- Трусы с носками тоже не изобрели?

Издеваются, не иначе. Ладно, проглочу пока...

Скорчил кислую мину, чтоб знал Рваный как я недоволен, развязал свою людоедскую повязку, быстренько напялил выданное тряпье, пришедшее, кстати, в пору и приятное телу.

- Сапожки после подберем, размера твоего нет.

- Ну что ты, – говорю, – зачем мне, в таком наряде можно и босым бродить, хуже не будет.

Пройдя в темный угол, я с превеликим облегчением справляю малую нужду, для чего пришлось неприлично низко спустить не имеющие ширинки шаровары

- Эти черти хотя бы знают с кем имеют дело? – спрашиваю из угла, плохо сдерживая раздражение. – Я ведь пацанов пришлю – землю жрать станут, а потом живые будут люто завидовать мертвым. А, Мишаня, чего молчишь? Скажи что-нибудь, советник хренов... Это что за быдлан бородатый с кучкой дегенератов?

Рваный молчит как карась и с жалостью так на меня снизу вверх глядит, будто знает много чего страшного.

Я возвращаюсь и возвышаюсь над Мишей руки в боки, недвусмысленно требуя разъяснений.

Плохи наши дела, Андрюха, преданно глядя в глаза, наконец произносит Рваный убитым голосом.

Да? говорю. – А я и не заметил, извини, думал так и надо. Мало мне Анзора со своей кодлой, так еще какие-то ухари залетные наезжают... Ты можешь объяснить в чем дело? Я же вижу – ты знаешь! Кто это был? Где мы в конце концов?

Дальше, чем ты можешь представить.

Рваный поднимается на ноги, мы оказываемся лицом к лицу. Обостренным нюхом голодающего различаю слабый запах съестного, исходящий от оппонента. Жрал, гад, пока я тут валялся... и пил...

Пару минут смотрим друг другу в глаза, потом Миша заявляет, будто открытие века сделал:

- Старый, за этими дверьми – Русь.

Удивил, так тебя разтак...

- Да я вижу, что не Сан-Франциско! – говорю. – Думаешь, я совсем идиот? Я спрашиваю – где мы и что это за фраера меня напрягать приходили?

- Ты не понял, Андрей! – гнет свое Рваный. – Там Древняя Русь, настоящая. В прошлом мы.

Через несколько немых мгновений проглатываю внезапно поднявшийся к горлу ком и бахаю Мишане прямого правого в серединку лба. Он брякается на задницу, в изумлении развалив пасть.

- Сам знаешь за что, – говорю, встряхивая кистью.

Глава третья

Глава третья

Терпеть ненавижу когда меня дурачат и Рваный об этом прекрасно осведомлен, за что и в репу схлопотал. А Миша, даром, что умный, сам из породы доверчивых простофиль, такого на рынке обсчитать – раз плюнуть, ему в секту вступить как мне высморкаться, а главное – будет ведь верить и других с пеной у рта убеждать.

А я вот не верю. Ни в Бога, ни в черта, ни в инопланетный разум и лысым “хари-кришну”по улицам вопить ни за что не пойду. Меня бабка в пятнадцать лет крестила, насилу уговорила, так я с той поры в церковь не заходил. Не верю, не интересно верить...

Может не пришло мое время, стану еще набожным. Вон как Фрол. Тот уже второй храм на окраине города возводит, грехи земные, видать, припекают.

Поэтому зря Рваный это все затеял, не про меня та песня.

Вопреки моим предположениям, Мишаня не обиделся, а даже как-то оживился. Запустил руки в свою корзину и извлек пучок наструганных тонких сухих щепок бечевкой перетянутых. Вынул из развернутой ветоши два черных камушка, брякнул ими друг об дружку, высек жирную искру на промасленный фитилек. Зажег одну лучину из пучка, фитиль затушил обслюнявленными пальцами. Язычок пламени чуть больше свечного немного разогнал сгустившуюся в сарае тьму. При свете красного огонька от лучины, воткнутой в расчищенную от опилок землю, Рваный принялся выкладывать из корзины на постеленную тряпицу по-очереди: яйца, мягкий на вид сыр, полкраюхи хлеба, килограммовый кусман черного вареного мяса, пучок зеленой травы, еще куски чего-то съедобного и деревянную флягу с затычкой.

- Кушать подано, – покончив с сервировкой тряпки, объявляет Миша. – Жрать падай!

Отчего не пожрать? Желудок давно в позвоночник влип, тут не до гордости, на сытое брюхо и подыхать легче.

Пока я, вытирая руки о штанины, прилаживался к импровизированному столу, Миша довольно сноровисто поменял сгоревшую минуты за четыре лучину на новую. Я не оставил сей факт без замечания:

- Гляжу, ты неплохо приспособился.

Рваный усмехнулся.

И ты приспособишься, не боись, сам не заметишь как.

Нуну, – говорю. – Поглядим.

Миша согласно кивнул.

Ты, говорит, – бирляй давай, лучины догорят, темно, однако, станет.

Я и без его понуканий ем так быстро как могу, не ровен час – отнимут.

Рваный зубами вытягивает из фляги пробку.

Помянем, говорит и хапает из горлышка изрядный глоток. Погоняв хлебок между щеками, крякает довольно. – Дерни медку хмельного, Андрюша – полегчает.

Не рьяный я приверженец хмельного пития, не люблю, когда ноги от ста граммов ватными становятся, но помянуть усопших дело правильное.

Кого поминаем? спрашиваю, принимаю флягу.

Нас, кого ж еще, жмет плечами Рваный и смотрит пристально. – Ведь мы с тобой покойнички.

Молча делаю три глубокий глотка приятной на запах и вкус жидкости. Может и есть тут градусы, но не слишком много, исключительно для проформы.

Утерся я ладонью, мясцом несоленым зажевал.

- Рассказывай давай, – говорю, – только без фантастики.

Рваный закатывает глаза ко лбу, на котором все еще рдеет пятно от моего кулака. Я киваю: правильно, мол, понимаешь. Он вздыхает, морщится и качает головой.

- Хорошо, – говорит, – попробую без фантастики. Я буду называть факты, а считай. Мы когда на тачке в воду летели, весна была? А теперь – июль. Сенокос у них. Три месяца из жизни долой, так? Электричества нет, газа нет, связи никакой. Жилища и одежды видел? Оружие заприметил? Ни одного механизма сложнее колодезного ворота, для них колесо до сих пор чудо. И это не староверы, вернее, староверы да не те. Не вздумай брякнуть, что крещеный, могут на раз проблем подкинуть. Я так понимаю – язычники они, идолопоклонники, деревяшкам молятся да солнышку. Информации пока очень мало, в лоб спрашивать западло...

Я с совершенно безразличным видом запиваю хавчик. Пока ничто из услышанного меня не трогает и ничего не доказывает.

- Зря ты это Старый, – после недолгого молчания с сожалением тихо говорит Миша глядя перед собой, словно размышляет. – Зря не веришь. В прошлом мы, признаков куча, не сходя с этого места, я могу сотню назвать. Ты меня слушай, я все-таки институт окончил, а в истории шарил лучше всех на потоке. Ты пока тут сидел, я насмотрелся...

Разволновавшись, Миша оторвал зубами слишком большой кусок хлеба и слегка поперхнулся. Прокашлявшись, слезливо продолжает:

- А как насчет пули? Она у тебя в бедре? Нет? У меня тоже ни единого синяка, хотя отлично помню, как грудак от удара об руль трещал. Так что в нашем мире мы, скорее всего, жмуры, а как, зачем и кем сюда заброшены, не имею ни малейшего понятия.

Вот заладил: прошлое, прошлое... Ну нету в деревне столбов, нет электричества и газовых труб, нет тракторов и машин, есть землянки и люди бог весть во что одеты, так это полстраны в подобных условиях живет, тут как раз ничего противоестественного относительно нашего сермяжного бытия не вижу. А то, что ребятки эти с копьями чудные на всю голову я и без всякой мистики понял. По мне, так пусть хоть вверх ногами тут все ходят, староверы или еще кто, лишь бы меня не трогали. Шишку на башке я им так и быть прощу. Но не более того. Следующей стычки кто-то из нас не переживет...

Хуже всего то, что Мишаню я, по всей видимости, потерял. Охмурили Мишаню как дитятю малого, он, поди, уже и хату им отписал. Толку от него теперь никакого. Однако по загадочному его виду я понимаю, что Рваный приготовил что-то, способное меня очень сильно удивить. Решаю немного подыграть.

- Ну, лады, допустим, – говорю. – Дальше – что?

- А дальше, Старый, самое интересное.

Рваный затоптал каблуком огарок предпоследней лучины, забрал из моих рук фляжку и уверенным глотком прикончил остатки содержимого.

- В общем, – отдышавшись, говорит неспешно, – дядька тот длиннобородый это местный авторитет, боярин Головач. Держит масть в округе, все его уважают и слушаются как отца родного. Бизнес мутит с купцами в паях, крышует ремесленников, с питейных заведений долю имеет. Богатенький, конечно, пара домов-теремов, бабы, цацки, лошади, меха, оружие дорогое, холопы, дружинка своя бойцов в тридцать. Жена, детей четверо: три парня, одна девка. Двое старших отцу во всем подмога и опора, младший совсем сопляк, дите от молодой жинки. Жил не тужил, пузо да бороду растил. И все бы хорошо, если б три месяца назад на возвращающиеся с большого торга купеческие корабли не напали разбойники. И чего ведь удумали! К ночи в самом узком месте перекинули через реку толстый канат, привязали концы к деревьям, погрузившись в лодки, спрятались в камышах. Купцы шли, не опасались, дом близко, каждый поворот реки опытные кормчие с закрытыми глазами одолеют. Те выждали, когда головной насад упрется носом в натянутый над водой канат и остановится. Вдарили веслами, подлетели к бортам и давай бить оглушенный резкой остановкой торговый люд и наемную охрану без разбору. В слепой резне и нападавших и защитников купеческого добра становилось с каждым мигов все меньше и меньше. Насад, шедший вторым, свернул к берегу, а третий в темноте на полном ходу протаранил корму остановленного канатом головного судна. Треск, толчок, канат лопается, первый насад дергается вперед, хлебает развороченной кормой речную воду. Все, кто оставался на судне в живых валятся с ног. Кто-то выпал за борт, кто-то побился о снасти. Протянув вперед несколько метров, поврежденная посудина стала оседать на корму и быстро тонуть. В несколько минут все было кончено.

Миша замолчал, явно выжидая реакцию на свою басню. Погасла последняя лучина, стало темно как в пещере. Ну и ну, Шахерезада ты мохнорылая, эк, блин завернул, точно радиопостановку послушал.

- Очень трогательно, – говорю. – Сам придумал или в книжке прочитал?

- Быль из жизни.

- Не больно на жизнь похоже.

- На нашу не больно, – охотно соглашается Миша. – А на их в самый раз.

- И что дальше?

- Дальше? Слушай дальше. Выжило купеческих людишек в той стычке немного. Они выудили из реки израненное тело хозяина и, бросив на поругание разбойников оставшийся на суднах товар, ушли лесами. С ними был Бур, ты видел его, старший сын боярина Головача. Он и поведал папаше, как проворонил семейный прибыток в виде большого сундука с серебром, что находился на переднем судне. Это была законная доля боярина за год удаленной торговли на самых важных рынках. Представляешь, как он взъелся? И тут появляемся мы...

- А мы-то при каких делах? – задаю законный вопрос с изрядной долей удивления в голосе.

- А вот сейчас, – нагоняет тревоги Рваный, – всоси информацию как следует. В купеческом караване был еще и племянник Головача имечком Овдей. Он той ночью благополучно сгинул, не то утонул, не то зарубили в драке. Отгоревали, попели, все как положено. И тут мы с тобой полуголые хиляем по деревне. Стучимся в дом. Тетку помнишь? Это двоюродная сестра Головача. Она в обморок свалилась потому, что признала во мне своего пропавшего сына, а совершенно случайно проходивший с дружками мимо Бур угадал в тебе одного из лесных лиходеев, с которым лично бился на ножах на тонущем насаде.

- Ну и, – говорю, слегка потеряв нить рассказа.

- Господи! – шипит Рваный. – Андрей, врубись, наконец! Мы в прошлом, я в теле того самого Овдея, ты – в личине какого-то разбойника, усек?

- Плохо, – признаюсь я вконец сбитый с толку.

- Это еще не плохо, – говорит в темноте Миша. – Плохо то, что идет слух, будто серебро разбойники со дна речного удачно подняли и теперь, обрадованный нашему чудесному появлению Головач, требует от нас его возвращения. На все про все у нас с тобой неделя.

- Ничего больше не требует Головач? – интересуюсь вкрадчиво интеллигентно.

- Нет. Я им прогнал, типа не помню ничего, башкой ударился и ко дну пошел, а ты меня из воды вытащил, так как тоже не в себе и память потерял в следствии подобного удара.

Да уж, как в индийском кино. Злой раджа, сестры, племянники без памяти, сыновья, плохие разбойники...

Я начинаю потихоньку вникать в тему и прошу Рваного повторить вторую половину рассказа для пущего усвоения. Миша с готовностью исполняет мою просьбу, а я уясняю, что этот чертоган боярин серебришко свое благополучно упустив, ночей не спал, решал как ему богатство это возвернуть. Разбойнички, понятное дело, за здорово живешь отвоеванное в удачном набеге не отдадут, а своей армии, чтоб их заставить у Карабаса как назло не имеется. Нанять бы да денег жалко, слишком много воинов нужно и каждому заплати. В общем, дюже он кручинился по этому поводу. Но тут по счастливому стечению обстоятельств появляемся мы и тоже совершенно случайно его люди узнают во мне одного из разбойников виноватых в потере ценного имущества. Замочили бы сдуру да Рваный в роли внезапно ожившего любимого племянника не допустил смертоубийства, а возьми да и брякни, дескать, никак нельзя меня валить, ибо только я один могу сокровища вернуть, за что был ожидаемо обласкан хитроумным дядей, у которого мгновенно созрел дьявольский план. Согласно этой стратегической разработке, я должен вернуться в леса, отыскать разбойничью шайку, выведать где сокровища и вернуть их законному хозяину. Всего делов...

- Вот только не пойму, – говорю, – что у меня с мотивацией? Почему я должен уйти и вернуться с серебром, а не просто уйти и исчезнуть? Никак не въеду за какое место он меня прихватил? Я ведь один должен пойти? В крайнем случае с тобой. Что нам мешает просто свалить, вернуться домой, привезти сюда наших и устроить тут ночь длинных ножей? Почему этот бородатый упырь считает, что я ему чем-то обязан?

- Тут все просто, – говорит Миша, громко икнув. – Ты получишь десятину от суммы и возможность поступить к боярину на службу, начать жизнь заново, так сказать, тем более, что из старой жизни ты ни хрена не помнишь. Отличный шанс, скажу тебе.

Последние слова Миша заключил улыбкой, но глаза оставались серьезными.

- Понятно, – говорю, поднимаясь на ноги. – Пускай другого дурачка поищет. У него ж на роже написано – беспредельщик. Десятая часть... Ты сам веришь в эту ботву? Неужели считаешь, что, принеси я, чисто гипотетически, это серебро, он выдаст мне такую премию? Живому? Не, Мишань, честно, я думал ты – умный...

В абсолютной темноте я беру направление на предполагаемый выход из сарая.

- Ладно, – говорю, – счастливо оставаться. Спасибо за одежду, нормальную раздобуду – верну.

Делаю несколько шагов к дверям.

- Старый, стой! – пресекает мои поползновения Миша.

- Чего еще? – оборачиваюсь.

- Во-первых, куда ты пойдешь, ночь на дворе, а во-вторых, они тебя на копья наденут если один выйдешь.

- С какого перепугу? – спрашиваю. – Кто – они?

- Трое там, велено боярином не выпускать тебя живым, коли не согласишься. Посидим до утра, там поглядим.

Рваный коротко свистнул, раздался скрип открываемой дверной створки. На улице оказалось светлее, чем внутри сарая-свинарника. Лунный свет на мгновенье залил порог, затем его загородила плечистая фигура.

- Звал, Овдей?

- Не спать там!- начальственным тоном рявкает Миша.

- А мы и не спим, – обиженно тянет темный субъект и закрывает перед собой дверь.

- Я ж говорил – беспредельщик, ты весь в него по ходу. А что он там бредил по поводу семи дней?

- Да ничего особенного, сказал, что через семь дней обидится и все.

- Обидится? – переспрашиваю.

- Ага, только не уточнил как.

- Вы серьезно?

- По моему он был очень серьезен.

- Клоун, – выношу диагноз и опускаюсь на ощупь на свое прежнее место.

Действительно, ну куда я в ночь отсюда попрусь, да еще когда физической расправой грозят. Утро вечера мудренее, вот утром и попробую разобраться от чьей головы уши...

Глава четвертая

Не спится.

Рваный подгреб под себя почти все солому и храпит – стены трясутся.

Что за человек? И не мучает ведь совесть. Такого языком нагородил, хоть сейчас в союз писателей председателем...

А может правда в прошлом мы?

Древняя Русь...

А ну, представим на минутку чем это может нам грозить...

На ум сразу приходят Ярослав Мудрый, Владимир Красно Солнышко, Александр Невский, всплывает в памяти шапка Мономаха, та, что, якобы, шибко тяжелая. Еще вспомнил Вещего Олега, который все собирался за что-то мстить неразумным хазарам, какого-то Рюрика и князя Игоря, воевавшего с половцами. Перед глазами полуразмытой вереницей проплыли картины великих русских художников про витязя перед камнем, серого волка с каким-то фраером на спине, знаменитые полотна с мертвецами после Куликовского побоища, тремя богатырями и с Аленушкой возле заросшего пруда. В принципе, не так уж и мало, но на этом все мои познания по обозначенному промежутку истории родной страны заканчивались, любой школьник смог бы рассказать больше. Какого хрена мне здесь ловить? Что за ерунда? Дурдом на выезде...

Кстати, про дурдом. А не психи ли все эти ребята? Деревня дураков? Может тут колония какая для умалишенных? А может не колония, а совсем наоборот – психи с лечебницы на лыжи встали да тут и обосновались, нас с Мишаней случаем в заложники взяли? Или, опять же, староверы-отшельники, отринувшие блага цивилизации дуркуют? Киношники фильму про старину снимают? Зэки беглые?

Идей масса. Одна бредовее другой.

С зэками я, положим, добазарюсь. С киношниками, наверно, тоже. Труднее с отшельниками и психами.

В общем, я решительно отметаю версию с попаданием в прошлое. Этого просто не может быть, наверняка все намного прозаичнее и проще.

Рваный-то каков! Сразу повелся, признаков, говорит, куча. Да каких признаков? В рубище бегать с острыми палками да мечами бутафорскими на поясах еще не стопудовый признак. Чего ему не нравится? Вокруг вполне современный пейзаж, девственная природа, на самом деле как тысячу лет назад, но у нас в стране средняя полоса вся такая, от города отъедешь – заповедник. Ему бакланы какие-то в уши нагадили, он и рад стараться. Аналитик, мать его...

Собственно, отплясывать под чужую дуду я не собирался ни при каких раскладах, здесь они обломаются конкретно. Я ровный пацан и на всякую муть по доброй воле не подписывался, но, похоже, здесь это никого не волнует. Отсюда возникло решение – играть по предложенным правилам, прикинуться ветошью и по-тихому выкарабкаться из этого балагана.

Придумав приемлемый выход из стремной ситуации, я засыпаю полусидя рядом с храпящим на спине Мишей. С первым же петухом просыпаюсь. Утренний свет лениво заползает в узкие оконца, разгоняет сумрак по щелям. Миша раскинулся кальмаром, сопит громко как аквалангист в трубку. Возится хряк, орут наперебой петухи, лепота, одним словом, как в деревне у бабушки на каникулах. Валяюсь без движения, додремывая. Скоро лежать становится лень, встаю на зарядку. Пропускать эту процедуру я себе не позволяю в любом состоянии за очень редким исключением. Помахав руками и ногами, занимаю упор лежа, делаю тридцать отжиманий, потом столько же приседаний, повторяю круг три раза. Чую, как заходил по венам живой сок, заиграли мышцы, поползло вверх настроение. Умыться бы еще...

Бодрой походкой прохожу к дверям, осторожно отворяю. На ярком свету сначала щурюсь, потом изучаю троицу, расположившуюся на березовых чурбаках в нескольких шагах поодаль. Не спали что ли? Поглядывают, сучата, скоморохи ряженые. Интересно, кто из них меня по жбану звезданул?

- Эй, телефон в деревне есть или вы тут совсем дикие? – кричу в их сторону.

Парни встрепенулись, повскакивали на ноги. Копьецо в руках одного недвусмысленно повернулось жалом в мою сторону. Я немного охолонул. Почему-то показалось, что ребятки излишне не задумываясь пустят свое нехитрое оружие в ход. У всех троих помимо копий на поясах висят такие же как у Миши ножики. Господи, да что же это такое? Снится мне все это что ли?

Я делаю примирительный жест открытой ладонью как индейский вождь на совете племени и прячусь за дверью внутри сарая.

- Познакомиться хотел? – спрашивает ехидно Рваный.

- Ага, – говорю, – телефонами обменяться.

Не блефовал, значит, Миша. Просто так уйти не дадут...

- Слушай, – говорю, – а наш Карабас в этой же дыре проживает?

- Нет, конечно, – фыркает, Миша. – Тут до городка четыре версты по дороге, говорят, раз в десять больше этой деревушки. Там у него резиденция, там и обитает.

- Ясно, – говорю, и думаю, что город это хорошо, просто отлично. Город это совсем другое дело...

Наблюдаю как на негнущихся от долгого лежания ногах, покряхтывая, Рваный проходит мимо меня к выходу и кричит в открытую дверь:

- Принесли?

Почти сразу слышу топот быстрых шагов. Миша с довольной миной поворачивается ко мне с новенькими коричневыми сапогами в руках.

- Принимай обувку, Старый, вот пояс и портянки еще... Сапожник всю ночь очей на сомкнул. Надевай и пошли.

Без лишних слов оборачиваюсь длинным матерчатым поясом, делаю узел, оставив концы свободно свисать. Сажусь на землю, аккуратно наворачиваю на холодные ноги портянки как дрессировали в учебке, натягиваю мягкие кожаные сапоги с трехсантиметровым каблуком и голенищем почти до колена. Встаю и вколачиваю в опилки несколько молодецких притопов. “Ну все”, – думаю. – “Ни дать, ни взять – Иван-дурак. Докатился, что называется...”

Справившись с нахлынувшими чувствами, деловито спрашиваю:

- Куда пойдем?

- А идем мы с тобой, Андрюша, на званый обед, он же завтрак, – отвечает Миша.

- К кому?

- Не к кому, а куда. В городскую ресторацию местного пошиба. Боярский сынуля пригласил. Ну, не совсем, конечно, пригласил – велел явиться, если согласишься на озвученные его батей условия.

- Мне, – говорю, – никто, ничего толком не озвучивал, с твоих слов только и знаю.

Рваный покивал и продолжил.

- Если мы сейчас выйдем с тобой вдвоем, будет считаться, что ты согласен. Я так понимаю, координировать операцию по возвращению утерянного добра будет этот самый Бур. Видимо желает ознакомить нас с планом действий или что-то в этом роде. Ты поменьше там болтай, побольше слушай, меня называй строго Овдеем, тебя называть буду как обычно Старым, откуда я знаю как твоего прототипа на самом деле кличут, все понял?

- Понял, – говорю, – не глупее паровоза. Там что, в натуре ресторан?

- Ага, – говорит Миша и лыбу давит. – “Макдоналдс”. Слушай, Старый, я ведь и сам знаю не больше тебя, придем и поглядим, что там за шалман. Бур сказал – корчма, вот и понимай его. Давай только с начала ко мне зайдем, умоемся, побреемся...

- К тебе?

- А ты думал Овдей в чистом поле живет? Я в отличии от тебя собственную жилплощадь имею. Хорошо, все-таки, быть племенником боярина, пускай и двоюродным.

Мишиной радости я, понятное дело, не разделяю. Мы вдвоем выходим из сарая. Рваный начальственным взором окидывает караулящую меня троицу.

- Свободны, – говорит через губу. – Нужны будете – позову.

Ребятишки похватали копья и чуть ли не бегом кинулись со двора, а мы обогнув левый угол моей бывшей тюрьмы, прошли вдоль стены и уткнулись в барский дом в окружении корявеньких яблонь. Тот самый, возле порога которого меня как младенца вырубили.

Вслед за Мишей подхожу к пузатой бочке у дома, стащили мы с ним рубахи и полили друг дружке на руки и шею холодной водицей из деревянного ковшика. С крыльцовых перил Рваный снимает приготовленные кем то две мягкие холстины, одну протягивает мне.

- Вытирайся и заходи в дом, – говорит, производя широкий, приглашающий жест хозяина.

Что сказать, дом как дом. Побогаче, конечно, обычных дачных бревенчатых построек, но не намного. Не считая нижнего, полуподвального, тут еще два этажа. На первом, там где ряд окошек, большая гостиная, в ней печь, длинный стол, лавки вкруг него, несколько стульев, две низкие двери в другие комнаты. Темновато. Утварь разная по стенам висит, по углам сундуки черного дерева, окованные медью с толстыми заклепками. Ни тебе икон в «красном» углу, ни телевизора, ни радио, ни еще какого электроприбора не видно. Доски деревянного пола белые, точно вчера постелили, серые тканые половички, печь приземистая тоже серая, коричневыми узорами расписанная. Красота, короче, неописуемая...

На лавку я сел у окошка, пальцем его потрогал: не стекло – слюда какая-то, навроде льда тонкого, хрупкая, наверное...

Домочадцев не видно и не слышно.

Миша приносит кадочку с парящей водой. Ножик свой достает, мне протягивает, мыло жидкое в деревянной мисочке подсовывает. Я бриться отказываюсь, не хватало заразу на фейс занести, откуда я знаю какую гадость этим ножом резали...

- Буду боярина твоего догонять, – говорю. -А потом и перегонять.

Привыкший к моему аккуратному виду, Рваный озадаченно хмыкает и убирает цирюльные принадлежности.

- Как хочешь, – говорит. – Все равно время до полудня выжидать надо, может жрать собрать?

Я снова отказываюсь. Интересуюсь ограничен ли я в передвижениях, Рваный уверяет, что нет, и я двигаю к выходу. На крыльце с хрустом потягиваюсь. А что, удобный прикид. Нигде не жмет, не тянет, на спортивный костюм похож, в таком и на треньку можно сходить.

Время, небось, одиннадцати нет, а уже жарко. Орут петухи, гогочут где-то добравшиеся до воды гуси. От деревянного дома совершенно по особому исходит вкусное, пахучее тепло. Совсем как в детстве, я даже глаза прикрываю от удовольствия. На минутку бы заглянуть туда, в дни своего безоблачного малолетства. Счастливейшее было время...

Не то что сейчас. А какое, кстати, оно – сейчас?

Я схожу с крылечка и устраиваюсь на лавочке под окошками. Мною завладевает странная апатия, когда на все наплевать. Опершись спиной о бревна сруба, растекаюсь в удобной позе – посижу, подумаю. В тени сада меня морит, и я впадаю в анабиоз, изредка его прерывая, чтобы согнать назойливых летних мух с лица.

Слышатся голоса. Двое мужиков привели на двор под уздцы двух толстозадых бычков, а третий въехал, правя порожней, скрипучей телегой. Кто-то легконогий взбежал на крыльцо, юркнул в дом.Две молодухи с четырьмя деревянными ведрами оккупировали колодец. Кряжистый дядька стал подсовывать под телегу длинную лагу, собираясь снимать колесо, у него в помощниках два босых юнца, одного из которых мужичок вскоре отослал куда-то.

На меня никакого внимания никто не обращает. Ну то есть совершенно. Будто я не человек, а нарост на деревянной лавке. Вот и славненько, лишнее внимание ни к чему. Минут через двадцать двор снова пустеет. Телега без колеса осталась стоять под яблоней подпертая лесиной, где-то невдалеке затюкал по железу молоток.

С чувством белой зависти отмечаю, что Рваный сам того не желая заделался настоящим помещиком, это ведь его дворня суетится.

- Вставай, потопали, – слышу Мишин голос рядом. – Гонца за нами прислали.

Легок на помине. Я подрываюсь, апатии как не бывало. Выходим с подворья и берем влево. Метрах в пятнадцати перед нами по пыльной узкой дороге – две телеги не разъедутся – семенит белобрысый пацаненок, которого мы с Мишей встретили у околицы под липами. Это и есть наш гонец, он же проводник.

Повсюду зелень, кусты, деревья, низкие соломенные крыши домов. Дотопали до круглой поляны типа центральной площади. Посередине этой поляны тянет вверх длиннющую шею колодезный журавль. От колодца как спицы от колесной ступицы разбегаются лучи узких деревенских улочек числом шесть. Признаков почтамта или магазина – шиш без масла.

Дорога становится шире, когда мы выходим из деревни. Пацан уверенно пылит впереди, Миша так же уверенно молчит справа. По обе стороны от дороги выкошенные поля с длинными, аккуратными валками сохнущей травы. Запах стоит просто душераздирающий, такой теплый и до боли родной...

Ноги сами рвутся в трусцу и я себя сдерживаю, уверенный, что уж в городе найду ответы на свои вопросы. Мало кому под силу столь масштабная мистификация, развязка, кажется, близка...

Глава пятая

Километра два неровно наезженная тележными колесами дорога бежит на подъем, затем начинается пологий спуск и слева вдалеке становится видна речная синь. Должно быть, та же речка, у которой мы с Мишаней голышом очутились.

На речном берегу расположилось селение, действительно большее по размерам покинутой нами деревни, но на громкий статус города ни в коем разе не тянущее.

Не доходя с полкилометра непосредственно до немного обманувшего мои ожидания населенного пункта, вслед за пацаном сворачиваем на развилке налево к речке и видим издалека как к длинному деревянному причалу подходит на шести парах весел низкоосаженная под тяжестью груза большая лодка с опущенным парусом. У причала людно, пахнет гнилью и смолой. Наш проводник уверенно снует между хозяйственными постройками и очень скоро мы находим обнесенный жидким плетнем небольшой прямоугольный рубленый домик с крышей похожей на длинный стог сена и крошечными окошками в стенах. Возле коновязи нервно машут хвостами пять оседланных жеребцов, тявкает в будке собачонка.

Пацан-гонец услужливо отворяет перед нами толстую дощатую дверь. Внутри темновато, но помещение кажется больше, чем представляется снаружи. В дальнем углу рдеет малиновыми углями открытый очаг, рядом на утоптанном до состояния асфальта глиняном полу уложены набитые чем-то мешки и расставлены бочонки, по стенам висят травяные веники и гроздья сушеного разновсячья. Прямо посередке под хитрой конструкцией из черных грубо отесанных балок установлен длинный, массивный стол с лавками. Кроме уже знакомого мне Бура с одного края за ним восседают четверо неизвестных личностей не совсем приветливой наружности ремнями кожанными поверх одежды точно красные комиссары перетянутые. Причем во главе, на самом козырном месте отнюдь не Бур, а какой-то мордатый тип с башкой килограммов на сорок и длинными как у сома толстыми усищами.

Стоим мы с Мишей фактом этим слегка озадаченные.

- Чего застыл, племяш? – насмешливо произносит усатый дядя. – Сам проходи, дружка усаживай. Сначала покушаем, опосля делишки разберем.

Он трижды хлопает в ладоши и повелевает явившемуся точно из-под земли халдею в кожаном переднике поверх льняного балахона запереть входную дверь изнутри и накрывать на стол. По его же кивку мы с Мишей устраиваемся на широкой лавке по правую руку, напротив Бура с дружками.

Усатому красавцу лет пятьдесят с гаком и мне он кого-то смутно напоминает. Сидит на короткой лавочке, въедливо наблюдая, как вокруг стола суетятся две молоденькие девчонки лет по тринадцать в светлых рубахах, юбках до пят, с убранными под серые платки волосами. Через считанные минуты стол тяжелеет от принесенных девчонками посуд с хавчиком и закусью. Сюда же прибывают две огромные медные чаши с какой-то дурманно пахнущей жидкостью, я осмелился предположить – хмельной.

Вот это сервис, думаю, девчухи только сопливые больно, а так очень даже неплохо. Миски медные, горшки глиняные, ложки деревянные, все как полагается. Я как-то бывал в подобном заведении, на тот момент очень богатом. Оно тоже было обставлено в подобном стиле: резное древо, растительная роспись, серебряные кубки, балалайки, медвежьи головы и все такое. Антураж и стиль на высоте, да и посидели мы там в тот раз неплохо...

Не знаю откуда это взялось, но я питал слабость к хорошим ресторанам и хорошей кухне, полагая, что знаю в этом толк. Будь моя воля, заделался бы хозяином какой-никакой забегаловки, привел бы ее в божеский вид и стал руководить в полном душевном равновесии и ладу с окружающим миром. Да взять тот же “Полюс”. Эх, какой бы я там навел порядок, обыватель в очередь ломился!

Впрочем, отвлекся я на свои пустые думки. Если исключить приветственную реплику усатого, то сидим мы в абсолютной тишине. Молодняк, под предводительством Бура зыркает на меня как Ленин на буржуазию. Боярский отпрыск разве что молний глазами не мечет, разбитые губы все время облизывает. Я широко ухмыляюсь веселой мысли, присущей одному моему знакомому, любившему с приятелями задирать на улице мужиков поздоровее – интересно с какого удара он упадет? Жаль поспорить не с кем, но, боюсь, одного хорошего хука с него будет достаточно. Ладно, позже его разъясню, похоже он тоже не против побыковать.

Исчезли обносившие стол девчонки, стало слышно чавканье жующих ртов и возню ложек по тарелкам и бадейкам. Я мысленно махнул рукой на ситуацию и решаю угоститься, зря что-ли приволоклись в такую даль. Эти пусть смотрят, рожи аж позеленели от злости.

Одним махом заливаю в себя целый полулитровый медный кубок слабоалкогольного пойла на основе меда с травами и с удивлением понимаю, что напиться не получится. Мне такой мочи ведра три надо выхлебать, чтоб слегка опьянеть. Я же не верблюд, в натуре! Могли б простого пива подать, чего выпендриваться-то?

Через три минуты становится понятно, что и накушаться, по ходу, не судьба. Если за интерьер и стилизацию я бы выставил этому заведению высший бал с плюсом, то повар получает от меня твердый “кол”. Нельзя кормить людей дурно пахнущей густой как глина гороховой кашей, тремя видами киселя, размоченными в молоке сушеными ягодами, какой-то широколистной травой типа щавеля и комковатой простоквашей в глиняных кружках. Из мясного на столе лишь темные, вареные куски жесткой дичины, не жующейся и не соленой. Пожевав без всякого аппетита серую горбушку невкусного, пресного хлеба, сбрызнутого кислой сметаной, я вконец опечаливаюсь.

У ребят напротив трапеза затягивается. Ну с усачем понятно, такое брюхо набить – вспотеешь, но и молодежь туда же, лопают как в последний раз, аж жилы на лбах повздувались, веслами орудуют как заправские байдарочники. Миша с энтузиазмом разбирает пухлыми пальцами копченого карася, кости под стол сплевывает, кисельком овсяным не брезгует. В детстве на речную рыбу у меня была аллергия, так что карась отпадает сам собой. Взгляды присутствующих тяжелеют, когда я со скучающим видом отстраняюсь от стола и демонстративно скрещиваю на груди руки. Пытаюсь слизать виртуозную технику предотвращения попадания длинных усов в кисель.

Усатый в ответку впился в меня едким прищуром хитрых глаз как начинающий искусствовед в картину Ван Гога. Когда он жует, его щеки смешно потряхиваются в такт челюстям, словно два кожаных мешочка за ниточки дергают, а толстый, широкий нос с крупными грязными порами походит на кусок поролона когда его сжимают и разжимают в руке.

Под его пристальным взором мне неуютно, он, словно, ждет от меня каких-то действий или слов и крайне озодачен моим молчанием.

Наконец, экологически чистый обед подходит к своему логическому завершению – все тарелки, миски, жбанчики и кубки опустели, лица вкушавших розовеют, глаза соловеют. Насытились голуби. По всем признакам сейчас должна начаться вторая часть Марлезонского балета и меня станут склонять к подвигу.

Моим догадкам через минуту дает подтверждение глава собрания. Щекотряс смачно отрыгнул, отодвинул от себя пустую тарелку с болтающейся в ней мокрой ложкой. Оглядел сытым взором избавленный от яств стол. И только собрался исторгнуть из себя какие-то слова, как я непочтительно его прерываю:

- Вообще-то, – говорю, – неплохо бы для начала представиться. Меня Андрюхой зовут.

Рваный аж подпрыгнул и в бок меня локтем тычет.

- Этого я знаю, – на Бура киваю, – а остальных впервой вижу. Вот ты, уважаемый, кто такой? До степенных лет дотянул, а вежливости не научился? То, что вы все из леса не оправдание. Меня, например, мама учила с незнакомыми мужиками не разговаривать, не есть, не пить, за ручку не ходить. Кто ж знает, какие там у вас наклонности нехорошие имеются. А вы, мало того, что не знакомые, еще и рожи ваши мне очень не нравятся, прямо не знаю что и делать.

Тишина как у Дракулы в гробу.

Усатый медленно встает, с шумом роняя свою лавку. Руки на пузе складывает, большие пальцы под пояс засовывает.

- Больно ты дерзок для татя неумытого! – рокочет. – Мне ведь только взгляд кинуть и не будет тебя!

Черт, “Оскара” в студию! Старина Станиславский тут бы во весь голос завопил: «Верю!»

- Не будет меня, – говорю спокойно, – не будет и серебра, вот Головач огорчится. Ты, дядь, лучше сядь и начни все сначала, причиндалами мы потом померяемся, когда дело сделаем, лады? Я очень хочу получить десятую долю как мне было обещано и наизнанку вывернусь лишь бы прижиться при боярском дворе. Если вы пропустили мимо ушей, то, что говорил всем и своему дядюшке в частности Овдей, – на вконец обалдевшего Мишу киваю, – то напоминаю: амнезия у нас, не помним мы ничегошеньки, хоть режьте, поэтому желаем, чтобы все формальности были соблюдены. Если усек – можешь начинать.

Я затыкаюсь и клею на лицо обезоруживающую улыбку.

Слышно как снаружи стучат пятками по дощатому причалу грузчики, жужжит где-то шмель, тренькнул склянками в глубине корчмы испуганный халдей.

Подобно синему киту усач с шумом выпускает из надутой груди воздух. Опускается на услужливо подставленную Буром скамейку и заявляет, что он, дескать, единоутробный брат боярина Головача Минай и не знать этого просто стыдно.

- Тоже – боярин? – спрашиваю.

- Нет, – говорит, – пока...

Дальше подрастративший спесь Минай рассказывает, что рядышком с Буром сидит еще один сын Головача – Завид (а я бы и не сказал, что они родные, Бур – темный, кареглазый, этот – белобрысый, рябенький). С Завидом сидят молодые воины Кульма и Протас, им всем полностью доверяет сам Головач и я, стало быть, обязан. Корчмаря зовут Кулей и он тоже свой в доску.

Отодвинули, значит, Бурушку от командования, это явно не добавило ему дружелюбности, сидит и неприязненно так на дядю косится. Миная это нисколько не колышет, он уже пришел в себя от моей наглости и вновь почувствовал себя хозяином положения.

Собственно, план изъятия серебра у незаконных владельцев у них жиденький и его я уже слышал от Миши. Если бы я действительно собирался возвращаться в разбойничью банду и искать сокровища, у меня возникло бы несколько вопросов. Два самых главных я решил все же задать, чтобы явить свою заинтересованность.

- Как – спрашиваю, – мне попасть к тем разбойникам, если я даже не знаю, то есть – не помню где их искать? И еще: что если серебро уже разделено по долям среди участников налета? Как мне прикажете его собирать?

Минай снисходительно ухмыляется и говорит, что не нужно никого искать – сами найдут, стоит потереться в людных городских местах, таких как торг для примера. Если сразу нож в бок не сунут, почитай полдела сделано.

Ко второму пункту моих замечаний братец боярина отнесся вовсе легкомысленно и предложил мне проявить смекалку на месте, разрешил даже перерезать поголовно всю разбойничью шайку во главе с атаманом, но серебришко добыть.

Я соглашаюсь. Смекалку, так смекалку, чего тут непонятного? Минай продолжает говорить, но факт наличия у причала большой лодки начинает занимать мое внимание больше, чем его трескотня. Я принимаюсь быстро соображать как попасть на эту или какую другую лодку, с кем договориться, чтобы сдернуть отсюда по воде. Могут запросить и наверняка запросят денег. Спросить с этих аванс? Не дадут, я б не дал... Так, что еще? Торг? Торг это же не что иное как рынок, базар? Добраться до городского рынка? Потрясти местных жиганов, если они там водятся. Денег можно надыбать у Миши, ведь у Овдея дома точняк кой-какие нычки есть.

Начинаю ерзать от нетерпения, хочу поскорее отправиться к причалу. Рваный взглядом спрашивает в чем дело, я киваю – потом, мол. Так же рассеянно я поддакиваю словоизлияниям Миная, уже совсем их не воспринимая.

Под конец Минай разрешает мне сегодня отдохнуть, семь отведенных дней возьмут свой отсчет с завтрашнего утра. Неугомонный Бур предлагает приставить ко мне человека для догляду.

- Зачем? – жмет плечами Минай. – Его жизнь в его же руках да и подозрений меньше. Хочет жить как человек, а не по лесам клещей да комаров кормить – пущай повертится.

Оставшийся непонятым обиженный Бур с братом и сотоварищами покидает корчму. Минай смотрит им вослед с усмешкой.

- Щенки, – говорит с презрением. – Вот кого бы послать добро возвращать.

Здесь не могу с ним не согласиться. Он перестает улыбаться и разом темнеет лицом, обдумывая что-то.

Я понимаю, что нелепая сходка завершена. Не благодаря за обед, тяну Рваного на выход. У дверей Минай, отечески подтолкнув Мишу вперед, придерживает меня за локоть. Из горячего шепота в ухо узнаю, что брат боярина Головача с удовольствием доплатил бы от себя если я расправлюсь с главарем разбойной шайки и ее членами. Я обещаю приложить для этого максимум усилий и спешу откланяться.

Тащу Рваного к причалу. Лодки там, конечно, уже нет. Ловлю патлатого босого мужичка в коротких портах типа бриджей. Морда усталая, голая спина потная и грязная. Спрашиваю куда подевалась лодка, отвечает, что разгрузили, назад ушла, завтра утром еще две придут. Лодки тут есть и свои, поменьше, но, ежели платы нет, никто не повезет даже на расстояние плевка.

Делюсь с Мишей своими прикидками где разжиться бабками. Он говорит, что надо потрясти мать Овдея, ибо сам пока не в теме где хранится семейная кубышка.

Мы еще немного поболтались по заросшему камышом и осокой берегу. Привязанных к колышкам лодок насчитали с десяток. И захочешь не возьмешь – весел нету, противоугонка, однако...

На обратном пути в деревню нас по-очереди обгоняют две порожние телеги. Возницы предлагают подвезти, но мы отказываемся – что на своих двоих пехать, что с такой скоростью и комфортом ехать – без особой разницы.

Снова приходим к дому Овдея. Во дворе нас встречает его мать – тетка рухнувшая в прошлый раз в обморок. Встречает довольно приветливо, ласково, я б сказал, все Овдеюшка да Овдеюшка, мне улыбается как своему...

Я же как оборотень на луну чуть не завыл на поползший невесть откуда, рубящий с ног запах готовящегося шашлыка, по-собачьи заворошил носом.

Никогда еще не видел у Рваного такой хитрой физиономии. Он, видите ли, предполагал, что моя нежная сущность воспротивится приему столь неказистой и непривычной пищи. Поэтому к нашему приходу распорядился забить и зажарить кабанчика. Собственно, свинтуса умертвили намного раньше, еще утром, а вот готовить начали едва завидев нас пылящих за околицей.

Как истинный приверженец нормальной мужской еды насилу сдерживаю благодарную слезу. Второй сюрприз ждет меня в доме.

- Ничего себе не натер? – спрашивает Миша, протягивая стопку сложенной белой ткани. – Надевай.

Это нательная нижняя короткая рубаха и штанцы по щиколотку.

- Портной весь день шил? – спрашиваю.

Рваный загадочно улыбается. Я надеваю только кальсоны, как я их втихаря прозвал – жарко для двойной рубахи.

Потом до заката мы с ним сидим вдвоем во дворе на лавке под окнами. Трескаем отлично пропеченное, недосоленное мясо, запиваем квасом. Вполголоса вспоминаем былое, смеемся, грустим, обещаем. Миша, что характерно, ни словом больше не упоминает прошлое и древнюю Русь. Вот и славно, думаю, завтра мы отсюда свалим...

- Ты спать где предпочитаешь? – спрашивает Миша, когда темнеет.

- Какие варианты?

- Не много вариантов: со мной в доме, либо на сеновале.

Соглашаюсь на сеновал. От подушки и покрывала отказываюсь Духотища такая, что в пору голым спать, замерзну – в сено зароюсь.

Сеновал находится как раз над той конюшней, где я валялся связанный. Миша показал приделанную под выступающим свесом крыши лестницу, ведущую наверх к квадратной дверце на длинных, кованых петлях.

- Спокойной ночи, – говорю устало и лезу спать.

Пространство под крышей на две трети оказалось забито прошлогодним, но все еще ароматным сеном, мягким, как взбитая перина. Я забиваюсь в дальний угол, сооружаю нечто похожее на подушку, стаскиваю сапоги и укладываюсь в шуршащее, уютное лежбище. Ночь бы простоять, а утром видно будет. Ноги надо отсюда делать пока не поздно, с психами поведешься – сам психом станешь.

Становится тихо. С темнотой приходят комары. Сотни комаров. Их противный, нудный вой мертвого из могилы поднимет. Ладно бы кусали молча, нет, выть им надо, тварям! Поначалу я пытаюсь с ними бороться, излупил себе все щеки и лоб, прихлопнул десятка три, но меньше их не становится. Как в сказке, вместо одной отрубленной головы у Горыныча отрастало сразу три, так и тут за одного убитого мною комара мигом слетается мстить еще пятеро. Откуда они прут? Оказалось, я не закрыл за собой дверь, пришлось вставать и ползти к выходу, эдак они меня к утру обглодают. Волки, а не комары.

Дохнув ночного воздуха из открытого дверного проема, я внезапно захотел отлить. Лезу в полной темноте по лесенке вниз. Далеко отходить не стал, в таком мраке ноги можно переломать. Надудонил прямо под нижний венец конюшенного сруба, завязываю веревочки сначала на кальсонах, потом на портках и в свою берлогу обратно карабкаюсь. Ногами на третьей перекладине, слышу за спиной тихие звуки. Замираю и слегка пригибаюсь, силясь что-то рассмотреть. На темном ночном фоне кажется какое-то движение еще более черного пятна возле кустов у границы подворья. Раздается резкий выдох, за ним свист летящего предмета. Голая ступня неожиданно срывается с перекладины, кратковременно повисаю на руках. Что-то с глухим звуком бьется в бревна ровно в том месте, где секунду назад была моя шея. Раздается треск ломаемых веток кустарника и топот убегающих ног.

Расшатав за за край, вынимаю из бревна недлинный нож без рукояти и с безумно колотящимся сердцем спешу скрыться за дверью на сеновале. Там меняю дислокацию: прячусь в сене возле выхода.

Нехорошо складывается. Неблагоприятно для моей обожаемой персоны. Я так понимаю, кто-то наладился меня кончать. Не в открытую, а вот так, исподтишка. Гнус все этот, старшенький боярчик, не иначе. Теперь я в ловушке, но у меня есть нож, первый, кто сунется, сильно об этом пожалеет.

Глава шестая

Остатки ночи проходят в бессонном напряге, я до боли в ушах вслушивался в темноту, от комаров только отмахивался, боялся звонкими хлопками выдать свое местоположение. Едва брезжит свет, абсолютно не выспавшийся, злой как черт, осторожно приоткрываю дверцу, рассматриваю внимательно залитый серой мутью двор и только потом медленно спускаюсь.

Постоял минуты три возле лесенки, посек пейзаж. Никто из кустов ко мне скрюченные, костлявые пальцы не тянет, ножи, стрелы и копья в грудь не летят. Трофейный нож в руке, готовый ответить на любое враждебное действие.

Заворачиваю за угол, иду потихоньку к дому. Хочется порвать первого встречного. Попадись мне только Бур, освежую вот этим ножом как барсука.

Первым встречным оказывается спешаший из отхожего места Миша.

- Ты чего такой хмурый? – спрашивает, плечами передергивая.

- Ничего. Вот, полюбуйся, – говорю и нож протягиваю.

Миша озадаченно вертит в руках железку.

- Что это?

- Ножик метательный, – говорю. – Ночью мне им едва горло не просадили.

- Кто? – глаза Рваного округляются, будто я рассказал ему о высадке инопланетян за конюшней.

- У приятеля своего спроси, может намекнет.

Больше сказать мне ему нечего. Повозившись с древней колодезной системой, достаю из черной бездны ведро с ледяной водой, умываюсь.

Рваный топчется рядом, видно, хочет поговорить. Разговоров с меня, пожалуй, хватит. Отбираю у него из рук нож, сую за голенище.

- Я пошел на причал, – говорю. – Собирайся, догоняй.

- А чего так рано? А пожрать, Андрюх, мясо вчерашнее...

- Иди ты, – говорю, – со своим мясом!

Покидаю подворье и скорым шагом направляюсь к городскому причалу. Иду не оборачиваясь, мне совершенно по барабану, успевает ли за мной Рваный. Пускай тоже немного пошевелится если желает вернуться домой. Нормально устроился, живет в хоромах, кушать от пуза изволит, я же только тумаки получаю да подарки острые.

На дороге в столь ранний час я не одинок. Далеко впереди вижу корму телеги, шагах в тридцати по курсу два паренька по-очереди толкают по направлению к городу одноосную тачку с каким-то хламом. Догоняю. Пацаны совсем дети, одному лет одиннадцать, другому тринадцать, оба тощие, всклокоченные, по-родственному одинаково русы и сероглазы. Словом, обычные деревенские ребята, каким и я был когда-то. Тачка у них деревянная, тяжелая, вихлястое колесо поет разными голосами точно виолончель в руках подвыпившего ученика. В большом мешке дробно перекатывается что-то тяжелое.

- Куда путь держите? – спрашиваю весело.

- На торг, куда ж еще, – вяло отвечает старшой.

- А чего везете?

- Камни, – говорит.

- Камни? – удивляюсь. – Продавать?

- Продадим или на муку сменяем.

- У вас что с камнями туго? – спрашиваю. – Кому камни нужны?

- Берут, значит, нужны, – отвечает резонно и меняет младшего за ручками.

Поглядите-ка на бизнесменов, думаю с уважением и легкой завистью: я в их возрасте камни на рынке продавать не дотумкал.

Спрашиваю где в городе находится торг и получаю исчерпывающий ответ: после голой ивы у дома Черпака надо свернуть направо и идти прямо до бондаревой заставы, там налево до старой конюшни и снова направо пока не упрешься в черный дуб, за ним и начинается торг.

У развилки я желаю им удачи, повторяю вчерашний путь и оказываюсь на пустынном причале. Легкий туман стелется по спокойной воде, бор на том берегу темнеет, точно огромная, черная накатывающаяся морская волна. При полном штиле солнце встает горячее, оранжевое как мандарин.

Вижу, как к дальней лодке спускается седенький дедок в длиннополой накидке, отвязывает веревку, устанавливает принесенные с собой весла и отплывает в туман тихонько, без всплесков, будто призрак.

Миши все нет. Снова поднимается в груди затихшая было злоба на товарища по несчастью. Надо было хотя бы денег у него взять, нанять пока лодку, с лодочником потолковать. Масштабы постановки, конечно, поражают, может автономию какую староверам дали, ведь наши чудо-правители и не на такой трюк способны, фантазии им не занимать. В любом случае не все же в этом театре поголовно кретины, за определенную плату и расскажет и покажет, как говорится...

Здесь, на безлюдном причале меня впервые на полном серьезе посещает мысль, что Рваный прав и мы провалились в глубокое прошлое. Я даже прикидываю как жить дальше в сложившейся ситуации, но ничего дельного придумать не могу – мозг отказывается работать на сомнительную перспективу, мысли расползаются как лесные гады из весеннего клубка.

Пинками загоняю вредную крамолу внутрь подсознания, чтоб пореже голову поднимала. В век кибернетики и космонавтики живем как-никак, какая к чертям собачьим Русь!

Идти назад за деньгами неохота. Решаю дожидаться Рваного. Только тут ждать скучно. Иду мимо запертой корчмы, там глухо как в танке, собакентий и тот в будке своей беззвучно ныкается. Выхожу на дорогу, гляжу в даль, пытаясь рассмотреть Мишин силуэт, но кроме одинокой повозки с бредущим рядом хозяином ничего не замечаю.

Денек снова обещает быть жарким, солнышко уже достаточно разогрелось чтобы выгнать из травы росу. Я тут торчать не нанимался, солнечный удар еще никто не отменял. Рваный придет, пусть теперь сам меня подождет и поищет, тоже мне – высокоблагородие...

Разворачиваюсь и топаю в город. Народ погляжу, себя покажу, прогуляюсь до рынка, может чего интересного отыщу.

“Город”разит меня наповал. Я предполагал, что попаду далеко не в районный и уж тем более не в областной центр, но к такому шоку оказываюсь не готов. Все те же убогие домики, узкие, пыльные улочки, тенистые сады, дикорастущие смородиновые и малиновые кусты, плетни, заборы натыканы в беспорядочном сумбуре. Вот, кстати, заборы тут покруче, чем в Мишиной деревне, у некоторых зажиточных, видимо, граждан аж из бревен стоймя в землю воткнутых возведены. Частокол неприступный, а не забор. Что там за такими оградами делается, сколько я не прыгал, не разглядел. Да и два всего таких увидел, пока по главной улице добрался до перекрестья дорог с полусухой огромных размеров ивой у обочины. Некоторые ветки сбросили кору, отчего кажутся желтыми, костистыми руками тяжело больного человека. У этой достопримечательности сворачиваю направо и вдоль длинного, низкого плетня добираюсь до склада деревянных бочек, в каких раньше огурцы солили. Новенькие стоят рядками, разбитые валяются тут же без колец и крышек. Из низенькой глинобитной хижины доносится стук молотка, у входа с усталым видом пасутся два типа в кожаных передниках на потное, голое тело.

Огибаю бочечную мастерскую, сталкиваюсь нос к носу с потертым, бородатым дедом. От него разит перегаром, бороденка желтая, реденькая, зато под самые глаза. Стоит передо мной, качается, ухмыляется глуповато.

- Иди домой, отец, – говорю. – Жара на улице.

Он что-то бормочет, кивает и криво семенит мимо.

Следуя устному путеводителю пацанов с камнями, нахожу старую конюшню. Это длинная бревенчатая постройка, с виду абсолютно еще нормальная, крыша не гнилая, почему “старая”не пойму.

У раскидистого дуба, перед входом на торг гудит столпотворение. Мнутся с котомками и мешками лапотники, бабы в платках, дети, языкатые собаки, тут же телеги, лошади, коровы. Все снует, шевелится, кто-то сидит на земле закусывает, кто-то торопится домой, одна тетка воет в голос, волосы на голове рвет.

Все рынки, во все времена, в сущности, одинаковы. Один мечтает продать, другой страстно желает купить. В конце концов, если все взаимовыгодно и честно, две эти противоположности к обоюдному удовлетворению рано или поздно друг дружку находят. И нет ничего удивительно в том, что с начала существования рыночных отношений некоторые недобросовестные личности промышляют подлым обманом, пользуясь доверчивостью обывателя. Способов такого промысла приличное множество. Умудренный профессиональным опытом я этих ухарей могу угадать среди сотен, казалось бы, обычных участников сделки купли-продажи. Карманники, кукольники-кидалы, прилавочные воришки трудились под нашим чутким присмотром, я знал их всех в лицо и на раз мог выкупить залетного, гастролирующего на давным-давно поделенной территории. Я собирался применить свои навыки, так как моей наипервейшей задачей на этом отдельно взятом торжище значилось обнаружение криминального элемента с целью втирания в доверие для извлечения личной выгоды.

Не теряя времени, приступаю к поискам жуликов – начинаю планомерно обходить рыночную площадку по часовой стрелке. Первое, что здесь бросается в глаза, это отсутствие фруктов. Полнейшее. Кавказцы, почитай, круглый год торгующие помидорами и персиками, кажется, исчезли как класс. Соответственно, налицо полнейший дефицит бананов и апельсинов, баклажанов и винограда, груш и ананасов, огурцов и картошки тоже нету. Странный рынок, дикий какой-то, нецивилизованный. Прилавков практически не существует, на весь рынок всего один пятиметровый стол с выложенной на нем рыбой и кусками сушеного мяса. Толкают прямо с нераспряженных телег в основном различное зерно в мешках, сено в копнах, продукты пчеловодства, кожи выделанные и сырые, кур продают, цыплят, утят, поросят, ягнят и тому подобное добро. Все это пищит, крякает, блеет и адски благоухает. Порядка никакого, ни малейшего подобия рядов, телеги расположены кто как успел въехать, между иными едва можно протиснуться, у въезда заторы, короче полный абзац, а не рынок.

Почти сразу мне удалось заблудиться в этом месиве из людей, лошадей, мешков, бочек и телег. Не заметив как оказываюсь в месте, где торгуют исключительно фуражом, по видимому, в самом сердце этого чудовищного лабиринта. Надо отметить, что дуб на входе совсем не единственное здесь дерево, вся площадь утыкана березами, кленами, липами с роскошными кронами, так что дуб тот как последний ориентир совершенно мною не видим.

После часового петляния решаю махнуть рукой на свою затею и выбираться, все равно ни одного жигана не встретил и вряд ли уже встречу, кругом один “колхоз”в не лучшем его проявлении.

В стремлении резануть угол и попасть ближе к выходу углубляюсь в скопление телег и тут же смачно нажимаю правым сапогом в конское дерьмо. Через минуту – левым. Насколько я успел заметить поблизости кроме меня в сапогах никого и нет, весь рыночный люд поголовно щеголяет в допотопных лаптях и обмотках до самого колена. В лаптях вонючую грязь месить совсем другое дело, нежели в сапожках фильдеперсовых – истоптал да выкинул, а кожа она уход любит, чистоту.

Подхожу с бочка к телеге с сеном, отщипываю пучок, чтоб сапожки свои ладные протереть. Наклоняюсь и слышу сзади сочный такой голосина:

- На место положи!

Выпрямившись, оборачиваюсь. Передо мной молодой ражий детина в черной рубахе, харя только поросят бить, лоб танковый фугас выдержит. Смотрит сверху вниз васильковым взглядом из-под насупленных собачьих бровей, пальцы в кулаки собирает.

- Не понял, – признаюсь я честно, – тебе что, кусок травы жалко?

- Я сказал – клади в телегу, – говорит и шаг ко мне делает.

- Ты дебил что-ли? – начинаю закипать. – Стой на месте, лапоть!

Я по рынкам таких бобров десятками щемил и славян и цыган и кавказцев, всяких, в общем, а этот сельский увалень, видать, попутал по незнанке, либо сапоги мои его заели...

Чую, народец собирается, причем преимущественно сзади. У них тут среди телег тихо, кулуарненько, прирежут за милую душу, под копну засунут и вывезут до первой ямы. Пятеро уже собралось, мирные пока, стоят как зомби в кинотеатре, смотрят чем дело кончится. Из всех выделяется только скупой до сена здоровяк, остальные почахлее, двое так с явным недобором веса и это радует...

- Вы чего, парни, ханки пережрали? – спрашиваю, оборачиваясь. – Идите торгуйте своим залежалым товаром, мы тут сами разберемся.

Моя речь для них как сигнал к решительным действиям. Начинают медленно обступать. Вот как? Ну тогда жалеть никого не буду, на себя и пеняйте. Руками встряхиваю, давненько я не отрывался, придется поучить деревенщину манерам.

Вымазанный в лошадиных какашках пучок сена летит в лицо своему хозяину. За пучком летит мой кулак. От удара несговорчивый детина валится на борт своей драгоценной телеги. Я к нему, торгаши за мной. Разворачиваясь, встречаю правой одного, левой другого, локтем добавляю детине в висок, чтоб не вздумал принимать участие. Кто-то дико кричит. Я приседаю, пропускаю над головой толстую лесину, валю с ног ее обладателя, добавляю сапогом в зубы, чтоб не повадно было подручным материалом драться. Краем глаза вижу – скачет по телегам подмога, да все не ко мне...

Кто-то очень прыткий пытается свалить меня в прыжке прямо с верхотуры передвижного стога. Прикладываю его еще в полете, незадачливый акробат падает возле колес со свернутой на бок челюстью. Сразу двое кидаются ко мне, виснут на руках, еще парочка осыпает ударами в четыре кулака. Бьют бессистемно, куда придется, мешают один другому. Получаю хрустящий по носу и свирепею. Двоих с рук стряхиваю, спиной в телегу упираюсь и как по тренировочному мешку раздаю за восемь ударов четыре нокаута.

Больше никто не кричит, кто при памяти – стонет. У меня сбиты костяшки, руки и грудь забрызганы кровью. Стою как болван среди побоища, надо бы отсюда выбираться, да что-то на миг потерял ориентацию – шнобель между глаз пухнет, слезы выжимает.

- Стяр! Стяр!

Оборачиваюсь. Между телег маячат две незнакомые рожи, машут призывно грабками.

- Давай сюда! Быстрее!

Мне что ли?

- Быстрее!

Да, по ходу мне, больше некому.

Поверженные неприятели зашевелились, начинают вставать, взгляды на мне фокусировать. Пожалуй, действительно, лучше слинять пока не дошло до поножовщины. Переваливаюсь через телегу, перелезаю через соседние оглобли, скачу по мешкам, наконец оказываюсь в обществе махавших мне парней. Один невысокий, юркий, на нерве весь, другой длинный как жердь, конопатый, с рыжими, торчащими кошачьмим усенками. Оба смотрят на меня как на привидение.

- Мы думали – ты или нет, – с опаской говорит длинный.

- Зачем махали, раз сомневались, а может это не я.

- Потом видим как ты кулаками ворочаешь и понимаем, что Стяр это, больше некому. Ты где пропадал?

Колымил, говорю. – На севере. Вахтовым методом. Муксуна вам привез, дома лежит в чемодане.

С длинным все понятно, глаза коровьи распахнул, ресницами хлопает, а вот шустрик ушки навострил, взглянул серьезно, шурудит шестеренками в черепной коробке.

- Уходить надо, – делает он ценное замечание. – Потом поговорим. Они сейчас очухаются, облаву на тебя устроят. Давайте к реке пробираться.

- У вас, может, и лодка есть? – спрашиваю, не веря своему счастью.

- Лодка есть, – отвечает длинный, уныло повесив усишки, – да плыть особо некуда. Провались оно пропадом серебро это...

Опаньки, думаю, это я хорошо попал, вот бы Карабас за меня порадовался. Похоже, эти парни из той самой лесной бригады, что боярское имущество приватизировала. Что-то не больно рады кушу.У меня тотчас разгорается жгучая охота поближе познакомиться с этими фраерками и, чем черт не шутит пока Бог спит, в самом деле попробовать отыскать ценную пропажу. Что с ней потом делать решу после.

- Лодка это просто замечательно, – говорю. – Я с вами.

Глава седьмая

На первый взгляд и не скажешь, что эти двое промысловики с большой дороги под статьей за вооруженный разбой ходят. Одеты как все, рожи вполне не зверские, чистенькие такие оба. Что примечательно: без всякого оружия, даже ножей на поясах нет. У длинного на плече тощий мешок.

Ловко снуют между телег и скоплений рыночного товара, распихивая локтями и плечами ротозеев, без малейших задержек пробираются к выходу так быстро, что я еле за ними поспеваю. Десяти минут не проходит как базарный гвалт остается позади, мы проходим под сенью черного дуба и обнаруживаем, что дорога назад забита телегами и людьми с торбами да мешками на плечах, с курями и поросятами подмышкой. Пробка основательная. Скорость нашего передвижения резко падает, мои спутники начинают заметно нервничать. Не знаю куда они так опаздывают, но мне передается часть их тревоги. Начинаем переть в наглую, кого отодвинем, кого задвинем, скачем прямо по телегам, переругиваемся с мужиками и визгливыми бабами, весело идем, короче...

это всегда случается на наших дорогах оказалось, что затор дело рук человеческих, проще сказать – у “счастливчика”, идущего первым вывернулись из под телеги сразу два передних колеса. Стоит он бедолага посреди улицы, репу чешет. Самые пронырливые обходят его по обочине, другие беспомощно толпятся позади, но ни у кого не возникает мысли помочь отодвинуть телегу в сторону. Когда нам удается вырваться из пробки и выйти из города, издалека становится видна уйма толкающегося на причале народа. Я порываюсь поискать в толпе Рваного, но парни отчаянно торопят и я мысленно шлю Мише пламенный привет. Схожу на разведку, думаю, разнюхаю что там да как и вернусь за Рваным, кидать его тут я не намереваюсь при любом раскладе, не в моем это характере да и долг, как известно, платежом красен.

Спускаемся к реке справа от причала, отходим по травянистому берегу еще метров на пятьсот. Длинный находит спрятанную в осоке узкую лодченку, приносит откуда-то из кустов четыре весла. Они усаживаются грести, я вольготно устраиваюсь на корме. Несколько весельных взмахов и лодка, легко оторвавшись от берега, как щепка по быстрому ручью устремляется по течению быстро удаляясь от приткнувшихся к причалу для погрузки-выгрузки плавательных средств различных видов и размеров.

Малый, что помельче сидит ко мне лицом, ритмично дышит между гребками. Проводив глазами убегающий за корму городишко, обращается ко мне:

- Ты чего на дулебов полез? Они ж бесстрашные совсем, могли ведь убить.

Спрашиваю: за что? Ведь, в сущности, не сделал им ничего плохого, выбил десяток зубов, зачем мочить-то?

Удивляется, как будто я чушь несусветную сморозил. Оказывается дулебы эти – самые настоящие жулики, у них в копнах сена в середке одна негодь, из сорной травы и бурьяна накошенная или гниль прошлогодняя искусно укрытая. Они и к погрузке никого не допускают, знающие к ним не суются, боярину дулебы тайный оброк платят. Так что, можно считать, свезло мне дюже, что живым остался.

Спереди доносится фырканье длинного, поражается, вероятно, моей недальновидности.

Чтоб не выглядеть в их глазах окончательным лохом, задвигаю заготовленную легенду про отшибленную в бою голову, потерянную память и общую оторванность от реальности, да такую, что не помню как себя самого звать. Они поначалу недоверчиво косятся, потом в один голос утверждают, что надо мне к знахарю, живет, мол, сильный неподалеку, заговоры знает и все такое, он и память вернет и понос кровавый остановит если, не приведи нелегкая, вдруг одолеет. Успокоили, значит. Я щурюсь и беру знахаря на заметку.

Парни заметно оживляются, даже лодка летит быстрее. Чувствую, подкинул я им пищу для размышлений. Особенно коротышке.

- Меня Гольцом звать, – говорит. – Он – Невул. А ты, стало быть, Стяром прозываешься. Не вспомнил ничего?

Я честно прислушался к памяти, но тщетно. Да и не возможно вспомнить чего не знал никогда. Имечко же вполне себе нормальное, созвучное с прозвищем. Старый – Стяр...

- Москва далеко? – спрашиваю, резонно решив, что настала пора брать быка за рога.

- Какая еще Москва? – искренне удивляется Голец.

- Столица нашей Родины, – говорю. – А Питер?

Плечами оба жмут, но я не сдаюсь.

- Хорошо, какой большой город поблизости есть, с большими домами?

Руками я показываю насколько большими должны быть дома.

- Полоцк град знаем, Киев, Новгород, – отвечает Голец без раздумья. – Питер не слыхали.

Уже лучше, думаю, это хотя бы кое что.

- Новгород далеко отсюда?

- Очень далеко, – рукой безнадежно машет куда-то мне за плечо.

- А Нижний Новгород ближе?

Слыхом такого не слыхивали. Какой самый ближний спрашиваю, отвечают: Полоцк. Теперь уже я не совсем понимаю где это. Их речка впадает в другую речку, а та в свою очередь в Двину и это тоже мало что мне говорит. Эх, карту бы...

Телефон они не знают, телевизор тоже, автомобилей и поездов с самолетами никогда не видели, милиции нет, электричества нет, огнестрельного оружия нет...

Становится все интереснее...

Я прошу погрести, Голец уступает свое место. Весла кажутся легкими, упругими, смазанные то ли жиром то ли маслом кованые уключины работают тихо и мягко. Шпарим прямо посередке речного русла, по самому стрежню, значит. До каждого берега метров тридцать, водица чистая, прозрачная, хмурые, черные деревья отражаются по срезу как в зеркале.

Тут меня словно молнией жахает: а может я того... рехнулся? Вдруг все это плод моего воспаленного воображения и нахожусь я вовсе не в лодке на реке, а мирно храплю на койке в больнице для умалишенных? Хожу в столовую кушать борщ и пить компот, мне дают пилюли и колют в задницу необходимые для лечения снадобья, тихонько посмеиваясь над выдуманным мною мирком. Как обухом вдаренный перестаю грести, поднимаю над водой весла и бессильно плюхаю обратно в воду. Одной рукой вытираю с загривка холодный пот. Точно – чокнулся! И живой пример тому есть: Шура Хлуп из соседнего подъезда. Его раз так завернуло, три недели на людей кидался, крокодилом себя чувствовал, пока в психушку не свезли.

Но с Шурой все понятно, столько пить не только крокодилом, птеродактилем станешь... У меня даже травмы головы не было, с чего бы крыше потечь? Может яду мне всыпали или наркоту в макароны подложили? Галлюциногенными грибами кормят? Даром чувствую себя хорошо, все системы, как говорится, в норме. Но спросите любого психа, мамой будет клясться, что здоров...

Да не дай Бог!

- Эй, Стяр, ты чего? – всполошился Голец.

- Руки свело с непривычки, – говорю. – Нормально все, поехали.

Опускаю весла и задаю приличный темп. Скоро слышу как Невул сзади начал часто дышать, отдаю весла Гольцу и снова лезу на корму. Вспоминаю про мешок.

- Далеко нам? – спрашиваю.

- Дале-е-че, – тянет Голец.

- А слопать есть чего-нибудь?

- Под задом пошарь.

Запускаю руку под кормовую перекладину, нащупываю дерюжную ткань. Мешочек хоть и пустой на три четверти, но довольно увесистый. Смотрю в раззявленную горловину, вижу на дне десятка три маленьких, коротеньких, трехгранных острия с длинным черешком, пучок сухих листьев. Там же завернутый в тряпицу кусок копченого мяса и ломоть черствого хлеба.

Невул через Гольца передал мне деревянную фляжку с пробкой.

- Пожуй да квасом запей, – говорит Голец. – Скоро прибудем.

Опять эта кислятина, думаю с некоторой долей отвращения, но глоток из фляги все же принимаю и приятно удивляюсь: квас оказывается сладким, приятно дразнящим нутро алкогольным продуктом.

- Однако, – произношу с одобрением, перехожу к знакомству с мясом и больше вопросов не задаю. Успею еще.

То ли от резкого насыщения, то ли квасок оказался достаточно веселым, но я порядком соловею. В животе образовалась приятная, теплая тяжесть. Гляжу я мутным взором как несется наша лодка мимо сонных, обрывистых берегов. Как корни желтых сосен точно пучки кровеносных сосудов или щупальца диковинного спрута пронизывают песчаную толщь, вырываются наружу, стремятся к воде. Ветки густого водного кустарника растут будто из самой реки, их листья сливаются в одноцветное зеленое покрывало с густой, жирной ряской. В тихих заводях стаями гнездятся утки, покачиваются резные кувшинки.

Эх, клюет тут наверно...

Взятый с самого начала темп держали на протяжении двух часов, не меньше. Потом гребцы заметно поднаелись, махи весел стали экономнее. Примерно через километр свернули в узкую протоку слева от основного русла. Пошли втрое медленнее, веслами ворочали осторожнее, дабы не зацепить на лопасти лишней тяжести в виде речных водорослей.

Я понимаю, что везут меня господа разбойнички прямиком в свое логово. Везут эдакого засланца с железным алиби, немного беспокоит скорпион на плече, вряд ли у настоящего Стяра он был, но, думаю до сличения особых примет не дойдет. Меня здорово интересует личность разбойного атамана. Чтобы подсидеть на реке охраняемые корабли с товаром надо обладать изрядной долей выдумки, отваги и везения, все до мелочей просчитать и исполнить задуманное в соответствии с планом.

Голец с Невулом – мальки, шестерки на побегушках, гопота сопливая не больше. Должна быть в шайке рыба покрупнее, по крайней мере я очень на это рассчитывал, ну, не пацанье же обозы грабило. Перетереть с атаманом, или его помощниками, да без разницы с кем, лишь бы адекватными оказались и готовыми к сотрудничеству, а там поглядим...

Причалили к заболоченному бережку далеко за полдень. Место темное, тихое, отводок реки превратился в ручей со стоячей водой, со всех сторон нависают косматые, толстенные ели. Как в сказке, думаю, типично разбойничье местечко, не удивлюсь, если в глубине леса за елками притаилась избушка на курьих ножках.

Лодку спрятали в густую осоку, мешок забрали, топаем еще километра три по мягкой лесной подстилке из коричневой опавшей хвои. В лесу темновато и совсем не так жарко как было на открытой воде.

Туман в моей голове рассеивается, я пытаюсь запоминать ориентиры.

Разбойничья резиденция оказалась очень похожа на партизанскую базу из кинофильмов про войну. Те же землянки под соснами, похожий быт с местом для костра и выгребной ямой. Кострище тоже оборудовано в яме, чтобы огонь не слишком маячил издалека. По бокам от костровой ямы две треноги с вертелом и отесанные бревна для сидения, рядом свален лапник для маскировки секретного объекта и сухой валежник.

Над костровой ямой курится прозрачный дымок. С бревен нам навстречу поднялись двое: толстяк и коротышка, третий остался сидеть, лениво ковыряя в костре длинным прутиком.

- Как он? – спрашивает с ходу Голец у такого же как и он сам низкорослого мужичка с давно не стриженной головой.

- Так же, – отвечает тот и рукой безнадежно машет.

Голец передает ему мешок и просит нагреть воды. Сидящий у костра отбрасывает прутик и решительным таким шагом прямиком ко мне чешет.

- Здоров, Стяр! – говорит громко как конферансье на юбилейном концерте.

- Здоров, коль не шутишь, – отвечаю с замиранием сердца и в глаза ему смотрю. Показать себя надо сразу. Мне невдомек как вел бы себя настоящий Стяр, но все можно списать на мою легенду – повредился умом и все тут. На всякий случай решаю быть понаглее.

- Явился?

- А тебя что-то не устраивает?

- Меня не устраивает, что тебя не было когда нас резали.

Серьезная предъява, однако...

- Ну не всех же зарезали, чего ты так распереживался?

Он в меховой, облезлой безрукавке на голое тело, отчетливо видны мощные мускулы рук и груди. Лицо щетинистое, строгое, нос длинный, тонкие губы искривлены в недоброй ухмылке. На главаря не тянет, взгляда моего не выдерживает, прячет черные глаза, отвернув голову.

- А где атаман? – спрашиваю, чтоб не терять попусту времени на ненужные расшаркивания и разборки.

- Как – где? Мы думали ты знаешь, – отвечает Голец, отвлекаясь от растирания между ладоней сухих листьев из принесенного нами мешка. Невул держит перед ним каменную чашу, куда сыпется размельченный гербарий.

- Чего я знаю, дурень? – говорю. – Я себя не помню.

- Верно, – бормочет Голец.

- Стало быть и моей доли серебра тоже нет?

- А у нас ничьей доли нет! – заявляет с апломбом дядька в меховой накидке. – Это ты с атаманом все шушукался перед нападением на обоз. Вы вдвоем что-то там мудрили! Ты и Тихарь. Сначала сам пропал, а потом и атаман наш канул. Но сперва заставил по дну речному по-рачьи шарить, серебро это поганое доставать. А через день исчез. Так вот, может ты нам поведаешь где он до сей поры пропадает и где наш навар, а, Стяр? Давай, растолкуй, что да как и почему нас так мало осталось? Шестеро от четырех десятков. Ты – седьмой. Не велика ватажка! Что нам делать теперь прикажешь, ждать когда всех прищучат иль расползаться кто куда?

Пять пар глаз уставились на меня, в ожидании дельного ответа. Видимо, вопрос о местонахождении завоеванной добычи является для всех довольно животрепещущим. Ситуацию просчитываю мгновенно. Атаман-то разбойный, видно, хваткий тип, серебришко собрал да и сквозанул куда подальше от этого сброда. Совершенно не с кем мне теперь разговоры разговаривать, к тому же, если я правильно понял, главный теперь здесь именно я, точнее – Стяр, который с атаманом был на короткой ноге. Мой энтузиазм резко стремится к нулю. Что ж, закончилась моя миссия в Шервудском лесу, роль Робин Гуда на себя примерять что-то не хотелось.

- Напомни свое имя, будь так любезен, – прошу.

- Ты еще и издеваешься!? – спрашивает искатель правды, сужая злые глаза. Его рука ползет к левому боку, где на ремне болтается длинный ножик.

- Не издевается он, – подал голос в мою защиту простодушный Голец. – Забыл он. Щур его зовут, – говорит теперь уже мне. – Тот толстый – Пепа, воду греет Жила.

Удерживаю в себе рвущийся наружу смех. Погоняла пацанские, не имена, ей Богу! Взяв себя в руки, говорю спокойно:

- В общем-то ты совершенно прав, дорогой Щур. Ты вообще у нас молодец, вон как складно все расписал. Нет атамана, нет серебра – Стяр виноват. Конечно, кто ж еще? Видел бы ты меня, имей я желание вас обмишурить. Сам посуди. Голец, скажи ему, я сам гол как сокол, какое на хрен серебро!

Голец внушительно кивнул и отряхнул ладони, закончив с перетиранием. Коренастый Жила подоспел с парящим кипятком, залил измельченные листья в каменной посудине, накрыл берестяной крышкой.

Щур в сердцах сплюнул и резко отвернулся.

Подзываю Гольца, он хоть и шустрый излишне как водица в унитазе, а кажется мне наиболее смышленым среди партнеров по опасному бизнесу. Отходим с ним в сторонку.

- У вас здесь раненый? – спрашиваю.

- Да, – говорит. – Корш.Живот у него и шея со спиной, рысь два дня тому назад подрала. В землянке он лежит. Мы на торг за целебьем для него бегали да за стрельными наконечниками к ковалям. Не жилец он...

- Понятно, – говорю. – А что делать дальше думаете.

- Сниматься надо, найдут нас тут.

- Кто?

- А кто на прежнем месте нашел? Не знаем мы. Пришли какие-то в железе все, от нас только брызнуло. Без всего ушли. Это запасное место, шесть дней уж тут сидим.

- Где атаман с серебром точно не знаешь?

- Знал бы – сказал, мы все думали ты тоже с ним.

- Назад меня отвезешь?

- В город? – кривится. – Не останешься, значит?

- Делишки кое какие доделаю и вернусь, – вру на чистом глазу. – На старую стоянку меня потом отведешь.

- Зачем?

- Атамана искать буду. Найду и серебро для нас заберу.

Глядя на посветлевшее от такого оптимистичного заявления лицо молодого бандита, решаюсь на давно щекочущий язык вопрос.

- Кстати, много, того серебра?

- Очень много, – говорит Голец, цокнув языком. – Пудов пять дирхемов, украшения и посуда еще.

- Найдем, – обещаю уверенно, а сам пытаюсь прикинуть сколько это будет на наши деньги. Еще бы знать что за дирхемы такие. Да в любом случае не мало будет, восемьдесят кило серебра, плюс антиквариат, а он нынче в цене.

Голец сияет как начищенная солдатская пряжка, моя идея ему сильно по вкусу. Но отвезти в город обещает только утром, отдохнуть надо, то да се...

Ладно, утром, так утром.

Глава восьмая

Остаток дня шарюсь по “базе”. Голец показал мне несколько искусно сделанных схронов для складирования добычи (я подозреваю, далеко не все), представил пред мои пытливые очи пустой тайник под оружие. Я узнал где тут можно набрать воды – в ста шагах на поверхность выбивался подземный ключ. Глинистое руслице уводило быстрый узкий ручеек куда-то в черную чащу.

Заходил я в одну из двух землянок к раненому Коршу. Мужику действительно хреново, располосованное звериными когтями брюхо лоснится кровью сквозь пропитавшуюся рубаху, на шее толстая, окровавленная повязка. Глаз он не открывает, дышит на удивление ровно, по помещению ползет легкий запах разложения. Голец с Жилой влили в него чашку макового отвара вперемешку с привезенными листьями, для очистки совести, я думаю. Тут уже не всякая больница поможет.

- Вы чего, ребят!? – вопрошаю негодующе. – Он у вас такими темпами кони задвинет, его лечить надо, причем срочно!

При слове “больница”они снова делают круглые глаза. Я упоминаю знахаря, говорят платить нечем, мзду берет дядя лихую. Ага, думаю, шарлатаны они все одинаковые, однако парня надо везти, чем черт не шутит, вдруг выходит.

Запрещаю его поить и говорю Гольцу, что с утра не в город поедем, а Корша к знахарю потянем. Хоть я далеко не ангел, но мне будет стремно осозновать, что оставил человека без помощи. Довезем, не довезем это уж как его ангел-хранитель решит.

Поздно вечером сидим вокруг уютно потрескивающего костра, доедаем отлично прожаренное на огне мясо косули, запиваем, как тут водится, самодельным пивом на основе кваса. Слабенький напиток, но к разговору тянет.

Разбойнички мои устроились по обычаю на бревнах, а я на постеленной прямо поверх зеленой травки старой попоне.

Косулю эту вчера добыл Невул. Как? Из лука застрелил.

От этой новости мне хочется плакать.

Прошу показать. Приносит не очень длинный, но и не совсем короткий лук. Сам тугой, тетива жесткая. Три стрелы, говорит, охотничьих осталось, бронебойных и вовсе не было, пришлось на торг мотаться. Как же, спрашиваю, на стрелы бабки есть, а товарища вылечить – нету? Молчат. Для товарища они листьев сушеных привезли, стрелы нужнее будут когда кольчужные воины придут, помогут больше, чем один доходящий субъект.

Вот она суровая правда древнего мира.

Из дальнейшего разговора выношу, что Невул у них вроде чемпиона по стрельбе. Жила, тот, жила и есть, в бою и походах терпелив до безобразия, на все руки мастер, что угодно из чего угодно сварганит. Голец по хозяйству, этого сразу видно, что где стырить, уволочь, спроворить это по его части. Щур в разговоре участия не принимает, посидел молча, мосол погрыз да и ушел куда-то в лес.

- Ему первому сторожить, – поясняет Голец. – Потом – Жила.

Весьма предусмотрительно, особенно когда ждешь непрошенных гостей.

В общем, из всей некогда многочисленной банды остался преимущественно молодняк, примерно одних со мной лет, Жила чуть постарше, да Щуру под сорок. Среди этой плотвы выделяется наваристый сом Пепа. Видный, поживший дядя размера пятьдесят шестого. Ручища как две мои и лапти нереального размера. Богатырь одним словом. Еще при свете дня он выждал момент, когда я ненадолго остался один, подошел, затрясся, зарыдал, растирая крокодильи слезы своими пудовыми кулачищами по плоскому, красному лицу – настолько рад был меня видеть. Долго не мог успокоится. И не скажешь сразу, что злодей-преступник. Честно говоря, я был тронут, и искренне позавидовал тому Стяру. Не знаю, что их связывало, но не каждому дано снискать неподдельную любовь ближнего. Как и не ведал я, горевали ли по мне братки, когда узнали, что я окочурился при вмешательстве Анзора, но думалось, что не очень-то они тосковали по безвременно усопшему, хорошему парню Андрюхе Старцеву.

- Конкурентов много? – спрашиваю лениво, отвалившись спиной на старое, растрескавшееся седло, с помощью подпорки поставленное «на попа».

- Кого? – спрашивают Голец с Жилой в один голос.

- Другие разбойники кроме вас поблизости еще водятся?

- Шалим далеко, Косого атаман зарубил год назад. Больше и нет никого. Шалимка нищий, как и люди его, многие к нам бы перешли, если позовут.

- Это хорошо, – говорю. Хорошо, что деревья не заслоняют неба над нашей поляной. Звездное море как на ладони. Ночь тихая, теплая, комаров почти нет, красота да и только. Вспомнил как в детстве глядя в ночное небо, искали глазами двигающиеся, светящиеся точки, гадали: спутник или инопланетяне?

Невул и Жила где сидели, там и устроились дрыхнуть возле пышущей теплом догорающих углей костровой ямы. Пепа давно уже храпит где-то недалеко. Повинуясь внезапному душевному порыву, запеваю вполголоса:

- На Дону, на Доне

Гулевали кони

И костров огонь им

Согревал бока.

Звезд на небе россыпь,

А я с гнедою сросся,

Стремена по росту

Да не жмет лука.

- Здорово у тебя получается! – восхищается Голец. – Научишь песне?

- Давай со мной, – говорю и повторяю отрывок.

Певец из Гольца неважный, куда худший, нежели гребец, но поет старательно, незнакомые слова выводит как заправский трубадур.

- Тихие слезы Тихому Дону,

Доля казачья, служба лихая.

Воды донские стали б солены,

Если б на месте век постояли.

Тихие слезы Тихому Дону,

Долго не видеть матери сына.

Как ни крепиться батьке седому,

Слезы тихонько сползут на щетину.

Я замолкаю. Становится тихо, только угли слабо пощелкивают. Голец тяжко вздыхает.

- Чего пыхтишь, Гольчина? – спрашиваю.

После недолгого молчания парень тихо отвечает:

- Жить охота, – говорит. – По-другому.

Как это ни странно, но я его понимаю. Надо будет обязательно попытать как он в разбойники попал, да и остальные тоже...

Поутру после обязательной зарядки, завтракаю вместе со всеми сушеными ягодами-яблоками, запиваю разбавленным водой диким медом, затем грузим недвижимого Корша на сооруженные Жилой носилки. Путь до лодки неблизкий, иметь бы две пары несунов да места на борту может не хватить, поэтому беру только Щура и Жилу, будем меняться по-одному.

Идем долго. Корш мужик не слабый, веса в нем под сотню. Носилки при каждом шаге гнутся, трещат, грозят рассыпаться.

- Не рухнут, – уверяет Жила. – Крепкие, гибкие просто.

Доходим до речки. Кое как устраиваем Корша на носу, протянув длинные ноги под передней лодочной банкой. Верхняя часть тела остается приподнятой. Хреновая поза для раненого в живот, но ничего лучше мы не придумали. Пристраиваем под голову мешок с конской попоной, подтыкиваем со всех сторон чтоб не вертелась.

Едва погрузились, оттолкнуться не успели, как Корш вдруг засипел, выстегнулся струной по дну лодки, испустил протяжный выдох и грудь его перестала вздыматься.

«Готов», – думаю отрешенно. Ну, хотя бы попытались...

Щур злится, что я заставил их таскаться с безнадежно умирающим по лесу. Теперь еще и назад его волочь, на месте прикопать просто нечем, на троих у нас два смешных ножика: один Жилин, другой у меня в голенище сапога болтается, многого ими не нароешь.

Чуть передохнув, отправляемся в обратный путь. Нам всем кажется, что живой Корш был немного легче. Два раза отдыхаем, спешить-то уже некуда.

Не доходя до лагеря с полкилометра, выбираем шикарное место для могилы на крохотной полянке между четырех огромных елей. Щур двинул на базу за шанцевым инструментом, мы с Жилой занялись разметкой ямы, на что у нас ушло минут десять. После этого Жила стащил с ног покойника войлочные опорки с толстой кожаной подошвой, снял с него порты, порченное кровью исподнее и рубаху оставил.

Щура нет уже с полчаса, за это время можно было два раза сходить и столько же вернуться.

Оставив Жилу в компании с трупом, двигаю на поиски Щура. Времени потеряно сегодня уже достаточно, надо еще успеть дотемна попасть к Рваному, сообщить новости.

В лагере никого нет. В землянках тоже пусто, недогоревшие угли в костре давно простыли.

На охоту ушли, должно быть, иль еще зачем. Правильно, нечего на базе штаны просиживать, волка ноги кормят. И разбойника тоже. С теми ясно, но где же Щур, в рот ему потные ноги? И Голец, паразит, куда-то пропал как назло. Разбойнички хреновы...

Слышу приближающиеся голоса. Явились фраера дешевые, маскировки никакой, идут, базарят на весь лес как пионеры в турпоходе. Ну сейчас я вам устрою шоу Бенни Хилла!

Быстро забегаю в одну из землянок, где давно никто не жил, валяется лишь всякий пыльный хлам по углам. Затаился, думаю – выскочу внезапно, напугаю, чтоб обделались от неожиданности, поучу, значит, бдительности. Дверь чуть приоткрываю и в щелку наблюдаю, дабы момент подходящий не пропустить.

К моему чрезвычайному удивлению на поляну из леса с шумным гамом вываливает душ двадцать мужиков. Диковатые, нечесаные, в каких-то странных темных одёжах с нашитыми на грудь плоскими кусками железа. В руках у всех дубье и колья, у некоторых за плечами луки и круглые щиты. Вид у мужиков самый решительный, в глазах блуждает недобрый огонек, крепкие руки уверенно сжимают нехитрое оружие.

Они быстро растеклись по поляне, образовали неровный круг в центр которого тут же вышагнул дородный, волосатый тип с мечом в лапах. Он активно начал что-то в полголоса вещать своим товарищам и делать короткие взмахи темным клинком.

Я хмыкнул. Гопота какая-то, лесные, блин, братья! М-да, вонючий случай, видно все же чуял Голец неладное задним своим нервом когда говорил, что надо отсюда обрываться.

Среди колоритных дядек создается некоторое волнение и двое выволакивает в середину круга кого-то в их руках совсем обмякшего.Ба, да это ж брат Голец собственной персоной!Следующая пара вытаскивает из кустов Пепу. Он, по ходу, находится в глубокой отключке, руки связаны за спиной, колени бороздят лесную траву.

Обоих разбойников ставят рядышком в унизительно-рабских позах, поддерживают с боков, не позволяя упасть.

Вожак сборища не мешкая подскочил к Гольцу и очень натурально саданул кулаком в торец, а потом сразу под дых. Голец дважды дернулся в руках своих мучителей как подбитый летчик на ремнях самолетного кресла и залился кровью из носа. Над поникшими головами взлетел и стал стремительно падать вниз меч. Я даже зажмуриться не успел как клиноксо свистом опустился на шею Пепы, отделив большую, косматую голову от безвольного туловища.

Рывком закрыв дверь я отпрянул от щели на пять шагов. Ни хрена себе! Ну и дела! Надо что-то делать, куда-то бежать, кричать, звать на помощь. Смертоубийство тут происходит самое настоящее, мокруха то бишь.

Внезапно дверь в землянку резко отворяется и внутрь молодым козлом заскакивает мужик с топором на длинной ручке наперевес. Явно без желания нарубить своим орудием дров для бани. Столкнувшись со мной лицом к лицу, он поначалу теряется от неожиданности, но тут же перехватывает топор поудобнее и отводит руки в замахе. Вот тут ты не прав! Левый кулак в печень, правый в челюсть. Мужик в угол сны смотреть, его топор ко мне в руки.

Что ж, надо выходить, эдак они и Гольца порешат, а потом за меня возьмутся, надежда на то, что не найдут менее, чем призрачная.

Не любитель я заранее строить планы. Отчасти из-за лени, отчасти из-за жабы, что приходит душить когда планы эти не осуществляются. Предпочитаю действовать по ситуации, по наитию, без всяких планов. Но именно сейчас я пожалел, что сей полезной в некоторых случаях штуки у меня как раз таки и нет. С топором на плече, как заправский дровосек я решительно вышагиваю из своего укрытия. Будь, что будет, но сносить башку своему приятелю не позволю.

Мужиков на поляне поубавилось, но предводитель с мечом остался на месте. Он в окружении десятка помощников о чем-то негромко спрашивает Гольца, недвусмысленно помахивая клинком перед хлюпающим носом молодого разбойника.

Моего приближения увлеченные допросов лесовики не замечают.

- Отпустите его, – говорю внушительно.

Они разом оборачиваются, по рожам ползет тень удивления. Лицо главаря абсолютно безволосое, широкое и круглое как блин, из-под повязанной на голове красной тряпки не выбивается ни один волос. Опалили его что-ли перед дорогой?

- Ты кто такой, отрок? – презрительно спрашивает, поигрывая мечиком.

- Мао Цзэ Дун, – говорю. – Вы зачем сюда притащились, попутали что-ли чего? Я не понял. Ты зачем Пепу завалил?

- Теперь я, Шалим, хозяин этого леса! – безапелляционно заявляет меченосец, набычившись. – А он мне не поверил.

Острие меча указало на отрубленную голову Пепы, как на доказательство правоты его обладателя.

- Да? А по какому праву ты хозяином вдруг сделался?

- По праву сильнейшего. Тихарь атаман сгинул, людишки его поразбежались, зачем хорошему месту пустовать? Покорных под свою руку возьму.

Вот козлина. Знает гад, что только мигни и разорвут меня его шестерки в клочья. А у меня в руках только топор беспонтовый. Ну завалю парочку со злости, так ведь все одно порвут.

Со всех сторон в центр разбойничьей стоянки стали подтягиваться люди Шалима, меня сразу окружили, пока не трогают, видимо ждут слова своего командира. Голец глядит на меня во все глаза, трепещет всем телом как пойманный в силок заяц. Что-то он мне хочет сказать да мешает острый нож у кадыка.

Тут и без подсказки все ясно. Стандартная ситуация, в общем-то. Прознал где-то Шалим, что хитрый Тихарь, полностью оправдывая свое прозвище, где-то затихарился и решил оттяпать подконтрольную тому территорию, заодно добром каким-никаким поживиться. Все козыри у него в лапах. У меня же единственный шанс – нарезать побольше понтов. Главное в процессе импровизации не напороть ахинеи.

- Желаешь оспорить мое право? – спрашивает Шалим насмешливо, с чувством полнейшего превосходства. – Или своим атаманом признаешь?

Вспомнился недавний ответ Гольца на мой вопрос про конкурентов. Очень к месту вспомнился. «Вот ты и попался, голубь сизокрылый!» – думаю злорадно.

- Право твое оспаривать я не собираюсь. Сам поступил бы так же. Но, видишь ли, Шалим, не пустует это место и я теперь тут новый атаман, а не ты. Людей нет, говоришь? А хочешь, я скажу несколько слов, и половина твоих людей перейдет ко мне?

Среди головорезов Шалима шелестит заинтересованный шепоток.

- Не болтай понапрасну, – смеется Шалим. – Лучше говори: со мной или нет, последний раз спрашиваю.

- Ребята! – я обвожу Шалимову свору горящим взглядом революционного оратора. – Тихарь, атаман наш – мертв! Я не знаю кто его убил, но зато знаю где спрятана куча серебра в монетах и цацках с купеческого обоза. Слыхали, наверно, про дело то прошлое? Кто хочет поучаствовать в их приобретении, милости прошу ко мне в шайку. Никого не обижу, поделим все поровну. Там до конца жизни хватит каждому. Решайте, долго ждать не стану.

Вертикально опустив топор, принимаю выжидающую позу – опираюсь на ручку двумя руками как о посох.

Это был чистой воды блеф, но он попадает в самую точку. Шалим засопел, меч в его руке дернулся. Среди его парней наметилось движение, кое кто стал бочком передвигаться мне за спину. Голец кулем выпал из ослабевших рук и скореньким аллюром оказался за моим плечом, видон у него, надо признать, совершенно обалдевший.

Мужичий вождь обвел мятежную паству налитыми кровью глазами. Он очень хотел стать самым главным, но понял, что скорее всего, просто убить меня у него теперь не получится, свои же не дадут.

- Хорошо, – наконец произносит он. – Пускай суд богов нас рассудит. Мой покровитель Волос не позволит унижения своего верного раба.

Шалим закатил под верхние веки глаза, страшно засверкали белки. Запрокинул лицо к сосновым верхушкам и что-то зашептал.

- Чего это он? – спрашиваю Гольца.

- Волоса призывает.

- Понятно, – говорю. – Волоса б ему не помешали это точно.

Номер призывания Волоса длился минут пять. Затем Шалим, перестав кривляться, как ни в чем не бывало обращается ко мне:

- Давай биться! – заявляет нагло. – Волос велел мне победить тебя в поединке. Кто победит, того и Правда.

Большая часть людей Шалима все еще мнется подле него, да и те, что за мою спину перешли одобрительно зашумели заодно со сторонниками атамана.

- Биться? – я делаю вид, что обдумываю предложение. На самом деле это наилучший вариант из того, что может здесь произойти. Для Шалима единственный выход сохранить лицо и спасти шкуру – драться со мной один на один. Для меня, собственно, тоже. Нет, конечно драться на всяких допотопных железках я с ним не стану, образование не позволяет. Нужно заставить его померятся в рукопашной, в этом мой шанс.

- Давай на кулаках, – говорю, наконец, после грамотной паузы. – Чтоб было по-честному.

Шалим обрадовался как ребенок, аж подпрыгнул от счастья и нетерпения. Начал спешно скидывать с себя лишнюю одежду, пояса и ремни с мечом. Верные ему люди нехорошо заскалились как гиены, загнавшие в угол лань.

- Напрасно, – сокрушается Голец. – Он одним ударом быка валит.

- Я ж не бык, – говорю. – Пусть попробует меня свалить.

Голец скептически хмыкает, видимо не разделяя моих радужных ожиданий от кулачного поединка с Шалимом.

- Ты ему главное первый кровь пусти, – напутствует Голец таким ровным голосом, будто имеет к предстоящему бою самое косвенное отношение.

- Еще как пущу, – мрачно обещаю я и добавляю шепотом, чтобы в случае моего поражения брал ноги в руки и тикал отсюда пока те победу празднуют.

Все, кто находился на поляне расступаются в рваный круг внутри которого остаемся я и Шалим. Голец принял у меня топор, я засучил рукава рубахи. Сапоги снимать не стал, мягкие вроде, помешать не должны. Шалим развязал пояс, отпустил рубаху свободно свисать почти до самых колен. Весовая категория у нас примерно одна и та же, ну, может килограммов на шесть он мясистее. Преимущества в росте и длине рук у него нет. Даже если он отличный по здешним меркам боец вероятность моего проигрыша не велика.

Я потряхиваю кистями, три раза подпрыгиваю, разгоняя кровь. Встаю в центр импровизированного круга, жду, пока Шалим соизволит начать бой. Краем глаза замечаю как Голец снует среди Шалимовых людишек, о чем-то с ними шепчется. Ставки принимает? С него станется, с этим ухо востро.

Начало схватки я прозевал. Внешне спокойный Шалим вдруг принял резвый старт с места и за секунду оказался возле меня. Пистолетным выстрелом хлопает рукав его рубахи, правый хук от бедра, действительно способный повалить быка, проходит в сантиметре от моего лба. Удар левой, размашистый, из-за плеча как у метателя диска, я пропускаю над головой. Отхожу назад. Шалим отводит для следующего удара правую. Я смещаюсь чуть влево, бью вразрез, прямехонько в скулу. Предводитель конкурирующей фирмы падает как скошенный стебель клевера. Финита ля комедия. Уносите.

Пораженные зрители хранят гробовое молчание минуты две. Шалим просыпаться не спешит, лежит, уткнувшись мордой в траву.

- Может, прирезать его? – тихонько предлагает Голец.

- Не надо, кинуться могут.

- Не кинутся – половина с нами.

Кто-то метнулся к ручью, принес воды. Шалима отливают. Он поднимается, трясет головой, разгоняя туман.

- Крови нет! – кричит Голец. – Бейтесь дальше.

Я удивленно смотрю на него, потом на Шалима, который без прежней, правда, прыти уже прет на меня. Вот так, значит? Ладно...

На сей раз Шалим начал с левой и уже не так явно отводит руки для удара. Три раза машет мимо и пытается лягнуть ногой в пах. Вот это номер, не знал я, что так можно. Я тут же угощаю оппонента лоу-киком в левое колено. Хрустнуло. Шалим припадает на ногу и хочет достать меня чем-то типа апперкота. Я небрежно уклоняюсь и на обратном движении тычу бокового в зубы. Еще раз хрустнуло. Короткого в печень, апперкот под челюсть и Шалим падает, заливаясь кровью из разбитого вдрызг рта.

Двое кидаются к своему вожаку, отволакивают от меня подальше, наверно, чтобы не добил. Я подхожу к лежащему на земле поясу с мечом в ножнах.

- Это я забираю. Никто не против? Я так и думал. Голец, подсоби-ка...

С помощью Гольца опоясываюсь мечом, вынимаю клинок из ножен, мах туда-сюда наискось. Ничего так, легче, чем я думал, но кончик закругленный, тупой, чтоб таким проткнуть как шпагой и думать нечего.

- Забирайте своего Тайсона и валите отсюда. Еще раз увижу его рожу – зарублю к хренам.

Поляна стала стремительно пустеть. Пребывающего в ауте Шалима утаскивают на руках. Возле землянки скучковались человек двенадцать, все с внешностью отъявленных злодеев. Стоят, мнутся как восьмиклассницы на дискотеке.

- Что это за гоп компания? Гони их отсюда, – говорю Гольцу. – На сегодня прием окончен.

- Хотят к нам, под тебя то есть, сам звал.

Точно, звал. Но как сейчас объяснять, что то был хитрый ход, спасший нам жизни. Ни о каком серебре я, естественно, ведать не ведаю и идти его добывать ни в коем случае не собираюсь. А собираюсь я отсюда поскорее слинять, пока новых приключений на голову с неба не насыпало.

Да пускай остаются, мне то что...

Приходит заскучавший рядом с покойным Коршем Жила. Голец в красках живописует ему картину произошедшего и под конец говорит:

- Силен ты, оказывается, батька, на кулаках, я и не знал.

У Жилы поначалу брови к макушке, потом отпустило, видимо, и по его мнению должность атамана я вполне заслужил.

Взгляд мой падает на обезглавленный труп Пепы так и оставшийся лежать неприбранным. Прошу Жилу взять из новеньких кого покрепче и похоронить по-человечьи рядом с усопшим Коршем.

Они уходят, вчетвером уволакивая на руках тяжелющего Пепу.

Из леса появляются Щур с Невулом. Оба довольные как малыши, случайно встретившие Деда Мороза с мешком полным подарков.Тащат ворох какого-то шмотья. Я внутренне веселею, видя их живыми.

- Вы где болтались? – спрашиваю нарочито строго. – Нас тут чуть не порешили всех.

Оказывается, Щура у базы перехватил Невул, сказал, что видел в лесу каких-то людей и повел показывать. Они шли по пятам за бандой Шалима, видели как те взяли Гольца и Пепу, решивших промыслить дичины к обеду, вдвоем нападать не решились, сидели неподалеку, пережидали чем у нас тут дело закончится, а когда увидели пятерых, ведущих сомлевшего Шалима, то решили их геройски перебить из-за кустов. Четверых Невул стрелами положил, а Шалима Щур копьецом к сосне пришпилил. Своих жертв дочиста обобрали. Ну, разбойники, чего с них взять...

Удивляться чему либо сил уже нет, я вдруг чувствую страшную усталость, хоть с ног вались и вырубайся.Поход по лесу с грузом, психологический стресс и кулачный поединок сделали свое черное дело. Такая меня одолела немощь, точно постарел разом на тридцать лет. Справедливо рассудив, что с меня на сегодня хватит и пора бы заслуженно отдохнуть отправляюсь в землянку, где лежал до этого злосчастный Корш.Бухаюсь ничком на топчан, зарываюсь лицом в пахнущую пылью подушку... и едва не зарыдал.

Тут все по-настоящему! Жизнь настоящая, смерь неподдельная, жестокая! Вот так штуку придумал Господь мне в наказание. Не в рай, не в ад, а вот так вот в прошлое, в дремучее, беспросветное... Неужели нагрешил по самую макушку, что даже у Люцифера места не нашлось? Странно, что вообще еще живой или чувствую себя живым.

Сто лет не плакал, а сейчас готов зареветь от собственного бессилья и злобы на весь белый свет. Зареветь в голос как обманутая девка.

Перспектива остаться здесь навсегда меня реально напрягла. Рехнуться можно от мысли, что никогда больше не увижу мать, брата, родственников, друзей и знакомых. Не увижу родной город, в моей жизни не будет больше газет, телевизора, автомобилей, боксерской школы и много чего привычного и обыденного, не заметного в повседневности, но оттого не менее ценного для психики человека из двадцатого века.

А я и не человек уже. Пыль. Тля, жизнь которой здесь не значит ровным счетом ни хрена. Запросто может прийти из леса парень с топором и тебя порешить на пороге твоей же землянки. Можно запросто пропасть на охоте, простудиться и помереть без антибиотиков и витаминов, наконец. Короче, полный швах, а не жизнь...

Глава девятая

Озарение приходит во сне, отчетливая мысль лупит в грудь точно током.

Открываю глаза в полнейшей темноте. Рядом на топчанах кто-то сопит. Выбираюсь на ощупь из землянки. Признаков рассвета не наблюдается. Это ж сколько я продрых нервным истощением подкошенный?

- Кто там шарится? – слышу голос за спиной.

Стража не спит и это похвально.

- Я это, – говорю, – Стяр. Голец где?

- У кострища, кажется.

Иду к потухшему костру, спотыкаюсь об чьи-то ноги, чуть не падаю. Среди лежащих на подстилках тел с трудом отыскиваю Гольца.

- Вставай, – говорю на ухо и трясу за плечо. – Вставай, Голец, мне к Мише надо! Не делай вид, что спишь, вставай! Мне срочно надо.

Голец сонным голосом стал ворчливо причитать:

- Озверел, батька? К какому еще Мише? Утром нельзя поехать? Куда мы средь ночи попремся? Ты что рожаешь?

Подумав, я соглашаюсь подождать до утра, даже в землянку обратно ушел, но пролежав на своем ложе, снова вскакиваю. Нет, до утра не терпит. С ума сойду до утра!

Безжалостно расталкиваю Гольца и заставляю вести меня к лодкам. Собственно, дорогу я и так запомнил, но Голец мне, действительно, нужен.

Всю дорогу он нудит, мол, дождались бы света, и дошли быстрее, нежели теперь в потьмах блукаемся.

Пока добирались занялся рассвет. Отыскали хорошо замаскированную лодку, взялись за весла.

Протоку проходим быстро, а вот реку против течения одолеваем уже не с той спортивной скоростью, с какой сюда шли.

Едва выкарабкавшись поверх деревьев, не облепленное облаками солнышко начинает жарить как в Сахаре. С чем, с чем, а с погодой нам пока везет. Мы с Гольцом раздеваемся по пояс, с маленькими перерывами на отдых гребем часа четыре. Я хочу причалить к городской пристани, но Голец говорит в деревне тоже есть мостки, зачем еще топать отсюда пешком, когда можно доплыть. Честно говоря, эти пара километров водного пути до деревеньки дались мне с трудом. Мозоли на красных, точно ошпаренных ладонях вспузырились и уже лопнули, спина и ноги затекли, завтра будет не разогнуть. В общем, тяжковато с непривычки оказалось. Мне. Гольцу же хоть бы что, думаю, он бы еще и назад без длительного отдыха лупанул.

К деревенским мосткам добрались, когда солнышко уже довольно высоко висело над лесом и нагнетало в мир безбожный жар. Градусов тридцать пять после обеда будет точняк.

- Тут жди, – говорю Гольцу и ловко влезаю на мосток. Какая-то тетка с корзиной стираного белья отпрыгивает в сторону, избегая столкновения со мной.

- Пардон, – говорю, отвешивая ей шутливый поклон.

Быстрым шагом устремляюсь по узкой песчаной тропке в деревню. Ориентируюсь не сразу, блуднул немного, забурившись в какие-то зеленые заросли в рост человеческий. Потом сообразил и уже довольно быстро отыскал Овдеево жилище. Не переводя духа, стукаю в дверь. Открывает румяная, мясистая девка в простой белой рубахе до пят.

- Овдей где?

- Дык спит еще, – бормочет сонно.

- Пусти, дело у меня к нему.

Отстранив плечом девку, прохожу в дом. Она семенит за мной, в большой комнате, где я уже бывал, обгоняет, юркает в одну из дверей будить кормильца.

Рваный сидит на спальном ложе весь в белом исподнем как настоящий барин, бородища встрепана, глазки узкие, злые.

- Стол накрывай, – велит девке и уже мне:

- Что случилось, Старый?

- Ну, вы и спать, – говорю со смешанным чувством зависти и раздражения.

- И не говори, обломовщина какая-то, – бубнит Миша, потягиваясь. – Что с серебром?

Ни “как твое здоровье?”, ни “где ты пропадал?”... Буржуй самоучка.

- Да какое на хрен серебро! – произношу ставшую уже сакраментальной фразу. – Порожняк там, Миша, самый голимый порожняк! Нет серебра и не будет, закатайте вы уже губы. Ты почему на причал не пришел?

Рваный начал не спеша одеваться.

- Только ты ушел ко мне Бур заявился, – говорит, натягивая портки.

- Чего хотел?

- Потом расскажу, пойдем сначала за стол, мяском в зубах поковыряем.

- Да я б выжрал чего-нибудь, – говорю, имея в виду добрый стакан родного сорокоградусного напитка, ну или пива на худой конец, водки от них по ходу не дождешься.

- Не вопрос, Старый, – смеется Рваный. – Девок я уже всему обучил: пиво, дичь, рыбка, да чтоб каш всяких поменьше, у меня от них живот крутит, ну, грибочки там всякие, максимально приближенное к привычному питанию требую, чуешь?

Через пять минут мы сидим за столом перед огромным жбаном хмельного, пузырястого пива. В деревянных плошках орехи в меду, сушеные яблоки, серый, мягкий хлеб посыпанный чем-то солоноватым и огромный жареный гусь с еще шкворчащей хрустящей корочкой на медном подносе.

- А водки нету? – спрашиваю без особой, впрочем, надежды. – Я б стакан водяры жахнул.

- Нету, – с неподдельным сожалением отвечает Миша. – Не придумали еще.

- Это плохо.

Осушив жестяной кубок кислятины, отчетливо пахнущей брагой, я подумал, что у Гольца на базе пивко-то получше будет. Интересно, где они им разжились?

Гигантского размера гусиный окорок заходит в мое чрево как к себе домой, запиваю его кубком пивного шмурдяка и залпом, без остановки рассказываю Рваному о приключившихся со мной событиях. О рынке городском рассказываю, о Гольце, Корше, Пепе и своем титульном бое за звание атамана разбойничьей ватаги. Вывалил буквально все до мелочей. Вдруг вспомнил о том мужике, что ко мне в землянку с топором прибежал да там и остался. Закололи уже наверное, у этих головорезов не забалуешь...

Короче, каюсь я Рваному, что не верил ему. Ни мозг, ни сердце, ни душа моя не верили, что вот так запросто человек из конца двадцатого века может одним днем очнуться в далеком-предалеком прошлом. Миша, вон, сразу фишку просек, живет себе, в перины попердывает, девок холопок учит что ему на стол подавать и наплевать ему на все.

Рваный молча наполняет ковшом наши кубки. Башка, чую, уже поплыла. Ладно, хоть выговорюсь.

- Считаешь меня придурком? – спрашиваю. – Правильно. Придурок и есть. А ты не придурок? Ты как вообще к Фролу попал? Я, понятно – через спортзал. И большинство из нас боксеры да каратисты с борцами, Стас Забелин и вовсе рапирист. Мы не черная масть, мы спортсмены-рэкетиры. Они нас ненавидят, мы – их. Но ты же кот ученый, голова. Или серым кардиналом хотел как Малюта?

- Я людей не убивал, – отвечает Миша, сверкая глазами.

- Ага, только планы помогал разрабатывать, идеолог как Гиммлер, да?

- Сам ты Гиммлер, – обижается Миша.

- Ладно, не обращай внимания, дай-ка лучше ковш.

Приняли еще по кубку. Закусили. Миша подтвердил, что был в курсе всего происходившего в моей бригаде. Абсолютно всего. Вплоть до того кто какие трусы носит.

- А ты думал? Работа у меня такая была.

Перебрали в памяти всех парней. Погибших помянули. Не думал, что ностальгия такая мощная штука. Тут я вспоминаю зачем, собственно, пришел.

- Значит так, – говорю решительно. – Сейчас берем ноги в руки и назад в тот лес, к той самой реке, откуда мы выползли.

- Бесполезно, – хмыкает Миша и с деланным равнодушием чешет заросший подбородок. – Поговорку знаешь? В одну реку дважды не войти. Считаешь, что там, на дне тебя ждет машина времени, готовая переключиться на другую программу как телевизор? Нет, Андрюха, не все так просто! Тут что-то в самом механизме поломалось, механика бытия сбой дала, понимаешь? Это тонкая материя, высочайшая математика и черт ее знает какая физика с химией: тут умер – там ожил...

Рваный хлебнул пива, отер бороду полотенцем.

- Я ничего не утверждаю, и никого ни к чему не склоняю, Старый, но для себя выводы уже сделал. Знаешь, я даже рад, что очутился здесь, по мне так лучше древняя Русь, чем та гнусь, в которой мы жили через тысячу лет отсюда. Я в то болото больше не хочу. Нужно лишь освоиться, обжиться...

Я начинаю подозревать неладное и спешу перебить словоизлияния приятеля.

- Вот только не надо мне втирать, что хочешь тут остаться. Ты ж неплохо жил, еще пару лет и совсем в шоколаде будешь.

- А тут я уже в шоколаде, – заявляет он резонно. – Но сейчас не о том. Ты оставаться наотрез не желаешь, как я понимаю?

- Я что больной? – вопрошаю как можно возмущеннее. – Чего мне тут ловить, кроме вшей? Здесь их, как я погляжу, уважают. Волосня у всех, только гнид парить.

- А я думаю, назад тебе хода нет, – убежденно говорит Миша. – Не Анзор, так Фрол тебя с дерьмом сожрет. Кто первый доберется. Анзор за родственников мстить будет, ну а Фролу ты весь расклад спутал, он такое не прощает. Да и менты вступят в игру, едва объявишься...

- Да плевал я на всех! У меня мать там...

Свой крик души я подкрепляю увесистым прихлопом кулака по столешнице. На шум в комнату суют головы с вытаращенными глазами сразу две девки.

- Кыш! – шипит Рваный.

Девок как не было.

- Я бы на твоем месте сидел и не рыпался, тем более, что в нашем времени нас, скорее всего, похоронили. Мертвые мы, понимаешь? Да какая разница где жить? Короче, – Рваный порывисто и сильно бьет себя ладонью по колену, – ты как знаешь, а я остаюсь! Работать буду как все, как все отдыхать... Жить буду! Их, вон, воспитывать!

Миша кивает в сторону двери за которой прячутся любопытные девчата.

Рваному хорошо так говорить, он один как перст, только троюродная тетка в Харькове да рыжий кошак в пустой квартире. Мать померла, когда он только университет закончил, при сыне померла, а моей меня схоронить, как Рваный убеждает, довелось. Разница все же есть и не малая.

- Ты не на моем месте, – говорю. – Вот и помалкивай. Если хочешь, оставайся, а я буду искать способ вернуться. Любыми путями и средствами, ты меня понял? Меня похоронили, а я все равно вернусь. И, раз уж следовать твоей логике, за несколько месяцев там многое могло произойти, может статься ни Фрола ни Анзора уже в живых нет, ведь свинью я им подложил знатную. А менты меня мертвого искать не станут.

Миша упрямо поджимает губы, видно хочет обозвать меня как-нибудь, да не решается. Хрен с ним. Пускай остается, коль ему тут так нравится, а я домой хочу!

На самом деле я не допускал и мысли, что Рваный все это всерьез говорил. Какого ляда ему тут делать?! Не идиот же он в конце концов! Гонит немного Миша, так это пройдет, никуда он не денется, бригадира не бросит и в речку нырять будет как миленький...

Беру с лавки два ручных полотенца с пятнами гусиного жира, в одно заворачиваю вырванную из гуся бочину вместе с грудной частью и кусок хлеба. На улице меня как гранатой подрывает.

- Слышь, Мишаня, хочешь в осадок выпасть? – говорю я своему корешу, лукаво щурясь.

- М-м?

- Не мычи как телок недоенный, пошли чего покажу.

Я веду его в те самые бурьяны, в которые с дуру влетел, когда искал Овдеев дом.

- Каково? – спрашиваю я, широким жестом обводя плантацию запрещенной флоры.

- Ну и что? – жмет плечами обормот с рваным ухом. – Обычная конопля. Посевная. Тут ее, почитай, в каждом огороде заросли, да и «дички» по оврагам полно. Я уже наводил справки, не кипишуй зазря. Навариться на этом не получиться. Да и как, если на Руси даже табачок не курили, пока английские моряки в семнадцатом веке не завезли. Не знают они этого кайфа. Пока.

- Зачем тогда сеют столько? – произношу убито, ибо ценность растения для меня отныне равна крапиве.

- Ты думаешь, шмотки твои все из хлопка? Или из одного льна? Конопляные волокна в несколько раз крепче хлопковых, веревки из них плетут и канаты корабельные. Из семян кашу варят и масло выжимают. Очень полезное, кстати сказать, растение, даже в медицине как-то применяют.

- Ага, пацанов бы моих сюда, они бы мигом оценили его полезность.

- Это точно, – без тени сомнения подтверждает Миша. – Ладно, пошли, давай.

- Может научить их тут всех курить? – не унимаюсь я, проявляя заботу о ближних. – А что? Надо же людям как-то средневековый стресс снимать. Водки нету, зато дури полно!

- Как хочешь, – отмахивается от идеи Миша. – Я – пас, у меня других забот за макушку. Пошли, не тяни время!

Деясять минут минут мы с Мишей сидим в лодке, ждем пока изголодавшийся до звериного состояния Голец прикончит гусика. Затем начинаем движение вверх по течению злополучной реки. Я гребу, предварительно обмотав ладони полотенцами, пестуя свои заслуженные мозоли.

Теперь главное не проскочить, найти точное место нашего выхода из реки, иначе ничего не получится. Недалеко тут, вроде. Если и была какая пространственно-временная аномалия, то она вполне вероятно осталась на прежнем месте. Я слабо представлял, как все будет выглядеть, закрутит ли нас в воронку и выкрутит на родине, поглотит ли бездна или подхватит мощным течением, чтобы пронести сквозь время на тысячу лет вперед, но отчетливый душок дешевой фантастики и глупого шарлатанства здорово смущает. Не хочется выглядеть посмешищем, никак не хочется...

В глазах уже рябит от однообразия красок и мельтешения прибрежной растительности, тем не менее то самое замшелое бревно в воде я все же замечаю. По моей команде причаливаем. Я стягиваю сапоги, закатываю выше колен штаны и осторожно ступаю в затянутую ряской и осокой воду у самого берега. Помогаю сойти Рваному.

Здесь, – говорю. – Я бревно это хорошо запомнил.

Вытянув лодочный фал на максимум, обматываю его вокруг мягких веток околоводного кустарника. Беру с Миши слово, что если не вынырну (не в смысле – утону, а перемещусь), он последует за мной.

Ошалело наблюдающему за нашими приготовлениями Гольцу даю задание ни в коем случае не покидать лодку, сидеть на месте и ждать.

В одежде нырять не хочется. Что я в родном городе без порток до дома не добегу? Еще как добегу! Тем паче, что здесь мы голые очутились. Я быстро снимаю все, кроме нижних штанов, осторожно захожу в речную траву и ежусь: ни разу не теплая водичка, наверное из-за сильного течения никак не прогреется на солнце.

Пройдя вперед до чистой воды, ныряю, достаю пальцами затянутое растительностью дно и выскакиваю на поверхность.

Ух, аж дух заняло!

Отфыркавшись, хватаю воздуха и заныриваю снова. Мне бы маску, а то в такой мути не видно ни хрена и глаза с непривычки режет.

Десять раз я ныряю. Щупаю дно и оглядываюсь. Выныриваю все в том же проклятом месте с проходом в осоке, замшелым бревном и ухмыляющемся Гольцом в лодке. Ничего не меняется. Никаких признаков конца двадцатого века, только осока, бревно и чертов лес! Хоть башкой о дно бейся! А вдруг эта штука срабатывает, только если ты мертвый? Мы ведь с Рваным именно под водой концы отдали. Тогда что получается – тонуть нарочно надо? Залечь в донный ил и начать хлебать воду? А вдруг не сработает? Вот раки обрадуются!

Прежде чем продолжить нырять решаю отдохнуть. Выбираюсь на берег, где меня прихватывает нешуточный колотун в компании со злыми кусачими мухами. Согреваюсь на солнце быстро.

- Я же говорил – бесполезно это. – в голосе Рваного сквозит сочувствие. Стоит позади меня, уперев в бока руки. Я снимаю исподние портки, выжимаю, дотянувшись до кустов, развешиваю на ветках.

- Теперь твой черед, – говорю.

- Мой? – удивляется Мишаня. – Нет, Старый, погоди, ты сам видел, что этот фокус не проходит, зачем я еще буду нырять?

Он встает передо мной, приняв театральную позу с протянутой вперед рукой.

- Ныряй, Миша, – говорю. – Лучше ныряй по-хорошему.

Дальше спорить он решается. Стал по моему примеру стаскивать с себя одежду. Пускай нырнет, вдруг на него подействует по-другому. Что, если, именно Миша запустил механизм переброски? Значит, возможен и повторный запуск. Нырнет, не расклеится.

- Один раз, ладно?

- Три, – говорю.

- Три, так три, – недовольно бурчит Рваный и лезет в холодную воду.

Я замечаю, что Гольцу наша потеха весьма по сердцу. Развалился в лодке, рот до ушей, в глазах неподдельная за нас радость.

- Прямо заходи, где я нырял, – криком напутствую Мишаню. – Каждый следующий нырок делай на несколько метров выше по течению!

Жирные складки на Мишиной спине колышутся в такт неровным шагам. Бултых! Миша по-бабьи падает в речную синь и неуклюже плывет вперед. Он нырять-то умеет? Потонет еще чего доброго...

Я уже собрался крикнуть ему, чтоб выходил, но в этот момент Миша как большой белый морж вполне профессионально, сделав последний, мощный гребок, уходит под воду. Мелькает задница в белых штанах и розовые пятки. Жду, затаив дыхание. Минуты две он не появлялся, потом шумно выныривает в десяти метрах выше по течению. Отрицательно мотает головой. И так все понятно, чего башкой трясти...

Рваный послушно ныряет еще два раза как уговаривались и все с тем же результатом. Теперь логичнее всего нырнуть вдвоем. Я специально не стал одеваться, знал, что возможно, придется попробовать дуэтом.

Голышом снова захожу в воду. Пробарахтались с Мишей еще некоторое время. Устали, посинели, а привязанная к кусту лодка с Гольцом на борту, все так же насмешливо покачивается на поднятых нами волнах.

- Все, надоело! – говорю. – Пошли отсюда.

В полном молчании одеваемся. Миша хоть и хорохорился, выглядит подавленным. Мокрая борода поникла как прибитая ливнем трава, глаза слегка потускнели. Осознал, видимо, чего-то, расстроился.

- Получается, не вернемся мы никогда? – спрашиваю, выгребая на середину.

Рваный долго молчит, взор его блуждает по речной глади, словно ищет за что бы зацепиться, потом переносится на ползущий мимо густой лес и синее, глубокое небо.

- Знаешь, мне иногда кажется, что я в какой-то колбе или пробирке, а высоколобый чувак в белом халате рассматривает меня под микроскопом. То в холодильник положит, то подогреет на спиртовой горелке. Экспериментирует падла. Как вести себя буду проверяет. Сейчас, вот, сюда поместил, – Рваный дергает головой себе под ноги. – Но мне реально тут лучше. Я не врал тебе. То, что творилось дома мне очень не по душе и я бы не хотел туда возвращаться. Нырял только из-за тебя.

- Понятно, – говорю. – Спасибо за самоотверженность.

Больше я ни слова не проронил. Домахали с Гольцом веслами положенное расстояние и высадили Рваного у деревенских мостков.

- Не останешься? – спрашивает Миша, оглянувшись уже на берегу.

- Меня друзья ждут, – говорю.

- Ну-ну...

Обратно добираемся мучительно долго. Голец несколько раз спрашивал чего мы в реке искали, я лишь мычал, давя в себе рвущийся наружу стон.

Глава десятая

Полтора суток я злостно бездельничаю. Сижу, точнее – лежу в одно лицо на топчане в землянке, сплю, пью и ем, что Голец принесет, выхожу разве что до параши. Ни с кем не здороваюсь, на вопросы не отвечаю, глаза б мои на кого не глядели. Никогда не думал, что способен впасть в подобное состояние. Первый жизненный крах меня настиг девять лет назад когда ушел из жизни батя. Здоровый, сильный мужик, отец не вернулся из дальняка, его фуру по гололеду подрезала легковушка, многотонный грузовик слетел с моста, кабина вдребезги, автогеном вырезали...

Плохо нам с матерью тогда было.

Сейчас – хуже. Даже зелена вина напиться не хочется, жить не хочется да и помирать рановато, что делать дальше не знаю и знать не хочу, вот так лежал бы да лежал, в черный потолок мухами да пауками засиженный таращился, жизнь потерянную вспоминал. Что странно – мысли о настоящем и будущем голову старательно избегали, видимо, получившее тайный приказ из недр мозга подсознание их тщательно отсекало.

Из хандры меня выдернул все тот же Голец. Очень полезный, кстати, пацан. Будь я белогвардейским офицером, обязательно произвел бы его в ранг денщика с последующим повышением до генерала интендантских войск.

С утра он приволокся в мою землянку, и с абсолютно деловым видом начинает чего-то искать. Во все углы заглядывает, мешки переворачивает, пылищу поднял.

- Чего потерял? – спрашиваю немного заинтригованный я.

- Проснулся, батька? Пойдем снедать, парни зайчатины сейчас наварят, – говорит и быстро выскакивает из землянки.

Ещё немного повалявшись, встаю с лежака. Так ведь и не сказал чего искал, бродяга! Вот я его за ухо...

Принимаю упор лежа, пятьдесят раз отжимаюсь от утоптанного пола. С красным лицом вылезаю наружу.

Солнышко только-только показалось над верхушками сосен, его свет расплескался по поляне как желтое масло по дну сковородки. По сравнению с прошлыми днями стало заметно прохладнее, подул довольно сильный ветер. Оглядываюсь. Двое возятся на земле с каким-то тряпьем, Жила с Невулом водружают над костровой ямой большой медный котел литров на двадцать с неровными краями и большим количеством разнокалиберных вмятин. Высокий огонь принимается жадно облизывать крутые, закопченные бока.

Еще парочка балбесов, сидя на сосновых пеньках, занимаются чисткой оружия, кто-то там еще слоняется между деревьев, похоже, копают чего-то.

Сходил не спеша к отхожей яме, затем к ручью умыться. Снова окидываю скучающим, безразличным взором базу. Из второй землянки выходит Голец с охапкой тряпья в руках. Увидев меня, подходит.

- Вот, батька, надо бы в зброе разобраться. Старье одно осталось, что-то выкинуть, что-то починить. Помогай давай. Ты чего такой хмурый?

Я никак не возьму в толк то ли он тупой, то ли наоборот – очень хитрый. Вчера целый день вопросов не задавал, молча приносил жратву и исчезал. Сегодня, видишь ли, интересно ему стало чего это я хмурый. Нарочно не тормошил, отлежаться дал?

Мигом оказывается рядом Жила. У него в руке покачивается на веревочке огромный деревянный половник. Оглядываю их с головы до ног, затем окидываю хозяйским взором лагерь и морщусь от приступа внезапно накатившей изжоги.

- Уходить надо, – говорю.

- Зачем? – удивляется Голец. – Здесь, вроде, не совсем худо. Не так, конечно, как на прежнем месте, но сойдет. Еще две землянки копать начали. Народ взяли, а места маловато.

Доводы Гольца звучат вполне логично. Но мотаться по лесным дорогам и грабить прохожих я не собираюсь. Ни с народом, ни без. С пагубным прошлым своего прототипа нужно решительно завязывать. Планов на дальнейшую жизнедеятельность я пока не построил, но разбойничье ремесло отринул сразу и бесповоротно как дремучий пережиток прошлого. Коли суждено здесь век доживать, нужно подыскать менее проблемное и опасное занятие. Как разбойный атаман я несостоятелен, уж больно специфичная профессия. Пацаны начальника-дармоеда вечно снабжать хавчиком не будут, в лучшем случае уйдут, в худшем – прирежут, и тут я их вполне понимаю. Никто меня кормить за здорово живешь не станет. Охотой можно прожить, мясо и шкуры менять на шмотки и тому подобное, но я не охотник и не меняла. Пока научусь – от голода и холода подохну.

Людей в шайку я призывал под давлением обстоятельств – лишь бы под железо не попасть, руководствуясь, так сказать, остротой момента. Теперь же они мне совершенно ни к чему, кто бы подсказал как избавиться, век не забуду.

- Я хотел сказать не уходить, а расходиться, – поправляюсь. – Завязывать надо, разбегаться, ферштейн?

- Как это? – еще сильнее изумляется Голец и вываливает на землю поклажу с рук. – А кушать мы чего станем? С голода сгинуть предлагаешь?

- А ты сейчас голодаешь? – спрашиваю.

- Дык, дичью одной только твари лесные питаются. Мы же не зверье какое, и пива хочется и хлебца с медом.

- Можно в город уйти, в городе не сгинешь, работу подыскать...

Парни уставились на меня как на говорящего лося. Видно, что слово “работа”вызывает у них устойчивое отторжение. Верно, по дорогам с ножиком промышлять гораздо проще, нежели на пристани под мешками спину ломать. Но все это веселье до поры до времени. Печальный опыт Шалима и того же Тихаря тому доказательство, о рядовых разбойниках и говорить нечего – мрут как мухи, причем далеко не от старости. Хорошо, если Тихарь тот сейчас тянет ляжки где-нибудь на древнерусском аналоге Мальдивских островов, я за него только порадуюсь, но что-то подсказывает не по зубам атаману пришлась добыча с купеческо-боярских корабликов. В этом бизнесе главное не взять, главное – суметь сохранить и распорядиться. С Тихарем вообще дело очень темное, следаков прокурорских на него нету!

Ладно, ввиду противления сторон будем решать проблемы по мере их значимости.

Примкнувших к нашей бригаде людей Шалима двенадцать человек. Наверняка среди них есть кто-то пользующийся наибольшим авторитетом после столь неожиданно почившего атамана. Этого либо сразу ломать, либо приблизить если лоялен, чтоб значимость свою чуял.

- Главный у них есть? – спрашиваю.

- Целых два: Клюй и Горя.

- Ну, два это слишком, – говорю. – Одного к костру позови, любого. Наших всех. Невул где?

- За дичиной ушел, двоих с собой взял, Щур где-то здесь.

Жила вдруг срывается с места, убегает к котлу мешать варево. Голец уходит разыскивать Щура. Я возвращаюсь в землянку, чтобы нацепить на пояс добытый в поединке с Шалимом меч. Мне бы еще парочку ножей для уверенности, хотя кого я обманываю, любой из парней на поляне победит меня в оружном бою. Не любой, так каждый второй.

Расселись впятером вокруг костровой ямы. Из моих не хватает только Невула, плюс рыжебородый Клюй из бывшей ватаги Шалима. Он невысок, коренаст и основателен с виду, в серых, быстрых глазах читается интеллект, присущий далеко не каждому из его команды.

Жила вручает каждому по деревянной мисе из грязного мешка и по засаленной ложке оттуда же. Голец, разрезает ножом на равные части притащенную откуда-то хлебную краюху. Большим черпаком отмеряется наваристой заячьей похлебки с пшеном. Вынутую из котла вареную зайчатину ломаем руками, разбираем парящие куски.

Собственно, места вокруг ямы хватило бы всему личному составу, но случай сейчас не тот, я собираюсь держать совет с костяком, выслушать предложения, пожелания и попытаться дожать тему с роспуском банды. Клюй сидит рядом со мной, по другую от него сторону я попросил сесть крепкого Щура. Так, на всякий случай.

- Оно и завязать можно, – чавкая заячьим мясцом, начинает рассуждать Голец, после того как я повторил для всех суть повестки. – Кабы было на что завязывать.

- Куда это ты клонишь? – настороженно спрашиваю хитреца.

- Клоню в сторону серебришка, которое ты всем в равной доле обещал.

Виснет пауза достойная величайших шедевров немого кино. Вот паразит, не мог промолчать... Серебро, серебро... Я хотел было обойти этот скользкий головняк, без особой, впрочем, надежды на успех, но Голец с самого начала не дает мне и шанса. Оно понятно, у него тоже вполне законный шкурный интерес имеется, ничто человеческое оказывается не чуждо и денщикам.

Молчу как партизан. А что сказать? Что надул их всех? Чревато, вообще-то, обидеться могут...

Общее молчание нарушает пришлый.

- Я так понимаю, ты не знаешь где серебро? – изломив черную бровь вполоборота ко мне хрипло спрашивает Клюй.

- Правильно понимаешь, – отвечаю со вздохом, а сам готов совершить цирковой номер, ведь если кинутся все и сразу меч я вытянуть не успею, тогда кувырок с бревна назад и бежать пока не догонят.

- А я с самого начала знал, что ты привираешь, – говорит с ухмылкой, облизывая ложку.

- Если знал – зачем своего атамана кинул? – спрашиваю.

- Да дурак он был Шалим наш. Невезучий дурак. Ватагу сколотил, таскал по лесам безо всякого толка. Все Волоса в подсобники призывал, требы совершал ежедневные, зазря, как оказалось. Мы за полтора года всего два обоза подсидели, да десяток верховых проезжих ограбили. Обоз один, правда, жирный был, да жир тот давно в сало подкожное отложился и потом вышел.

Клюй похлопал себя по впалому животу, а потом поведал, что Шалим притащил сюда ватагу от безысходности. Хотел новые места освоить, вернее, старые Тихаревские занять. В своих непроходимых чащах жили они впроголодь, людишки маялись, хитрые купцы и обозники лесов, где орудовал Шалим избегали. Поизносившиеся разбойнички грозились уйти из шайки и разойтись по домам у кого они есть, вот он и предпринял попытку сплотить, так сказать, коллектив.

- Ну, здесь бы он никаких новых мест не освоил, – говорит Голец. – Отсюда до ближайшей проезжей дороги два перехода. Это запасная заимка, на случай спрятаться.

- Знаю, – отвечает Клюй все с той же ухмылкой. – Ты еще у мамки на коленках умещался, когда мы с Тихарем эти землянки устраивали. Вон ту лично я копал.

Клюй мотнул головой на мое прибежище под сосной.

Понятно, думаю, небось и путь сюда Шалиму он указал. Да, непростой дядя, Клюй этот, поосмотрительнее бы с ним надо.

- Зато тут до реки всего ничего, – продолжил Клюй. – Не давал покоя Шалиму удачный налет Тихаря вашего на купеческие насады. Думал так же на лодках промышлять по водным дорожкам.

- Зря думал, – опять влезает Голец. – У нас одна лодка всего.

- Лодками разжиться – один день по обселенным берегам пошуровать, будто не знаешь.

- Знаю, – довольно кивает Голец, польщенный, что ему воздали должное.

Стало быть, Клюй затею Шалима поддержал, раз притащился сюда за своим неудачливым атаманом. Тоже сделал ставку на речной разбой. Почему нет? Операцию Тихарь провел образцово, ну, посопротивлялась охрана обозная, так ей за то и платят, обидно, что груз ценный под воду ушел, так ведь достали, забрали свое. Доверял, выходит Шалиму, а теперь дураком называет, где тут правда?

- А мне идти некуда, – отвечает на этот вопрос сам Клюй. – Дома нету давно, семьи и вовсе не было, я с измальства по лесам. То с одними, то с другими.

- От Тихаря почему ушел? – спрашиваю.

Лицо Клюя странно перекашивается, будто в нервном тике. Правая щека задирается к закатившемуся глазу, обнажая в страшном оскале желтые зубы. В этот момент Клюй сипит и трет горло скрюченными пальцами правой руки.

Неужели аллергия на крольчатину так проявляется?

К счастью, неприятный для свидетелей приступ быстро заканчивается. Клюй подбирает выпавшую ложку и спокойно продолжая черпать бульон из миски, говорит:

- То прошлое все, зачем вам? Ушел и ушел, с вами теперь вот. Тебя сейчас не это должно заботить, а как душегубов моих, твоих, то есть, – вовремя исправляется Клюй, – от бунта удержать. Слово, оно ведь, знаешь, не воробей. Разогнать их теперь уже не получится. Мне то серебро до одного места, все одно для пропоя, а им семьи кормить. Не сегодня – завтра Горя их всколыхнет, а там кое у кого твои головорезы родню побили. Думай, голова, на то ты и атаман.

Хитер – бобер. Кореша под нож толкает. Думай, говорит. А чего тут думать? Горе надо лоб зеленкой мазать, и чем скорее, тем лучше. Я переглядываюсь с Гольцом.

- Мне проще вас обоих убрать, – говорю. – Тебя вот прямо сейчас.

Мгновенно соображает Щур и поросший густым рыжим волосом кадык Клюя уже царапает лезвие ножа.

Клюй задрал подбородок захрипел, оказалось – смеется. Искренне так, аж трясется весь.

- Убери пока, – говорю Щуру. Не ровен час заметит кто, выручать приятеля метнется.

Тяну украдкой меч и острие в бок Клюю приставляю.

- Рассказывай-ка братец, чего тебе так под ножом весело стало, – говорю. – Мы тоже хотим посмеяться. Только говори не громко, договорились?

Ставлю свою пустую миску перед ногами на землю, двумя руками за меч берусь, готовлюсь продырявить рубаху и межреберье соседа, коли будет за что.

Клюй трет горло давно не мытыми пальцами, откашливается.

- Не над вами смеюсь – над Долей, – говорит. – Ты себе недавно жизнь спас, сказав, что знаешь где серебро. И я нынче спасаю, говоря, что скорее всего, знаю где Тихарь. Меня убьете, серебра не увидите как своих ушей.

Голец недоверчиво хмыкает да и мне заява эта доверия не внушает.

- “Скорее всего”это еще не наверняка, – говорю. – И с чего ты взял, что там где Тихарь, там и серебро?

- Где ж ему еще быть? – спрашивает, бульон из миски через край допивая.

Сыто крякает, миску поверх моей кладет и мы узнаем, будто язвила издавна Тихаря одна скрытная мыслишка. Да и не мыслишка, а мечта несбывная – ограбить такой обоз, чтоб добычи с него на всю жизнь хватило. Себе любимому хватило, благосостояние своих помощников его заботило мало. Высоко метил Тихарь, подворье желал иметь в Полоцке не хуже боярских и воеводских, холопов несколько сотен, терем трехпрясельный, конюшни, пашни и прочие помещичьи заморочки. Кое какие сбережения у него уже, естественно, имелись, но, совершенно недостаточные для претворения в жизнь сокровенного желания.

Как для меня, то вполне разумное желание, ничего зазорного в стремлении воспарить гордым орлом над остальной пернатой массой, клюющей прелое зерно из общего корыта, я не вижу. Атаман разбойничьей шайки, в конце концов, не вор-законник, которому семью, работу и материальную собственность по понятиям иметь не положено. Тут стяжательство еще не грех.

А вот, гляжу, парни мои глаза округлили, для них, видать, Тихаревские барские замашки как откровение, ничего такого они за атаманом не замечали. Сами простофили лопоухие, ограбили проезжего – прокутили, пропили, бабам отдали, нет, чтобы копеечку какую в кубышку сунуть. Их бы надоумить кому, да как назло не любил Тихарь душу свою раскрывать, вот, Клюю, раскрыл, дал слабину в доверительной беседе.

- Ждал атаман своего часа, – говорит рыжебородый Клюй. – Долго ждал, терпеливо. Дождался вот... Без меня. А мне сорока на хвосте принесла, будто жив ваш старый атаман и прячется в таком потаенном месте, о котором знают лишь немногие его ближники. И на меня смотрит внимательно, типа должен бы я быть в курсе где это самое место. Пришлось ему рассказать грустную сказку о потерянной памяти, о бесцельно прожитых неделях в мучительных поисках себя. На живом лице закоренелого разбойника отражается неподдельное разочарование, мне даже жалко его становится. И тут до меня доходит весь расклад, будто из кубиков детских картинка мудреная складывается. Замираю на мгновенье с полуоткрытым ртом как недоразвитый, только что слюна не капает. Мое замешательство замечает Жила.

- Ты чего, Стяр? Подавился что ли?

- Вы говорили со старого места вас выгнали какие-то люди в железе. Кто это был как думаете?

- Чего там думать? Урмане то были, – уверенно заявляет Голец. – Столько зброи на себя могут навесить только эти быки, им любой вес нипочем, звери они и есть.

Прожил на свете двадцать три года и понятия не имею кто такие эти железные урмане. Я и слово само впервые слышу. Однако здорово огребли от них разбойнички, раз всего пятеро еле ноги унесли.

- Остальных всех наглухо положили? – спрашиваю.

- Под утро было, мы спали на отшибе, кому по хозяйству, кому на охоту рано подниматься. Тут эти... Тихо пришли, они тихо могут когда надо. Без разбору начали всех кромсать, никто понять ничего не мог, не отбивались даже, кричали только страшно.

- Вас, надо полагать, не заметили?

- Заметили, но не сразу, – говорит Голец. – Пошли за нами, да только урманам в чужом лесу как корове в темноте, а я там каждый куст знал, ушли легко.

- Тихаря уже с вами тогда не было?

- Дней пять уж как не появлялся.

- А серебро?

- Серебро сразу как достали они со Лбом и Шоей увезли куда-то на лошадях. Атаман сказал, пусть оно отлежится, шум уляжется, время придет, сам он посчитает и поделит всем по-честному.

- И вы ему поверили? – спрашиваю серьезно, еле сдерживаясь, чтобы не заржать над полоумными лесными бандитами.

- Поверили, – мрачно говорит Жила. – Ему попробуй не поверь...

- Ясно все с вами, – говорю. – Надо полагать Лба и этого, как его... Шою больше вы не видели?

- Тихарь их прикончил, пришел, рука левая разрублена до кости, сказал, они вдвоем напали на него, хотели серебро умыкнуть. Рану ему обиходили, он день отлежался и ушел с концами.

Какой занятный персонаж этот Тихарь. Прямо грозный и коварный капитан Флинт из знаменитого романа про пиратов. Скрысил от соратников сокровища, свидетелей порешил. С бандой своей бывшей с помощью наемников урманов расправился. Пятеро ушли, так это не беда, достанет со временем, не сам, так чужими руками. Я всплыл из небытия, тоже не страшно – ножик в темноте мне в спину и всего делов.

Стоп!

Я все это время думал, что нож в меня на сеновале швырял боярский сынуля Бур или кто-то с его подачи. Отомстить разбойнику за лишения и тому подобное... Но теперь понимаю – вероятнее всего не Бур это, не было у него на то полномочий, папаша бы его на своей бороде повесил за эдакое самоуправство.

- Значит, говоришь, знаешь где примерно может отсиживаться Тихарь, – снова обращаюсь к Клюю. – И серебро все еще при нем?

- Ну, руку бы на отсечение я не дал, но попробовать найти можно, – отвечает Клюй в глаза мне глядя. – Если он там, то и серебро с ним. Он людям должен долю отдать за наводку, ждет когда придут. Это все, что я знаю.

- Добираться долго?

- Сегодня выйдем, к завтрашнему полудню придем, недалече тут.

- Понятно, – говорю. – Голец, за мной в лодку, живо!

Глава одиннадцатая

Повинуясь минутному порыву, хочу взять с собой Мишу. Вот так, сгонять за ним и взять на дело. И Бура с братцем неплохо было бы прихватить, для наглядности. Но, поразмыслив, решаю – не успеем. Туда-обратно это часов пять как минимум, выходить придется в ночь, на прибытие к полудню следующего дня можно не надеяться. Тот, кто явится к Тихарю за долей добычи будет не один, это очевидно. Наша задача прийти первыми. Если будем терять время, то можем опоздать. Если уже не опоздали.

Командую Гольцу отбой, всем остальным – собираться в поход. С одним опальным атаманом мы уж как-нибудь справимся, а если он не один? А если нарвемся на тех самых урманов? Поэтому надо брать все оружие, какое только может пригодиться.

Оружие и доспехи они называют одним емким словом – зброя. Как и говорил до этого Голец вся путная зброя пропала вместе с участниками бандформирования в приснопамятной ночной резне, учиненной урманами, в распоряжении разбойников теперь один лишь хлам, выуженный из всех сокровенных уголков базы. Мне как атаману все же находят единственную оставшуюся кольчужку, жиденькую, едва достающую до середины ляжек, но все лучше, чем никакой. Поверх нее предлагают надеть на выбор кожаную безрукавку с нашитыми на грудь железными пластинами или такую же куртку с рукавами. Отказываться от лишней защиты мне кажется не разумным, будь моя воля еще бы нацепил что-нибудь попрочнее. Выбрал куртку с рукавами, но сразу надевать ничего не стал – жарко и тяжело будет идти.

В самый разгар экстренных сборов, посреди общей суеты ко мне подгребает Клюй. Отзывает в сторонку.

- Горю неплохо бы успокоить сразу, – говорит. – Чтоб не переживал сильно и не испортил нам чего. Как думаешь?

Намеки я давно научился понимать с полуслова. Нахожу Щура, ставлю задачу увести под любым предлогом Горю в лес да и потерять там незаметно и желательно навсегда.

Не разговорчивый Щур после нашей первой и единственной словесной стычки, а особенно после моего самовыдвижения в атаманы волком больше не глядел, но и расположения особого не проявлял. Я не без оснований считал его лучшим бойцом в нашей маленькой бригаде (после себя, разумеется) и столь ответственное задание мог поручить только ему.

Иного выхода я не видел. Не хватало мне еще восстания где-нибудь на ночном привале, когда двое против одного. Не уж, увольте, лучше так, чем с булькающей кровью глоткой лесной дерн ногтями царапать...

Часа через два выходим. Растягиваемся цепочкой, у каждого на себе по мешку со снарягой и разделенным поровну не бог весть каким хавчиком. Из оружия у кого топор, у кого копье, два лука видел. Ведут на пару Клюй и Голец. Они о чем-то пошептались, покивали и, видимо, пришли к какому-то консенсусу, что не могло меня не заинтересовать.

- Против кого дружите, ребята? – спрашиваю, догоняя авангард группы.

Голец говорит, что когда-то краем уха слыхал о какой-то нычке на Светлом озере. Слыхал давно и очень-очень вскользь, то ли от самого Тихаря, то ли от того, прежнего, Стяра, то ли еще от кого из шайки. Клюй ему подтвердил, что озеро это и есть цель нашего похода. Вот только где именно там находится схрон никто из них не знает.

- Что ж, – говорю, – будем искать. Затем и идем.

Насколько я могу ориентироваться, маршрут нашего лесного похода пролегает параллельно линии реки, то есть идем мы вверх по ее течению, как если бы плыли к городишке, где главенствует боярин Головач. Лес чистый, преимущественно ельник, попадается и сосна, кустарника мало, идти легко, поэтому топаем быстро, догнавший нас Щур двигается замыкающим, погоняет братву, чтоб не растягивались.

Исчезновения Гори, кажется, никто не замечает, если и заметили, то виду не кажут. Невулу я поручаю внимательно следить за всеми подозрительными телодвижениями в рядах вновь принятых в шайку и сразу же сообщать мне.

Ближе к вечеру форсируем вброд чахлую лесную речушку, переходим её по пояс, пополняем запасы воды во фляжках. У меня фляжки нет, пью в пути из Гольцовой.

Лес за речкой становится смешанный и дурной, не пройдя и ста метров, попадаем в труднопроходимую полосу, оставленную давнишним ураганом. Прем напрямик, продираемся через щедро накиданный ветром валежник, обходим и перелезаем завалы из поломанных и вывороченных с корнем деревьев. Привычные к передвижению в лесных условиях разбойнички и те припотели, я же вовсе из сил выбился, сапоги еще эти скользят по стволам как насаленные, с правого каблук отвалился, у левого нос потрескался, еще немного и, чувствую, останусь без обуви...

К счастью скоро этот бред кончается, но Голец говорит, что дальше начинается болото и пора бы вставать на ночевку. Как раз и полянка подходящая.

Командую привал. Костер разжигать, часовых выставлять, жрать готовить. Сам предаюсь отдыху, стаскиваю с натруженных ног чертовы сапожки и, усевшись возле матово-белой березы, грызу сухарь.

В считанные минуты лагерь готов. Костер горит, бревна для сидения вокруг него уложены, куча хвороста рядышком свалена. Руссо туристо, блин...

Можно было обойтись и без костра, но вокруг такая глухомань, не приведи Господь, да и не на нас охотятся, а, вроде как, мы на кого-то. Так что сидим у огонька, печеное мясо у кого какое было на ветках над пламенем держим – греем, значит. У запасливого Жилы в мешке нашелся качественно сшитый из толстых шкур бурдючок с остатками того самого вкусного пива. Ничего себе термосок, думаю, в таком жидкость в жару долго прохладу держит, зимой теплая остается.

Пустили пивко по кругу. Разговор не клеится, каждый о своем мечтает, даже Голец молчит, крушит челюстями заячью косточку.

Вдруг над нашим лагерем повисает жуткий вопль. Не вопль даже – вой. Человечий, будто, не звериный. Долгий, тоскливый.

Все так и застывают с недонесенными до рта кусками, кто успел забить чавку, перестают жевать. Рожи у всех как на видеосеансе фильма ужасов.

Снова тот же вой.

Заозирались мы. Нет, не в лагере воют, подальше, со стороны болота, просто эхо носит.

Я натягиваю сапожки, вдруг придется драпать.

Опять воет. И ноту уже повыше берет, с переливом.

А может и не человек, олень какой в капкан попал, ну не собака же Баскервилей...

Успокаиваемся. Да пусть его воет, лишь бы не кусался.

Леший блудует, хихикает кто-то. Шутника поддерживают осторожными смешками, но взгляды делаются сосредоточенными.Продолжаем ужинать.Тут нашего Гольца все же прорывает.

- В народе бают, – говорит, – будто не леший это вовсе воет, а Слизень.

- Кто-кто? – насмешливо спрашивает лысоватый мужичок из Шалимовых.

- А ты не скалься, кто-кто... Слизень, говорят, это болотный. От тоски воет и от голода. Бабка мне рассказывала.В деревеньке одной у одноногого плотника с жинкой народилась детина, да таким безобразным обликом, что дважды взглянуть невозможно. Руки-ноги разной длины, шеи нет вовсе, огромный горб на спине, да глаза навыкате. И зубы у него с рождения такие... клыки волчьи, а не зубы. И скользкий весь, как гадина холодный. Вместо плача детского – вытье ледяное, жуткое. В общем, погоревали родители, поубивались да и снесли малого подальше в лес, в болотах непролазных оставили. Думали помрет дитя от голода и холода, иль зверье доконает, а он выжил. Видать сама топь его выкормила да взрастила. С тех пор бродит Слизень по болотам, матку с тятькой ищет, выбраться хочет и не может, воет с тоски и голода.

Голец замолкает и многозначительно обводит сидящих таинственным взглядом исподлобья.

- А еще говорят, что ночью этот самый Слизень подкрадывается к спящим, утягивает к себе в болото и там терзает, кожу живьем срывает.

Сидящий рядом со мной молодой разбойник дергается и заходится мелкой дрожью, да и другие заметно занервничали, стали украдкой озираться, невольно подтягиваясь в более собранные позы.

Я крепко сжимаю зубы, боясь в голос рассмеяться.

- Ну и болван же ты Голец, – говорю, досадливо цокнув языком. – Хочешь на спор, этого Слизня сейчас приволоку? На желание?

- Как это? – Голец в удивлении опускает подбородок. – Шутишь, батька?

- А вот так! Смотаюсь на болото и приведу за шкирку. Чья у нас с тобой возьмет, тот у другого желание исполнить просит, в переделах разумного, само собой. Сидите тихо, я скоро.

Никто опомниться не успел, как я исчезаю среди деревьев в направлении болота. Пробегаю метров сто и в кустах ныкаюсь. Никто за мной не бросается, панику не поднимают, на полянке по прежнему царят тишина и спокойствие. Вокруг тоже тихо, только взвывает где-то вдалеке проклятый Слизень. Блин, хотел поначалу пошутить, напугать парней, да что с них взять и так до полусмерти настращал их Голец, теперь не уснут, будут ждать, когда за ними Слизень приползет. Просто так выходить стыдновато, Голец желание требовать станет. Ругаю себя за минутное ребячество на чем свет стоит, они, может, вообще таких шуток не понимают, парни-то сплошь серьезные, один Голец с чувством юмора, гад, попался.

Зачесал я репу, воет, проклятый, где-то рядом совсем, пойду хоть взгляну, кто там глотку насилует.

Шагов через пятьдесят начинается топь. Неглубокая, покрытая красивым одеялом мха вперемешку с ползучим клюквянником, пружинистая, торфянистая нетвердь. Бывает пятка уходит в мякоть целиком, но вытаскивается на удивление легко, оставляя черный, вывороченный след, медленно набухающий красноватой водицей.

Смеркается потихоньку. Повинуясь чувству самосохранения, начинаю примечать ориентиры: тут ветку у куста сломлю, там березку тощенькую мечом чиркну, потом решаю еще пятьдесят шагов пройти и назад поворачивать иначе в темноте назад не выбраться.

Долго не раздававшийся вой, вдруг снова резанул тишину. Рядом совсем, впереди.

Под ногами захлюпало, каждый шаг выжимает из зелено-бурой поверхности коричневую жижу. Появляются большие лужи. Из них как бамбуковые удочки торчат тонкие, высокие полусухие деревца. Издалека замечаю что-то вроде насыпанной вручную кучи земли, как остров окруженную темной водой. Делаю последние возможные шаги и останавливаюсь в двадцати метрах от «кучи». Всматриваюсь внимательнее и различаю сидящего на корточках на большой болотной кочке пожилого человека в полуистлевшем одеянии.

Прямо при мне этот хмырь задирает к темнеющему небу бородатое лицо с самозабвенно закрытыми глазами и, вытянув губы трубочкой, испускает знакомый вой.

- Ты чего, дед, блажишь? – кричу ему. – Дерьма что ли наелся? Народ пугаешь...

Старичок заткнулся, резко открыл глаза, нащупал меня добрым таким взглядом и мягко говорит:

- Чего тебе надо, нездешний, дай повыть, не мешай, я же тебе не мешал.

- Не мешал? – возмущаюсь справедливо. – Да у меня парни от твоего воя все извелись, спать не могут и мне не дают. Давай прекращай, не доводи до греха. Тебе днем не воется?

Странный старикан снимает с головы высохший пук болотной тины, внимательно осматривает и с отвращением швыряет в вонючую воду. Распрямившись во весь невеликий рост, оглаживает сухонькой ладошкой набрякшие водой штанцы, смешно надувает морщинистые щеки. Я замечаю непропорциональной длины руки и внушительный горб, раздвинувший в стороны лопатки.

- Да тоска, понимаешь, гложет. Родителей своих разыскиваю, в глаза им посмотреть хочу. Потеряли меня на болотах, искать не ищут. Забыли, наверное. Обидно мне, знаешь...

Дед как-то противоестественно взбулькивает кадыкастым горлом и непродолжительно подвывает в эфир.

Я невольно делаю шаг назад. Уж и сам не рад, что сюда притащился, в россказни Гольца поверить готов. Очень необычный дедуля. И глаза такие у него ласковые. Руки что грабли длинные, мослатые, да и горб в наличии, все как в сказке...

- У тебя покушать ничего нет? – пытливо заглядывая мне в лицо, интересуется дедуля.

Говорок у него мягкий, добренький.

- С собой нету, – на секунду я заминаюсь. – Пошли к привалу, там найдется.

- Далековато, но, пошли, – быстро соглашается дедка. – Дотемна доковыляем.

- Уж и так темно, отец, может свет какой зажечь, факел, там, или еще чего...

Старик машет рукой – топай, мол, вперед, сам же ловко соскакивает с кочки и быстренько так семенит вперевалочку прихрамывая прямо по черной топи аки посуху.

Иду впереди, медленно разбирая дорогу, дед пристраивается за спиной. Каждый его шаг сопровождается кряхтеньем и сдержанными постанываниями. Прошибает меня вдруг ледяная испарина – а ну как вгонит мне дедок ножик под ребра иль зубами в шейные позвонки вгрызется? Жутко становится аж дыхание заходится. Ухватываюсь на всякий случай за рукоять меча и жутко жалею, что это не рукоятка верного пистолета.

Мне кажется, что с каждой минутой темнота становится гуще и плотнее, не стало видно моих прежних следов и примеченных кустиков. Иду, можно сказать, на ощупь. Но вот что странно – ни разу не оступился, не споткнулся, не сбился с шага, будто не темень вокруг, а проспект огнями залитый. Подивиться толком не успеваю как впереди брезжит заревце нашего костра.

Сейчас я этих фраерков удивлю!

«А теперь – горбатый!» – хочу пошутить я, но слова приклеиваются к языку, точно мухи к разлитому меду. А возле уха говорок мягкий:

- Ты не буди никого, сынок, дай ченить пошамать, да пойду в обратку. Ночка темная чегой-то удалась, не заплутать ба.

Он тихонько подталкивает меня в спину и я неуклюже вываливаюсь на полянку, чуть не оттоптав копыта спящему без памяти Невулу. С матюками удивляюсь, что ворошиловский наш стрелок так далеко от костерка уполз, да и спит на голой земле без подстилки. В том, что Невул именно спит сомнений не возникает – дышит ровно, глубоко. Да остальные мои спутники не лучше, дрыхнут даже те, кто кому вообще-то положено стеречь наш общий сон. Вот так караул, опились что-ль чего?

Дедка многозначительно хихикает, перешагивает Невула и подмяв под себя ноги, устраивается у потухающего костра.

- Подкинь-ко.

Я суную в синие угли немного приготовленного парнями сухого хвороста. Становится светлее и я могу получше разглядеть не слишком удобные позы в которых завалились спать мои спутники. Сон застал их внезапно, точно газ усыпляющий по полянке пустили.

Собираю остатки съестного по самым объемным мешкам, вываливаю на рогожку перед дедом, пускай поест, жалко что ли, доходящий какой-то он.

Мой ночной гость двумя руками хватает предложенные куски и с поразительной скоростью сметает все, что я смог найти. От глотка хвойного взвара он тоже отказываться не стал. Я с удивлением и некоторым удовольствием наблюдаю за скоростным процессом насыщения, чувствую, что хорошее дело сделал, подкормил человека.

Странный дед утирает усы, сладенько причмокивает, вспоминая вкус проглоченной еды и добродушно улыбается в темный развал кустистой бородищи.

- Благодар тебе, паря, – говорит. – Потешил старика. Давненько не снедал по-людски, у огонька шкуру не коптил. Ох, давненько...

Он поднимается на ноги и с хрустом потягивается.

- Пойду я, – говорит и прочь от лагеря правит. – Не провожай, не заблужусь, авось.

Провожать я и не собирался, мне еще пацанов покучнее растащить надо, сторожей нерадивых разбудить...

- Неплохо ты по лесу ходишь, – одобрительно говорит дед, оборачиваясь. – Отнынь еще лучше будешь, в этом мой тебе отдар...

Его согбенная спина быстро пропадает за границей света.

Глава двенадцатая

Утро начинается с тряски.

- Батька, батька, вставай!

Продираю глаза, вижу над собой Жилу с перекошенным до неузнаваемости лицом. Кто-то немилосердно трясет мое плечо, больно впиваясь пальцами в мышцы. Пытаюсь навести резкость на размытый фейссвоего мучителя, но не получается – двоится в глазах хоть тресни.

- Батька, поднимайся – беда!

- Да не тряси ты меня, – говорю и удивляюсь слабости собственного голоса.

Похоже, стряслось что-то серьезное, уж больно рожа у Жилы бледная да заполошная. Хочу встать, опираюсь на руку, но локоть предательски подгибается. Что за дела? Собираю все силы и с помощью того же Жилы неуверенно утверждаюсь на ногах. В вертикальном положении на меня накатывает зеленая тошнота и неодолимо клонит лечь.

Жила упрямо тянет мою руку, хочет, чтобы я куда-то передвинулся.

- Погоди, – говорю. – Дай постоять.

Мутит меня здорово. Упираюсь ладонями в колени, стою, наклонившись, жду, может вырвет чем. Ощущения такие, словно вместо крови во мне течет жидкий клей, мышцы ноют, скукоженое нутро будто кто на кулак намотал и тащит наружу.

- Потрава это, Стяр, – упавшим голосом говорит Жила. – Мы узнали уже.

Узнали они! Ослы...Черт, как же хреново! Чую, по-хорошему мой органон не понимает чего от него хотят. Запускаю в рот половину пятерни, сую пальцы в корень языка, чтобы вызвать рвоту. Дважды содрогаюсь впустую, затем извергаю вялый фонтан коричнево-зеленой бурды прямо под ноги Жиле. И еще три раза чисто желчью.

- Воды дай, – прошу в пустоту.

Жила приносит фляжку, сует мне в сведенные ладони. Я пью сколько влезает и через три минуты снова пальцы в рот. Отплевываюсь. Не знаю насколько эта мера действенна, с последнего приема пищи много времени прошло, вся дрянь уже успела всосаться в кровь и понаделать внутри меня дел, но хуже, однозначно, не будет.

Подходит Голец с лицом огуречного цвета.

- Иди глянь, батька, – говорит и кивает в сторону ночного костра.

У костра кучкуются мои разбойнички. Семеро лежат вповалку, кто-то сидит, немногие стоят, поддерживая друг друга.

Пятеро уже никогда не поднимутся. Трое бывших Шалимовых и Клюй с Щуром. У последних от уха до уха перерезаны глотки, кровищи с них натекло – мама не горюй.

Контрольный надрез, смекаю, чтоб наверняка.

- Кто? – вопрошаю слабым голосом, ни к кому конкретно не обращаясь.

Голец делает предположение, что потравили народ два братца из Шалимовой ватажки. Они ночью первые сторожили лагерь, вот и добавили потравы в Жилин бурдюк с пивом, который он, естественно, с собой всегда не таскал да и кто мог знать, что умышляет кто-то чего-то, сто раз можно было подмешать гадости.

Потрава или яд, в моем “переводе”была довольно сильная, но все же не достаточно могучая, чтобы убить такое количество людей. Кто побольше из бурдючка глотнул, тот и скопытился наглухо, не факт, что и другие наиболее болящие не примрут.Один из разбойников именем Прост заявляет, дескать, степняки такой потравой стрелы мажут, когда свежая или стрела хорошо в тело войдет, считай – покойник, а царапнет если, то немочь проходит быстро, за день.

Я понимаю, что Клюю и Щуру отомстили то ли за Шалима, то ли за Горю, а может и за обоих разом, с железной, так сказать, гарантией, не полагаясь всецело на ядовитое зелье.

Кроме того два ушлых брата утащили все, что смогли унести, в основном оружие и пару курток, в том числе и мою. Кольчужку, правда, оставили – тяжелая, а вот меч с пояса отцепили. Теперь на девятерых у нас два лука, четыре ножа и одно копье. Супер воинство, мать его...

Ни хрена себе, думаю, пивка пацаны попили...

- Я могу их поискать, – предлагает Невул. – Следы пока хорошие.

Он, по ходу, меньше всех выпил, стоит прямо, только глаза слегка красные.

- Не вздумай, – говорю. – Далеко они уже и вряд ли вернутся нас добивать. Встретим когда – наизнанку вывернем, а пока, делайте, что скажу.

Странно, конечно, почему меня не пришили таким же макаром как Клюя с Щуром, но переживать об этом упущении ночных киллеров я точно не стану.

Даю задание Жиле и Невулу отобрать наименее пострадавших и с их помощью откармливать слабых мелкими кусками угля из вчерашнего костра, но для начала научить всех несложному фокусу с искусственным вызовом рвоты.

Скоро лагерь оглашается неприятными звуками, будто нескольким козлам одновременно вздумалось поучиться художественному блеянию и ничегошеньки у них не выходит. Пускай рыгают, лишь бы на пользу...

О себе я тоже не забываю, глотаю не жуя три горсти давно остывших угольков, запиваю водицей. Не бог весть какой адсорбент, но за неимением ничего лучшего сойдет.

Раннее утро потихоньку переползает в позднюю фазу, начинает пригревать солнышко, мы расползаемся по стоянке в поисках тени, валяемся в полузабытьи пока солнечные лучи не начинают пялиться на нас с другой стороны поляны. Только тогда, в доказательство слов Проста, коматоз начинает попускать, но день, я считаю, безнадежно потерян. По лагерю несутся разговоры, какая-то возня. Прислушавшись, различаю, как Голец руководит укладкой мертвых на кучу приготовленного хвороста.

- Отставить! – командую, выходя в народ.

- Надо бы их огню предать, – говорит Голец. – Негоже так оставлять.

С сомнением оглядываю сложенные пирамидой раздетые до исподнего тела. Столб дыма от эдакого костра поднимется знатный, за много километров виден будет, это вам не еды погреть.

- Далеко нам до места? – спрашиваю.

- Если сейчас пойдем, к ночи будем.

- Отлично, – говорю. – Значит прямо сейчас и пойдем или кому-то охота здесь еще ночку провести? Всем мигом собираться, ночевать будем на озере.

- Как же мертвые? – спрашивает Жила. – Так оставим?

- А как еще? – спрашиваю. – Хотите дымом всю округу распугать? Или дело сделать? Выбирайте, я подожду, у меня времени до хрена. Можем вообще никуда не ходить.

Посовещались они кучно. Решили идти и костра не запалять. Наломали веток, укрыли по возможности сверху да по сторонам от сорок. Зверье мелкое все равно растащит, но может кто из нас тут раньше окажется и завершит начатое.

Подобрав мешки, двинули левее в обход болота. Ходоки из нас неважные, плетемся кое как, нога за ногу заплетается. Надо бы покушать чего-нибудь, но боязно – вдруг желудок не примет пищи, снова харч выблевывать не улыбается.

- Что-то молчит сегодня, знать хавчик переваривает, – говорю, задумчиво глядя в сторону болота.

- О ком ты?

- О Слизне вчерашнем, – говорю.

Голец смотрит на меня как на полного дебила. Я затыкаюсь, хотя очень хочется похвастаться. Не помнит и ладно, зато желание спрашивать не будет, он же не видел, как я деда болотного в лагерь приводил.

Или не приводил...

Голец ведет по твердому, даже ноги в мох не проваливаются. Долго идем по черничной делянке, кусты выше колена с крупными листьями, тут ягоду, наверно, можно собирать в промышленных масштабах. Удушливый запах багульника стелется над прогретым зеленым одеялом, появляются мелкие как блохи комары.

Снова выходим на привычную лесную траву-мураву. Голец говорит, что до озера осталось совсем чуть-чуть, пересекаемый нами лес выходит к самой воде. Наш маленький отряд растягивается, задние совсем выбились из сил, отстают все сильнее. Садимся на короткий роздых. Выпиваем последнюю воду из фляжек. Предупреждаю, что двигаться теперь надо с повышенной осторожностью и вниманием, желательно бесшумно, и сам показываю пример как учили: кочки обхожу, на веточки не наступаю, на выпирающий листок не давлю, первым ставлю носок ступни. Майор Гранит был бы мною несказанно доволен.

К моему удивлению бесшумно двигаюсь по лесу не я один. Они на то и разбойники, чтоб по-звериному, бесшумно и ловко. Иначе как к зазевавшейся жертве подбираться?

К озеру прибываем как и предполагалось уже в сумерках. Медленно втягиваемся в сосновый бор. Почва здесь сухая, песчаная, травка чахлая, щедро удобренная опавшей хвоей. Высоченные реликтовые сосны подпирают быстро темнеющее небо широкими, пышными как балетные пачки кронами. В серой полумгле толстые, светлые стволы кажутся мне ногами неведомых гигантских чудовищ, невообразимо огромные тела которых теряются где-то в невидимой выси.

В компании Гольца и Жилы отправляюсь на пробную рекогносцировку. Невул с прочими остается вбору. Я прошу их по возможности укрыться за деревьями и редкими кустами, держать оружие наготове и ждать сигнала. Присев под высокими желтыми соснами метрах в десяти от воды, сначала наблюдаем в шесть глаз за берегом и серым зеркалом озерной глади здоровенного, округлого водоема километра два в диаметре. Чуть глаза не сломали, но ничего подозрительного не заметили. Кругом тихо и спокойно как в морге, становится даже немного обидно. Я оставляю Гольца смотрящим за округой и возвращаюсь с Жилой к соратникам.

Наступившая все таки ночь уже не позволит нам полноценно произвести разведку, поэтому командую общий «отбой» до зари, назначив прежде очередь дежурства у берега и непосредственно по лагерю, ибо считаю, что ночных инцидентов с нас уже предостаточно. Обессиленные искатели сокровищ засыпают вповалку не сходя с облюбованных мест. Я ложусь спина к спине с Невулом и почти мгновенно вырубаюсь.

Похвально бодрствующий блюститель последней стражи будит меня как и было приказано с началом небесной линьки из черного в серый.

Волка кормят исключительно его собственные ноги, лапы, то бишь. Этот нехитрый факт оказывается известен всем членам нашей шайки-лейки, поэтому никто из них не позволяет себе хапнуть сна ни на минуту больше атамана. Чувствуют, бродяги, что охота за серебром вступает в острую фазу.

С верными Гольцом и Жилой снова ползем на берег. Товарищи по оружию вжались в песчаную почву позади, провожают внимательными взглядами наши спины. Покидаем втроем сосновую рощу, лезем вперед до большого серого валуна, что выпирает из земли в нескольких шагах от воды.

Не знаю, судьба это или удача, хотя везет мне в последнее время как утопленнику, но вожделенный схрон нахожу именно я и именно сразупросто замечаю в метре от камня, к которому мы втроем прижались торчащую из земли корягу. Коряга как коряга, кривенькая, сантиметров тридцати в длину, в два пальца толщиной. Ну торчит и торчит, ничего в ней такого особенного, тут коряг этих кругом как грязи после ливня. Пнул ногой и дальше пошел, если не споткнулся и не упал.

Но что-то меня в ней напрягает. Гранит он ведь как учил? Обращать внимание на мелочи. Строго учил. На мелочах опытный разведчик выезжает, на мелочах же сыпется.

У этой палочки тоже своя мелочь, своя изюминка. Серединка у нее светлее, чем края. Желтоватая серединка, как раз на ширину ладони от общей коричневой масти отличается. Могу на что угодно спорить – пнуть эту коряжку не получится, твердо сидит как прибитая – ногу отшибешь.

- Дерни-ка за палочку, – прошу Жилу.

- Зачем?

- Дергай, не ломайся.

Жила дергает. Ничего не происходит. Коряжка на месте. Советую потянуть сильнее. Жила упирается коленями и тянет изо всех сил. Под ним шевелится дерн.

- С другой стороны, – говорю. – Ты на крышке сидишь.

Так и есть. Стоило Жиле переместиться и снова потянуть за корягу, как сама земля отворяет нам свои недра в виде квадратного люка искусно замаскированного живым дерном. Навидался я таких на Кавказе. Только там внутрь сначала летит граната, а тут мы сидим как три тополя и тупо пялимся в зияющую чернотой дыру уходящего вниз лаза.

Жила осторожно опускает вниз голову. Говорит, что видит дно и незамедлительно спрыгивает в дыру. Ноги сухо стучат о твердое. Секунд десять ничего не происходит.

- Ну, что там? – нервным полушепотом вопрошает Голец.

В глубине схрона появляется макушка вставшего на цыпочки Жилы. Поднатужившись, онподнимает над собой довольно увесистый и объемный мешок, мы в четыре руки принимаем, укладываем на землю. Обламывая ногти, растягиваю из тугого узла тесемки, накрепко замкнувшие горловину. Хоть и тяжел мешочек, но заявленных пудов серебра в нем явно нету. Внутри оказывается связка беличьих шкурок, два десятка плоских наконечников для стрел, мелкого плетения легкая кольчужка, горсть серебряных монет и шесть монет золотых – толстых, тяжелых кругляшей с изображением какого-то толстомордого авторитета в анфас.

- Больше ничего здесь не нашел, – разочарованно произносит Жила, имея в виду секретное помещение.

На минуту онемев, я уставился в упор на Гольца. Серебра, как видно, здесь нет, как нет и Тихаря. Встает вопрос о наших дальнейших действиях. Схрон схроном, только чей он? Может и не Тихаря вовсе. Что, если атаман ждет на противоположном берегу? А если вообще не на берегу, а в лесу? Тут искать и искать, рота целая нужна, чтоб прочесать весь пейзаж как положено. Это я так ловко пообещал, что найдем. Нашел, а толку – мизер.

Вдруг об наш валун что-то бьется и с сухим стуком отлетает в траву. Камушек. Еще один отпрыгивает в щеку Гольцу. Он зажимает лицо, но, молодец, не кричит.

Смотрю в сторону сосен. Долговязая фигура Невула в темной рубахе отчетливо выделяется на фоне светлых деревьев. Машет рукой в направлении берега левее от нас, подавая недвусмысленные знаки.

- Опа! – говорю, соображая, что не просто так наш стрелок всполошился. – Ховаемся, хлопцы, сюда, кажись, идет кто-то!

Глава тринадцатая

Дабы лишний раз не светиться, вытаскивать Жилу из ямы не рискуем, шепотом кричу, чтобы сидел там тихо пока не позову и закрываю крышку схрона. Все равно у Жилы даже ножа нету. А у Гольца есть, на поясе болтается в потертом кожаном чехле. И у меня есть в сапоге, но мой чисто для метания, кинул и сиди как дурак без ножа...

Утягиваю Гольца за валун, похожий с нашей стороны на два сросшихся гигантских яйца. Или на огромную, холодную попу.

Уже слышны шелестящие осокой приближающиеся шаги. Надежды на то, что пройдут мимо нет никакой, прямо к нашему камню прут, сволочи.

Бросаю взгляд в сторону сосняка, разбойничков не видно, им бы да не уметь прятаться, однако тешу себя мыслью, что два оставшихся в бригаде лука уже разобрали цели и окажут нам посильную помощь если придется драться.

Шаги приближаются и я бы не сказал, что топает так уж и много народа. От силы человек пять.

Глянуть бы...

Голец вжавшись спиной в щель каменной задницы, пропускает меня к правому краю булыги. Приникаю лицом к траве, осторожно подползаю и высовываю рожу из-за камня.

Четверо. Идут как на параде. В длинных кольчугах, с копьями, даже щиты круглые за спинами виднеются.

Ну, думаю, всей толпой четверых мы уж как-нибудь ушатаем, осталось понять кто это такие и есть ли среди них Тихарь.

Всматриваюсь внимательнее и обалдеваю: знакомые все лица!

Вскакиваю в полный рост, руками в лес машу и кричу, чтоб стрелять не начали, не хватало еще Михаила Евгеньевича Мохова стрелой средневековой укокошить. Да и Бура с братом тоже пока рановато в расход пускать, вон какие бравые ребята, морды красные хоть прикуривай, оружием обвешаны с ног до головы, прямо терминаторы, ей богу! В таком прикиде на прогулку не ходят, тут явно попахивает целенаправленным поиском приключений. Ведь даже Мишаня крепко сжимает в лапах боевой топор на длинной ручке. Таким башку с плеч смахнуть милое дело, но сможет ли это в условиях боя провернуть Рваный – большой вопрос. Впрочем, как и со мной. Привел людей на разборку, а сам оружие боевое местное один раз в руке держал...

- Заблудились, парни? – участливо спрашиваю, выступая из-за камня.

Конечно, удивились они здорово. Не знаю даже кто больше, Миша или Бур. При чем оба скорее обрадовались, нежели огорчились.

- Не заблудились, – на правах предводителя отвечает Бур. – Ждем кое-кого, место для засидки подыскиваем.

Это уже совсем интересно. Я предлагаю не маячить на виду, а зайти под сень деревьев и продолжить разговор в относительном укрытии от лишних глаз.

Отходим с берега, углубляемся в лес. Пока идем, под удивленные взгляды присутствующих по-мужски крепко обнимаемся с Мишей. В сосняке четвертый из Буровой компании, здоровый бугай, которого я впервые вижу, с облегчением опускает два увесистых мешка с плеч на землю. Он, по видимому у них в роли носильщика, хотя тоже при полном вооружении.

А мои ухари все как один попрятались. Вот, что значит выучка, ни одного не видно, аж гордость взяла за разбойничков своих, красавцы, одним словом!

Стоим мы кучно, позы расслабленные, Миша опирается на ручку своего топора чуть в сторонке, Голец грамотно расположился у меня за спиной, готовый либо меня до последней капли крови защищать, либо, случись заваруха, задать стрекача, точно не скажу.

- Сколько вас тут? – спрашивает Бур, оглядываясь.

Я включаю дурака.

- Нас? – переспрашиваю. – Двое как видишь.

- Ты махал кому-то или думаешь я слепой? – голос Бура твердеет, кисть непринужденно ложится поверх навершия меча.

- Ты зубами-то на меня не скрипи – сотрутся быстро. Я тут, вообще-то, ваше серебро добываю, если помнишь. А сколько со мной людей тебе должно быть без разницы. Все мои.

Бур давит комара над бровью. Морщится, растирая пальцами красное месиво.

- Есть разница, – говорит. – Отец мне людей не дал, как я не просил, верит ему шибко. Я тебя искал. У Овдея ждал, на торг в город заезжал, да разве найдешь татя, коль он того не захочет.

- Искал меня? – удивляюсь искренне. – Зачем? В живот еще раз треснуть или нож в шею метнуть?

Он оставляет мои предположения без всякого внимания и спрашивает:

- Если бы ты поймал за руку вора и убийцу, который украл у тебя, убил и покалечил твоих знакомых и родных, чтобы ты сделал?

Говорит Бур медленно и как-то странно, как человек с нарушением слуха или мозговой деятельности. И вопросы задает чудные. Интересно, какого ответа он ждет? Не знаю как для кого, а для меня ответ очевиден.

- Кишки бы выпустил, – говорю, честно глядя в черные глаза.

- Вот и мы выпустим, – говорит, будто бы с облегчением, словно ждал моего разрешения. – Сам он не боец, но с ним несколько настоящих воинов. Десяток самое большое. Урманы. Поможешь мне, я помогу тебе. Меч дам, управляться с ним ты умеешь.

Я смекаю, что подозреваемый у нас один и тот же. Воровал, убивал и калечил он, естественно, не самолично, но заказчик преступления должен нести наказание даже большее, чем непосредственный исполнитель. Решительному настрою Бура я весьма рад, явились они, безусловно, в тему. Еще бы как-нибудь подсунуть ему командование сводным отрядом и обойтись без махания мечом...

- Думаешь – сам придет?

- Идет уже, – говорит и губы кривит в ухмылке, видимо, уверен в том, что они вчетвером, считай – втроем, смогли бы остановить десяток урманов, покрошивших в винегрет целую разбойничью шайку. Максимум на что они в таком составе способны это – нагадить на тропинку, по которой урманы обратно двинутся. Рваного на гиблое дело подписал, мажор хренов. Признаться, я был лучшего мнения об умственных способностях старшенького боярчика, с виду нормальный, а копни – дурак дураком. Говорок еще этот малохольный...

- Где встреча – знаешь?

- Где-то здесь, на этом берегу.

Плохо. Я уже начал надеятся, что он хотя бы знает поболее моего.

- Тут, – говорит, – весь неподалеку, мы там лошадей оставили, с той стороны к озеру верхами не проехать. Они тоже оттуда пойдут.

Точно – неумный, думаю с сожалением. Если прямо к озеру верхом никак, где по его мнению оставят лошадей прибывшие урманы? В лесу? В болоте? Да в той веси и оставят, и не факт, что не в том же месте. Спалят лошадей, начнут выяснять – чьи, узнают, что к озеру ушли, ну, и так далее...

То ли срисовав мою кислую рожу, то ли научившись читать мои мысли, Голец тихонько подсказывает, что урманы на лошадях не великие мастаки, они все больше пешочком предпочитают и передвигаться и воевать, а получается у них это весьма неплохо.

Ладно, допустим. Тогда остается выяснить есть ли у ребятишек какой-либо план действий, у меня-то его как обычно не имеется и вообще я понятия не имею что нам делать дальше. С такой решимостью во взгляде Бура без плана просто не обойтись...

Со стороны озера неожиданно раздается невнятный шум, встревоженные голоса. Переглянувшись, осторожно идем глядеть что там стряслось. Навстречу нам Невул и пяток разбойников бодрым аллюром волокут двоих упирающихся мужичков.

- Батька, смотри, кого мы споймали!

Первым до пленников добирается Бур. Ухватывает за шкирку давно небритого доходягу в грязной одежде, начинает его внимательно разглядывать. Голец ощупывает на предмет оружия еще одного такого же, только чуть повыше первого. При виде хорошо вооруженных людей, эти двое быстро становятся смирными, следов побоев на них не видно, аккуратненько мои их приняли, не помяли совсем.

- Вот, на плоту приплыли, по берегу ползали, искали чего-то, – произносит рядом кто-то из разбойников.

- Кто они?

- Не знаю, смерды какие-то, – отвечает Невул. – Этот вот, кажись, обделался со страху, когда мы его прихватили, разит от него как из отхожей ямы.

Бур встряхивает добычу, и от мужика реально понесло тепленьким.

- Вы чьи, малохольные? – спрашиваю и прошу Бура отпустить бедолагу.

- Н-н- ничьи, – пав оземь затрясся пахучий мужичок порядком напуганный грозным видомБура. – С Овсянниково мы. Я – Свист, а это свояк мой Криня...

Губы Свиста трясутся, точно от лютого холода, встрепанные русые волосы торчат в разные стороны как щетина у ершика для мытья фаянса. Криня наоборот – красный точно помидор, взопрел от неожиданно навалившейся напасти, постоянно трет лапой мокрую плешь на темени. Напуганы оба смертельно, врать в таком состоянии точно не станут.

- Чего нюхаете здесь?

- Дык, человек попросил, – отвечает Свист, – Резан дал, чтоб мы по берегу пошарили, людей чужих поискали.

- Пошарили? – спрашиваю.

- Пошарили, – говорит в глаза мне снизу вверх глядя.

- Людей чужих нашли?

- Не нашли, – соображает догадливый Свист.

- Вот и молодец. Встань. Ступай обратно к тому дяде, еще резан проси, скажи, мол, колено разбил по камням лазючи.

- Какое колено?

- А вот это, – говорю и хлоп ему ногой сбоку в коленную чашечку.

Свист вскрикивает и припадает на правую ногу, обхватив ее руками.

- А вздумаешь чудить – найду и брюхо вскрою как окуню. Тебе и родственнику твоему. Понял?

Превозмогая боль в ноге, мужик отчаянно кивает.

- Знаешь кто я?

Он помотал головой.

- Злой и страшный разбойник Стяр.

Чуть не сказал Бармалей. Невольно ухмыльнувшись веселой мысли, постарался превратить улыбку в устрашающий оскал.

Свист еще более скукоживается, уминается до размеров большой собаки. На вопрос как выглядел тип, что послал их сюда, он уверенно описывает незнакомого мне человека, хотя среди нас больше половины подошли бы под данный словесный портрет: рослый, бородатый, сильный. Затем упавшим голосом Свист оповещает, что напарник его должен ждать здесь и если на берегу кто появится, предупредить приближающегося работодателя. А приближаться тот будет по правому от нас берегу озера.

Заметно припадая на правый, давно стоптанный лапоть, наш терпила возвращается к своему плотику, а Криню я решаю усадить в яму, дабы ноги не сделал. Тут только вспоминаю про Жилу. Возвращаюсь к камню, открываю крышку схрона и с удивлением наблюдаю сияющую физиономию затворника.

Я кричать вас устал, говорит он неожиданно веселым голосом.

А чего нас кричать? Сказал сиди, пока сам не приду. Вот, пришел, ты чем-то недоволен?

Дык я это... Серебро нашел...

Глава четырнадцатая

Поначалу я Жиле не верю. Уж больно гладко все шло с момента нашего отравления: добрались до незнакомого озера, влегкую нашли схрон, неожиданно встретили единомышленников, обнаружили сокровища, ну все как пишут в дешевых романах некоторые не обделенные фантазией писаки. Даже странно. Со мной ведь никогда ничего просто не происходит, все через какие-то преодоления. Как там в песне поется... без поражений нет побед? Вот-вот, чем больше трудностей, тем слаще победа. Верю. Зато теперь я знаю, что успех не менее приятен когда достигнут без порванного на британский флаг седалища. Оказывается и такое бывает, правда, редко.

Потом, уже внизу, сидя под открытым люком я собственноручно ощупываю четыре мешка с монетой и два мешка с разным антиквариатом от питьевых кубков до серебряных настольных зеркал. Веса в мешках прилично. Я слегка балдею от своей удачливости.

Жила говорит, мол стало ему страшно скучно одному в сыром и темном подземелье, вот и решил от безделья запалить кресалом найденную в яме щепку да и обследовать все уголки схрона как следует. Ведь на то он и схрон, чтоб не всякому ротозею сразу открываться и тайники свои обнажать. Тут стукнул в стенку, там подкопнул. Так и нащупал под тонким слоем утоптанной глины две досочки друг к дружке ладно пригнанные. Глядь, а под ними мешки тяжелые. Сообразительный Жила сразу понял что в них и давай во все горло нас звать, так как сам отваливать крышку побоялся во избежание нарушения приказа.

Меня дико удивляет, что к возвращению папенькиного имущества Бур относится несколько скептически. Так, словно, ничего иного и не ждал, а может, наплевать ему на добро, лишь бы мстю свою потешить?

Немедленно узнавшие о находке разбойники, напротив, рады как дети, нашедшие на тротуаре чужой кошелек. На берег из укрытий повылазили, каждому хочется взглянуть на вожделенное серебро, спрашивают когда будет дележка. Лично я бы предпочел начать прямо сейчас, забрать свою десятину, разделить между участниками банды и чесануть отсюда с оставшейся долей куда глаза глядят, хоть в Полоцк, хоть в Смоленск, хоть в Киев – мать городов русских, только бы больше не участвовать в сомнительных мероприятиях и рож этих не видеть.

Солнце выкатилось поверх сосен на том берегу как румяный колобок из печи, наступило полноценное утро. По просьбе Бура, который хочет что-то нам всем предложить, схрон с сокровищами мы временно консервируем, оставив под усиленным наблюдением младшего боярского наследника Завида в компании с Жилой. Весь остальной личный состав углубляется в лес на сходку концессионеров.

На общем совете я беру слово первым и изо всех сил ратую за поделить и разбежаться. Подавляющее большинство поперву со мной соглашается. Но хитрый Бур делает неожиданный ход конем и объявляет, что готов поделить сокровища поровну, если все мы поможем ему одолеть того, кто за ними придет. Вот кто он после этого? Разбойнички мои считать, естественно, умеют и мгновенно склоняются ради увеличения доли наживы Буру подмогнуть. Даже осторожный Голец не против.

- Ты хоть понимаешь, что не все из нас смогут остаться в живых? – спрашиваю решительно настроенного на драку Гольца.

- Меньше народу – больше доходу, – говорит и лыбится придурковато.

Да-а, думаю, алчный денщик пошел, Миша, вот, тоже уходить не хочет. Собственно говоря, Рваного и узнать-то трудно. Он очень органичен в своей кольчуге, сразу кажется таким мощным богатырем, пузатеньким, правда, но со спины все же впечатление оставляет. Не мудрено, что Мишане охота щегольнуть по-пацански, железом позвенеть, себя красивого испытать. Не видел он как тут одним ударом башку от тела отделяют, как горло спящим режут.

- Не проймешь ты их ничем, можешь не стараться, – говорит мне Рваный, отозвав в сторонку. – Эта публика за лишний медяк маму родную зарежет. Видишь, как рады обещанной добавке? Тем более, Бур им пока не сказал, что тут не все, узнают – любого порвут на лоскуты.

- Как не все? – удивляюсь я.

- Половина. Ровно та часть, которую Тихарь приготовил отдать в уплату за наводку.

- И когда же Бур собирается сообщить им об этом?

- Не такой он и дурак как кажется. Будет пока помалкивать, это его последний козырь. Голец твой тоже знает, что там не все, сам, поди, нырял, по крупицам со дна собирал.

От Миши несет железом и потом, под сенью лесных теней он кажется мне каким-то потусторонним чудищем из стали и плоти. И силой от него веет, первобытной, настоящей, мужской силой.

- Тебя ведь тоже не за половиной посылали, – продолжает Рваный.

- Не понял? – говорю.

- Головач тебе семь дней давал, чтоб ты все серебро ему притащил. Все, а не половину, сечешь?

- Ну и что? – спрашиваю. – Головача тут нет. Сынку его я серебро нашел, остальное пусть сам изыскивает, мне глубоко по уху что он будет дальше делать. Лично я никому ничего больше не должен.

- Это ты так считаешь. Завтра заканчивается твой срок. Не стоит полагать, что бородатый боярин попусту языком мелет. Послезавтра он казнит твою мать, а сестер малолетних продаст каким-нибудь проходимцам.

- Какую еще мать? – давлюсь я нервным смешком. – Каких сестер? Ты все таки дури накурился, да, Мишань? Очнись! Мы в прошлом, нет здесь ни моих ни твоих родственников, по крайней мере из тех, что нам известны.

Щелкаю пальцами у Рваного перед носом. Только этого не хватало! Он всегда был с чудинкой, а жизненные перипетии подобные нашим с нестойкой психикой могут понаделать жутких вещей. Не пройдет сейчас у него, придется хорошенько в бубен жахнуть, хороший удар многих приводит в чувство.

Рваный сама серьезность, смотрит не отрывая взгляда.

- Родную мать Стяра, – говорит. – И родных его сестер. Ты наивно полагал, что Головач не сможет как следует обидеться? Еще как сможет. Позавчера к вечеру его люди привезли к нему в усадьбу ближайших родственников Стяра. Каким-то образом прознали где они живут, поехали и повязали. Я понимаю, они тебе никто, но жизни их теперь в твоих руках, Старый, ты и решай.

Вот тварь продуманная! Карабас чертов! И не сказал ничего, припугнул хотя бы для осознания...

Для многих я, безусловно, конченый бандит, рэкетир-кровопийца и так далее, но ни сам я, ни пацаны мои простых людей никогда не задевали. Пусть не по своей воле, но нам платили мелкие барыги и коммерсанты покрупнее, с работяги чего взять? Среди барыг тоже полно работяг, но так уж устроен мир в данный отрезок времени – копеечку со своего дела будь ласков отстегни. Да, приходилось ломать непокорных и строптивых, делать сговорчивее директоров и управляющих, снимать стружку с «отказников», бить, нанятую ими, охрану. Но ни разу не было такого случая, чтобы ради куража или мелкой выгоды мы обижали кого-то без веской причины. Никогда, хотя соблазнов представлялось множество и братва несколько раз просила дозволения тряхануть некоторых борзых фраеров. С моей стороны дела велись исключительно в соответствии с «понятиями», за что мою молодую бригаду уважали и подопечные и конкуренты.

А Головач в данном случае поступил как самый голимый беспредельщик. Не поверил слову, самим собой предоставленный срок укоротил, свое же слово обгадил. От нетерпенья это или от невеликого ума – не знаю. Понятно мне одно – если из-за меня пострадают невинные люди, чувствовать я себя буду хреново еще очень долго.

- То есть ты предлагаешь искать вторую половину сокровищ? – спрашиваю Рваного.

- Не предлагаю, а настаиваю, – говорит Миша. – Иначе проблем не избежать.

- А каким образом мы будем это делать, не подскажешь?

- Вот Тихаря словим, у него и спросим. Кто-то же послал сюда этих доходяг, сильно подозреваю, что сделал это наш пропавший атаман.

Чувствую, выхода иного нет. Миша прав, надо постараться вернуть все бабки, с этого Карабаса станется дров наломать.

- Дай-ка меч, – говорю Мише. – Мне кореш твой обещал, а тебе и топора хватит.

- Ты чего с ним делать-то будешь? – насмешливо спрашивает Рваный. – Это тот Стяр мечом орудовал лучше чем ложкой, иначе Бур бы его в том бою завалил.

- Отстегивай, не балаболь попусту, – говорю решительно. – Посмотрим еще на твоего завальщика в деле.

Подумав, я прошу у Рваного еще и нож. В обращении с ножом у меня никаких проблем нет, благо учителя толковые были. Первый и самый главный – брат Валерка. У них в десантуре сержант один был, азиат, мастер-рукопашник, спец по холодному оружию, охотно обучал желающих и нежелающих ножевому бою, далеко выходя за рамки армейского минимума. Все, что Валерка почерпнул из уроков сержанта Джуманиязова, он передал мне. Будь ты хоть трижды боксер, от пятерых не отмашешься, это только в кино одному втетерил, а четверо очереди ждут. В любой драке одна лишь демонстрация ножа, легко остужает излишне горячие головы. Нападать на вооруженного человека охотников не много, а если владелец ножа еще и подготовлен как следует, у него есть шансы даже против огнестрела. За пару лет я усвоил азы боя с ножом на уничтожение – работа колющими ударами, боя на прорыв и на удержание – секущими и режущими движениями, узнал смертельные для человека точки, научился сносно поражать цель с двадцати шагов. Асом себя я, понятно, не считал, но к урокам брата можно прибавить уловки бывшего зэка Сливы с нашего двора. Слива управлялся с самодельной финкой – залюбуешься. Быстро и очень ловко менял хват ножа, со свистом рассекая воздух перед собой, неожиданно варьируя силу и направление ударов, неуловимыми движениями прятал и снова доставал нож, проделывал сбивающие с толку замысловатые финты. Конечно, синий урка по большому счету бахвалился, против стоящего бойца ему не сдюжить, однако, его виртуозные игры с ножом способны смутить, заставить призадуматься и отступить равного или даже более сильного противника.

С ножом все ясно и понятно, вот с мечом дела обстоят совсем по-иному. Меч по любому оружие ближнего боя. Мне же до схватки тело-в-тело еще нужно подобраться, избежать на подходе свистящих стрел и пущенных в меня копий. И даже приблизившись к противнику с мечом, я не очень-то буду понимать что делать дальше. Как рубить, колоть и отбивать в теории знает каждый мальчишка хоть раз державший в руке игрушечный меч или саблю. Но как это делать, чтобы остаться в живых и победить для меня огромная загадка.

Стас Забелин, имевший первый спортивный разряд по фехтованию как-то смеха ради пытался обучить меня основам своего занятия, но преуспеть в этом ему помешала, как он говорил, моя зажатость и не слишком сильное желание. Из нескольких полушутейных занятий я смог запомнить лишь термины “укол”, “туше”, “ангар”и “трехтемповка”. Тогда я просто не мог понять зачем современному мужику уметь фехтовать и к какому месту можно приложить обретенные в изнурительных тренировках навыки. Теперь же мне остается лишь горько усмехнуться и мысленно обозвать себя болваном.

Интересно, как бы повел себя в такой ситуации настоящий разбойник Стяр? Отправился бы сию минуту качать к Буру? Но Бур не в ответе за папашу, действует, как я понял, сам по себе, в обход боярина, в похищении родственников Стяра участие если и принимал, то самое косвенное. Вероятнее всего, пойди я сейчас разбираться, он вряд ли пожелает, подобно покойному Шалиму, выяснять кто прав на кулаках, а попросту зарубит меня как свинью. Этот вариант категорически отметаю как неподходящий, без башки на плечах я той тетке с девками не помогу. Засунув справедливое негодование до поры подальше, беру Мишу и топаю на совещание с Буром, которого находим в обществе разбойников в пугающей близости от наблюдающих за заветным камнем Жилой и Завидом.

Приглушенным рыком отгоняю своих подальше в лес, приказываю замереть и ждать команды. Оставляю с собой лишь Гольца, быстро передаю ему описание пославшего Свиста и Криню человека и получаю твердый ответ: да, это был Тихарь. Что и требовалось доказать, жив, курилка! Миша и Бур поддерживают мое мнение, что первым к потаенному месту должен явиться именно Тихарь. Для подготовки товара, так сказать. Может и пошлет кого вместо себя, но, вероятнее всего, придет самолично, если, конечно, обкакавшийся Свист его не предупредил о засаде, насчет чего я вовсе не уверен.

Принять Тихаря нужно нежно и бесшумно. Я предлагаю при появлении атамана ни в коем случае его не шугать, позволить заняться тем, для чего он сюда явится и аккуратненько накрыть. Для успешного претворения в жизнь моей идеи нужно, чтобы в яме постоянно кто-то находился. По-очереди, естественно.

Световой день проводим в глубине соснового бора, чтобы сильно под чужие, нескромные взгляды не подставляться. Двое сидят в схроне, возле берега дежурят еще трое. Даже если «наружка» профукает появление беглого предводителя разбойничьей шайки, парочка в яме возьмет его тепленьким в условиях ограниченного пространства, дабы размаха для меча или копья какого-нибудь у него не имелось.

Буру вдруг приходит дельная и очень своевременная мысль поделиться с нами припасенной в поход хавкой. Наверно, достало слушать алчное урчание в наших со вчерашенго дня голодных чревах.Подкрепившись, меняем часовых и терпеливо ждем впустую до вечера. С наступлением сумерек настает наша с Рваным очередь сидеть в схроне. Самая ответственная и уловистая разбойничья пора, для передачи бабла лучше не придумаешь.

Выпятившееся на небо рябое лицо луны с правой стороны затеняет темная челка и мне кажется, что ночное светило нам игриво подмигивает, обещая удачу.

Мы с Мишей барахтаемся в кромешной тьме на глубине двух с половиной метров. Над нашими головами с тяжким бухом закрывается воля. Надо отметить, что тот, кому понадобится вылезти из схрона, должен обладать достаточной силой и ловкостью, чтобы сначала откинуть нелегкий люк, ухватиться за края лаза и, перебирая ногами по приделанному к стенке вертикальному бревну с глубокими насечками, руками одновременно вытягивать свое тело наружу.

Мы располагаемся в дальних от входа углах на голом глиняном полу. Рваный долго кряхтит, устраивая свой толстый зад, звенит топором по мелким камушкам, бормочет что-то.

- Ты, случайно, боязнью замкнутых пространств не страдаешь? – спрашиваю. – А то забьешься тут в панике...

- Я – нет. Вот котяра мой страдает стопудово. Я его однажды в шкафу случайно закрыл и уехал на сутки. Он там все изгадил, брюки мои изодрал и досрочно полинял со страху. С тех пор к шкафу этому на три метра не подходит.

- А чего он туда полез?

- Любопытство. Он давно туда проникнуть пытался, вот и выждал момент, как оказалось неудачный.

М-да, хреновый из Рваного хозяин, кот тот, наверняка уже окочурился от голода и жажды, пока Миша тут по ямам сидит. А может накормил кто...

- Какое хоть нынче время, – спрашиваю его. – Год какой, знаешь?

- Без понятия, – заявляет в темноте Миша. – Лохматый год, но век десятый это точно.

Десятый век! Час от часу не легче. Хотя, какая мне разница, что первый, что десятый, что девятнадцатый... Не дома я и это главное.

- Слушай, – говорю, – а где все эти старославянские паки, иже еси, аз есмь и так далее? Почему мы их понимаем, а они нас без особого напряга?

- А черт его знает, – отвечает Миша. – Меня тоже этот вопрос занимает. Понимают, да не все. Слэнговые и специфические слова не разумеют, как и любой не знакомый с темой человек. Так что не парься, я же не парюсь по этому поводу. Понимаем друг дружку и замечательно.

Понятно, ни хрена Рваный не знает, довольствуется тем, что есть. Но выражает готовность по крупицам собрать всю информацию о нашем нынешнем месте обитания. Это как раз по Мишиному аналитического склада уму. Я, даже если соберу все мыслимые данные, не смогу их толково применить за отсутствием элементарных исторических знаний.

Сам не знаю отчего, но я здорово злюсь на Рваного. Видимо, в глубине души считаю его виновником своего положения. Не сиюминутного, а глобального. Черт его дернул приехать за мной в тот шалман...

Болтать почему-то больше не хочется. Становится оглушительно тихо. Сидим как партизаны в каменоломнях. Жуть пробирает с непривычки стремная. Лезет мысль, что данный схрон выкопан аккуратно, но в сущности он дерьмовый и беспонтовый. Не жилой, ибо весной талому снегу и просочившейся верховодке попросту некуда будет уходить – не позволит слой плотной глины, начинающийся сантиметров в восьмидесяти от поверхности. Стены внизу и сейчас, на исходе лета, сыроватые, видно, что вода, стоявшая выше пояса, ушла не так давно. И почему такой глубокий? Зачем держать подобный объем под разовые сбережения? Хотя, золоту и серебру вода нипочем, наоборот, лишняя маскировка, чего не скажешь про железки и меха. Ну, да ладно, хозяину виднее, я, может, до конца чего и не догоняю.

Отсидели в относительном спокойствии по моим неточным прикидкам около часа. За это время я три раза успеваю проверить крепость ремней, приготовленных для обездвиживания Тихаря.

- Что-то не торопится, сволочь, – запричитал и завозился Миша. – Эх, Старый, чую я неладное. Может отодвинем крышку, глянем?

- Спугнуть хочешь? – шиплю я. – Сиди ровно.

Рваный затихает. Думает мне не охота узнать что там да как, лезет со своими мудрыми мыслями.

Вдруг становится невыносимо душно, я разом вспотел, словно перед боксерским мешком десять минут поскакал. Рваный тоже дышит тяжело, пот со лба трет. Как бы ему тут худо не сделалось, лишнего веса в нем все же прилично.

Тихо, однако. Снаружи кажется еще тише, чем внутри нашей ямы, мы словно внутри медного чайника, поставленного на медленный огонь,того и гляди крышка начнет подпрыгивать.

Но крышка не подпрыгнула, а бесшумно исчезла, явив прямо перед нами на полу отчетливую тень на фоне желто-лунного квадрата.

Глава пятнадцатая

Глава пятнадцатая

Встречи с Тихарем я все это время ждал с замиранием сердца, понимая, что у атамана возникнет ко мне множество вопросов. Отвечать я на них не собирался, но все же спокойствия на душе не отмечалось и когда в открытом люке возникла чужая, зловещая тень, у меня во рту разом пересохло, как у студента перед провальным экзаменом.

Вжиматься в земляную стену считаю излишним, нас сверху без фонаря не видно ни при каких раскладах, мотор, однако колотится как загнанный. Если это кто из наших шуткует – башку откручу!

Тень наверху пропадает, затем снова появляется, но уже вдвое меньше прежних размеров. Потом сразу две трети светлого проема темнеют, будто набросили одеяло. Кто-то наверху распластался на земле и замирает, надвинувшись по грудь с головой на открытый люк.

Наш клиент! Свой давно бы уже спрыгнул или позвал, а этот принюхивается, падла! Даже случайный человек без особого труда различил бы запах давно не мытого тела, пота и железа там, где, кажется, должна присутствовать лишь характерная вонь сырого подземелья. Про привыкшего и умеющего подкрадываться со звериной осторожностью охотника или разбойника и говорить нечего.

Неужели почуял и не полезет?

Тень в проеме исчезает, будто косой срезанная. Наверху раздается шорох, затем короткая возня и в открытый люк головой вниз устремляется длинное туловище. Падает с глухим стуком и валится на бок. Мы с Михаилом Евгеньевичем как коршуны на зайчонка бросаемся к жертве. Миша наседает ему на ноги, я пытаюсь подобрать руки, чтобы охватить ремнем и затянуть потуже. Впрочем, не встречая никакого сопротивления, мы, не сговариваясь, в удивлении отстраняемся от упавшего.

- Готов! – удовлетворенно озвучивает Рваный мои наихудшие предположения.

- Не может быть, – говорю и кидаюсь щупать яремную вену ночного гостя.

Еще как может! Готовее не бывает. Слово “готов”это как раз про него...

- Ну как там у вас? – слышу голос Гольца сверху.

Надежда все еще теплится.

- Свет дай, – говорю.

Голец спрыгивает к нам и начинает звенеть огнивом. Наши напряженные лица отчетливо проступают в мимолетных сполохах сбегающих на фитиль искр.

- Верти его, – говорю Мише, когда крохотный язычок пламени укрепляется на конце пропитанной маслом конопляной веревки.

Вдвоем переворачиваем лежащий ничком труп, чтобы стало видно немолодое, волевое лицо в обрамлении темно-русых волос и бороды. Гольцу достаточно одного взгляда.

- Тихарь, – говорит и резким выдохом задувает огонь.

Слов у меня нет. Поначалу. Потом они начинают охапками рождаться в возмущенном разуме и проситься на язык, в большинстве своем нецензурные. Насилу себя сдерживаю. Одними словами тут не отделаешься. Если бы передо мной не сидел Голец, с которым мы вместе успели хлебнуть приключений из одной фляжки, не знаю, чего бы я уже натворил...

- Ты идиот, Гольчина, – говорю сквозь зубы.

- Чего?

- В попе черно, вот чего! Ты на хрена его завалил? Ты шею ему сломал, Тихарю этому собаками гребаному! Понимаешь, чертила ты безрогий? Зачем было его толкать?

- Он уйти хотел, – начал оправдываться Голец. – Развернулся уже, а тут я...

- Не ожидал подлянки, – вступает Рваный. – Сгруппироваться не успел.

- Я ж помочь хотел, – снова тянет Голец. – Как лучше хотел...

Тьфу на вас на всех! И на Гольца безрукого и на Тихаря того неуклюжего. Оказывается и удачливого атамана его величество злой случай стороной не обходит. В жизни все бывает. В смерти тоже.

Голец довольно профессионально принимается обшаривать безвременно усопшего, снимает с него нож и дубинку, похожую на толкушку для картофельного пюре, с вбитыми в толстую часть острыми железками, небольшой матерчатый мешочек туго набитый звенящей монетой, рвет с пальца тяжелый перстень. В квадрате лунного света хорошо видно, что перстень отлит из чистого золота и весьма не дешев. Голец говорит, что перстень этот знак боярской власти. Тихарь никогда не рассказывал где надыбал столь знатную цацку и предпочитал не снимать большую часть времени, наверно мнил себя эдаким разбойным дворянином.

Под верхним просторным балахоном типа плаща на теле Тихаря обнаруживается тончайшая кольчуга из мелких колец двойного плетения. Подготовился, значит, дядя к неприятностям, а случая дурацкого не учел.

Миша стал помогать Гольцу снимать с трупа кольчугу. Никак меня подарком осчастливить собираются.

- Надевай, Старый, – говорит Миша, когда кольчужка оказывается у него в руках. – Вещь заграничная, выдержит практически все, кроме стрелы в упор, копья, рогатины и секиры.

Голец многозначительно кивает в поддержку Рваного.

- Спасибо, – говорю почти расстроганно. – Вы настоящие друзья. А нет ничего такого, чтобы и стрелу в упор и копье с рогатиной и секирой выдержало?

- Сверху еще свою старую наденешь для надежности, – говорит Рваный.

Хорошая идея. Ничего зазорного в ношении бронежилета на местный лад я не вижу. Чем больше кольчуг и чем они толще – тем лучше, я так считаю. Вот только облачиться в трофеи без посторонней помощи я так и не смог, сноровку в обращении со специфическим железом пока не приобрел. Провозились порядочно, аж взмокли все.

Еще не остывшая Тихарева кольчуга садится на исподнюю рубаху как влитая, даже рукава оказались нужной длины, точно по запястье. Разрез ворота немного широковат, много незащищенного мяса торчит наружу. Голец говорит, что шею, ключицы и лицо должна прикрывать кольчужная бармица, которая цепляется на крючках к шлему, но шлемов у нас, кроме Бура и Завида не имеется, так что покамест обойдемся, кольчужка и без того добрая.

Хоть какая-то с Тихаря польза. На него живого видов у меня было побольше, чем на мертвого. Мертвый он мне совсем не нужен. Впрочем, как и остальным, Голец, вон, даже не взгрустнул, укокошил мужика и доволен...

Втроем мы вылезаем из злополучной ямы, сидеть там нет уже никакого смысла.

В сосняке я предлагаю Буру вместо нас поместить в яму плененного Криню, чтоб не мешался и под раздачу случайно не попал. Есть у меня на его счет кое-какие прикидки, но их я пока не озвучиваю.

Случайной смертью Тихаря Бур крайне недоволен и возмущен, жаль ему, видите ли, упущенной возможности спустить с живого атамана шкуру. Ничего, перетопчется, потешит свои садистские наклонностикак нибудь в другой раз.

Связанного Криню отводят в яму. Бур советует лучшим лучникам ближе к утру обосноваться на деревьях, так как полагает, что раньше полного рассвета прихода гостей ждать не приходится. Он предвидит появления не больше десятка противников, хорошо вооруженных урманов среди них может быть как половина, так и больше. Этих надо постараться выбить сразу. С деревьев и обзор лучше и выцеливать можно на выбор как жестяных пингвинов в пневматическом тире.

Лучника у нас всего два, бронебойные стрелы только у Невула, у другого одни легкие, охотничьи. Бронебойные делят пополам, пяток на двоих если подстрелят уже дело.

Ввиду нехватки вооружения у моих разбойников, Бур с Завидом отдают им свои боевые топоры и ножи, сами остаются при мечах. Равного я успел подразоружить до этого.

На охранение отряжаю Жилу с одним из бывших Шалимовых боевиков по имени Хлип. Жила пообещал застрекотать сорокой, как только приближение чужих станет заметным и дать нам возможность изготовиться.

Под слегка удивленные взгляды братвы с помощью Миши напяливаю на себя вторую кольчугу. Становится мне тесно и тяжеловато. Чувствую себя медленным, бронированным танком, правда всего лишь от шеи до колен, но если в кого с разбегу врежусь – хана.

Вместе с Буром, Рваным-Овдеем, Завидом и на вид самым крепким из всех нас приятелем Бура по имени Дран, залегаем за ближайшими к схрону деревьями. Чуть глубже в лесу по обе стороны от нас располагаются все остальные, Голец обосновался левее под облюбованной Невулом сосной.

Ни о каких переговорах с противником вредный Бур слышать не хочет. Идея у него одна: кто бы ни пришел на встречу с Тихарем – жестоко бить. Ударить первыми должны мы впятером как самая боеспособная группа. Разбойникам надлежит охватить атакуемых с флангов, не дать разбежаться. Главарей планируется брать живьем.

Мы полулежим на коричневой подстилке из давно опавшей хвои под толстыми сосновыми стволами на разном друг от друга расстоянии, но не больше десяти метров. Ближе всех ко мне Рваный, до него я могу дотянуться ногой.

Рукоять меча в моей ладони нагревается до человеческой температуры. Клинок этого меча на конце сходится в острый треугольник, не шпага, конечно, но любое незащищенное мясо проткнуть хватит. Я готов не задумываясь пустить его в дело, прекрасно понимая, что едва ли не каждый здешний забияка задаст мне трепку любым видом местного оружия, отделает, что называется, как Бог черепаху. Нельзя надеяться, что всяк, подобно Шалиму будет изъявлять горячее желание сойтись со мной в рукопашной. Гораздо проще рубануть мечом, насадить на копье или утыкать стрелами. Так какой у меня шанс выжить сегодня? Правильно – ничтожный, одна надежда на кольчуги.

Терзаемый противоречивыми чувствами, поклялся я себе на берегу холодного лесного водоема: если уцелею, научиться владеть всем колюще-режущим арсеналом современного вояки. Понятно, что поздновато, но не совсем же дурак, кой чему обучусь, страсть, как неохота подыхать беспомощным.

Так, по ходу, Мишаня вырубается, поскольку начал активно клевать носом невидимое зерно, слишком ровно и шумно дышать.

- Не спать на работе, – говорю и в ляжку его носком сапога тычу. По мне так пусть и поспит, да, боюсь, уснет глубоко, тогда его могучий храп будет слышен на другом берегу озера.

Рваный встрепенулся, завозился. Продолжаем ждать. До рассвета еще далеко, желтая как масло луна лениво ползет по чернильному небу, ярко освещая мерцающий в ответ глаз озера и берег. Мы лежим в тени деревьев, мертвый свет ночного светила к нам почти не попадает.

Лесные комары, распробовав сладкой человеческой кровушки, налетают целыми роями с хорошо отрепетированным хоровым воем. Под такой аккомпанимент заснуть точно не получится.

Они появляются на рассвете, когда небо уже достаточно светлеет, а над водой ползет клубящийся сизый туман.

Из поверхностной дремы меня выдергивает истошное сорочье стрекотанье откуда-то слева. Думаю, несмотря на чувство голода и комариные нападки, бессовестно дрых не я один, потому как реакция на условный сигнал следует неадекватная. Кто-то резко зашевелился, кто-то спросонья пытается вскочить на ноги, Рваный недовольно забубнил что-то в согнутый локоть.

Предупредить нас Жила также припоздал. Его сорочий стрекот раздается лишь когда группа людей находится прямо перед нами на берегу, а вовсе не на дальнем подходе как было уговорено.

Пока расчухивались, свистит сверху стрела, потом еще одна, кто-то кричит. Звякнуло, ботнуло, упало что-то с железным грохотом. Я собираюсь подсчитать поголовье гостей, но Бур с Завидом и Драном синхронно подрываются к берегу, за ними с топором наперевес бодро устремляется Михаил Евгеньевич. Я тяну из ножен меч и, матерясь во все горло, следую за широкой спиной старшего товарища.

Вдруг спина Миши-Овдея резко принимает вправо, я инстинктивно дергаюсь туда же и вовремя – мимо левого уха пролетает нечто длинное и, думаю, острое. В следующую секунду я маятником ухожу влево и вижу, как прямо на меня набегает усатый мужичара с выпученными зенками и топором с месяцеобразным лезвием. Топор за плечом уже занесен для мощного удара. Шаг мне навстречу и страшное оружие со свистом начинает описывать дугу, в конечной точке которой находится моя башка. Все еще находясь в движении, я бухаюсь на колени и, не долго думая, изо всех сил тычу клинок снизу вверх, поймав супостата на длинном шаге, как раз промеж ляжек. Усач мигом забывает обо мне, забывает про свой топор, камнем выпавший из рук, валится на бок и бьется в страшных конвульсиях, зажимая рану руками. Из под него моментально натекает большая черная лужа. Вытаскивать свой меч из зажатых смертельной судорогой ног поверженного противника я не решаюсь. По мне что меч, что топор все едино. С топором в руках несусь к камню на берегу, к месту завязавшегося основного боя и почти сразу чуть не падаю, споткнувшись о лежащего на спине с разрубленным лбом одного из моих разбойников. На бегу успеваю увидеть Мишу и Жилу отчаянно отмахивающихся от наседающего здорового бородача сразу с двумя мечами в лапах. Отлично, значит Жила подоспел из своей засидки... А вот двое чужих на моих глазах в течении трех секунд зарубили секирами троих из бывших Шалимовых. Пока они стоят ко мне спинами я с разбегу вгоняю топор в шею того, что повыше и держась за крепко застрявшую в позвонках рукоять, как гимнаст, выполняющий соскок с брусьев, со всей дури лягаю двумя ногами в бок второго. Рывком выдираю топор из падающего тела, чтобы не остаться безоружным перед лицом взбешенного оппонента, который бросается на меня с утробным львиным рыком, видимо, взбесил я его своим ударом здорово. Он в круглом шлеме из-под которого выбиваются растопыренные белесые космы, длинная борода скручена в две толстые косички длиной до пупка, все тело плотно упаковано в длинную кольчугу с металлическими наплечниками и круглым нагрудником. В длинных руках бабочкой порхает тяжелая секира с наполовину окованным древком. Раза в два крупнее моего топора, а кажется, что легче как минимум втрое. Этим полукруглым лезвием в самый раз туши свиные на рынке разрубать. Или телеса человеческие даже в такой броне как у меня.

Первый удар в голову я пропускаю в опасной близости от лица. Обратный мах секиры целит в колени, и я едва успеваю подпрыгнуть на достаточную высоту, понимая, что вес кольчуг не позволит мне часто и качественно исполнять этот трюк в дальнейшем. Инстинктивно отступаю в сосняк. Следующий удар справа налево, направленный мне в ребра я отбиваю по касательной древком своего топора. Древко выдерживает, но слышится характерный треск дерева. Кручусь через плечо, метя локтем в висок или в челюсть. Ударить не успеваю, ибо противник проворен и хитер. Он уже сместился вбок и со зловещим хеканьем посылает секиру по короткой дуге аккурат мне по хребтине. Пришлось по-кошачьи выгнув спину резко ускориться во избежание встречи со страшным лезвием. Я почти физически ощущаю волну горячего воздуха обжегшего мне спину.

Снова мах, я уклоняюсь. Еще мах по нисходящей, обманное движение и мощный тычок в голени. Я понимаю, что еще немного и настырный обладатель секиры меня прикончит, уж больно ловко он ею орудует, легко и непринужденно, словно не многокилограммовая хреновина в руках, а тростинка. Он давно понял, что я ему не соперник, но вместо того, чтобы одним ударом завершить начатое, играет, рожи свирепые корчит. Крутит, вертит, меняет хваты, финтит, а я только и делаю, что отступаю да увертываюсь, даже не помышляя об атаке.

Снова обманный финт, на него я ловлюсь и получаю торцом рукояти в живот и сразу же в нос костяшками держащего оружие кулака. Я заливаюсь кровью, начинаю тяжело дышать. Рожа косицебородого секироносца светлым пятном маячит в трех метрах. Благодаря тому, что с начала поединка я не сделал ни единого шага вперед, мы довольно далеко отдалились от места общей свалки. Теперь я мечусь как заяц среди сосен, звуки боя становятся еле слышны и я не знаю много ли там остается живых из наших. Тяжкий топот моего преследователя колотит по ушам как набат.

Бегать от врага до бесконечности невозможно. Проклятые кольчуги давят к земле как свинцовые. Споткнувшись в очередной раз о выпирающие древесные корни, я с размаха брякаюсь на бок, откатываюсь в сторону, избегая не заставившего себя ждать удара, с трудом поднимаюсь вскакиваю и сгибаюсь от пронзающей боли. Что-то хрустит в ребрах, становится трудно дышать.

Ну, вот и все, думаю, надо хотя бы помереть с честью...

Подбираю выпавший топор, ломаю об колено треснутое топорище и получаю в правую руку нечто вроде индейского томагавка. Улучаю момент, когда противник на шумном выдохе на миг опускает оружие и швыряю обрубок топора ему в лицо. Тяжелая секира со звоном отбивает мою последнюю надежду.

Вот теперь точно – все...

Прижимаюсь гудящей спиной к толстой сосне в ожидании решающего удара. Если повезет, угадаю направление и постараюсь ускользнуть, а если совсем повезет, то застрянет лезвие секиры в древесине и тогда...

Могучий замах из-за спины, доворот ногами, кривая ухмылка... хрясь... Мой палач роняет секиру и со стоном валится к моим ногам. Короткое копье, с которым перед боем ходил Бур, еще вибрирует сзади в шее беловолосого. Я вытираю пот со лба и без сил сползаю по шершавому сосновому стволу на задницу. От боли в ребрах двоится в глазах. Кто-то наступает убитому между лопаток, выдергивает копье. Слышны голоса. С двух сторон меня отлепляют от сосны и под руки ведут на берег.

Глава шестнадцатая

К берегу я подхожу уже без посторонней помощи. Движение верхней левой частью туловища доставляет боль, но не настолько ужасную, чтобы я не мог идти самостоятельно. Голец топает почти вплотную, готовый подхватить, если начнут подкашиваться мои ходули.

У воды застаю мрачную картину побоища. Темные бугорки мертвых тел испятнали прибрежную траву, камень, похожий на голую задницу, забрызган чьей-то кровью, точно на него махнули кистью с жидкой краской. В метре от лежащего лицом вниз тела валяется отрубленная по локоть рука с зажатым в ней топором.

С таким же топором в позвоночнике лежит один из убитых мной. Здоровый кабан, лицом к лицу он бы меня уделал как пить дать.

Прислонившись спиной к камню со стянутыми назад руками сидят двое. Смуглый, широкоплечий тип с залитой кровью щекой и родной брат боярина Головача дородный Минай собственной персоной. Мне кажется, за неделю, что мы не виделись, он слегка всхуднул, видать, заботы о серебре поедом заели, кусок в горло не лез, меда хмельные колом вставали. Даже мясистый, пористый нос из буро-красного кажется нежно-розовым как майский цветок. Гордость Миная – длиннющие усы неуверенно свисают на грудь.

Вязь кольчужных колец в правом плече Миная нарушена сильнейшим ударом чего-то острого, с дырки подтекает кровь. Умные глаза прищурены, смотрят с вызовом.

Как я понимаю, оглядев шестерых, оставшихся из нас в живых, в разной степени ранеными оказались все, за исключением немногословного Невула, который спустился из своего гнезда на дереве, только когда все закончилось. У Жилы и Гольца перевязаны кровавыми тряпками головы, у Бура левая рука тоже перевязана, висит плетью вдоль тела. Миша, кряхтя, подволакивает ногу, просеченную сбоку в ляжке, до кости железо не достало, иначе Рваный совсем не смог бы передвигаться. Больше других досталось Завиду – вражий клинок, скользнув по неудачно подставленному мечу, напрочь отсек ему два пальца на левой руке. Кровь удалось остановить. Голец с Жилой накручивают на поврежденную кисть Завида разорванную на полосы чью-то исподнюю рубаху. Стиснув зубы, Завид только морщится и на глазах бледнеет. Я советую им соорудить лямку и зафиксировать раненую руку на груди, чтобы поврежденное место оказалось как можно выше.

- Что ж вы наделали, племяннички, а? – хрипло заговорил Минай. – Паскудники, клин вам в пасть! На кого руку подняли, сучата? На кровь родную?!

Голос Миная насмешливый, без оттенка робости. Этот его тон и произнесенные издевательские слова подрывают с места обычно спокойного и молчаливого Завида. Я едва ли не впервые слышу его голос.

- Это ты на кого руку поднял!? Серебра захотел? Ты заработал его? Ты собрал? Пес ты паршивый, а не кровь родная!

Завид резко и звонко выкрикивает слова, словно швыряет камни в широкую фигуру дяди.

- Ты на меня не тявкай, сопляк кривоногий! – отрывисто смеется Минай. – Мне серебро это до одного места. У дружка, вон, своего спроси, он знает.

Минай поводит усами в мою сторону.

Ловлю тяжелый взгляд Бура. Неужели поверит? Не исключено, что настоящий Стяр был с Минаем заодно и принимал самое деятельное участие в многоходовой комбинации. На месте Бура, теперь, когда все закончилось, я бы усадил меня рядышком с этими двумя терпилами и провел тщательное расследование с применением подручных средств таких как острая сталь и огонь.

Бур отводит глаза. Не поверил дядюшке или не захотел поверить. Пока.

- Не серебро, говоришь, тебе надо? – спрашивает Бур. – Что тогда?

Минай корчит ехидную мину.

- Тебя не понять, тямы в голове не хватит! Только копьем орудовать и можешь, хрущ бестолковый.

Бур злорадно усмехается, когда Минай косится на свою рану и цедит сквозь зубы что-то ругательное.

- Думаю, он действительно шел не только за серебром, – быстро говорит сбоку Голец и на правую кисть мою кивает.

Девять пар глаз впиваются в поднятую пятерню с золотым перстнем на среднем пальце.

Не, ну а что? Годная гайка, такую и потаскать не западло! Боярской власти она мне не прибавит, а, вот, дядька Минай, по ходу, в курсе где смог бы сей перстенек с пользой применить. Золота в нем не больше, чем в одной из двух монет, найденных в мешке на дне схрона. Стало быть и впрямь, мал золотник да дорог...

- Отойдем, – говорю всем и ковыляю к лесу подальше от чужих ушей.

На мой вопрос как поступать дальше, Бур говорит, что следует послать в весь за людьми для помощи, чтобы не переть на горбу приобретенное добро. Пленных он намерен тащить с собой дабы явить пред светлые очи боярина Головача ради свершения над ними справедливого суда. Из его сугубо деловых решений я понимаю, что Бур целиком и полностью удовлетворен. Его не смущает даже двоякие итоги стычки. С одной стороны взят живьем Минай, ранен, правда, несильно. С другой стороны мы потеряли большую часть отряда и это очень удручающий факт. По крайней мере для меня, ведь большинство погибших, пусть недолго, были моими людьми. Буру же, полагаю, было бы только лучше, окочурься мы всем скопом, кроме его родных.

Посылать за помощью нужно кого-то из числа пришедших с Буром, так как собрать людей сможет только хозяин двора, на котором оставили лошадей. Дран убит, Миша со своей ногой будет ковылять до ишачьей пасхи, сам Бур уходить не хочет, получается, что послать кроме Завида некого. Я прошу Невула как самого здорового пойти с молодым боярчиком, но Невул тоже отказывается, говорит, что не должен бросать нас тут практически беспомощных. И то верно, нам тут всем таким перевязанным самим подмога требуется.

Внезапно вспоминаю про томящегося в сырой темнице Криню. Тянем его из схрона.

Вид у Крини вполне сносный, многочасовое соседство с мертвецом видимого ухудшения его состоянию не принесло. Щурится на белый свет как мышь летучая, озноб подземный стряхивает.

Сую ему под нос золотой кругляш, ласково обещаю отдать если приведет полдесятка себе подобных.У бедного селянина, золота никогда так близко не видевшего, от чудесного зрелища подкашиваются ноги и алчно лязгает челюсть. Вот и славненько, этот наизнанку вывернется, а сделает все в лучшем виде. Отдаю Завиду кошель Тихаря с серебром для найма носильщиков. Через пять минут Криня с Завидом уходят. Все оставшиеся начинают собирать оружие и все, что есть ценного на убитых до самого исподнего.

Сначала сносим в подобранное Буром место поодаль от камня раздетых своих, укладываем на принесенный Жилой и Невулом сушняк и лапник, нарубленный с молодых сосен. Я впервые вижу столько не совместимых с жизнью ран, нанесенных без помощи огнестрельного оружия. Бездоспешным и, практически, безоружным разбойникам зачастую хватало и одного смертельного удара, нанесенного преимущественно в голову. Хорошо вооруженный Дран, прежде чем полег от многочисленных полученных ран, успел забрать с собой двоих. Его кольчуга в пяти местах оказалась поврежденной мощными ударами мечей и секир, сбитый с головы помятый шлем откатился к самой воде.

- Это и есть урманы? – спрашиваю Мишу, когда мы вдвоем начинаем переворачивать для детального осмотра павших врагов.

- Они самые.

- Откуда взялись, почему их все боятся?

- Неужели не понял почему? Нам здорово повезло, что они без щитов пришли, в легкой зброе, если б встали в круг – пиши пропало.

- Патлатые слишком и орали вроде как не по-русски. Иностранцы, что ли?

- Скандинавы. Скорее всего норвежцы.

- Викинги?

- Наемники, профессионалы. За звонкую монету и споют и спляшут, человека пополам разрубить для них как чихнуть, да ты и сам все видел.

Всего насчитали шесть тел урманов и еще троих обычных славян из числа Минаевой дворни. Жертвами стрел Невула оказались двое. Менее удачливый или искусный Прост из своего лука не смог поразить цель ни разу, в середине боя один из урманов засек ветку, на которой умостился разбойник и сшиб его подобранным копьем. Этому урману Невул всадил последнюю стрелу точнехонько в правое око.

Я и Миша участия в обдираловке трупов не принимаем, ограничиваемся наблюдением со стороны. Бур собирает только оружие, выбирая по его мнению самое хорошее. Зато Голец с Жилой трудятся не покладая рук. И не скажешь, что ранены оба, деловито снуют как муравьи, железо и шмот не попорченный под деревьями складывают, Невул на приемке сортирует, опять же хорошее от того, что похуже. За подобное усердие Рваный обзывает их храбрыми мортусами и предупреждает, чтобы на всю добычу губу не раскатывали, каждому будет выделена доля соразмерно внесенному в победу вкладу. Голец не раздумывая отвечает, что это он подрезал ножом подколенные жилы тому широченному урману, которого потом срубил возле воды Дран.

Я успокаиваю денщика, обещаю поделиться своей частью добычи, если его незаслуженно обсчитают. Голец гордо отказывается, говорит, что чужого ему не надо.

- Странно слышать подобные слова от лесного разбойника, – замечает Миша с усмешкой.

- Может он ступил на путь исправления, откуда ты знаешь? – говорю в защиту Гольца. – Раскаялся и осознал, устроится на работу, семью заведет.

- Второе скорее чем первое, – философски говорит Рваный. – Да и то – вряд ли.

- Почему?

- Сдохнет раньше, чем путь исправления выведет его куда надо. Разбойники долго не живут, как и бандиты, – отвечает Миша и смотрит на меня многозначительно.

Я жму плечами: у каждого своя судьба, дескать.

Мне становится интересно на сколько потянут найденные сокровища в пересчете на понятный мне эквивалент.

- По весу тут прилично, – говорит Рваный. – В основном серебряные арабские дирхемы грамма по три каждый. В одном золотом византийском солиде, что ты от душевных щедрот пообещал отвалить этому мутнорыломуКрине примерно шестнадцать дирхемов. Думаю, он и за полгода честным трудом столько не зарабатывает. Если прибавить сюда склянки и украшения и перевести в более благордный металл, получится килограммов пять золота. И это только половина, Старый, и даже эта половина в наше с тобой время целое состояние. Плюс снятый со жмуриков шмот. Его легко можно толкнуть на базаре. Так что, братан, мы с тобой, практически, миллионеры.

Угу, вот только миллионы эти мне здесь как рогатому козлу вымя.

Покончив со сбором трофейного оружия, нас зовет Бур. Он уже успел отойти к аккуратно уложенным в ряд в два слоя телам соратников, что-то обдумывает, почесывая черную бороду.

- Почему урманов не складываем? – спрашиваю у него.

- Этих пущай старик Один сам прибирает, я к нему в помощники не нанимался. Оттащим в лес и бросим, – говорит Бур. – Со своими Минай сам пусть решает.

Я не спорю, им тут виднее как с трупами врагов поступать.

Бур делает три шага к сидящему возле камня дяде.

- Эй, Минай! Своих жечь будешь?

В ответ родственник разражается громом отборнейшей брани, даже у меня уши слегка привяли.

- Другого я и не ожидал, – говорит Бур усмехаясь. – Он на живых плюет и уж тем более на мертвых. Значит так. Троих нашего корня кладем сюда же сверху, только лапника смолистого нужно подложить побольше, а урманов, как я и сказал – в лес. Пока Завид ходит, успеем помянуть. Овдей, тащи наши мешки.

Никаких особых обрядов, молитв, песнопений и плясок вокруг погребального костра нет. Мы сидим по-простецки под соснами подальше от гигантского и чертовски жаркого пламени. Светло-серый дым, сделавшийся потом черным, клубящимся копьем впился в синее небо. Костер трещит и шипит тысячей змеиных пастей, даже огненные языки кажутся мне гибкими телами ядовитых гадов, гроздьями вырастающих из ниоткуда. Синий у корня огонь, словно живое существо, на удивление быстро обволакивает пищу в виде пирамиды человеческих тел и принимается неспешно пожирать сырую плоть.

Я вспоминаю, как сам не разрешил предать огню погибших от потравы разбойников, закопанных в землю Щура и бедолагу Пепу.

Рваный поясняет, что чужими руками убитых жечь нужно обязательно, чтобы попали в светлый Ирий – аналог нашего рая, умерших от старости или болезни, либо по дурости не грех и прикопать. Мать-земля все стерпит и детей своих в исконное лоно примет.

Голова идет кругом от этих заморочек, но разбойников своих я поминаю про себя добрым словом. Параллельно думая, будь сегодня атмосферное давление иным, запах горелого шашлыка от погребального костра не позволил бы нам без чувства отвращения сидеть и трескать чуть суховатые пирожки с мясной начинкой из запасов команды Бура.

- Ну ты, батька, дал! – с неподдельным восхищением в голосе говорит вдруг Голец. – Двоих урманов уложил и третьего едва не уморил, не успел просто...

- Ага, – говорю, – не успел, Бур помешал.

Встречаюсь взглядами с боярским наследником и киваю ему в знак благодарности. За такой подгон, что жизнью зовется, положено мне Бурушку до смерти за свой счет по кабакам поить. Ничего, за мной не заржавеет, отплачу.

- Тебе бы, батька, в дружину княжью, там таких удальцов высоко ценят, – продолжает лить на меня мед Голец.

- В какую еще дружину, – спрашиваю вяло.

- В киевскую дружину, к славному князю Святославу Игоревичу.

Сказал, а у самого глаза заблестели, и голос под конец приобрел мечтательные нотки, словно ему самому страсть как хочется попасть в дружину киевского князя. Глянув мельком на Мишу, я замечаю, как многозначительно вытягивается его лицо.

Наивные. Считают, что мне ничего не стоит зарубить двоих человек. А у меня лапы до сих пор трясутся, трепет живых жил через рукоять оружия переданный помнят. Это не хитроумная машинка пистолет, это руки мои убивали. Таких же людей с руками и ногами, без пистолетов. Настоящий Стяр, скорее всего, и не такое смог бы вытворить, а меня спасла привычка к активным действиям в бою. Один бывалый зэк, в прошлом тоже боксер, как-то говорил мне: если чуешь, что противник сильнее или опытнее – бери наглостью и неожиданностью, тогда сможешь удивить, заставить ошибиться, тебе нужна от врага всего лишь одна-единственная ошибка. На сей раз я победил, но чувствовал себя побежденным. Сломленным и раздавленным. Помазанье кровью состоялось, все могут похлопать в ладоши. Кто-то этого очень хотел и он это получил.

Но все же я человек своего времени, своей эпохи. Я не могу обходиться без привычных мелочей, без простых бытовых вещей, таких как карманы, пуговицы и трусы. Хотя нет. Могу. Лучше ходить без карманов, чем в гробу лежать. Хрен с ними с карманами. Будем жить. Прав Рваный. Во всем прав. Здесь – значит здесь. Только не грабежом и убийствами хочу хлеб добывать. Пока не знаю как, но хотелось бы ни в чем не нуждаться и не ждать когда придут заламывать руки.

Насчет княжеской дружины Голец гонит. Не желаю я больше людей железом кромсать, хватит с меня сегодняшнего нервяка.

Снова ловлю внимательный взгляд Бура.

Не плохой он, в сущности, парень. Настолько неплохой, что не дал урману смахнуть мою голову с плеч. Казалось бы, задержи шаг на три секунды, а потом с легкой душой и урмана решай.

Продолжая пристально глядеть на меня, Бур говорит, что среди убитых нет Седого Эгмунда. Это, наверное, должно что-то для меня значить, но я не собираюсь даже предполагать. Выждав минуту, Бур объясняет гипотетическую опасность отсутствия здесь преданного Минаю по-собачьи главаря урманов с парой-тройкой верных приспешников.

Я начинаю ерзать, мне кажется, что огромный старый викинг наблюдает сейчас за нами из укрытия, а место где мы сидим бесшумно окружают его дружки с секирами наперевес. После с трудом добытой победы снова драться никак не хочется.

Тогда я делаю попытку уговорить всех забрать только серебро, пленных и двинуть в путь не теряя времени.

- Торопишься? – с усмешкой спрашивает Бур.

- Тороплюсь, – говорю. – Там твой папенька мою родню в расход пустить страшно желает, срок, между прочим, уже на исходе. Не знаю как вам, а мне поспешать нужно.

Бур мотает головой, сальные, свалявшиеся от ношения шлема волосы при этом болтаются из стороны в сторону как сосульки на проводах.

Я перед уходом просил никого не трогать до моего возвращения.

Очень мудро с твоей стороны, говорю. – Но я бы сильно на исполнение твоей воли не рассчитывал. Отец тебе для дела, напрямую его касающегося, людей зажал, а тут возьмет да и послушает. Ты вообще на что надеялся вчетвером против десяти выходя?

Бур сует в рот последний кусочек пирожка, задумчиво жуя говорит:

- Пошли бы за ними и подсидели в конце концов ночью либо на переправе. Способов перебить десяток людей не ждущих нападения много, не мне тебе вору и татю рассказывать.

Ну-ну, думаю, тактик доморощенный...

- Отец мой, – продолжает Бур, медленно выговаривая каждое слово, – не душегуб, а уважаемый человек. Боярин.Без очень веской причины кровь лить и произвол творить не станет. Твоих взяли, но обижать никто не собирается, надо было тебя упредить, Овдей это и сделал. Отпустят, даже если никто из нас не вернется.

У меня словно камень из сердца выкатился. Кошусь на Мишу-Овдея, тот растерянно жмет плечами. Вторую оплеуху зарабатывает, не иначе.

После сжеванных всухомятку пирожков дико хочется пить. Табуном в пять человеческих голов идем к озеру. Погребальный костер пылает с прежней силой, черный дым собирается высоко в небе в громадное, медленно плывущее на восток облако. Запах все же есть и довольно сильный. Минай с товарищем от такого кумара заметно сомлели и поделом, пусть понюхают, прокоптятся, нам не жалко.

Глава семнадцатая

Носильщики явились часов через пять.

К этому времени наш погребальный костер, утолив огненную жажду, исходится надсадным, жидким дымом. Легкий ветерок гоняет по углям и костям черный зернистый как порох пепел. Жила с Невулом два раза подкидывали сосновых веток, чтобы поддержать нужный накал пламени, способного превратить в пыль человеческое тело. Я с самого начала подозревал: чтобы сжечь столько тел дотла жара от тонких веток не хватит, тут нужны настоящие дрова потолще да посуще, желательно березовые и побольше. Однако, ученых учить только портить.

Когда нижний ряд тел прогорел и с треском рухнул под гнетущей тяжестью, пыхнув жаром и жгучими искрами, Голец удовлетворенно отметил, что могучий Сварог души убиенных в Ирий принял и можно расслабиться.

Я говорю, что и не думал напрягаться и интересуюсь как понять, когда Сварог души не принимает.

- На моих глазах такого случая не было, – отвечает Голец. – Но старики бают, будто некоторые, особенно черные души бог Сварог в свои угодья не пускает, такие тела не горят и не тонут и Мать Земля их не принимает – выталкивает.

Хотелось бы на сие чудо посмотреть, но ехидную усмешку усмиряю. Эти басни сродни россказням про русалок, леших и разных там кикимор. Фольклор, однако. Его лучше на смех не поднимать, могут не понять...

Пришедших помощников оказалось восемь. Восемь мужичков разного возраста, в промокших лаптях и рубахах по колено, с одинаковым выражением угрюмых лиц. Причем привел их один Криня, Завиду, по его словам, уже в деревне стало совсем худо и он остался в доме войта. Это и не мудрено, чел с только что отрубленными пальцами пропер пехом несколько километров, потеряв до этого порядочно крови, вот здоровье и подвело.

Моя собственная спина болит чуть меньше, но нагибаться и поворачиваться еще больно. Задрав мою рубаху, Рваный обнаруживает под ней здоровенную гематому во весь бок. Тащить кое- что смогу, но не объемное и не тяжелое.

Получивший заработанный золотой, Криня смотрит на меня снизу вверх преданными глазами бродячего пса, одаренного свиной сарделькой. Я ласково прошу его организовать погрузку добра в принесенные мужиками мешки, что он с энтузиазмом бросается выполнять.

Бур просит меня собрать в путь Миная и его подручного. Вместе с Мишей направляемся к пристанищу плененного главаря враждебной изыскательной партии.

- Вставайте, князь, вас ждут великие дела!

Какой я тебе князь? вскидывает брови Минай.

Такой же князь как и боярин, говорю и перстень ему под нос сую, чтоб подразнить.

Глаза Миная немедленно фокусируются на моей руке, в груди нарастает рвущийся наружу рык, щеки и усы трясутся от ярости. Колотит его где-то с полминуты, затем Минай закатывает глаза и шумно выдыхает.

Руки развяжи затекли, – говорит ровно, будто не его только что колбасило как оборотня в лунную ночь.

Обойдешься, говорю.

Боишься сбегу?

Не знал, что ты на руках бегать умеешь, хорошо, что предупредил. Лично мне на тебя глубоко наплевать, можешь хоть в космос улететь, я не заплачу. Дело в том, что я обещал Буру доставить тебя в город и обещание свое собираюсь сдержать.

Названный дядя Рваного невесело ухмыляется.

- Да разве от таких удальцов сбежишь? Вон как вы нас... Развяжи, не убегу. Я последний раз бегал в детстве от гуся, успел забыть как это делается. Пузо мешает коленки высоко задирать.

Здесь Минай прав, бегун из него, по всей видимости, никудышный.

- Развяжу, если скажешь зачем Тихаря убить просил?

Минай косится на своего смуглолицего товарища по несчастью. Я высвистываю Гольца, чтобы увел лишние уши подальше.

- Говори, нас никто не слышит.

Он еще немного мнется, просительно поглядывает на Мишу, приходится пнуть его по сапогу.

- Зачем, зачем... знал много, мог начать мешать, вот зачем.

- Нож в меня кидал твой человек?

- Мой. Сомневался я, что ты ничего не помнишь.

- Теперь не сомневаешься?

Минай молча вперился в меня темными барсучьими глазками. Я вдруг понимаю, что будь у него возможность, лежать мне сейчас кучкой обглоданных мелким зверьем костей. Вовремя я свинтил в разбойничью шайку.

- Значит, шел ты Тихаря убивать, – спрашиваю, хотя мне и так все понятно.

Минай охотно кивает и снова просит освободить ему руки. Я хочу знать как он поддерживал связь с Тихарем и задаю этот последний вопрос.

- Так вон, через него, – Минай уверенно кивает на снующего между деревьев Криню. – И брательника его, только тот прибитый какой-то, слабенький на голову.

Мы с Мишей переглядываемся и Рваный ножом режет путы боярского брата.

- Приглядывай за ним, – говорю Мише и иду в сторону где уже заканчиваются сборы.

Значит, не зря я Криню приберег, как чувствовал, что кадр он ценный и мысля у меня его поспрашать о том о сем была.

- Напрасно развязал, – бросает мне на ходу Бур, увидев Миная со свободными руками. – Это та еще лисица.

- Ничего, мы за ним присмотрим, – говорю. – Не переживай.

Тронулись под начало вечера, в эту пору все нормальные люди шагают с работы устало, как пелось в одной хорошей песне, только мы с Мишей в настоящей Древней Руси баклуши бьем.

Кроме меня и Миши Рваного каждый из нашего каравана что-то несет в руках или тащит на спине. Идем со снятыми бронями, при мне лишь меч и нож. Кстати сказать, Бур отдал мне меч одного из урманов. Он легкий, прочный, острый на конце и на три пальца длиннее того, что давал мне Рваный. Если идущий передо мной Минай думает, что я замедлю с пусканием этой красивой железки в дело, он крепко ошибается – сбежать я ему точно не позволю.

Двигаемся без приключений по топкой, временами чавкающей коричневой водицей, мшистой местности с редкой сосновой порослью и брусничными кочками почти до захода солнца.

Когда вышли к деревне, Бур целенаправленно устремляется в центр селения к самому буржуйскому на вид дому. Обладатель круглой, голой как бильярдный шар головы и голубых детских глаз староста Родим, он же войт деревушки в три десятка домов встречает нас радушно, почти как своих. С Буром они оказались старыми, добрыми знакомцами, к тому же Родим имеет перед Головачом какой-то старый долг. Говорит, что гостеприимнее и безопаснее места нам не найти.

«Кулак», мгновенно припоминается выражение из школьной программы, едва через невысокий плетень открылись обширности богатого Родимского подворья. Небольшая кузня, пяток сараев, большой овин, амбар, колодец, длинный ряд колотых дров под узким навесом, конюшня и огороженный курятник, а сам дом большой, двухэтажный, рубленный, с крыльцом и сенями, с первого взгляда ясно – обитель сельского головы. Не терем, конечно, но и не землянка. Возле плетня три раскидистые липы, в солнечную погоду затеняющие половину двора. Крыша тесовая, двускатная, три немаленьких окошка затянуты мутноватой, но достаточно прозрачной слюдой.

Нанятые исполнительным Криней мужички по указке Бура начинают сносить наше добро в один из крепких сараев с большим замком на длинных петлях. Закончив дело, они быстро испаряются со двора.Потом начинается отделение зерен от плевел: Родим зовет в дом только знакомых ему Бура с Мишей-Овдеем и самого Миная, всем остальным предлагает разместиться в одном из сараев на соломе.

«Ну, точно – кулак», – думаю. -«Помещик-мироед. Сволочь буржуйская... западло ему с простыми разбойничками хлебушек преломить.»

Спасибо Буру, который исправляет ситуацию и меняет меня на Миная. Я мог бы благородно отказаться, но грешным делом, заедает подлое любопытство, хочется поглядеть как люди в условиях средневековья устроиться могут.

- Глаз с него не спускать, – наказываю Жиле с Невулом. – Будет кривляться – свяжите покрепче. Можете разок по кумполу вдарить, с него не убудет.

Под неодобрительный взгляд Бура я слегка наглею и свищу с собой Гольца, пускай пацан сладкой жизни понюхает.

В доме старосты чистота и порядок. Деревянный пол как и длинный стол со скамейками вычищен до белого, гробовидная глиняная печь в углу покрыта свежей серой известью, в горнице светло и чисто, пахнет печевом и чем-то жареным.

Родим усаживает всех за стол, за которым уже восседает иссиня бледный Завид. Толстощекая, моложавая хозяйка ставит перед нами по большой миске с горячей конопляной кашей разваренной на молоке, по горшочку с сухарями и жбанчик с густой сметаной. Я подглядываю, как все ловко управляются с большой деревянной ложкой, вылавливая из жидкой каши размокшую хлебную мякину, и тут же перенимаю несложный опыт.

В жизни ничего вкуснее не едал! А еще сметанкой свойской захлебнуть, да лучком зеленым захрустеть – красотища!

Гляжу, мои, включая Завида с голодухи лопают с не меньшим удовольствием. Глава же деревенской администрации харч за обе щеки уписывает смачно, но взглядом своим напряжным все дело портит, у него ажно бровь мелко подергивается. Я не спеша доедаю кашу и весь сушеный хлебушек, запиваю принесенным дородной женушкой Родима литром молочной сывортки (Миша потом утверждал, что она хмельная, но я не поверил – ни в голове, как говорится, ни в пятках) и размякаю на лавке, жалея, что некуда прислониться спиной.

Наконец, Родим довольно вздыхает, утирается рукавом. Глаза его при этом блаженно поблескивают. Он терпеливо выжидает, пока супруга уберет со стола и затевает пространный разговор о нелегкой житухе в своей вотчине. Говорит Родим не быстро, с отчетливыми расстановками между словами, перемежая речь растягиванием губ в плотную, властную нить. Загорелой, негибкой пятерней войт несколько раз утирает выступившую влагу с голого взопревшего темени. А еще он постоянно тихонько покряхтывает, то ли болит что, то ли посмеивается втихомолку.

В нескольких словах его рассказ свелся к тому, что урожай по всем приметкам обещает быть обильным, а за три последних года бабы кучу детей нарожали, их кормить надо, руки мужицкие нужны пуще прежнего, дома кой-какие починить, от проходимцев разных защита опять же...

Мы вежливо слушаем. Не знаю как другие, но меня вдруг резко тянет на боковую, да и Миша сопит уже тяжко, ногу покалеченную потирает.

Войт прерывает свою речь, захлопав влажными, голубыми глазами, и мне вдруг становится ясно, что Родиму сильно больше лет, чем показалось поначалу. И башка у него не от перегрузок облысела, а от банальной старости. Зубов во рту острая нехватка, кожа рук желтая, тонкая, будто подпеченная. Ему, наверно, лет девяносто, не меньше.

Я спрашиваю есть ли у него дети и сколько. Он разражается каркающим смехом и говорит, ухмыляясь:

- А тут все мои или дети, или внуки с правнуками. Редко кто чужак. А забредет, так и не уйдет больше, моя порода крепкая, всех растворит. Жинка, пятая уже. На сносях, четвертым своим.

Мы с Мишей удивленно переглядываемся. Поди ж ты, многодетный дед. Остальные сидят со скучающим, усталым видом, словно им подобные подвиги совсем не в диковинку, только Голец смущенно ерзает и внимательнее приглядывается к круглой фигуре хозяйской фрау, когда она проносит мимо него пустую крынку.

В итоге Родим намекает, что не плохо бы кое кому из нашей молодежи остаться у него в деревне в качестве, так сказать, племенных осеменителей. На этой заяве я выпадаю в густой осадок, Миша тоже как-то глупо улыбается. Просьба, прямо скажем, необычная, в любом случае надо саму молодежь спросить, они ж не быки, в самом деле.

Голец, отчаянно, но чтобы не видел коварный Родим мотает головой, дико выпучив испуганные зенки. Нет, не хочет Голец жениться. Еще бы, ему вольная жизнь по душе, а не дети сопливые да пахота крестьянская.

Дабы не обижать хозяина, обещаю обсудить этот вопрос с другими представителями молодежи, а пока прошу позволения откланяться и удалиться дрыхнуть, ибо от усталости подкашиваются ноги.

Кесарю – кесарево, Рваному – Рваново. Судя по всему, Миша со мной идти не собирается. Ну пусть его, может полезного чего за столом наслушает.

Выходим с Гольцом в ночь, на пропитанный чудесными летними запахами деревенский воздух. Уютная деревушка, тихая, пусть в сарае да все лучше, чем в чистом поле или в лесу ночевать.

Где-то коротко взлаивает и обрывается собака, стрекочет под деревом ночной сверчок, шелестят на ветерке широкие липовые листья. Начавшая убывать луна повисла над домом как прибитая.

В темноте сарая в нос бьет крепкий сивушный дух.

- Вы чего тут? Пьянствовали?

- Нам хозяин шмат сала передал и браги бочонок выкатил, но мы едва пригубили, – оправдывается Жила.

- А чего так? Тошная слишком? Или в темноте мимо рта летит?

Жила просит меня выйти с ним наружу.

- Тревожно нам, – говорит. – Тишина подозрительная, даже собаки не тявкают.

- Только что одна тявкала, – говорю, – недавно замолчала.

- Вот именно – замолчала.

Вид у Жилы и впрямь напуганный. Из сарая на длинных ногах как на цирковых ходулях вышагивает Невул, поправляет лямку чехла для лука на плече.

- Уходить надо, – говорит Голец, едва перекинувшись взглядами с гражданами разбойниками. – Я тоже чую неладное.

- Куда? Вы чего, совсем спятили, куда мы ночью пойдем? Какое, нахрен, неладное вы чуете? Оружие при нас, Минай и этот, второй – тоже. Не забыли, что нам их стеречь надо? Предлагаете бросить и слинять или с собой неизвестно куда тащить? Вы чего, парни? Спать в сарае можно?

- Можно, батька, – угрюмо говорит Жила.

- Тогда вот вам мой батькин приказ – всем спать. Оружие под бок на всякий случай, Миная связать все на тот же случай. Всем все ясно?

Честно говоря, надуманные опасения моих спутников меня взволновали очень мало. Ну что тут с нами может произойти? Кругом люди войта, свои, преданные и верные, большинство из них родственники, за старосту и его гостей в огонь и воду. Сказал же Родим – безопасно тут, чего еще надо?

Отдыхать надо, вот чего. Это от усталости все мерещится. Отдыхать, утро вечера все равно мудренее.

Глава восемнадцатая

Наше временное укрытие оказывается не банальным сараем для всякого барахла или как тут называют – клетью. Вдоль трех стен рачительным хозяином устроен ряд прочных деревянных топчанов пригодных для лежания, что позволяет разместить на ночь с десяток сезонных работников или сопровождение какого-нибудь обоза.

На этих топчанах толсто устланных соломой и разместились разбойнички совместно со своими пленниками. Миная, как самого ненадежного элемента определи в самый угол у дальней стенки рядышком с его молчаливым товарищем. На небольшом бочонке стоит светильник в виде плошки с плавающим в масле фитилем. Света от него не больше, чем от одинокой свечи, по дощатым стенам пляшут уродливые тени.

Мнительный Голец тотчас кидается связывать Минаю лапы. Сонный брат боярина Головача недовольно гудит, бубнит что-то про безмозглых татей, вяло проклинает своих мучителей.

- Второго тоже обработай для спокойствия, – говорю.

- Не надо, батька, – говорит Жила. – Доходит он. У него вода из ушей течет. Не шевелится уже, только дышит. К утречку примрет.

Голец недоверчиво хмыкает, удивляется как можно проделать неблизкий путь с места нашего боя вполне на вид здоровым и к ночи вдруг начать умирать.

- Ничего удивительного, – говорю. – Видимо, кто-то из наших хорошенько приложил его по затылку. Из ушей у него не вода течет, а спинномозговая жидкость, небось еще и перепонки лопнули. Перелом основания черепа, отек мозга и капут, с такими повреждениями он еще долго протянул.

Голец вставляет в затворные скобы толстый деревянный брусок – запирает нас изнутри.

- Давай для сна, батька, – говорит Невул и протягивает искусно сделанную берестяную кружку с изящной ручкой полную пахучей, пузырящейся медовухи.

Сами не стали пить, черти, так мне подносят. Какой от пены этой, к собакам, сон, избегаешься до ветру и все, но для проформы выпиваю, копченым салом зажевываю.

Мне отводят не слишком козырное, но безопасное место посередине, мои ноги подпирают голову Гольца, устроившегося возле выхода, голова через прокладку из соломы тычется в пятки Жилы. Невул с луком в обнимку примостился через проход напротив Гольца.

Снятый с пояса перед ужином в доме Родима меч я кладу под левый бок.

- Все, тушите свет, – говорю. – Спим.

Еще каких-то десять дней назад я бы не поверил, что смогу обходиться без одеяла и подушки, а вот, поди ж ты, много ль человеку надо? Крыша над головой, сухо и тихо, никто ребра железным пером не щекочет. Вместо привычного матраца – солома и то ладно, все не земля. Короче, красота да и только. Засыпаю мгновенно, но выспаться не удается. Пресловутый закон подлости срабатывает и на сей раз. Из глубокого сна меня выдирают как тонущего ребенка из реки.

- Батька! Батька! Стяр, проснись! Да проснись же! Вставай! Тихо только!

Тревожный шепот обжигает ухо.

Сна как не бывало. Сажусь, свешиваю ноги с топчана, трясу башкой.Поначалу даже теряю ориентацию, мне кажется, что я в родной армейской казарме, никак не могу очухаться после внезапной команды “Подъем!”

Передо мной в темноте трясется пятно Гольцова лица. Неужели опять кого-то отравили?

- По двору кто-то шастает, – говорит Голец, отметая версию отравления. – Не Родимовы – чужие!

- Как узнал?

- В щелку смотри!

Я стремительно подбираюсь к двери, приникаю глазом к трещине в доске. Сначала ничего не вижу, но привыкшие к темноте глаза под тусклым светом месяца скоро засекают двигающиеся по двору войта быстрые воровские тени. Обзор невелик, но я успеваю увидеть как несколько фигур чернее ночи мечутся от постройки к постройке, пробуют на крепость замки. Несколько теней кидаются через весь двор к хозяйскому дому и пропадают из поля зрения. Два раза отчетливо слышится приглушенное металлическое звяканье.

Становится жутковато. Начинаю нервно соображать.

Если все идет по наихудшему сценарию, то это никто иной как Седой Эгмунд пожаловал выручать товарища с кичи, заодно и серебришко возвернуть.

- Пасть ему заткни! – командую шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь.

Меня понимают правильно, через три секунды слышу, как мычит с забитым тряпьем ртом Минай.

Что-то многовато их. Двор уже буквально кишит тенями, но шуметь в открытую не спешат, перемещаются тихо, без топота и шлепанья. Думаю, не знают они точно, где Миная держат, потому и не лезут напролом, осторожничают, примеряются как слепой ощупывает незнакомый предмет.

Вот наступает очередь нашего сарая. Чьи-то нетерпеливые пальцы хватают наружную ручку двери, дергают легонько на себя, потом сильнее. Я отстраняюсь от двери, высвобождаю меч из ножен. С той стороны слышится шелестящий свист. Прибегает подмога. Тянут в несколько рук и начисто отрывают с дуру ручку.

Теперь им понадобится ломик или что-то наподобие.

В щель между дверным полотном и окосячкой забивают кончик меча. Усилие с пыхтеньем, я шкурой чувствую как напрягается дверь. Треньк! Клинок со звоном ломается, слышится ругань и придушенный возглас разочарования, два сантиметра стального жала остается в щели.

Шаги удаляются.

Что могу сказать? Повезло тебе, парень с той стороны! Первым бы лег, доведись тебе открыть дверь.

Я снова прилипаю к смотровой щели. Теперь вся ватага устремляется к дому, оставив сараи на потом. Вполне логично. С любой точки зрения все самое ценное, в том числе и пленники, должно держаться за крепкими стенами, а не в хлипких дощатых постройках.

- А где, кстати, серебро? – спрашиваю Гольца.

- Хозяйские в дом затащили.

Это хорошо. Плохо, что защитников у того добра не много. По сути один Бур. Завид, Миша и, тем более, сыпящий песок из штанин дед Родим вместе со всей своей дворней и домочадцами никоим образом не преграда для десятка вооруженных людей в их лихом деле.

- Приготовились! – говорю, крепче сжимая меч.

- К чему? – спрашивает Голец.

- Выходить на помощь.

- Кому-у?

Удивлению Гольца нет предела. Ребята они не плохие, но животы под копья и ножи подставлять лишний раз не хотят. Не за что. Тем более, в их руках самый главный козырь – Минай. За его голову они легко смогут выторговать себе жизнь. Это мне ничего не остается кроме как нырять в новый бой как в омут. Миша хоть и темнила, хоть и мутноватый он фраерок, неужели мне кидать его под пики каких-то средневековых бомбил. Единственная оставшаяся связующая ниточка с прошлой жизнью и все такое...

- Значит так, – говорю. – На счет три открываете дверь, я выбегаю, вы остаетесь и снова запираетесь. Понятно?

Молчат.

- Понятно? – шепчу как можно яростнее.

Мы с тобой! неуверенно заявляет Голец.

Отставить со мной, говорю. – Будете стеречь Миная. Он – наше все. Теперь понятно? Невул, братан, ты меня прикрой как выходить буду, лады?

Слышно как Невул вытаскивает лук из чехла, берет в руку пучок стрел. Голец беззвучно вынимает запорный брусок. Отломанный кончик меча заклинил дверь и она не хочет открываться. Приходится нажать плечом и тут же придержать, чтобы не скрипнула.

Высовываюсь наружу. Двор пуст как поверхность головы старого войта. Незваные гости про наш сарай благополучно позабыли и толпятся теперь почти всем составом на крыльце дома, постепенно всасываясь внутрь где уже слышны звон и грохот.

Чуть выше моего правого уха угрюмо сопит Невул.

- Двоих на крыльце свалить сможешь?

- Темновато.

- А ты попробуй, – говорю, быстро считаю до трех скорее для себя, чем для кого либо и начинаю разбег.

Попадет, не попадет уже не важно. На крыльце осталось всего двое, нужно не дать им войти в дом, там и без них тесно.

Свистит, обгоняя меня стрела. Впивается в широкую спину коренастого мужика на крыльце, валит его на подельника. Гремит по ступеням выпавшее из рук оружие. Я уже на полпути, снова свист и стрела насквозь пробивает шею второго. Хрипя пробитым горлом и фонтанируя кровью, одной рукой он обламывает торчащее древко с оперением, другой пытается достать меня топором. Я вижу, что это не урман, он даже не в кольчуге. Без труда отмахиваю топор в сторону, туда же по инерции качает и его обладателя, сделав два неловких шага, он падает с крыльца и больше не встает. Устремляюсь к вышибленной двери в дом Родима, на ходу смекая, что на сей раз тоже без кольчуги...

В сенях темно как пещере, в недрах дома шумно, доносятся крики, лязг и топот множества ног. На ощупь открываю дверь в горницу – единственное помещение, где мне удалось побывать. Здесь темноту разбавляют три серых прямоугольника окон, вдоль ряда которых справа от двери должны стоять стол и лавки, прямо по курсу – печь и сундуки у стены. Куда дальше, где тут еще комнаты, где лестница на второй этаж? Точно не помню, но вроде бы там впереди была еще одна дверь. Сильно шумят за стеной и наверху. Кто-то прямо передо мной наполняет пространство выдыхаемым ароматом чеснока. Вряд ли кто из наших, иначе уже бы кинулся на меня. Этот, видимо, принимает за своего, поэтому так спокоен. Стоит на месте и чего-то ждет. Я рублю сверху вниз наискосок изо всех сил с выдохом и подшагом. Куда бью не знаю, но остановившее полет моего меча тело грохается на пол, роняя лавку. Через миг кто-то бросается мне в ноги, сзади крепко виснут на плечах. Падая, умудряюсь выставить перед собой меч, на острие тотчас надевается что-то мягкое и тяжелое. Оружие из руки вырывается, я ударяюсь головой или меня ударяют. Теряя сознание, успеваю удивиться откуда их здесь так много?

В забытьи я нахожусь не долго. Чувствую – волокут за ноги, башкой по половицам скребут. Признаваться, что живой не спешу. Стиснув зубы, стойко принимаю затылком неровности пола и дверные пороги. Выволакивают на крыльцо, непочтительно сбрасывают как мешок с дерьмом со ступеней в холодную траву. От боли в отбитом боку пришибает меня нехилый такой пот. Все еще притворяясь трупом, я осторожно подтягиваю руку поближе к ножу на поясе.

На крыльце зажигают фонарь. Чахлый, желтушный свет немного отгоняет тьму. Приоткрыв веки, вижу, как из дома одного за другим выводят согбенного буквой “зю”Бура, хромающего пуще прежнего Мишу, Завида в окровавленной нательной рубахе, самого Родима с разбитым носом, жинку его взлохмаченную, троих старух и двух ноющих малолетних девчонок дошкольного возраста. Их всех тычками копий и пинками сгоняют с крыльца в угол к амбару. Двое с оружием наготове остаются с ними.

Из дома выходят главные действующие лица: огромный, седой как столетний кавказский аксакал бугай в добротной кольчуге и еще трое ему под стать.

- Все здесь? – слышу знакомый до боли голос с другой стороны двора.

- Все, кого нашли, – отвечает седовласый с легким акцентом. – Эти вот дрались, пришлось помять.

- Не беда. Ты отменно потрудился, Эгмунд! Потрудился и заслужил щедрую награду.

Здоровяк самодовольно скалит крепкие зубы, его дружки ухмыляются.

Кто ж это там тявкает? Не видно как ни скашивай глаза. На свой страх начинаю по миллиметру поворачивать голову, авось и не заметят моих шевелений.

Так и знал! Потирая натертые веревкой запястья, из темноты выступает Минай.

- Скажи мне, дорогой Эгмунд, обнаружил ли ты лежбище нашего старого приятеля? – спрашивает веселым голосом.

- Это было не сложно, – глухо отвечает седой.

Подошедший Минай останавливается в шаге от лежащего меня, ставит ногу мне на плечо.

- Этого надо проверить и добить, – говорит. – Он уже однажды умирал, не хочу, чтобы снова воскрес.

- Ты просил никого не убивать, – равнодушно возражает Эгмунд.

- А теперь прошу сделать как я сказал. Мне он не нужен. Разве что обыскать...

Внутри все холодеет. Вот тварь толстощекая! Так ведь и прирежут лежащего. Ничего себе, за серебром сходил! Когти надо было рвать куда подальше от психов этих...

Это он убил твоего шурина Хедви и зарубил топором Скалви Угрюмые Глаза.

Ну спасибо, болтун, удружил. Теперь чертов урман наверняка захочет отплатить мне за смерть соплеменников.

Минай ногу с меня убирает, освобождает место человеку Эгмунда.

Эх, не смотрели они американских боевиков! Ну, им же хуже. Сейчас покажу как берутся заложники.

Брею ногами траву, в резкой подсечке роняя подошедшего с нехорошими намерениями шестерку Седого Эгмунда. Рву с пояса нож, вскакиваю как ошпаренный и висну сзади на Минае, одной рукой хватая оба его уса как веревки и запрокидывая ему голову, другой приставляю к жирной шее лезвие ножа.

- Всем стоять! – объявляю громко. – Дернется кто – глотку ему вскрою, мне терять нечего.

Наметившееся было движения в стане врага замирает. Теперь я могу видеть, что с Эгмундом всего трое урманов и около десяти человек статью и вооружением пожиже. Сбитый мною с ног фраер ковыляет в сторонку.

- Голец, живой?! – кричу через плечо.

- Живые мы, батька! – доносится откуда-то приглушенно.

Отлично – в сарае сидят. Теперь надо выпутываться из ситуации. В кино ведь по-разному бывает, охотник махом превращается в дичь, давешний заложник легко может стать хозяином положения. Поэтому хватку я не ослабеваю, кручу башкой как беркут, ловлю любое подозрительное телодвижение.

- Чего ты хочешь? – спрашивает Эгмунд спокойно.

- Отпусти всех, потом я отпущу Миная и разойдемся. Серебро можешь оставить себе.

С минуту он, как мне кажется, раздумывает, глядя себе под ноги.

Хорош, шкаф, ничего не скажешь. С таким схватись в спарринге даже без оружия укладывать вспотеешь. Интересно, почему он такой седой, ведь не старый еще? Привидение страшное увидел или витаминов в детстве не хватало?

Подумав, Эгмунд делает несколько шагов к группе выгнанных из дома людей. Его черная кольчуга каким-то мистическим образом поглощает свет масляного фонаря, кажется, что движется не человек, а огромная тень. Первым к Эгмунду стоит Родим, обнимающий плачущую у него на плече жену.

Урман медленно вытаскивает меч, поворачивается ко мне лицом и не глядя полосует сталью по головам войта с супругой. Два тела падают в обнимку как одно, урман чуть отходит, чтобы не выпачкать кровью сапоги.

Эгмунд все так же пристально глядит на меня, словно хочет сказать: “Видал как могу!?”

- Э, Седой! Ты чего творишь, тварь отмороженная?! – кричу как только отпускает оторопь.

Минай под моим ножом шумно сглатывает.

- Будешь смотреть дальше или сделаешь что хотел? – совершенно ровным голосом спрашивает седой урман.

Следующим в ряду стоит Михаил Евгеньевич Мохов.

Я вдруг понимаю, что непоправимо просчитался. Скандинавскому наемнику глубоко наплевать на семейные дрязги, он уважает лишь силу и любит только звон монет. Наши сокровища, судя по всему, они в доме уже обнаружили. Ему с приятелями этого надолго хватит. И не придется выкраивать с Миная свою долю.

Седой Эгмунд привычным движением стряхивает с меча кровь, словно подводит итог моим раздумьям. Ему ничего не стоит сейчас сделать один-единственный мах и уложить моего Мишаню рядышком с беднягой Родимом.

Я резко отталкиваю от себя Миная, снабдив в дорогу добрым пинком под копчик. Усач под воздействием приданного ускорения семенит на полусогнутых вперед и в конце своего пути падает на локти подле мертвого Родима.

- Убейте его! – поднимаясь на ноги верещит Минай. – Убейте собаку! Дайте мне меч я сам его зарублю!

Минай вырывает из рук кого-то из своих людей меч и с неожиданной прытью кидается ко мне, делает простой, неуклюжий косой мах справа, я уклоняюсь, быстрым подскоком сокращаю дистанцию и врубаю в его висок хлесткий хук. Минай без памяти и без желания продолжать мое зарубление падает мордой в траву. Я вынимаю из-за голенища метательный нож. Наконец-то я про него вспомнил! В глаз белке не бью, но в широкую харю любого из урманов не промахнусь это уж точно.

- Возьми его, Харан! – командует Седой Эгмунд, горя желанием досмотреть спектакль до конца.

С крыльца легко сбегает молодой коренастый урман. На его поясе сразу два меча. Когда он их вытаскивает и направляется ко мне, становится действительно страшно.

Два клинка косым крестом секут воздух, Харан, мотаясь из стороны в сторону, подходит все ближе, а я никак не могу прицелиться...

На дворе вдруг разом становится светлее. Слышится фырканье лошадей, из-за сараев и кузни появляются люди с горящими факелами.

- Довольно крови, Эгмунд! – гремит знакомый глас и я, почему-то, начинаю верить, что сейчас меня опять не убьют.

Глава девятнадцатая

Вид боярина Головача воистину боярский. Я думал он кроме как вкусно жрать, обильно пить да сладко спать ничего путного делать не умеет, а он вон какой красавец! Верхом на вороном коне, в полном боевом облачении, пышные кудри выбиваются из-под шлема, богатая борода заткнута за пояс. Рядом с боярином четверо всадников с длинными копьями и щитами.

Хотел бы я знать как они тут очутились. Случайным стечением обстоятельств объяснить я это не берусь. Не на конную же прогулку они сюда среди ночи выехали. Ясно, что по чьи-то души, а вот по чьи...

Головач медленно выезжает на середину двора, обводит гневным взором притихшее сборище, задержав взгляд сначала на убитом Родиме, потом на сыновьях с племянником.

Двор окружен! громогласно возвещает Головач. – Каждый, кто попытается уйти без моего разрешения будет убит на месте. Оружие на землю и не вздумайте чудить – порешу, вы меня знаете.

Видимо, действительно знают и не понаслышке, раз тотчас стали отбрасывать мечи, ножи и короткие копья. Особенно преуспели в деле саморазоружения члены личной дружины Миная, один за другим побросав все, что имелось колюще-режущее в руках и на теле. Урманы не сделали ни малейшей попытки избавиться от своего оружия. Харан так и вовсе продолжает стоять прямо перед всадниками с обнаженными мечами в руках и нахально скалиться.

- Тебя это тоже касается, рыжий, – говорит ему Головач. – Бросай мечи.

А мы уходим, нагло заявляет с крыльца Седой Эгмунд. – Мы простые наемники, служим тому, кто платит. Нам ваши дела не нужны, разбирайтесь без нас.

- Э, нет, урман, – обламывает его Головач. – Достаточно тебе пакостить у меня за спиной, никуда вы не уходите.

- Лучше убери коней с дороги, боярин, – мрачно молвит Эгмунд.

Над подворьем повисает кладбищенская тишина. Я бочком отодвигаюсь из поля зрения быкующих сторон, у них тут, похоже, замес намечается, попадать под раздачу ой как не охота. Пячусь до припертой тесиной двери сарая с томящимися взаперти разбойниками.

Слышу как громко усмехается Головач, продолжая прения.

- Ты же с пустыми руками не пойдешь, так ведь, Эгмунд?

- Это серебро я заслужил, – говорит урман, упрямо поджимая губы.

- Ты заслужил, а я заработал. Чувствуешь разницу? Вижу тебя насквозь, урман. Ты вор, разбойник и убийца, крови на тебе больше, чем листьев на этих липах. Поэтому волей князя Рогволда Полоцкого, моим свидетельством и правом боярского суда объявляю тебя и твоих людей виновными в лихом промысле и достойными смерти. Снимайте оружие и сдавайтесь, тогда умрете как люди, иначе побьем всех стрелами как бешеных собак.

Седой Эгмунд громко фыркает и все тем же нагловатым тоном вопрошает:

- Что ж ты брата своего не судишь, боярин? Суди так же как и нас, или думаешь нет на нем никакой вины?

С братом я разберусь без твоих паршивых советов, урман, отрезает боярин.

Недавно отошедший от нокаута Минай на этих словах втягивает голову в плечи и смиренно потупляет взор, точно нашкодивший хулиган в ожидании неминуемого наказания.

- Не сомневаюсь, что разберешься, – кривит рот Эгмунд, поняв, что остался без поддержки. – Почто тогда боярский суд обходит татя и душегуба, он что, меньше нашего натворил?

- Какого еще татя? – сердечно удивляется Головач и начинает вращать большой головой в поисках цели.

Вон стоит, охотно подсказывает Эгмунд, на меня кивая. – Сарай плечом подпирает, сбежать хочет.

И этот туда же! Откуда он меня знает? Дался я им всем! Господи, да за что?

Ко мне с двух сторон двинулись четверо с факелами и оружием. Хорошо успел тесину убрать и парней выпустить, может кому уйти и удастся...

Этот что ли? с деланным удивлением спрашивает Головач. – Так это не тать вовсе! Десятник из дружины моей, верный человек, волен идти куда хочет, мой приказ не покидать двора его не касается.

Что-то я совсем запутался. С каких это пор я человеком боярина Головача сделался? Никаких договоров мы с ним не составляли и книжку трудовую мне не выписывали. Покорнейше благодарю за отмазку, но я – пас. Сейчас оглядимся да и драпанем с пацанами подальше отсюда, без поживы, зато живы. Рваного позже найду.

- Вот как, значит, правится твой суд, боярин? – не унимается въедливый урман. – Значит твоим людям грабить и убивать разрешается, а другим даже защищаться не дозволено?

Я живо прикидываю общую численность бригады Головача. Получается вместе с конными человек тридцать. Такому количеству вполне под силу затоптать четверых урманов без особых потерь, на что рассчитывает Седой Эгмунд пытаясь поддеть боярина, мне не совсем непонятно.

- Я так понимаю, ты здесь защищался?

- Вынужден был защищаться, – не моргнув глазом подтверждает урман. – От твоих людей, внезапно на нас напавших, оборону держал.

- И войта с бабой порешил тоже обороняясь?

- Если б я их не убил, твой десятник перерезал бы глотку твоему брату. Я мог перебить здесь всех, но не сделал этого, я пощадил твоих людей в надежде на справедливый суд, но теперь вижу – справедливостью тут и не пахнет.

Подворье Родима зашумело, одобрительные возгласы мешаются с возмущенным фырканьем.

- Отец! – взволнованно кричит Бур. – Не верь ему! Не убил, потому как не успел!

Головач погружается в непродолжительные раздумья. Он ни с кем не советуется, даже с подошедшими ближе сыновьями словом не перекидывается. Себе на уме папаша, я это еще в момент нашего знакомства усвоил. Чего он там размышляет? Неужели не понятно, что урман гонит натуральную дуру и всячески желает вывернуться? У Фрола за такой блудняк башню на раз отстреливали, без лишних раздумий.

Я не врубаюсь куда клонит урман, но чую – к чему-то необычному.

- Ждите здесь, – говорю своим парням и двигаюсь краями для разъяснений и советом к Мише. Вдруг подскажет чего дельного, голова, все таки.

Рваный топчется возле всадников, совсем близко к боярину не подходит, по лицу видно – волнуется.

- Что у них тут затевается? – спрашиваю. – Чего Головач с ними возится?

Миша отводит меня под локоть подальше от лишних ушей.

- По всей видимости, Эгмунд пытается подвести боярина под судебный поединок.

- Как это?

- Драться будут, вот как.

- Зачем? – искренне удивляюсь. – Он не в себе, боярин ваш? Осудил ведь уже, чего еще надо?

- Слово на слово у них вышло, в таких случаях допускается судебный поединок до смерти одного из истцов, – быстро объясняет Миша.

Словно в подтверждении Мишиных слов боярин Головач спрашивает урмана уже не хочет ли тот оспорить вынесенный ему приговор.

- Да я бы попробовал, – наигранно помявшись, отвечает урман, – Да, боюсь, в любом случае живым мне уйти не позволят.

Вот хорек, думаю, как грамотно боярина на «слабо» разводит. Неужели Головач поведется? Надо быть полным идиотом, чтобы меряться силами с загнанным в угол кровавым хищником. У этого Эгмунда “высшая мера”с детства на лбу отпечатана. Смертник, зверюга, бабу беременную мечом... Стрелять безо всякого суда, нечего в благородия играть.

Слова урмана заставляют Головача удовлетворенно крякнуть, он даже как-то веселеет.

- Будь по-твоему, – говорит, – Только учти, жив я до сей поры исключительно благодаря своей правоте.

Боярин размеренным движением покидает седло и, уже стоя на земной тверди, громко вещает:

- Слушайте все! Объявляется судебный поединок между мной, боярином князя Полоцкого Головачом и пришлым урманом по имени Седой Эгмунд. Поединок ведется на мечах до смерти одного из бойцов. В случае победы урмана, ему и его людям дозволяется беспрепятственно уйти с оружием.

Услышав эти слова, урман расправляет плечи и легко сходит с крыльца. На его суровом, обветренном лице появляется подобие улыбки.

- Благодарю тебя, боярин, – уважительно произносит с легким поклоном. – Тебе совсем необязательно биться самому, можешь выставить вместо себя любого бойца, я пойму.

Очень дельное, между прочим, предложение. На месте толстозадого Головача я именно так бы и поступил. Седой Эгмунд одним своим телосложением производит более выгодное впечатление чем увешанный оружием и броней оппонент. Если бы здесь можно было сыграть на тотализаторе, ставки сложатся явно не в пользу боярина .

- Даже не надейся, урман, я сам тебя прикончу, – ласково обещает Головач. – Много вас, спорщиков через мои руки прошло и всегда выходило, что я прав. Будь по-твоему, успокою и тебя, раз уж ты так желаешь. Солнца не ждем, начинаем немедленно!

Неожиданно. И очень храбро. Лично я бы не поставил на боярина и рубля.

Ладно, сынки покалеченные, за батьку подняться не могут, так с ним еще парочка-другая мордоворотов прибыла, можно любого в бой ставить, хуже точно не будет.

- Ты за боярина не переживай, – говорит Миша, срисовав мою озабоченную физиономию. – Он в молодости, говорят, лихой рубака был.

- То в молодости, – говорю и отмечаю, что в свои пятьдесят с гаком Головач, действительно, еще в приличной форме.

- Это позже бояре в бородах и горлатных шапках рассядутся по думам, станут дворянами и придворными, а пока, Старый, боярин – один из лучших воинов князя, старший дружинник. Понял? Это тебе не хухры-мухры!

Немного успокоенный за судьбу Головача и здорово заинтригованный, возвращаюсь к пацанам, мнущимся втроем возле родного сарая. Голец и Жила начинают уговаривать свалить пока не поздно и к нам на время потерян интерес, но теперь меня отсюда не увести, хочу я досмотреть чем у Головача с этим Эгмундом все закончится. Уж больно колоритные персонажи. Мощный, тяжелый скандинав и не менее тяжелый, пузатенький боярин с длиннющей бородой и репутацией стоящего бойца.

Внезапно приходит воспоминание из детства. Мой восьмилетний корешок Вовка приволок как-то в школу книжку про русских богатырей с красочным изображением Ильи Муромца на обложке. Читали запоем по очереди. Сам Вовка отличался способностью коверкать некоторые слова, причем выходило у него настолько естественно и органично, что никто не утруждался его исправлять. Вот и вышло, что слово, обозначающее русского былинного героя, из Вовкиных уст звучало как “габатырь”. Смешно и некрасиво. Вместо мощного, плечистого удальца в доспехах, с окладистой бородой и палицей в руке как на обложке, мне представлялся обрюзгший, потрепанный мужик, похожий на соседа дядю Никиту, и, почему-то обязательно горбатый. Габатырь, одним словом.

Вовку так и звали Габатырем пока в девятнадцать лет не замерз по пьяни в сугробе.

Боярина Головача истинным богатырем тоже не назовешь. Вроде бы и стать и оружие при нем, сила в толстых руках видно, что есть...

Ладно, поглядим. Ноги сделать всегда успеем, тем более, что в ожидании ночной потехи весь присутствующий и продолжающий прибывать на большой двор народец начинает образовывать живой круг с двумя бойцами посередине и я со своими пацанами остаюсь на периферии этого круга.

От десятков факелов, горящих теперь в руках каждого третьего, на осиротевшем без хозяина подворье становится светло как днем. Собралась, должно быть, вся родня плодовитого Родима. У некоторых мужичков при себе топоры и дубинки. Думаю, даже если урману и позволят покинуть злополучное Овсянниково после поединка, уйти у него получится не слишком далеко.

Жила, демонстрируя обезьянью ловкость, залезает по двери на соломенную крышу сарая, дает нам по очереди руку, помогает забраться наверх.

Обзор с крыши отличный, весь «колизей» как на ладони. Неровный людской круг в несколько рядов, красные и желтые пятна бликующих пламенем лиц, темные спины, Эгмунд, скрестивший на груди руки, спокойно ждущий начала. Неплохая позиция для снайперского выстрела, думаю укрепившись на коньке. Жаль Невул не успел вернуть себе лук, всадить бы этому Эгмунду промеж ушей добрую бронебоечку и финита ля комедия.

Уводят коней, троих, все еще вооруженных урманов оттесняют от крыльца, берут с двух сторон в плотные клещи, в первый ряд зрителей не пускают. Стоят, рожи каменные, зенки только поблескивают под надвинутыми на лоб шлемами. Среди верховых, что пришли с боярином я узнаю Кульму и Протаса, что были на совете в корчме на пристани. Они вдвоем составляют компанию болезненно осунувшемуся Минаю, поддерживают его под белые рученьки как дорогущую хрустальную вазу.

К Головачу подходит Бур и начинает что-то бубнить на ухо. Затем боярин отстраняется и коротким кивком отсылает сына из круга. Поднимает с земли и надевает на левую руку круглый, окованный по краям и в середине деревянный щит, вытягивает меч и стучит три раза плашмя по кромке щита.

Судебный поединок начинается.

Мочить друг друга с налета противники не спешат, медленно кружат то по часовой, то против, выбирая момент для первого удара.

Урман чуть повыше, но длина рук у них одинаковая. Поступь боярина тяжелее и сам он мощнее, каждый переступ его толстоикрых ног в красных, мягких сапожках основателен и тверд, Эгмунд на первый взгляд превосходит в скорости и подвижности. Поверх кольчуг у обоих кованые наплечники и стеганые кожаные безрукавные накидки длиной почти до колен, с металлическими пластинами на груди. На голове урмана простой круглый шлем, у Головача такой же, но с плоской стрелкой наносника и бармицей, закрывающей щеки, горло и шею сзади. Если бы они были боксерами и если отменить фактор неожиданного нокаута в раннем раунде, мой фаворит, безусловно, более молодой и выносливый урман. На долгую дистанцию Головач вряд ли способен, поэтому он должен стремиться вырубить Эгмунда до неизбежного появления в своем организме признаков усталости и одышки. Урману, напротив, стоит попробовать загнать противника, чтобы у того не осталось сил на лишний взмах мечом.

Подавляющее большинство следящих за поединком на стороне Головача. Если кто кроме троих союзных Эгмунду урманов и симпатизирует Седому, то афишировать этот факт не торопится.

Первый удар пропускаю даже я, привыкший улавливать подобные моменты в боксе. Урман вдруг делает резкий выпад на правую ногу и хлестко сечет клинком на уровне плеча. Головач отбивает щитом и сам со звоном лупит в щит противника.

Толпа ахает, соперники снова пускаются в круговое брожение.

Седой Эгмунд постоянно дергает боярина обманными телодвижениями: то плечом резко поведет, то сделав шаг, тут же возвращает ногу обратно, начинает ход в обратную сторону, щитом в метре от боярского лица водит как тореро красной тряпкой перед быком.

Головач не покупается, наглухо прикрыв щитом корпус, ждет своего часа.

Топчутся они уже минут пятнадцать, за это время успев обменяться тремя ударами по гулко звенящим щитам. Пока до Эгмунда не доходит, что таким неспешным образом Головач способен кружить хоть до обеда без ущерба боеспособности. Тогда нетерпеливый урман буквально взрывается и рушит мои расклады на этот бой. Показав, что в очередной раз хочет сменить направление кругового движения, вертится вокруг себя на пятках, заходя за спину боярину. Головач вовремя просекает замысел оппонента, принимает на щит град ударов на разных уровнях, даже один раз подпрыгивает, уходя от маха в голени. Урман ловко орудует своим щитом, финтит, пытается наносить плоскостью и кромкой неожиданные удары, со свистом рубит мечом. Головач успевает уходить и закрываться, но Эгмунд ни на секунду не сбавляет темпа при котором у боярина нет возможности контратаковать. Пока ни один из нанесенных урманом ударов не достигает желанной цели, останавливаются либо щитом, либо клинковым блоком, либо вовсе пролетают в пустоту.

Народ гудит, ухает и ахает при каждом ударе, одобрительно ревет при каждом отбиве, освистывает наглого урмана.

Опытным взглядом я улавливаю тот тончайший миг или грань за которой наступает усталость. Урман уже не столь быстр, боярин не так твердо ставит блок, один раз не доворачиваетруку со щитом и удар меча скользит по плечу, брызнув сбитыми с бармицы колечками.

Понимают это и бойцы. Седой Эгмунд как почуявший вкус крови волк кидается на жертву с удвоенной яростью. Ему кажется, что поднажми он еще чуть-чуть, и достанет ставшего неповоротливым боярина. И опустившийся ниже груди щит в руке боярина тому несомненное доказательство.

Урман долбит по левой руке боярина, хочет выбить исщепленный щит и совсем забывает про меч противника. Вот тут Головач пускает в дело собственный клинок, наносит несколько мощных ударов, которые ошеломленный урман с трудом отбивает. Упрямо наклонив голову, Боярин прет танком, Эгмунд отступает по кругу. Отдышавшись, как озверевшая от страха и жажды крови собака кидается на кабана, урман снова бросается на боярина. Сталкиваются клинки, сухим треском трещат щиты, все чаще звенькает броня в пробитых брешах защиты. Головач сбивает с урмана шлем, тот рычит, расплевывая горячие слюни. Из-за рева благодарных зрителей уже почти не слышно звуков боя.

Внезапно все заканчивается. В очередной раз отбив удар меча, Головач изо всех сил двигает щитом наотмашь и у него получается на секунду развернуть урмана спиной к себе. Сильный удар под колени, ноги урмана как сломанные спички проваливаются вперед. Падая на спину, урман отмахивается в ответ и, разрубая фильдиперсовый сапог, с хряском попадает в берцовую кость правой ноги боярина. Головач ревет, неловко оступается, рубит в падении шею урмана и всей тяжестью своего живота надевается на выставленный мертвеющей рукой меч.

Ошарашенный народ безмолвствует.

Занавес.

Глава двадцатая

Мать твою! Вот так драма по Шекспиру! Ничего себе, учудили мужики, практически одновременно убились! Кого ж теперь победителем считать, коль они оба окочурились?

В центр круга к лежащим, можно сказать, в обнимку телам спешно кидается добрая треть свидетелей судебного поединка, озабоченная тем же вопросом. С урманом, похоже, все ясно: его голова держится на шее за счет мышц и лоскута кожи, ибо позвоночник перерублен начисто. Мертвеца оттаскивают прочь. Переворачивают Головача вспоротым брюхом кверху, кто-то торопливый выдергивает из него окровавленный меч, за что удостаивается от внезапно открывшего глаза боярина гневной, нецензурной тирады.

Хо, живехонек, кормилец!

По рядам сочувствующих проносится вздох облегчения. Теперь хотя бы ясно за кем осталась правда.

С крыши нам отлично видно как Головач корячится на спине, кряхтит и постанывает, втолковывает что-то обступившим его соратникам и родственникам. Ни сесть, ни, тем более, подняться ему не дают, прижимают ласково к земле, чтоб поменьше пробитой требухой шевелил. По потерянным лицам сыновей легко читается печальное будущее главы семейства. Еще бы, вытаскивай, не вытаскивай меч из раны, с такими дырками в животе, думаю, тут не выживают, какими травами не лечи. Его бы в хирургию на полостную операцию определить, а не на сырой земле пластать.

Силен, все таки, батя у Бура с Завидом. Какого матерого зверя вальнул! Кость у него разрублена, ливер железякой проткнут, а все командовать норовит, даже на смертном одре сынов поучает.

Сижу на крыше как Карлсон с Малышами, соображаю как быть дальше: то ли бежать отсюда подальше в поисках счастья, то ли пробовать притереться к партии Головача. Разве мало я для них сделал? Другое дело, что могут взбрыкнуть и положить рядышком с предводителем урманов, я все-таки разбойник, а не безобидный чудак звездочет.

Из всеобщей толчеи в центре бывшего круга отделяется Миша и направляется в нашу сторону. По ковыляющей походке заметно, что раненая нога его еще беспокоит.

Заживет, думаю, это тебе не дырка в пузе...

- Слезайте, голуби, – говорит нам Рваный снизу. – Оружие свое ищите и забирайте. Стяр, пошли со мной, Головач зовет.

- Зачем? – спрашиваю.

- Сейчас узнаем, самому интересно.

Съезжаю на заднице по соломенному скату крыши, прыгаю с невысокого свеса на землю. Стою, одной рукой порты отряхиваю, другой шею почесываю, мнусь, в общем, в нерешительности: надоели уже подвохи эти, как бы, думаю, без них обойтись и к боярину не ходить, он еще тот фантазер, любой фортель выкинуть способен.

- Да не боись, Старый, – говорит Миша. – С добром звал, пойдем.

- Я уже ничего не боюсь, Миш, – говорю. – Неделю здесь, а чувствую себя будто месяц с ринга никак уйти не могу, напряг какой-то постоянно ощущаю. Уже как-то покоя охота, надоело уже все, чего делать не знаю. Слушай, почему его в дом не несут, айболита у них совсем нет никакого?

Рваный мотает головой, кривит щеку. Если правильно понять его гримасы, то боярину приходит окончательный капут и таскать его по хатам только мучать.

Людское скопище на дворе изрядно поредело, поубавилось факелов. Тела войта с хозяйкой прибрали, забросали кровавые лужи свежими опилками. Раздетый до исподнего труп Седого Эгмунда белеет на земле неподалеку. Суетятся по сараям и клетям какие-то люди, бабы носятся, кудахчат гнусаво. Мелькает довольная рожа Гольца, колыхается у амбара долговязая фигура Невула.

Из-за плотного кольца обступившего Головача верных людей слышна его торопливая, потому и сбивчивая, отрывистая речь. Видно, что многое хочет сказать, слова бьются друг о друга как камушки в решете, второстепенные мешают важным, на языке не держатся.

Вслед за Мишей лезу в круг. Боярин углядывает меня среди прочих, узнает.

- А-а, разбойниче... подойдь...

Подхожу, сажусь рядом на корточки. Боярин на короткое время задерживает полуосмысленный взгляд на моем лице. Некоторое время он молчит, будто что-то вспоминает, затем иссохшим ртом начинает выдыхать бессвязные на мой взгляд словосочетания:

- Бур... бери к себе... я... серебра дай... Рогволду пошли... Прости меня... сам поезжай, расскажи... Миная, Миная мне... руку дайте! Князю дары, девица... дочка... двор забирайте, Миная мне живо!

Головач поминутно прикрывает веки, из правого глаза бежит струей слеза. Теребит скрюченными пальцами свою богатую бороду, все тише и тише становятся произносимые им слова.

- Бредит, – говорит чуть слышно Рваный, да я и сам понимаю, что помирает боярин, страшную боль, накатывающую черными волнами за болтовней терпит, здоровой ногой плотную, утоптанную землю рыхлит. Неплохо бы весь этот бред теперь правильно интерпретировать, перевести на вменяемый язык, не знаю как остальные, а я лично мало чего почерпнул из сбивчивой речи умирающего.

Тут выясняется, что Миная нигде нет и явить его пред замутненные братские очи не получится. Кульма с Протасом жмут плечами: оставили, забыли, бросились подсоблять раненому боярину. Бур спускает на них собаку, грозится покалечить если сейчас же не найдут и прогоняет с глаз.

Головачу уже не до Миная. Он бесцельно шарит невидящими глазами по лицам, дышит как опытный любитель пива после стометровки рысью. Из дома приносят белые тряпки, Бур с помощниками прямо поверх набухшей коричневым кольчуги пытается перевязать боярину живот, чтоб остановить кровь. Головач из последних сил лупит их по рукам – не трогайте, дескать, дайте помереть спокойно.

Минут через пять боярин впадает в бессознательное состояние, еще через пять испускает дух.

На миг все вокруг не дыша замирают, словно боятся помешать освободившейся душе отлететь от бренного тела.

Я потихоньку отхожу прочь, человека жалко, но не мое это горе, обойдутся как-нибудь без моей скорбной рожи. В полутьме меня тут же обступают разбойнички во главе с Гольцом. Операция по добыче оружия, как видно, прошла успешно, парни до ушей обвешаны режуще-ударным инструментом, у Невула за плечом два лука и распухший от стрел тяжелый колчан на поясе.

- Держи, батька, – говорит Жила и протягивает мне мой меч, поясной нож, кольчугу и шлем с усопшего урмана.

Не отказываюсь. Вещи в моем положении нужные, даже жизненно, я бы сказал, необходимые. Напяливаю на себя все, кроме кольчуги и шлема.

- Пошли, посидим где-нибудь, – говорю. – Что-то ноги у меня подкашиваются от трудов праведных.

- В нашем сарая мертвяк, – напоминает Голец, корча тухлую мину.

- Мертвые не кусаются, братан, – говорю и по плечу его хлопаю. – Ты живых бойся, понял? Потопали.

Возвращаемся в сарай, так и не ставший нам местом полноценного ночлега. В дальний угол близко к умершему раньше, чем предполагалось, приятелю Миная никто не лезет, кучкуемся по обе стороны от выхода.

- Похавать осталось? – спрашиваю притихших пацанов.

- Крохи, – отвечает Жила, перетряхивая тощий кулек со снедью. – Пива зато упиться можно.

- Наливай, чего на сухую сидеть, – говорю.

Слышу как Невул плескает через край бочонка в легкие берестяные кружки, в темноте мне суют сухую как кость хлебную корку. Выхлебали по одной, наливаем еще, от пойла поднимается знакомый запах, заполняющий все пространство вокруг нас. Сна ни в одном глазу, парни молчат, запивают ночное потрясение, в открытую дверь тоскливо поглядывают. Чтобы разбавить томительные минуты, спрашиваю каким образом они тут запертыми оказались. Голец рассказывает, что не успел Невул лук свой убрать, а я убежать, налетели откуда ни возьмись четверо, смяли, в рыло насовали, оружие отобрали, заперли в сарае, потом за мной рванули. Теперь понятно откуда взялись те ребята, что меня в доме вырубили – следом зашли.

Вдруг в дверном проеме бесшумно вырастает фигура и говорит человеческим голосом, очень на Мишин похожим:

- Поминаете?

Мы все как один вздрагиваем, я в полголоса матерю шутника.

- Ты почему дядюшку не оплакиваешь, тварь ты неблагодарная? – спрашиваю, выдохнув. – Он же был тебе как отец.

- Чушь не неси, Стяр, – советует Миша серьезно. – Отгул я взял до утра, там сейчас есть кому плакать. Пойдем, пошепчемся.

Выходим с Рваным на начинающий сереть воздух. Миша ведет меня к приземистой, прокопченной кузне с низенькой, щелястой дверкой на толстенных петлях. Усаживаемся на короткую лавчонку подле огромной бочки с углем, спинами на бревна сруба опираемся. Со двора нас не видно и, думаю, не слышно.

Рваный начинает витиевато благодарить за спасенную жизнь, говорит, что уже мысленно ощутил меч урмана в своей прорубленной как арбуз башке, чуть не обгадился от накатившей слабости.

- Вот только руки мне лобзать не надо, – говорю. – Я, Мишань, долги привык отдавать. Будем просто полагать, что мы в расчете, лады?

Рваный соглашается обнулить наши долги и оставляет право следующего хода за собой.

Как дитя, ей Богу! Понравилось, видать, когда ему шкуру спасают, еще хочет...

Начинаем делиться впечатлениями о бурной ночи и приходим с Мишей к выводу: накосорезил боярин будь здоров. Что ему стоило, боярину и хозяину этих земель, находясь в своей вотчине, пребывая полностью в своем праве наказать преступника так, как считал нужным? Болтовни досужей постеснялся? Скажут, мол, не прав боярин? Да плевать! Он на то и боярин, чтоб судить и не быть судимым. Тем более за какого-то залетного бомбилу. Решил удаль показать. Покрасоваться. В принципе, шоу у него получилось зачетное. В самый раз для таких как я и для простых деревенских обывателей. Для всех остальных, как я понял, его решение разрешить судебный поединок да еще и лично в нем участвовать явилось весьма неприятной неожиданностью. У меня даже появилась мысль, что мог я глупой этой смерти не допустить, выйди вместо боярина биться с урманом на кулаках. На что Миша посоветовал не обольщаться, ибо не стал бы урман подобной ерундой заниматься, не в чести у них бой голыми руками, хоть нож, а должен быть. Я говорю, мол, и с ножом мог бы попробовать, Рваный говорит – хорошо, что не попробовал, урман с детства с ножа ест, с ножа пьет, задницу ножом подтирает, шансов было бы еще меньше, чем у Головача. А вообще, сам боярин виноват, нашел, как говорится, чего искал. Никто его не просил и не заставлял драться на смерть с профессиональным наемником, и печенкой на меч надеваться тоже никто не подначивал. Нога разрубленная срастется, а вот органы внутренние в таких условиях вряд ли.

Я признаюсь Рваному, что понятия не имею как быть дальше, куда податься, хорошо бы забыть все как страшный сон, но возможности такой, к сожалению, нету.

- Сразу видно, Старый, что ты боксер, а не шахматист, ходы просчитывать не умеешь, – укоряет Рваный. – Как думаешь, где сейчас дядька Минай?

- Я доктор что ли, откуда я знаю? Прячется наверное от Бура, в нору забился или за границу сквозанул.

- Все может быть, только думается мне, что дядюшка Минай на пути в Полоцк-град, на поклон князю Рогволду поспешает, сообщить о преждевременной кончине брата боярина Головача первым сильно желает.

- Ну, сообщит, что дальше?

- Дальше он расскажет Рогволду как его самого тоже едва не порешили и будет просить защиты от преследования полоумных племянников. Распишет как под боярством Бура вотчина захиреет, придет в упадок и станет просить поставить наместником его, а Бура сделать при нем простым воеводой. Юридически не подкопаешься, вотчина боярская остается в семье, наместник князю по гроб жизни обязан, надлежащий надзор за землей ведет, дань исправно платит. Думаю, князь долго над этим вопросом раздумывать не станет, осуществит давнюю мечту Миная стать при себе боярином.

- А как же перстень?

- Какой еще перстень? Ах, этот, – про мое кольцо вспоминает. – Не знаю, чего Минай к нему не ровно дышал, у Головача на десяти пальцах ни одной рыжей гайки, кольцо широкое оловянное на правом мизинце и все. К боярским атрибутам не имеет никакого отношения, обычная цацка, но перстенек интересный, при себе держи, потом разглядим поближе.

Мне становится немного обидно и жалко, что золотая вещица не несет в себе какого-то иного смысла. Было бы здорово: одел перстень на палец и ты – боярин, снял – простой смерд, ну, чтоб никто не догадался...

- Ты говорил боярин это прежде всего воин. Из Миная воин как из дерьма пуля.

- Бояре тоже разные бывают. Этот больно на хитрости горазд, может подле князя советником пристроиться, не первым, так десятым на первых порах, таких людей власть ценит, Андрюха.

- Понятно, – говорю. – Нам это чем грозит?

- Если Минай надует как следует в уши Рогволду и станет боярином, нас он в покое не оставит, будь уверен.

- Хм, я в леса могу податься, благо, опыт кое-какой уже приобрел, замучается искать.

- Там твоей доли богатств на пару лет нескромной жизни, а ты говоришь – в леса... Объединяться нужно. Минаю оппозицию составить, а перво-наперво, тоже к Рогволду ехать, со своей точки зрения ему все подать. Так что собирайся.

- Куда?

- В Полоцк, Андрюша. Ты же хотел в большой город? Вот тебе великолепная возможность туда отправиться, при чем на халяву.

- В качестве кого я туда поеду мне интересно, чрезвычайного посла Бура Великого?

- В составе официальной делегации, а в качестве кого мы попозже решим.

- Мы? – спрашиваю удивленно.

- Да, мы, – твердо произносит Рваный. – Что тебя удивляет? Я член боярской семьи, Бур мне доверяет. И скоро будет доверять еще больше. Свой карманный боярин нам ведь не помешает, да, Старый?

- Ага, – говорю. – А Бур в курсе, что ты делегации отправляешь?

- Конечно, он ее и возглавит. Что касается тебя, то это сам Головач распорядился перед смертью, велел Буру к себе взять. Тебе что-то не нравится, я не понял? На данном этапе служба при соколе нашем ясном Буре это самое теплое место какое ты можешь себе представить, с жильем и стабильным доходом. Или желаете на большой дороге топориком пропитание добывать?

Я отвечаю, что желания такого у меня, конечно же, нет, но если я и пойду к Буру в бригаду, то не один, а потащу с собой троих достойных джентльменов, что кличут меня батькой и ждут сейчас в чужом сарае. Без них, говорю я Мише, пойти не смогу, потому как чую некую перед ними вину и испытываю горячее чувство ответственности за их нелегкие судьбы.

Рваный почесал обросший затылок и пообещал, что все будет в елочку и переживать мне не о чем. На том мы и расстаемся. Рваный через весь двор топает к дому, я возвращаюсь в сарай с надеждой хватануть толику сна за оставшиеся до полного рассвета часы.

Глава двадцать первая

Ровно через пять дней после судебного поединка из городка, называемым, к слову, Вировым, где еще неделю назад главенствовал боярин Головач, в Полоцк отправляется обоз. Спешно собранный, богатый дарами, что едва уместились в двух торговых насадах, сопровождаемый хорошей охраной, ранним туманным утром тяжело отваливается он от городских причалов.

За эти дни происходит достаточно событий достойных упоминания. Во первых, я становлюсь настоящим богачом, моя доля сокровищ превосходит все мыслимые ожидания, ибо стараниями хваткого предводителя урманов был обнаружен давний тайник атамана Тихаря с хранимыми в нем отборнейшими ценностями, годами преумножаемые кровавым разбоем на проезжих дорогах. На телегу с собранным для вывоза атаманским добром указывает польщенный моим доверием и второй золотой монетой Криня, до этого отыскавший для Седого Эгмунда секретное лежбище Тихаря. Вообще, история с этим Тихарем более чем странная и запутанная, но сам Криня своими показаниями и бесхитростной физиономией подозрений не вызывает. Любопытству природному благодаря, случаем выследил чужака, разнюхал, спросили – рассказал, Эгмунд ему десять серебряных монет вручил, а мог бы и сердце вырезать, чтоб не болтал. Повезло. Трижды повезло, ведь после дележки он тоже весьма не беден и долго еще не будет мыкаться с лета до лета в поисках непыльной работенки для себя и слабого на голову брата.

Во вторых, Бур прямо у тела погибшего боярина посвящает меня в дружинники и сразу производит в десятники. Тут уж, как говориться, слово не воробей. Брякнул папаня, что его я человек да еще и десятник, будь добр соответствовать, народ все слышал. Здесь у них так принято – по-честному. К тому же дружина боярская за последнее время изрядно поредела, личного состава в большом недостатке. Десяток, правда, у меня неполноценный, поголовно из бывших разбойников состоящий, плюс воспылавший ко мне преданной любовью Криня.

Состояние свое я делю на пять равных частей и раздаю пацанам, включая Криню. Уговор дороже серебра, да и выглядеть перед новоиспеченными дружинниками пустобрехом не хотелось. Зато теперь они за мной в огонь и в воду, за удачливого и справедливого предводителя во все века горой стояли, а я нынче не просто атаман – десятник дружинный. Рассказать кому из своей прошлой жизни – ни за что не поверят...

В третьих, я принимаю активное участие в возвращении тела убиенного боярина в столицу его вотчины. Головача везем на запряженной двумя быками телеге, следом на двух таких же едут тюки с добром. Как и предполагал Рваный, Бур не медлит в Овсянникоко ни минуты. С наступлением рассвета спешно снаряжаем реквизированные в деревне вместе с тягловой силой телеги и не менее спешно выступаем в сторону Вирова. Долго возимся на переправе, подходящий по площади и грузоподъемности плот всего один, отправляем телеги отдельно от быков по-очереди. Заночевав в лесу, в город попадаем лишь к полудню. Идем по забитым любопытным людом улицам прямиком к огороженной ровным, бревенчатым частоколом боярской усадьбе в центре Вирова.

Двухэтажный резной домина оказался полон разного бабья как преклонного возраста, так и помоложе. Голов пятнадцать их с душераздирающим воем сбегается и все на лежащего в телеге покойника кидаются. Ох, и крику было! Через пять минут бороду Головача от горячих женских слез хоть выжимай. Мужики стоят хмурые, желваки по скулам гоняют, глаза прячут. Дружина вся здесь, здесь и сыновья, включая младшенького, десятилетнего парнишку, дочка с тремя детишками, сама боярыня – лет сорока, полноватая мадам с румяным, довольно симпатичным лицом, при виде мертвого мужа враз почерневшим. Я вспоминаю как хоронили батю и едва удерживаюсь от слез от нахлынувшиъ переживаний. Стоящий рядом со мной Завид воспринимает мои гримасы по-своему и кивает головой, типа благодарит за сочувствие.

Приводят трех древних дедов с выбеленными годами власами и густыми бородищами до колен. Главный из них высокий, прямой как столб аксакал с густыми бровями и гнусавым голосом, увешанный поверх неопределяемого цвета рясы разнообразными веревочками, плетеными шнурочками и амулетами. Старикан, в общем-то, вполне благообразный, посох при нем с тяжелым навершием, таким если хорошенько вдарить можно череп проломить влегкую, сумка холщовая слева на бедре висит, в ней что-то шуршит, позвякивает и трется при движениях. По всему видно: деды не просто так, а специально для справления языческого культа вызванные жрецы, шаманы или волхвы, черт их тут разбери.

Два полных дня они камлают в доме над покойником. Натирают его тело, вдоль стола лежащее, пахучими настоями и маслами, курят желто-зеленые дымы, бубнят что-то неразборчивое – готовят к загробной жизни на полную катушку.

В голову бьется полезная мысль: заговоры раз читают, должны и заклятья знать, если так, то, думаю, и поколдовать смогут. А колдун в нашем положении, это же самое оно, именно то, что нужно!

Улучив удобную минуту, когда главный из жрецов выйдет из дома к колодцу промочить горло, завладеваю его вниманием. Поднося ему ковш ледяной воды, спрашиваю, раз уж он в совершенстве владеет техникой различных обрядов, не сможет ли он маленько поднапрячься и вернуть меня с товарищем назад в будущее, за щедрое, разумеется, вознаграждение. Сначала волхв тупо смотрит на меня красными от дыма глазами, потом просит еще воды, и лишь затем с некоторым сожалением молвит, что и рад бы помочь, да не в силах. Единственное место куда бы он смог нас без вопросов отправить это – Навь, мир мертвых.

Вот умник, туда-то и я могу тебя отправить, острое перо под ребро и ты в Навий мир вслед за Головачем поспешаешь, тоже мне диво.

Объясняю туповатому деду, что никак не подходит нам такой вариант, тогда он начинает плести о каком-то морском острове, где в храме на белой скале живут самые сильные на свете жрецы, служат они все одному богу и, наверное, смогли бы нам помочь, попади мы туда и преподнеси правильные дары. Среди даров обязательно должно быть пара пудов золота в монетах и украшениях, а также двадцатка белоснежных коней в шелковых попонах.

Все понятно со стариком, думаю. Похоже, не простой дымок они там возле трупа нюхают, раз откровеннейшую чушь мне глазом не моргнув прогоняет. Ну и ценник загнул! Мы неделю по лесам носились всего лишь из-за завалящего серебра, собрать всю мою долю в кучу двадцать справных коней едва купишь, шелков я тоже здесь ни на ком не видел, даже среди боярской родни, про тридцать с лишним килограммов золота и вовсе молчу. Дуркует дедка, что и не мудрено – под кумаром и не такое напоешь.

Утешаюсь предположением, что в самом Полоцке найдутся жрецы более умелые чем здесь и намного скромнее, нежели на мифическом острове.

Тело боярина Головача предают огню вечером следующего дня при большом скоплении народа, за ручьем, возле общегородского места для свершения подобный действий и неподалеку от точки поклонения языческим богам с грубо вырезанной деревянной фигурой какого-то чуда-юда посреди утоптанного круга, называемого «капищем».

Наполняя теплом дрожащий предзакатный воздух, огромный костер пылает часа три. Жрецы вместе с ближайшими родственниками водят вокруг пламени хоровод, монотонным распевом перечисляя деяния и подвиги свершенные боярином при жизни. Оставшийся от Головача пепел сгребают в глиняную баночку с крышкой и всей толпой несут зарывать на здешнее кладбище. Ставят сверху над засыпанной землей урной с прахом деревянный домик метровой высоты в виде сильно увеличенного скворечника, насыпают внутрь зерно вперемешку с пшеном, крошат хлеб, еще какую-то мелкую труху. Воздев руки к темному небу, жрецы еще минут двадцать томными голосами бормочут нечто в высшей степени мидитативное, затем церемония объявляется оконченной, уставший народ медленно возвращается на боярский двор, где накрыты длинные столы с закусью. Поминальная трапеза проходит при свете костров и факелов, практически молча, без плачей и воя заканчившись за полночь.

Следующее утро приносит мне крах всех надежд, связанных с поездкой в Полоцк и повергает в настоящее уныние.

Все эти дни я со своими парнями живу при боярском тереме. Помимо охранных функций и косвенном участии в подготовке похорон, помогаем снаряжать обоз, таскаем с места на место мешки, перекатываем бочки, принимаем свозимый на боярский двор товар и припасы для неблизкого похода, отправляем на телегах в склады у причалов. Я настолько быстро осваиваю технологию скоростного запрягания телег и седлания лошадей, что Миша называет меня цыганом. Невдомек ему, что не научился я, а вспомнил приобретенные в детстве навыки, как не вспомнить с такой-то богатой практикой.

Все шло просто замечательно, впереди как сказочный оазис в грезах уставшего путника маячил неведомый, нестерпимо манящий Полоцк, в душе воцарился позабытый за несколько дней покой, я понял, что начинаю привыкать к средневековой жизни как предрекал не так давно Рваный. Привыкать настолько, что и покидать этот мир будет, наверное, немного жалко.

Замечательно все шло, пока в недобрый для себя час я не решаю прокатиться на лошади внутри огороженного боярского подворья. Просто покататься захотел, удовольствия ради.

Покатался...

Всегда спокойная кобыла ни с того, ни с сего вдруг начинает нервничать, часто перешагивать, запрокидывать голову. Не понравился я ей чем-то, а может испугалась чего. Чуя неладное, пытаюсь слезть, но в этот момент лошадь резко взлягивает задними ногами, как заправский мустанг на ковбойском родео подбрасывает к небу круп. Я неловко выпадаю из седла, в момент приземления в правой ноге что-то хрустит, взбесившаяся лошадь добавляет мне копытом по этой же ноге. Асфальтоукладочным катком накатывает боль на пределе терпения.

Неужели перелом?! Никогда ничего себе не ломал! Нашел место, а главное – время. Едва спину отпустило, а тут...

Вот поэтому меня на отходящих в Полоцк насадах нет.

Стою я, суковатым костылем подбоченясь, на причале, черной завистью обуянный, удаляющийся караван ревнивым взглядом провожаю, черными словами поминаю дурную кобылу.

Рваный долго машет мне шапкой с кормы, кричит что-то.

Хочется мне его в ответ послать покрепче, да не услышит уже.

Никакой солидарности с раненым товарищем. Надо ему обязательно ехать, говорит, а то Бур двух слов грамотно связать не сможет, ведь за время похорон и то, которое будет потрачено в пути, Минай уже наверняка доберется до Рогволда, надо будет князя как-то убалтывать. Типа, чемпион по убалтыванию князей. Эгоист натуральный! Бросил друга в чужом месте и с легким сердцем отчалил.

Видимо, обладая даром рентгеновского излучения, лучший и единственный городской травматолог бабка Данья с уверенностью заявляет, что перелома у меня нет, есть вывих и сильный ушиб с отечной гематомой. Предварительно опоив одурманивающим напитком на основе мака, с нескольких глотков которого я натурально плыву и теряю способность чувствовать свое тело, сильными как у спортивного массажиста пальцами Данья сначала вправляет мне сустав, а затем туго обвязывает вымазанный мазями голеностоп длинными кусками пропитанной чем-то зеленым материи, чтобы получилось нечто вроде кокона. До утра велит мне находиться при ней и потом ходить так еще четыре недели, раз в три дня меняя мази в повязке.

Костыль мне сооружает верный Голец на пару с Жилой. Перекладину тряпками толсто обмотали, чтобы моей подмышке помягче было. Уже к вечеру я вполне сноровисто передвигаюсь по Даньиной лачуге, пребывая в сущей ярости от известия, что остаюсь в Вирове. Ни Миша, ни сам Бур брать меня в обоз не желают. Место на насадах, говорят они в один голос, считано, а помощник из меня сейчас весьма сомнительный, гораздо больше пользы выйдет, если я со своим десятком останусь при усадьбе соблюдать порядок и закон в городе. И то, если нога сильно беспокоить не будет, а болит она, сволочь, надо сказать, довольно ощутимо. Честно говоря, в обозе мне, действительно, не место, боль терпеть еще можно, но вдруг загноится копыто, температура поднимется, начнется гангрена, тогда мне при здешнем уровне медицины вилы. Нет, уж лучше и в самом деле не рисковать, тем более, что Миша рассказал про планы Бура направить в Полоцк еще один обоз, санный, уже по снегу. Любимой дочке Рогволда маленькой Рогнеде к тому времени исполнится пять, закончится младенческий возраст, вот Головач и хотел вместе с податным обозом послать девчушке гостинцев.

К утру я слегка успокаиваюсь и прусь через весь город на причалы. Меня сопровождает ночевавший со мной в хате у бабки Даньи Голец.

Не знаю кто как, а Голец положением своим доволен до нельзя. Еще бы, далеко не каждому удается сделать такую головокружительную карьеру: из лесных татей прямиком в боярскую дружину да еще с полной торбой серебра. А как узнал, что в городе из высшей администрации остается лишь Завид с мамашей и мы в роли шерифа с помощниками, так и вовсе расцвел. Я поначалу его энтузиазма не просек, а потом врубился и понял: за отведенное нам короткое время практического полноправия можно наворотить больших дел и порядком утяжелить свою мошну.

С помощью Миши, собственных ушей, глаз и смекалки за последние несколько дней я узнал уйму вещей полезных для адаптации к предложенным условиям существования.

Собственно, сама иерархия здесь не сложная. Над всеми подвластными землями стоит князь. Чуть ниже бояре и княжьи ближники. У князя и бояр пожирнее есть личные дружины, а в случае крупной войны собирают ополчение с деревень и городов. Над дружинами стоят воеводы, сотники и десятники. Самые лучшие бойцы – наемники скандинавы (как те злополучные Минаевы урманы) и варяги, эти вообще звери, те же славяне, да не в пример воинственнее здешних, потому как на Балтике рядом с немчурой, урманами, свеями и данами проживают, вертеться приходится. Вот, к примеру, на всю шайку Миная хватило бы трех-четырех варягов из княжьей старшей дружины. Есть у князя еще младшая или детская дружина, в ней отроки, если повезет, дослуживаются до старших.

В городах и больших деревнях сидят княжьи люди – посадники, либо наездами бывают тиуны, которые объявляют людям княжью волю и собирают с населения ежегодную дань. Дань свозят в специальные пункты – погосты, откуда ее забирает охраняемый обоз или отправляют напрямую, в нашем случае в Полоцк.

Живут родами либо общинами. Выбирают над собой старейшин, либо войтов как убиенный Родим, чтоб в случае чего было кому порвать на груди рубаху, принять трудное решение и направить общие усилия в нужное русло.

Также вес имеют купцы. Жирный купец у любого князя в милости, так как деньжат на хавчик и оружие подкинуть может. Вот как тот купчик, с кем Головач в доле был. Он и на похоронах присутствовал и на проводах плавучего обоза, половину добра в котором – его. Одет как все, бородатый, кудрявый дядька без лишнего веса, встретишь и не скажешь, что богатый купец.

В большом почете старцы-ведуны, толковые знахари и волхвы, но эти с простым людом не вяжутся, ибо особая каста.

Все, кто под княжеской рукой, меж собой почти не грызутся и не воюют, лишь изредка по поводу дани волнуются, да самые ретивые от далеких властей отложиться норовят. Вот на этот случай князь личную дружину и содержит, начнет кто дурковать – князюшка мигом усмирит, остальное его не колышет.

Проводив посольство к князю Рогволду, возвращаемся в боярскую усадьбу. Я рапортую Завиду, что хоть и на костыле, но готов сию минуту приступить к выполнению своих прямых обязанностей. Он в ответ рассеянно машет рукой и исчезает в тереме. Стоим мы половинчатым десятком как пять столбов в чистом поле, не знаем с чего службу начать.

Наше беспомощное ожидание прерывает появления двух пожилых типов. Один без кисти правой руки, второй с черной повязкой через правый глаз, для своих лет оба еще крепки, чувствуется, что не мыловары и не торгаши.

- Ты – десятник? – выдвинув нижнюю челюсть, спрашивает однорукий с подозрительным прищуром.

- Так точно! – говорю.

С минуту они скептически нас осматривают, затем зовут за собой.

- Пошли, будем из вас дружинников делать, – с серьезным видом сулит одноглазый и плюет через губу себе под ноги.

Глава двадцать вторая

Эти двое, как я и предполагал оказываются бывшими боярскими дружинниками. Безрукий просит называть его Рыкуем, а кривого на один глаз – Шепетом.

Они ведут нас к задней части терема. Рыкуй спускается на несколько ступенек под основание дома и продолжительное время возится с большим навесным замком на кованной двери. Одной рукой справляться с капризным механизмом ему приходится сложновато, видимо, в каком-то положении постоянно заедает ключ. Смачно выругавшись, Рыкуй зовет на помощь Шепета.

Я вспоминаю Рюму, нашего спеца по замкам. Умница, кулибин, настоящий художник от механики, оттянувший три срока. Один из самых ценных кадров Фрола. Мог отворить замок практически любой сложности, будь то тяжелый навесной, хитроумный гаражный, от железной квартирной двери или не особо навороченный сейфовый. Рюма говорил, что самый защищенный от взлома замок тот, который сам хозяин с трудом отмыкает, с характерными закусами и разными подклиниваниями.

Наконец, толстая дверь бесшумно отходит в сторону и мы вслед за провожатыми попадаем в обширное, прохладное, но сухое подвальное помещение, где кроме десятков бочек и бочонков разных мастей, горшков с ручками, мешков с мукой, ящиков, сундуков, свисающих с потолочных крюков вяленых окороков, связок с луком и кореньями обнаруживается склад снаряжения, в виде аккуратно сложенного на деревянных стеллажах и приставленного к глиняным стенам боевого железа.

По всему видать, нас допустили в главные закрома боярской усадьбы, именно здесь хранится стратегический запас городского главы. Готов спорить, что из этого подвала есть лаз прямиком в домовое нутро.

При свете запаленного Рыкуем настенного факела нам широким жестом предлагается на выбор любое оружие и брони. Я отказываюсь, есть у меня все, и меч и нож и кольчуга с шлемом. Щита, разве что нет, да на кой он мне, тяжесть лишнюю таскать. Парни мои тоже, в общем-то, не голые, с урманов немало поснимали. Взяли кое что по мелочи: шлемы, короткие метательные копья-сулицы, пару ножей да меч для Крини. Все не ахти какого качества, старенькое, потасканное, местами ржавое, дешевый ширпотреб, короче, я даже немного разочаровываюсь. Моя снаряга не в пример получше казенной будет.

Шепет с Рыкуем усмехаются:

- Правильно, не берите – для других берегите.

Они хоть и разные, но похожи как братья-двойняшки. Кожа лиц дубленая, загорелая, черные волосы волнистые, короткие бороды одинаково стриженные, плечи широкие, знакомые с тяжелой работой руки налиты настоящей мужской силой. В острых карих глазах читается затаенная насмешка.

Я так понимаю, никакой определенной, уставной формы не существует. Всяк дружинник волен одеваться как пожелает, оружие с собой таскать может какое душе угодно лишь бы обращаться с ним умел. Ни знаков отличительных, ни гербов, ровным счетом ничего, что отличало бы боярского дружинника от любого другого вооруженного фраера. Единственное, что нам выдали более менее одинакового это пять шерстяных плащей-накидок с завязками на груди, без капюшонов, темно-серо-грязного цвета.

Невул напоследок меняет свой верный лук на другой, на мой взгляд ни чем от прежнего не отличный, к тому же без тетивы он похож на изогнутые рога диковинного животного.

- Настоящий, – любовно наглаживая игривый изгиб, говорит долговязый лучник. – Боевой.

- У тебя не боевой разве? – спрашиваю, памятуя как лихо бывший разбойник разил противников.

- Какой там! – фыркает Невул. – Сам делал для охоты. А это мастером сработан, сразу видно. Любой доспех насквозь если знать куда бить.

- Ты натянешь ли? – с большим сомнением в голосе интересуется Шепет. – Помню, тугой он был слишком, не всякому по руке.

- Тетиву подходящую найду, тогда и покажу как надо стрелять. У вас, вижу, тут гнилье одно, даже моему старому луку на два худых выстрела.

Мне приходит мысль перенести все наши ценности покамест сюда под столь надежный замок. Не место им в сарае, где мы с парнями на первых порах ночевали.

Не сходя с места, Рыкуй щедро выделяет для нас пустой сундук с тяжеленной крышкой. Пока парни перетаскивали имущество, Рыкуй поведал, что лишился кисти двадцать лет тому, в кровавой схватке с ватагой дреговичей не пожелавшей платить мыто полоцкому князю за дневку на городских причалах. К ним с предъявой, а они за топоры.

Шепет и Рыкуй тогда при боярине Головаче в дружинниках ходили, в Полоцке с ним начинали. Там и закончили. Сейчас живут как все, хозяйство ведут, внучат балуют.

- Никогда бы не подумал, что эти жабьи дети способны так яростно драться. Еле их угомонили. Шепету булавой глаз вынесли, лишь шелом от верной смерти и упас. Я тогда десятником был, мы к ним в лодию попрыгали, встретили нас как полагается, тут ничего другого и не скажешь. Одного я в тесноте зарубил, а их главарь единственным на всю шайку мечом руку мне отсек. Гляжу, лежит моя лапа передо мной, меч сжимает. Дрягва не заметил, что у меня в другой руке второй клинок, добивать кинулся. Жаба.

- Говорят, у них в болотах самое лучшее железо, – вставляет подошедший Жила.

- Железо, может, и лучшее, но ковать из него что-то стоящее они сроду не умели, – ворчит Рыкуй.

- Это верно, – весомо соглашается Шепет.

Теперь они вдвоем в глубоком запасе. У Шепета оставшийся глаз слепнет с каждым годом все сильнее, а Рыкую без десницы не дружинится совсем. Службу несут лишь когда у боярина возникает в них нужда, а возникала она крайне редко. Сейчас же дело совсем иное. Остатки дружины Бур взял с собой, поручив Завиду вызвать Рыкуя с Шепетом в подмогу свеженабранному десятку.

Сама служба не трудная: троим-четверым нужно постоянно находиться при тереме, остальные дружинники на всякий случай должны всегда быть поблизости и в боевой готовности, из города без разрешения не отлучаться. Городок, хоть и не большой, народу хватает всякого, есть и свои нравом дикие да вороватые, пришлых полным-полно. Особое внимание следует уделять причалам и торгу, именно там происходит большая часть непотребщины, за которую боярин вправе наложить денежный штраф в свою пользу – виру. Бывают случаи, когда одной вирой не отделаешься, тогда проводится судебный поединок, либо самая настоящая казнь по всем правилам и со всеми атрибутами этой темной эпохи.

Сопровождение боярина в поездках и охотах – самая занимательная часть службы. Охрана обозов посложнее, но там и платят больше.

Жалование у простого дружинника составляет два серебряных дирхема в неделю, десятника – три. Не разгуляешься, зато стабильный доход при непыльной работенке. Вот только в последнее время нелегко было при боярине. То обоз с товаром от разбойников оборонять приходится, то брата боярского с урманами усмирять. Много событий. За год больше, чем за прошлые десять. Городским болтунам на языки богато попало.

При упоминании разбойников парни мои в смущении прячут глаза, детское лицо Гольца даже слегка краснеет. Рыкуй с Шепетом этих метаморфоз, будто, не замечают, и я не знаю в курсе они наших былых “подвигов”или дипломатично не кажут вида.

Так как никто из нас по понятным причинам еще не обзавелся в Вирове жильем, взамен хозяйского сарая временно обитать нам предлагают неподалеку от боярской усадьбы в обветшалой избушке Шепетовского тестя.

- С нами жить отказывается, дом пустым оставлять жалко. Он себе на уме, но безвредный как голубь.

Не теряя времени, Шепет ведет нас к обсаженной с четырех сторон кустами облепихи черной от времени домушке, настолько глубоко осаженной в землю, что маленькие оконца кое где закрывают лопухи чертополоха. Здесь в абсолютном одиночестве доживает свой век согбенный годами, седой, глуховатый старикан, шустрый, сухой, но крепкий на вид как можжевеловый корень.

На пороге Шепет втолковал тестю свою просьбу принять постояльцев, и старик, обнажив в кривой улыбке последний зуб стал милости просить в дом.

- Чем богаты, как говорится, – пытается оправдаться Шепет. – Крыша над головой и то ладно. Поживете, пока жилье получше подыщем. А Чурка не сторонитесь, он дед приветливый и складный, не обижайте, серебряку в неделю рад будет безмерно.

Вслед за хозяином входим в избушку. Изнутри она еще больше похожа на древнее Кощеево обиталище. Стены закопченные, пара узких оконец с деревянными задвижками дают свету не больше зажженной спички, утварь убогая и ветхая, запах затхлый как в подвале.

Дед Чурок приглашающе машет рукой на две лавки вдоль стен, затем быстро теряет к нам всякий интерес, прытко валится бочком на покрытый черными шкурами сундук в дальнем углу и ненадолго затихает, чтобы через миг разразиться уверенным храпом.

Хм, нормально гостей встретил, думаю. Не заморачивается старый пень ни разу, клал он болт и на нас и на Шепета. Даром, что глухой, храпит – стены трясутся.

Мы складываем на лавки ненужные пока плащи и пожитки у кого что с собой было. Я усаживаюсь отдохнуть. Нога, стерва, болит, рука костыль передвигать тоже подустала. Сижу оглядываюсь, кумекаю как нам тут всем разместиться. За низенькой печью есть закут, там стоит устланный сеном топчан, как раз для командира подразделения. Для остальных придется где-то еще пару широких лавок брать, ставить вдоль той стены.

Пока я мысленно прикидывал что да как, Рыкуй объявляет, дескать, на сегодня превращение нас в дружинников заканчивается и продолжится на следующий день уже по-настоящему.

Я спрашиваю Рыкуя чем будем заниматься остаток дня, он жмет безразлично плечами:

- Ты десятник, ты и думай.

Хм, вот как? Понятненько, значит истинная служба начнется только завтра, а сегодня еще есть время полоботрясничать.

- Кстати, Шепет, а что в тех глиняных горшках с ручками в подвале?

- Вино.

- Что за вино?

- Обычное, заморское, ромейское. Девять корчаг осталось, амфор, если по-ненашему. Дорогущи-и-е. Головач на праздники любил сам приложиться и других угостить.

Точно – амфоры! Их в музеях навалом в виде глиняных черепков, есть и склеенные реставраторами на вид точно такие как в боярских закромах. В древности такие амфоры использовали как раз для хранения вин и масел. По телеку как-то показывали...

- И ты молчал?

- Я думал ты знаешь.

- Откуда? – говорю. – Может у них там капуста или огурцы соленые?

Виснет пауза. Я смекаю, что сморозил очередную ахинею. Широко улыбаюсь, типа пошутил и тут же предлагаю отметить наше знакомство и мое официальное вступление в должность за общим столом. Они поначалу не догоняют, но быстро смекают куда я клоню и не возражают. Особенно не возражают бывшие дружинники Рыкуй и Шепет, поди, за хозяйством своим с бабами да внуками по мужской компании истосковались. Ничего, сейчас я им существование облегчу. Не знаю почему, но мне очень хочется расположить к себе этих бывалых мужиков и доверять как своим.

- Пошли к Кулею, говорю. Только надо одну амфору с собой прихватить, мне мед ваш бродячий вот уже где. Хочется настоящего вина испить, разве мы не богачи, не можем себе позволить? Шепет, дуй в подвал, я все оплачу!

Через полчаса Шепет заезжает за нами на телеге, запряженной старенькой лошадкой. Докладывает, что Завида упредил, корчагу с вином со спросом взял. Грузимся и берем курс на причалы.

Жарища стоит просто несусветная. Рубаха так прилипла к спине, что кажется, рвани ее, отстанет вместе с кожей. Мало, что жарко, так еще и душно. Оводы со слепнями к нашей кобыле липнут голодными стаями, самим нам тоже приходится отбиваться от назойливых кровососущих тварей. Городишко как вымер. Узкие, тенистые улицы с истомленной на солнце зеленью пусты и немы. Пахнет детством и свободой. По пути прошу ненадолго заехать на торг, настала пора организовывать местную преступность, выводить, так сказать, на новый уровень.

Телегу оставляем у входа на торг возле дуба, с собой беру Рыкуя с Шепетом и Гольца с Невулом.

Несмотря на жару, на рынке не протолкнуться. Прошу Гольца коротким путем вывести нас к дулебам, иначе только время терять. Бросив на меня удивленный взгляд, Голец резко принимает вправо и через несколько десятков обойденных телег с разным товаром, я снова вижу перед собой широкую физиономию дулебского главаря.

Говорю своим, чтоб рожи топором сделали, посуровее. Предусмотрительно перемещаю костыль в левую руку, подхожу вплотную к верзиле.

- Помнишь меня? – спрашиваю ласково. Он башкой мотает – запамятовал, дескать. Зырит сверху вниз с наглым вызовом. Я ему в грызло кулаком – хрясь! – А так?

Два выплюнутых, окровавленных зуба мигом понижают уровень наглости и возвращают дулебу память. При виде обнаженного меча в руке Шепета он мычит и начинает часто кивать. Облизав сбитый кулак, велю ему свистать наверх всех своих дружков, коих через короткое время собирается десятка полтора. Устраиваются вокруг нас на телегах, смотрят настороженно, разбитую рожу своего вожака с удивлением разглядывают. Узнаю знакомые лица, некоторые со следами старых гематом под глазами и на скулах. Они бы могли нас с легкостью разорвать на части, но наш бравый вид и наличие боевого оружия пока держит дулебов на расстоянии.

Представившись десятником боярина Бура, объявляю, что с этого дня для них начинается новая жизнь. Как говорится: боярин умер, да здравствует боярин! Если и дальше желают дурить народ на этом рынке, пусть дурят, но сугубо под моим присмотром и чутким руководством. За определенную плату я готов закрывать глаза на их проделки, а заодно подскажу парочку сравнительно честных способов отъема денег у лопоухих фраеров, что принесет им огромную выгоду. В случае отказа натравлю на них всю дружину и счастье будет тем, кому повезет уйти живому.

Разрешаю прохвостам посовещаться. Я так понимаю, они здесь не только с гнилым сеном мухлюют, но и всяким другим криминалом промышляют. Мафия, блин. Этих за вымя надо брать твердо и сразу в кулак, силу и власть показать, чтобы поняли с кем имеют дело.

Голец с Невулом хотя бы немного в теме, но бедные Рыкуй с Шепетом, конечно, от моих заявлений слегка обалдевают. Впервые им приходится видеть столь дерзкого боярского десятника, пытающегося нажиться таким нетрадиционным способом в обход самого боярина. Еще им не по себе, что я без предупреждения, все мы налегке, без кольчуг и шлемов, если нас мять начнут – труба дело.

- Боярину мы тоже будем заносить, не переживайте, – говорю вполголоса. – Да расслабьтесь вы, все пучком.

Посовещавшись, дулебы объявляют о своем согласии.

Ну еще бы...

Мы немного торгуемся по цене и большая часть их расходится. Остается верхушка группировки: сам верзила и еще двое жилистых ухарей цыганистой наружности с цепкими глазами в одинаковых кожаных жилетках на голое тело.

- Звать как? – спрашиваю верзилу.

- Липан.

- Вот что, Липан, скажи-ка кто из вас на руки самый ловкий?

- Шишак.

У рта он держит кровавый платок и, при разговоре отводит его чуть в сторону.

- А самый сильный на кулаках? Ну, кроме тебя, разумеется.

- Ноздря, – отвечает, подумав.

- Завтра утром втроем придете в боярскую усадьбу, меня найдете. А сейчас пойдешь с нами.

- Куда? – сердечно волнуется Липан, глазами ища поддержки у своих корешей.

- Вино заморское хлебать, да дружбу дружить! – улыбаюсь и по-братски плечо его литое шлепаю. – Эй, Рыкуй, бери цыган, поедем к яру!

Глава Двадцать третья

Двигаемся за проводником двумя параллельными цепями. Впереди широкая, потная спина Гранита. За мной сопит Леха Ковалев, единственный из контрактников, который не отказывается ходить с нами на задания. Тропы никакой. Под ногами низкорослая, выживающая на каменистой почве трава, усыпанная небольшими круглыми сосновыми шишками, наступишь на такую шишечку – треск на весь лес. Густая зеленка блестит на солнце, точно вчера покрашенная. По желтым стволам бежит ручьями янтарная, пахучая смола. Жарко. Идем четыре часа. После оврага начинается ощутимый подъем, лезем в гору. Стало быть уже близко...

Впереди слева раздаются истошные крики, крепкая русская брань, отрывистые выкрики на вражьем языке. Незамедлительно следуют выстрелы.

Первым падает Коваль. Пуля снайпера входит ему точно в переносицу.

Треск автоматов и взрывы подствольных гранат сливаются в сплошной гул. Краем глаза вижу, как валятся пацаны. Кто насовсем, кто старается вжаться в камень, чтобы дать отпор.

В дыму от близкого разрыва, пытаюсь отползти на спине, лежа стреляю куда-то не глядя. В башке толстым басом гудит большой колокол...

За валуном мы вдвоем с майором.

- Ничего себе, сходили на встречу, – громко говорит, отдуваясь Гранит. Обе ноги его посечены осколками ниже колен, левая, похоже, перебита.

Пули высекают из камня крошку, зло визжат, срикошетив.

Вижу себя словно со стороны – оглушенный, испуганный, чумазый мальчишка со сползшей на лоб банданой меняет рожок.

- В ловушку привел, сволочь! – кричит майор не то мне, не то исчезнувшему проводнику, не то Господу Богу.

Я слышу его словно издалека, хоть и орет он возле моего уха. Пальнув в небо из ручной ракетницы, Гранит кричит мне в лицо:

- Стреляй давай!

Хочу его перевязать, он бьет меня в грудь кулаком, отталкивает от себя.

- Стреляй, мать твою!

Майор бросает из-за камня гранаты, сначала свои, потом мои. Кто-то далеко впереди кричит про Аллаха, кто-то справа стонет. Положив руку с автоматом на валун, выпускаю на крик полрожка, затем веером вторую половину.

Один за другим затихают автоматы пацанов. Двое за соснами по флангам еще стреляют одиночными, берегут патроны.

Издевательские выкрики звучат совсем близко, нас призывают сдаться.

Майор приказывает мне уходить пока не обступили и есть возможность отползти назад по склону. Я посылаю его в известное место и начинаю отволакивать от валуна.

Чернота...

Врубается сознание. Холодным ветерком проносится облегчение: это сон...

Долго не отпускает, три раза от и до перед глазами прогоняется. Каждый раз ощущения в точности как тогда. Глаза открывать не хочется, вдруг снова окажусь в госпитальной палате с зелеными стенами, там по утрам стоит такая же ватная тишина, нарушаемая лишь храпом товарищей по несчастью.

Мозг начинает цепляться за звуки. Нет в моей палате так не храпели. Это какой-то один виртуоз выкаблучивает. С переливом.

Чурок!

Старый пердун.

Глаза разлепляю и не знаю радоваться или огорчаться. С одной стороны я не в госпитале, с другой – все еще не в своем времени. Топчан под боком жесткий, в избушке полумрак, утренний свет еле проникает сквозь мутные окна. Колокол в голове так и гудит. Начинаю вспоминать прошедший день и понимаю отчего в моем органоне присутствует такой дикий дискомфорт.

Ромейское вино оказалось сущей гадостью. Какие нафиг амфоры! Эту стремную бормотуху даже в берестяную посуду стыдно лить. Кислое, не ароматное, щедро разбавленное водой. Я не бог весть какой сомелье, но отвратнее пойла в жизни не употреблял. По мне так местное пиво и меды в разы лучше.

Так я корчмарю Кулею и докладываю, щелчком подбрасываю к потолочным балкам серебряный дирхем и велю подать традиционного хмельного меда.

- Стоялого или вареного? – пытается уточнить ресторатор.

- И того и другого, – говорю. – Да с жарким не тяни – пасть порву!

Кулей поил и потчевал нас изрядно. Девчонки его с ног сбились стряпать да блюдами нас обносить. Кроме нашей компании в корчме сидели еще несколько человек, но они предпочли быстренько сделать ноги пока чего дурного с ними не приключилось.

Амфору с невкусным вином опустошили и в итоге разбили как не умолял нас Кулей отдать ее ему. Слопали трех жареных гусей, огромное блюдо жареных карасей, кастрюлю вареной кабанятины в бульонном желе и еще много чего. Короче, пир удался на славу. Окончание застолья помню смутно. Мы несколько раз отлучались, шумной ватагой вываливаясь наружу. Били кому-то морду на причалах, купались, вернее, они купались, а на меня Голец большим ковшом лил воду из реки. Помню, несли домой бесчувственного Криню, потому как телегу с кобылой кому-то подарили или продали. Вряд ли продали, ибо все серебро, что было при мне куда-то тоже испарилось.

Удивил Липан. Вопреки моим ожиданиям не ныл и букой не глядел, видимо, его крайне заинтриговало мое обещание научить по-новому дурить обывателей. Никакого мяса он по причине боли во рту жрать не смог и налегал все больше на кисель и хмельное. В конце вечера я его пожалел и даже извинился за дважды битую рожу.

Я рассказал штук двадцать анекдотов и спел несколько песен. От гогота и хорового пения корчма ходила ходуном. Черт возьми, я веселился как никогда! Жаль Миши рядом не было, ему бы тоже понравилось.

В разгар застолья в корчму боязливо заглянул седобородый мужичонка с некой бандурой у бедра, в которой я мгновенно определяю музыкальный инструмент.

- А это что за трубадур? – спрашиваю сослуживцев, воткнув в гусляра блестящий от жира указательный палец.

- Это Кокован, сказитель, – отвечает Шепет. – Боярин его от всех общественных работ освобождает, едой и одежей жалует, лишь бы на всех праздниках пел да на гуслях играть не забывал.

- Музыкант, значит, – удовлетворенно заключаю, – музыкант нам нужон. Это ж самый, что ни на есть культпросвет, как я понимаю. Эй, Садко, поди-ка!

Мужичок с гуслями наперевес опасливо приблизился, прикрывая ладонью струны, чтоб не вибрировали от его неровных шагов.

- Сбацай ченить, маэстро! Не обижу! – вежливо прошу и опираюсь локтем о столешницу в предвкушении “живого”исполнения.

Лабух недоверчиво косится на Рыкуя, ему, по всей видимости, не в кайф играть перед каким-то незнакомым фраером, не свадьба, ведь и не день рожденья, в самом деле. Но Рыкуй от бедра резко тычет в сторону гусляра увесистым кулаком, и тот со вздохом привычно оседает прямо на пол, вытягивает вперед кривые ноги, ладит инструмент на коленях и затягивает густым, сочным тенором какой-то речитатив с непонятными словами, не забывая при этом весьма немелодично тренькать по струнам. Минут десять он так ноет, вращая глазами и героически нахмуривая кустистые брови, видимо, исполняет пользующуюся непременным успехом на похоронах балладу, пока моему терпению не настает решительный конец.

«Чтоб ты задохнулся, падла!» – думаю и обрываю старания сказителя.

- Слышь, дядя! А ну хорош блеять! Так-то и я могу! Тоже мне, композитор хренов, что вижу, про то и пою, акын выискался. Таких гусляров в базарный день пачками к стенке ставить надо! Халтурщик!

Я ковыляю к нему и поднимаю с земли за плечо.

- Садись за стол, – говорю, – похавай для начала, потом будешь аккорды подбирать, бездарь! Я тебя научу играть как положено, звезду из тебя сделаю вседревнерусского масштаба, а может и древнемирового, как карта ляжет.

Часа через полтора под этнический аккомпанемент мы во все горло орем “Катюшу”, “На Дону на Доне”и “Черного ворона”.

И это последнее, что я могу связно вспомнить...

В сенях топот. Раздается недовольный голос Шепета:

- Долго спите, – говорит, широкими шагами проходя в горницу. – Стяр, там к тебе уже Липан с Ноздрей и с этим, мать его кудесницу, живоглота... с Шишаком притопали. Ждут.

На Шепете красуется новая черная повязка через левый глаз. Прежнюю он вчера умудрился порвать, чем не преминул воспользоваться, нарочно пугая окружающих неровным краем раздробленной глазницы и черным провалом под дряблым веком. Его единственное око водянисто-мутно и горит красным кроличьим огнем.

Надо подниматься. Неудобно службу с прогула начинать, так и попросить с работы могут.

- Где мой костыль?

- Ты ж его потерял, не помнишь что ли? – голос у Гольца надтреснутый как у больного.

- Где? Как я без него домой-то приковылять сумел?

Все жмут плечами. Даже Криня, которому должно сейчас быть хуже всех, а он уже как огурец, с воодушевлением мечет на стол принесенный Шепетом нехитрый хавчик.

Ну и дела, чтоб я еще раз с ними пил, да ни за что! У нас, ведь при Фроле как было поставлено: все пьют, но как минимум один обязательно на стреме. На всякий случай, в качестве защиты от беды или от дурака. Ну, тут уж сам виноват. Десятник все таки, почти офицер, мог и развод сделать по всем правилам. А если б покалечился кто, и так нехватка людей в десятке.

Кусок в горло не лезет. Шепет подозрительно жив и разговорчив. Болтает всякую чепуху, вчерашнюю вакханалию вспоминает в красках. Похмелиться, похоже, успел где-то, бродяга. Отпиваю из кринки козьего молока и решаю с утренней трапезой завязать.

- Ах, да, – вспоминает вдруг Шепет. – Завиду ночью худо стало, рука почернела вся как головня, а сам горячий, что огонь. Данью в терем вызвали и Дохота травника. Боярыня сама не своя, аж трясется вся.

Дерьмовые новости. Однако я не удивлен. Сколько Завид с отрубленными пальцами проходил? Чуть меньше недели? Сомневаюсь, что ему кто-то правильно сформировал культю, натянул кожу, зашил, обеззаразил. Это же целая операция, ничуть не легче и не проще той, что худо-бедно сделали в свое время Рыкую.

Жила приносит свежесрубленную, оструганную ветку, что должна временно послужить мне взамен утерянного костыля.

Под напутственный храп деда Чурка выдвигаемся в усадьбу.

На боярском дворе, практически в воротах, нас встречает боярыня в темных одеждах, просит меня зайти с ней в терем.

Да, не в себя тетенька, аж с лица спала. Понять ее не мудрено. Мужа потеряла, пасынок старший в отъезде, боярство под себя подгребает, младшенький при смерти. Таким способом и вне терема оказаться можно. Всхуднешь тут.

Губа у Головача была совсем не дура. Стан у боярыни крепкий и ладный как у молодухи, потемневшее от слез лицо и потухшие большие серые глаза миловидности ее совсем не портят.

Я догадываюсь о чем она желает со мной перетереть и не обманываюсь в ожиданиях. Боярыня, едва мы усаживаемся на лавку за столом, на котором недавно возлежал усопший Головач, начинает осторожно прощупывать меня на лояльность, дескать, не выгоню ли я ее из дому с детьми да внуками ибо, по сути дела, она со смертью мужа здесь уже не хозяйка. Сын ее еще слишком мал, чтобы стать настоящим боярином, подмогой князю Рогволду, а на девок и рассчитывать нечего. Еще она очень переживает, что вернется в боярском звании мужнин братец Минай и вот тогда очень многим не поздоровится.

Ситуация, однако, у бабы.

Я ее заверяю, что, пока не вернется Бур, никакого произвола по отношению к ней и ее отпрыскам не допущу, а там уже пущай сами договариваются, как меж собой решат, так и будет, я тут ни при делах.

Боярыня, на мой взгляд, остается нашим разговором довольна. Она облегченно вздыхает и приглашает весь мой десяток сегодня и впредь приходить к обеднему времени в общую трапезную.

С этого надо было начинать, это ж какая экономия на боярских харчах столоваться! Вкупе с жалованием и левым приработком можно поднапрячься и скопить те самые пуды золота, что для колдовства нужно, не сразу, ясное дело, а за пару-тройку лет скоплю.

Спрашиваю про Завида. Боярыня говорит, что Данья с Дохотом от него не отходят. Если не завтра лучше не станут будут руку ему по локоть резать.

М-да, хорошего мало. Был парень без пальцев, станет без руки. Ладно бы жив остался...

Вижу с крыльца плечистую фигуру Липана. Возле него почти такой же здоровый тип, по всей видимости, Ноздря и давешний цыганистый Шишак в неизменной кожаной безрукавке, подвижный как ртуть.

Я прошу Гольца раздобыть три наперстка и сухую горошину. Нахожу ровную поверхность в виде обработанной рубанком широкой тесины и в укромном местечке за амбаром посвящаю простодушных жуликов в таинство величайшего лохотрона девяностых годов двадцатого столетия.

Зенки Шишака загораются дьявольским огнем. Он мгновенно рубит фишку и через десять минут вполне профессионально с сухим треском катает горошину по доске, в нужный момент виртуозно зажимая ее между пальцев. Из двадцати попыток мы сообща угадываем три раза, в остальных случаях победителем выходит Шишак.

Напоследок я знакомлю их с понятиями “подставной игрок”и “силовая поддержка”. С полчаса мы репетируем, разыгрывая целые спектакли с участием Гольца в качестве подставного и Ноздри как боевика. Велю сильно на ставках не борзеть, к убогим и нищим быть великодушными, а долю мою приносить в конце каждой недели в размере половины от общего дохода дулебской шайки, иначе сами понимаете...

Довольный Липан уводит своих жуликов. За амбаром я остаюсь с Гольцом.

- Ну ты даешь батька! – говорит он восхищенно. – На все руки от скуки!

- Что есть, то есть, – говорю самодовольно.

- А что это за знак у тебя на левом плече? Будто жук диковинный с хвостом.

Я вспоминаю как пялился Голец на мою наколку вчера на речке и становится мне неуютно.

- Сам ты – жук. Скорпион это. Набивался тем, кто побывал на войне.

- На какой это ты войне побывать успел, – хихикает Голец. – В детстве что-ли?

- Можно и так сказать, – говорю. – А воевал я в лесиситых горах Бразилии, где много-много диких обезьян. У меня и медалька имеется.

- Медалька?

- Награда такая, кругляшок блестящий, на груди носить можно, чтоб все видели.

- За что награда?

- За то, что командира испод огня вытащил.

- Из огня?

- Пусть будет – из огня. Спас, короче, старшого, вот меня и наградили.

- За что воевали?

- За мир, за что еще воюют.

- Победили?

- Типа того.

- Скор-пи-он, – медленно произносит Голец. – Красивое слово, сильное. Раньше, вроде, не было его у тебя?

- Много ты понимаешь, – говорю. – Было или не было, тебе какая разница? Помалкивай, понял?

- Понял, – говорит и снова шепчет понравившееся слово.

Три дня по моей просьбе Шепет с Рыкуем муштруют моих разбойничков, приучают к солдатской жизни. Рыкуй где-то надыбал новую тетиву и Невул теперь носится со своим луком как курица с яйцом. Для него в качестве мишени набили сеном мешок, который он с упоением принялся долбить стрелами с разных дистанций. Жила, Криня и Голец с энтузиазмом учатся оружному бою на мечах и булавах. Их заставляют метать в мишени сулицы и прикрываться от атак щитом.

Меня по причине временного увечья пока не трогают, сижу себе на камушке, на солнышке греюсь, за тренировками наблюдаю да ножики в поставленную стоймя деревянную колоду швыряю. Боярский малолетний сынок Тихонька с удовольствием мне их подает.

Обедаем как и обещала боярыня вместе с дворней в общей трапезной, спать с Гольцом и Криней уходим в избушку Чурка, где для нас плотник сладил спальные места. Жила и Невул ночуют при тереме.

На четвертое утро в усадьбу заявляется купец, лучший друг боярина Головача. Его сопровождают семеро при оружии. Хмуро топают прямиком к терему.

- Занимаетесь? – спрашивает, замедлив возле нас шаги. – Правильно делаете. Минай на подходе. С ним урманы и десяток полоцкой гриди.

Глава двадцать четвертая

По тому как от полученного известия вытягиваются и сереют лица Рыкуя с Шепетом я понимаю, что ничего путного от прихода загадочной гриди ждать не приходится.

Купец, грохоча сапогами, заходит в терем, его сопровождающие остаются возле крыльца, держатся кучкой. Рыкуй решительным шагом направляется к ним для разъяснений, ведь все из одного городка, наверняка знакомцы или даже родственники.

Свистом собираю вокруг скамеечки в уютной тени под свесом амбарной крыши своих, спрашиваю Шепета как самого знающего что означает гридь и чем ее приход нам может грозить.

- Гридь – это личная дружина князя Рогволда, – поясняет Шепет, отводя глаза. Вид у него такой, будто под лопатку сзади нож приставили и выражение лица такое нехорошее как от тянущей зубной боли.

По груди пробегает холодок. Гнида все таки этот Минай! Выпросил у князя боярство и явился с подмогой. Восстанавливать, так сказать, конституционный порядок. Для меня и моих лесных лиходеев это настоящий приговор. Не думаю, что Минай позабыл про нашу роль в своих злоключениях.

- Ну и что? – говорю. – Мы что, не дружина? Урманов бивали. Десяток не сотня, запрем ворота, в тереме засядем, до возвращения Бура как-нибудь продержимся, вон какой тут забор высокий и крепкий, не будут же они его тараном долбить.

Шепет мрачно усмехается.

- Гридь княжья пеше не ходит, они на лошадках все. Как думаешь сумеют они с седла наш частокол перемахнуть?

- Запросто, степняки так всегда делают, – вставляет Криня.

Я недовольно на него шикаю, тоже мне знаток выискался.

- Дык рассказывали мне... – оправдывается Криня.

- Прыгунов из окон отстрелить можно, – продолжаю свою мысль.

- Можно, только стрельцов толковых у нас всего двое. Невул твой да я одноглазый. С разных сторон разом полезут, хрен ты их всех отстрелишь. Это тебе не разбойники, Стяр, и даже не урманы. Гридь, она гридь и есть, отборные воины. На одну ладонь положат, другой пришлепнут, вот и весь мой тебе сказ, десятник.

Я растерянно молчу, ведь давно успел заметить, что безоружным здесь мало кто из мужиков ходит, хотя бы ножик при себе да имеется, а то и топорик. Стало быть, не просто так оружие таскают, как украшение топор штука сомнительная и совсем не пушинка, им пользоваться надо уметь, иначе самому в глотку забьют.

Не знаю почему в тот раз на торгу дулебы меня не прирезали. Не успели наверно...

Короче, население этой эпохи вовсе не беззубо и готово дать отпор кому угодно. Однако по Шепету исход нашего столкновения с гридью предопределен, как если бы на тренировку поселковой боксерской секции пожаловала компания мастеров спорта по боксу с недвусмысленным желанием применить свои умения в спаррингах. Вроде бы и драться пацаны умеют, кое чему обучены, на областных соревнованиях места берут, но против мастеров никак, хоть ты тресни.

Разбойнички мои, как показала баталия с прихвостнями Миная, вояки вполне себе сносные. Пусть не мастера и даже не кандидаты, но толпой кого угодно завалят, будь он хоть трижды гридень. Жаль толпа у нас жидковата, но по этому поводу уже крутится в моей голове одна очень смелая мысль.

Шепету явно не по себе. Он замыкается, начинает кусать нижнюю губу – размышляет. Голец кивает головой в бок, отзывает на конфиденциал. Ковыляю с ним за угол амбара подальше от чужих ушей.

- Что, есть какие-то соображения? – спрашиваю.

- Уйдем, батька! – шепчет Голец с нажимом и в глаза заглядывает по-собачьи. – Уйдем, пока не поздно! За что тут пропадать? Добро заберем, уйдем впятером на лодке на старую заимку.

Дело хлопец толкует, вообще-то. Самым разумным в моем положении, в соответствии с законом самосохранения, было бы немедленное стратегическое отступление, проще говоря – организованное бегство. Забрать хабар, пацанов и видели нас все эти бояре с небоярами, очень надо под молотки чужие подставляться.

Перед глазами встают картинки из недавнего сна, в точности повторившего отрывок из моей прошлой жизни. Леха Коваль, майор Гранит, лица парней из разведвзвода...

Тогда нас с Гранитом спасли волшебники в зеленом вертолете. Винтокрылая птица зависла низко над соснами и отогнала шайтанов шквальным огнем из всех стволов.

Ума не приложу, что нам может помочь на сей раз. Сейчас сюда придут настоящие бойцы и начнут нас в порошок перетирать, а мне даже противопоставить им по сути нечего, ни автомата, ни гранат и десяток мой в плане боевой подготовки находится в зачаточном состоянии.

Смотрю я в гладкое, с детства облюбованное веснушками лицо юного разбойника, нет, теперь уже – дружинника, и вижу в глазах василькового цвета страстное желание жить. Не хочется Гольцу, обеспеченному служивому пареньку помирать ни за понятия, ни за боярина, ни за еще кого либо. Он служить за мной потянулся, не будь меня, прогуляли бы все за три дня и дальше разбойничать. Я прекрасно знаком с адептами подобного образа жизни и отлично знаю, что вытравить из человека эту плесень очень нелегко.

Что ж, на то я и предводитель. Значит будем вытравливать, выжигать поганую коросту, сеять на освободившееся место верность, честь и совесть. Эдак они завтра и меня кинуть задумают, обчистят и подыхать в лесу оставят.

- А ну-ка, пошли! – говорю и решительно двигаю обратно к лавочке. Сейчас я им устрою сеанс политинформации и агитпропаганды в одном флаконе.

С моим появлением вялый разговор прекращается, на меня с немым вопросом обращаются шесть пар глаз.

- Значит так, орлы! – бодрым голосом начинаю свое выступление и обвожу подчиненных недобрым взглядом. – Слушайте меня внимательно, и запоминайте, больше повторять не буду. Поступило предложение забрать наше добро и свалить отсюда подобру-поздорову. Дельное предложение, здесь я стопудово согласен. От себя немного добавлю: мы тут не погулять вышли, захотел – ушел, захотел – пришел, а службу служим. Мы Буру присягали на верность, если кто забыл. Уйдем сейчас, больше нас никто и никуда не примет. Даже Минай. Потому что предателей нигде не любят и веры им нет. Не знаю как вы, а я разбойничать больше не собираюсь. И, вообще, кто вам сказал, что придется с кем-то драться? Наше дело ждать возвращения Бура, так? Вот и будем этого возвращения ждать. Тихо и спокойно, понятно? Так что думайте, пока я до крыльца доковыляю и обратно приду, кто решит уходить – отпущу, но постарайтесь в дальнейшем на глаза мне не попадаться – пасть порву!

Я круто разворачиваюсь и вперевалку иду к Рыкую, беседующему у крыльца с купеческими людишками. В этот самый момент из дома выходит купец. Я вспоминаю его имя – Бадай, кажется...

К Рыкую мы с ним подходим одновременно. На купце голубая шелковая рубаха с вышивкой по краям рукавов, подолу и горловине, черные штаны. На узорчатом поясе висит длинный нож, похожий на восточный кинжал. Загорелую шею украшает толстая золотая гривна.

- Как нога, десятник? – спрашивает, изломив черную бровь.

- Заживает, потихоньку, наступать еще не могу – болит.

Бадай участливо кивает, посочувствовал, стало быть. Потом говорит, что Данья велела мне зайти к ней освежить мази под повязкой. Но не прямо сейчас, а немного позже, когда она закончит возиться с Завидом.

- Крепкий парень, – одобрительно молвит купец. – Другой на его месте уже давно бы за Кромку ушел, а этот жилится, вцепился в жизнь как клещ в собаку.

Руку Завиду оттяпали полностью до самого плечевого сустава. Травник ни на шаг от него не отходит, настоями поит, втирает масла, дымами окуривает, бормочет заговоры, старается выгнать из крови всю паскудную дрянь до капли, остановить дальнейшее гниение Завидова тела.

Бадай часто стреляет по сторонам глазами, видно, что спешит куда-то.

- Заявится Минай – в терем его не пускайте. Там боярские клейма с печатями, торговые да земельные, ну и золотишко разное... С боярыней захочет говорить, пущай на дворе говорит, под вашим приглядом. Во что бы то ни стало ждите Бура.

- Думаешь – заявится? – спрашиваю с затаенной надеждой.

- Непременно. Я семерых воев здесь оставлю вам в помощь, сам из Вирова уеду – дела у меня, через десять ден возвернусь. Все, прощайте, покудова.

Молча провожаем взглядами удаляющуюся спину купца.

- Дела у него, как же... – шепчет мне на ухо Рыкуй.

Со стороны Бадая это верный ход. Не ровен час Минай со своей кодлой заглянет к первому корешу прежнего боярина, могут быть неприятности. Зачем ему это надо? Самое ценное добро наверняка припрятал, семью сейчас вывезет, вернется, когда все уляжется.

Однако, дружина наша пополнилась вдвое и это уже хорошо. Старший среди них некто Козарь – степенный, ширококостный дядя, с угрюмым взглядом широко посаженных глаз. Вооружены купеческие прилично, у троих вижу луки, кольчужки тоже имеются, погоды нам точно не испортят.

В том, что Бур с Мишей сумеют уболтать Рогволда я почти не сомневаюсь. Сколько времени уйдет на уговоры зависит во многом от красноречия и силы убеждения просителей. Все это время мы должны удерживать боярскую усадьбу и не пускать сюда Миная.

Спрашиваю Козаря кто из его людей хорошо бьется, получаю ответ, что все неплохо, а он лучше всех. Самомнение, однако, у товарища мощное.

Объявляю Козарю, что он и его люди поступают под мое командование. Прошу Рыкуя определить совместно с Козарем самые удобные точки для стрелков, чтобы по возможности могли держать под прицелом весь обширный двор.

Возвращаюсь к бывшим разбойникам. Они в один голос заверяют, что на самом деле и не думали сматываться, просто Голец с дуру попутал немного, но они ему все объяснили и пожурили за недопонимание.

- Допустим, – говорю. – Но еще раз услышу от кого из вас нечто подобное – дам пинка из дружины, с голым задом отправлю обратно в лесное зимовье комаров кормить. А сейчас, девочки, проверяйте снаряжение, готовьтесь к танцам.

Конопатое лицо моего славного денщика вытягивается и мрачнеет, точно фотофильтр надвинули. Я хлопаю его по худосочному плечу.

- Да не боись, Гольчина, не помрем мы сегодня, порешаем как-нибудь. Мне еще Мишу надо дождаться... Овдея, то есть...

Снова спрашиваю Шепета как лучше поступить, ведь ему, бывшему княжьему дружиннику как никому знакомы уловки и повадки княжеских дружинников.

- Недолго гриднем я побыл, – говорит, стирая рукавом кривую ухмылку. – Там увечных не больно держат, еще год в себя приходил, помыкался, потыкался да и в Виров вернулся. Рыкуй на три года пораньше меня служить начал, поэтому ему будет очень трудно поднять меч против полоцких дружинников.

- А тебе?

- Миная во всей округе добрым словом вряд ли кто помянет, разве что за серебро. Головач хоть и с причудами был, а все же настоящий боярин, хозяин своей вотчины. Надеюсь и Бур таким же будет.

Прямо-таки нектар на душу...

- Стало быть – постоим?

Шепет режет взглядом единственного ока.

- Ты, десятник, не серчай, у меня дети, внуки, жинка хворая. Я против Рогволда не пойду. И вам не советую. Если б Минай один был – другое дело... Он понимает, что нас тут совсем не много, рассчитывает без трудностей обойтись, иначе привел бы больше людей. Напролом не полезет, говорить захочет, до чего договоритесь – тебе решать.

Меня начинает переполнять чувство возмущения, в груди заворочалось дерзкое упрямство. Мало ли на что он там рассчитывает. Посмотрим еще кто кому трудности создаст. Печати хочет? Хрен ему по всей морде! Пусть где хочет новые берет, этих он не получит...

Оборачиваюсь к денщику.

- Голец, дуй на торг к Липану, пускай сам приходит и всех кого сможет приведет. Может не уменьем, так хоть числом их отпугнем.

Голец быстро исчезает. Оставив оторопелого Шепета стоять столбом, спешу на перевязку.

В тереме узнаю, что боярыня затворилась в покоях наверху, видеть никого не желает. С нею дочь и внуки. Зато Тихонька, увидав меня как вцепился, так и не отходит.

- Стяр, возьми меня урманов бить, – канючит Тихонька. – Я стану тебе ножи подавать, много еще принесу!

Вот сопляк наивный, думает я буду сидеть себе на лавочке и один за другим метко швырять в набегающих врагов ножики.

- Никого мы бить не будем, – говорю. – По крайней мере – пока. А если и будем, то где твоя зброя? Ты как воевать собираешься? Без брони тебя гридь и урманы утыкают копьями, будешь на ежа похож.

Тихонькина губа подрагивает от обиды.

- Найду я зброю, – говорит, едва не плача.

- Найдешь – приходи.

Закутаннаяв какие-то жуткие лохмотья бабка Данья обтирает мою ногу ветошью, накладывает свежие мази и снова туго бинтует. Говорит, что заживает быстро, опухоль почти спала, дней через шесть смогу пробовать ходить без помощи костыля.

Спрашиваю какие шансы у Завида выкарабкаться. Со вздохом почесав кривым мизинцем короткий нос, Данья выражает уверенность, что Дохот в Навь его не отпустит, она со своей стороны сделала все чисто, теперь по мере возможностей помогает травнику.

На дворе все та же жара. Солнечные лучи перемежаются тенью плывущих по небу пухлых облаков. Хоть и последний месяц лета, а тепло, верится, еще постоит. Об осени и тем более зиме думать не хочется. Если все с Минаем обойдется, буду ждать зимний обоз в Полоцк, подзадержался я здесь...

Исполнительный Липан приводит с собой десять человек, включая Ноздрю и Шишака. Последнего я отсылаю назад, его шаловливые ручонки нам полезнее в другом месте, то, что он не воин за версту видно. Оставшимся сулю по пригоршне серебряных кругляшей, если помогут.

На своей шкуре испытав готовность дулебов к любой бузе, не удивляюсь отсутствию отказников. Подраться, да еще и за денежку всегда будьте-нате...

Шепет ведет вереницу дулебов в подвал вооружаться. Я прошу Рыкуя собрать всех мужиков, что работают в усадьбе по хозяйству на постоянной основе и снабдить оружием.

- Ты хоть всех городских смердов и огнищан собери да исполчи, против гриди княжеской что смородовая ягода супротив камня будет, – недовольно ворчит однорукий. – Минай он ведь такой, крови не боится.

Я живо представляю какая большая получилась бы армия, особенно если еще всех ремесленников в строй поставить до кучи. Бондари с кузнецами ребята здоровые, иначе не смогли бы они тянуть на своих плечах основную долю городской экономики. Для меня стало открытием, что Виров живет бочками, вернее их изготовлением. Кроме, собственно, бондарей, мастеров по изготовлению бочек, бочонков, ведер и другой подобной утвари в бизнес вовлечены изготовители железных обручей, клепок и оковок – кузнецы, лесозаготовители и плотники. Работают в основном семейными артелями, привлекают и наемных рабочих. Спрос на вировские бочки велик далеко за пределами боярской вотчины. Шлют их поначалу в Полоцк, оттуда развозят по десяткам городков и сотням весей в основном водным путем, когда и тележными обозами. Самые большие бочки в рост человека скопом связывают за кормой грузовых насадов, цепляют к плотам, наполняют балластом для осадки и буксируют вверх вниз по реке. Вот кому продавали камни те пацанята, встреченные мною на дороге из Овдеевой деревни в Виров.

- Надо станет – соберу и огнищан, – говорю. – Сделай пока как прошу.

- А может стрелу ему в горло пустить сразу как придет? – задумчиво предлагает радикальную меру Голец.

Я с интересом поворачиваюсь к денщику, иногда выдающему настоящие перлы, но мой энтузиазм мигом охлаждает однорукий экс-дружинник.

- Княжьего суда захотели? Ну-ну...

Бормоча что-то непотребноев бороду, Рыкуй уходит собирать работников. Их, насколько я успел насчитать, при боярыне шестеро. Мастера на все руки: конюх, дворник, скотник, плотник, кузнец и так далее. С ними нас будет ровно три десятка. Думаю, неплохое количество, чтобы одолеть десятерых какими бы суперменами они не были. Плохо, что нам неизвестно сколько с Минаем урманов да и свои верные людишки у него наверняка имеются. По военной науке гарантированное взятие укрепления обеспечивает многократное превосходство атакующих над обороняющимися в живой силе, если, конечно, нет артиллерии. Пушек у Миная нет и в ближайшие несколько сотен лет не будет да и воинов с ним вряд ли больше нашего, так что придется ему здорово постараться нас отсюда выкурить.

Нет, княжий суд нам определенно не нужен, сами как нибудь обойдемся...

Далеко за полдень прибегает в усадьбу взлохмаченный пацан – сынишка плотника. Глаза навыкате, дышит как паровоз. Сверкая крупным жемчугом молодых зубов, восторженно кричит от самых ворот:

- Идут к нам, со стороны торга! Ох и суровые!

Глава двадцать пятая

Сердце подскакивает к кадыку.

- Так, – говорю, торопливо дожевывая всухомятку сухарь, – ворота на засовы, глядеть всем в оба! Сами все на виду будьте, держитесь парами и тройками возле сараев и клетей, оружие напоказ. Никто не суетится, покажем, что они нам не страшны. Невул, будь на крыльце, остальные стрелки по крышам.

Рыкуй просит подсадить его на крышу конюшни, самой высокой после терема постройки, с которой видна часть улицы и дорога с той стороны откуда ожидаются гости.

Сидит он там минут десять, потом ловко спрыгивает, отряхивает седалище.

- Это Вендар. Варяг. Вместе с детских начинали. Должен меня помнить.

- Минай с ними?

- Нет, одни полоцкие, урманов тоже не видно.

Это хорошо, что не видно, найти с ними общий язык в свете последних событий было бы практически невозможно.

- Ладно, пошли встречать, выясним чего хотят. Рыкуй, будешь говорить с ними сам, пока не маякну.

Рваный хоть и считает себя превосходным оратором, но мне, пережившему десятки забитых “стрел”, грех жаловаться на отсутствие дара убеждения. Прощупаем настрой, время потянем, зубы позаговариваем, а там видно будет. Главное базарить на доходчивом для них языке, без современного мне слэнга.

У ворот мы вшестером с Липаном, Шепетом, Ноздрей, Рыкуем и Козарем. Окромя оружия с нами круглые щиты сбитые из вязких липовых досок, плоские, шириной в пол-обхвата, обтянуты толстой бычьей шкурой.

- Эй, за воротами!

Голос сильный и чистый как у певца из хорошей филармонии.

Я мотаю головой: не отвечаем, пущай проорется.

- Эй, там, в усадьбе!

Раздается грохот кулака по деревянным доскам ворот.

- Живые есть?! Отзовитесь! Эй!!! Отворяйте, не то рубить зачнем!

Снова сильный стук от которого тяжелые ворота ходят ходуном.Настырный какой! Чего ж так долбить, может дома никого нет...

Я даю отмашку.

- Чего надо? – подает недовольный голос Рыкуй.

- Вы чего заперлись?

- Собаки бродячие шныряют, на двор забегут – скотину попортят. Да и боярыня велела никого не пущать. А вы чего ломитесь?

Снаружи продолжительное молчание.

- Ты все еще десятник, Рыкуй? Совсем дела в вашем Вирове плохи, коль одноруких в десятниках держат? Отвори-ка калитку, поболтаем.

Рыкуй слегка удивлен факту, что его признали по голосу. Что ж, первый контакт состоялся и то хорошо. Я киваю, дозволяя убрать засов.

Со стороны улицы в приоткрытую Рыкуем дверцу прекрасно виден фасад терема с красным крыльцом, почти все постройки и большая часть подворья с колодцем посредине. Нам со двора отлично видно стоящего без оружия в руках гостя. Я не спускаю с него глаз. Крепок. Грудь широкая, шея толстая. Пшеничного цвета вислые усы, щеки голые, серые глаза здорово контрастируют с общим фоном прокопченного солнышком, немного вытянутого лица со знаками трудной судьбы в виде двух шрамов на скуле и на лбу.

А настолько классной зброи я еще не видел. Сапожки высокие, широченные штаны цвета детской неожиданности, кольчуга почти до колен, а поверх нее жилетка металлическими квадратиками исшитая, наподобие панциря с овальными металлическими пластинами на плечах. Руки до локтей в железных чехлах из двух продольных половинок. Шлем остроконечный с железными очками полумаски сдвинут высоко взопревший на затылок. И все на нем ладно, ремешок к ремешку, железка к железке. Слева на поясе меч в расшитых серебряной нитью ножнах, справа – топорик и нож, за спиной круглый щит. За предводителем полукругом в положении «вольно» стоят плечистые, гладковыбритые добры молодцы с равнодушными лицами.

Полочанин обегает быстрыми глазами все, что удается углядеть с его позиции и больше во двор не смотрит. Я так понимаю, все, что ему нужно, он за эти секунды уже высмотрел. Мгновенно срисовал наше расстановку (по-моему вполне грамотную) расположение построек, подходы к дому.

- Не десятник я давно, Вендар, – отвечает Рыкуй с невеселой усмешкой. – Какой мне... Вот наш десятник, Стяром кличут.

Встретившись со мной взглядам, Вендар тут же переводит глаза снова на Рыкуя.

- И как он, хорош?

- Не плох.

- Добро, коль так. Стало быть он тут за главного? А почему он у вас на палке скачет?

Ну и идиот же я! Целый спектакль развернул, а про себя забыл! Ну а как мне ногу больную спрятать, сидеть что ли всегда, щитом прикрывшись? Надо было Рыкуя десятником представлять, больше б толку было.

Рыкуй что-то еще толкует предводителю полоцкого отряда, тот уже не слушает – смеется:

- Хорошая тут у вас подобралась дружина! Хромой, кривой, безрукий да и большинство других оружие, вижу, впервые нацепили. Грозная сила!

Рыкуй не ведет и бровью, в свою очередь интересуется:

- У тебя гляжу тоже молодь одна. Разве не осталось у Рогволда бывалых мужей?

Без тени смущения Вендар с гордостью в голосе объясняет, что эти молодцы не хуже бывалых, прекрасно обученные, сильные, выносливые и ловкие воины, а то, что в бою настоящем еще не вертелись, так это дело наживное.

- Рогволд большую половину своей дружины сыну старшему отдал. Княжич киевский Святослав подсобить просил, вот он Рагдая ему в помощь и послал.

- Вырос, значит, Рагдай, – задумчиво говорит Рыкуй.

- Что ты! Богатырь, воин! Они со Святославом не разлей вода, вроде братьев названных и Икмор с ними третьим. Заезжали недавно в Полоцк, как раз опосля похода на козар. Целую седмицу резвились, едва детинец не пожгли.

Рыкуй усмехается, одобряя молодецкую удаль.

- Как воюют, так и гуляют.

- Твоя правда, – цокает языком Вендар. – Со Святославом высоко взлететь можно как и в пропасть пасть глубокую, больно уж отважен...

- Я слыхал с тобой урманы...

Щека Вендара дергается в гримасе неприязни.

- Не со мной, с боярином вашим, а может и вовсе сами по себе, кто этих рыбоедов разберет. Я их не касаюсь, они – меня.

- Минай нам не боярин, Вендар, – резко отрезает Рыкуй.

Вендар с деланным безразличием пожимает плечами.

- Князь Рогволд так решил, я тому свидетель. Боярин нас вперед послал, сам скоро прибудет.

- Пощупать послал? Нечего ему тут делать, можешь так и передать.

- С хозяйкой усадьбы встретиться желает, дары готовит, телегу уже нагрузили, вторую набивают. Желает вместе с вотчиной и жинку унаследовать, говорят, давно по вдовице вашей воздыхает.

- Харей он не вышел боярыню нашу в жены брать!

- Это не тебе решать, – совершенно другим, жестким голосом произносит полоцкий десятник, а я в это время чуть вместе с костылем на землю не падаю.

Какого хрена?!

Ушам своим не верю! Так это все из-за женщины? Круговерть с разбойниками, серебром, урманами – банальное “шерше ля фам”? Этот придурок Минай взял и легко разменял родного братишку на бабу? Вот так комбинатор! Как все просчитал! На берегу озера говорил, что не серебро ему нужно, я подумал тогда, что возвыситься хочет, власти возжелал до боли в зубах. Оказывается, совсем в другом месте свербит у Миная. Ну и фрукт! А я еще думал зачем ему в эту дыру возвращаться? Сделал тебя князь боярином – сиди себе в Полоцке, радуйся жизни. А оно вон чего, зазнобу пришел завоевывать...

Чувствую, пора брать бразды правления в свои руки. Вендар уже, похоже, на взводе и Рыкуй это понимает, оборачивается через плечо, ища поддержки.

Сейчас поддержу, братан, доковыляю вот поближе к дверце в воротах. Необходимо популярно обосновать товарищу где и почему он не прав.

- Ты, десятник, выдохни, – говорю. – У тебя своя служба, у нас – своя. Может быть тебе не известно, но Минай, чтобы получить боярство, обманул князя Рогволда и за это еще поплатится. Пока мы живы, хозяйничать он здесь не будет. Захочет встречаться с боярыней, так мы его пустим, издеваться над пылким влюбленным не наше право. Пустим, но только одного. Ни единого вооруженного чужака на дворе не будет. Будете ломиться – перебьем как собак из луков. Хоть одну башку над забором заметим – снесем к хренам без предупреждения.

По-моему неплохо выступил. Теперь его ход.

Полоцкий десятник удивленно поднимает брови, я встречаю его заинтригованный взгляд лучезарной улыбкой. Вендар многообещающе улыбается в ответ.

- Князь Рогволд по своему усмотрению выбирает бояр, так же он волен приближать и отдалять от себя людей. Боярство не шуба, его нельзя передать по наследству, его нужно заслужить.

Говорит он медленно, тоном учителя, объясняющего детишкам сложный параграф.

- Вот и поглядим кто больше заслужил, – говорю. – Минай или Бур, сын боярина Головача, давнего и верного соратника полоцкого владыки. Уверен, князь Рогволд рассудит по чести: через несколько дней вернется Бур с дружиной и по праву унаследует боярские печати и всю Вировскую вотчину. Думаю, у Миная хватит ума не оспаривать это право.

Моя пламенная речь разжигает еще больший интерес в глазах дружинного десятника.

- Хочешь поднять на нас народ? – спрашивает прямо.

- Как пойдет, – говорю. – Нас не трогают и мы никого не трогаем. Миная тут не любят. Пойми, не бунтуем мы, а справедливости ждем. Надеюсь дождемся. Хочу, чтобы ты сделал правильные выводы, десятник.

Облизнув пересохшие губы, Вендар некоторое время молчит, затем резко разворачивается и отваливает от ворот со всем своим десятком.

- Скатертью дорога! – говорю вполголоса и одобрительно киваю Липану, опускающему в пазы толстый брус-заворину, накрепко запирающий калитку.

Первый раунд мы выиграли. Взять нас нахрапом не получилось и теперь вряд ли получится. Вендар понял, что в случае штурма слишком многие из его людей не вернутся в Полоцк.

Ищу местечко куда примостить задницу. Мне подсовывают перевернутое деревянное ведро.

Сижу как Наполеон на барабане в окружении своих генералов.

- Что-то я не понял, – говорит Липан. – Чего они хотели?

- Не запри мы ворота, Минай бы уже в тереме пировал, а нас как свиней перерезал. В любом случае, ребята, нас ждет второй акт трагедии – душещипательный.

- Держись теперь, – бурчит Рыкуй.

Смотрю я на него внимательно и не стесняясь в выражениях, без крика, но на пределе своего красноречия даю разнос всем присутствующим старожилам.

- Так ты не знал? – переждав мою словесную атаку, удивляется Рыкуй.

- Откуда ж мне знать? – говорю, переведя дух. – Я ж не местный! Это вы тут все сплетни в песни слагаете, на каждом углу горланите, а мы люди простые, из леса, можно сказать. Нам пересуды городские до одного места. У вас тут Санта Барбара, а все вокруг знать должны? Только вот, что я думаю: Бур, если выпросит у князя боярство, вполне может боярыню из терема турнуть, она ему даже не дальняя родственница. Тут вполне возможен поворот, когда сойдутся два одиночества, сойдутся да как забоярствуют на пару, не находите? Сейчас придет к нашей вдове Минай и бросится она ему на шею как истосковавшаяся солдатка.

- Вряд ли, – не очень уверенно тянет Козарь. – Она говорила, что лучше руки на себя наложит, чем с Минаем станет ложе делить.

- То когда было, дядя? Головач уже, небось, боярином был?

Все жмут плечами: не помним, дескать... кажись да, был...

- Вот о чем я и толкую. Женская душа – потемки. Заломит хвост перед Минаем – совет да любовь, как говорится, но исключительно на его жилплощади. Пускай к себе забирает, лично мне не жалко если и приданое с собой захватит. Баба с возу – кобыле легче.

Своими гипотезами я вызываю среди товарищей жаркий диспут. Пусть поспорят, авось родят какую-нибудь истину.Встаю размяться. После ухода гриди все мое ополчение разбрелось по двору кто куда, посты покинули, занимаются кто чем.Это скверно, за подворьем наверняка следят и, чем черт не шутит, ловят удобный момент для нападения.

Подходит с озабоченной рожей Голец.

- Стяр, там у ворот тебя спрашивали.

- Двое с носилками, один с лопатой? – вопрошаю устало.

- Нет, – серьезно отвечает привыкший к моим странным изречениям Голец. – Баба какая-то с двумя девками. Видеть хотели.

Хм, пришли, все таки, а я их пораньше ждал, долговато откладывали встречу с сыном и братом, припекло, видать.

- Надеюсь, ты их спровадил? – спрашиваю, ибо абсолютно не испытываю желания видеться с незнакомой теткой и ее малолетками, считающими меня своим ближайшим родственником.

- Спровадил.

- Дал чего?

- Серебра сыпанул из твоей доли, тебя отвлекать не хотел, прости.

- Красавчик! – от души хвалю находчивого соратника. – Пирожок с полки завтра заберешь.

Рваный перед своим отплытием рекомендовал мне не отдалять Гольца, в особенности, если с ним самим что-то случится. “С ним не пропадешь”, – сказал тогда Миша, а я чуть не поперхнулся: это с Гольцом не пропадешь? Слишком суетливый и нос сует повсюду как котенок любопытный. Прищемят когда-нибудь, даже не нарочно, а случайно, походя. Только теперь до меня стал доходить смысл Мишиных слов. Ежели отбросить порочную склонность увильнуть от прямой опасности, парниша Голец исключительно полезный и нужный. Вот как он допер, что мамку настоящего Стяра нужно вежливо отправить восвояси? Пускай ее истинный сын испытывает угрызения совести за то, что им довелось по его милости пережить, я тащить чужие грехи не намереваюсь, своих полно.

Сообща распределяем дежурство по усадьбе. Первыми на подворье остаются люди Козаря, остальных отправляю в трапезную отобедать.

Хорошо бы уже этим все на сегодня и закончилось. Башка уже не варит и нога что-то ноет после перевязки, будто смычком по жилам кто водит.

В чем – в чем, а в храбрости Минаю не откажешь. Перед воротами усадьбы он появляется, когда истомившееся за день солнышко начало наконец скатываться на боковую.

В гордом одиночестве, если не считать двух мужичков в запряженных черными быками, набитых доверху разноцветными тюками телегах.

Прежде чем Рыкую запустить Миная в калитку, я командую всем занять закрепленные за ними места, сам в компании “генералов”остаюсь сидеть посреди подворья. Предупрежденная боярыня ждет на крыльце, рядом с ней нервничают Невул и Жила.

Из железа и оружия при Минае один поясной нож. Видон затрапезный и потрепанный, будто всю ночь не выпускал из рук ковш с хмельным взваром. Таким помятым не то что свататься – за хлебом в булочную сбегать западло.

К нам лжебоярин приближается с высокоподнятым носом и плотно сжатыми губами как Муссолини на параде. Усы воинственно торчат в стороны, точно накрахмаленные. Каждый его шаг исполнен достоинства и уверенности.

Вот паразит, чего это он так расхорохорился? Не мог камзол какой-нибудь нацепить или напрокат взять? Э-э, да похоже он свежепохмеленный, больно уж глаз масляный...

Тут у меня начинает зверски свербить в носу. Сделав вялую попытку унять зуд, я громогласно чихаю с подпрыгом на своем ведре.

Минай на секунду останавливается, поворачивает довольное лицо.

- Будь здоров, разбойничек! – говорит неожиданно весело.

- Ага, – говорю, растирая по губам вылетевшие сопли, – сам гляди не сдохни!

Усмехнувшись, претендент на звание жениха грациозно двигает свое большое тело дальше к крыльцу, боярыня медленно сходит по ступеням навстречу.

Глава двадцать шестая

Очень я переживал за исход рандеву боярыни с Минаем. Переживал настолько, что с уходом Вендара решил испросить немедленной аудиенции у мачехи Бура.

Принимали меня в светелке – сугубо девичьей комнатушке на самом верхнем этаже с большим квадратным окошком под треугольным коньком крыши. Признаться, каморки уютнее, чем этот чисто женский уголок я в своей жизни еще не видел. В роли обоев на стенах висят разноцветные ткани без единой складки или следов помятости, из мебели самый минимум: низенький столик ценной породы дерева, коротенькая лавочка, застланное несколькими искусно вышитыми покрывалами полуторное ложе справа от оконца, два стула и расписанная красочными узорами прялка с набором веретен. Над большим сундуком в углу резная полка с различными шкатулками и берестяными вазами. Комнатка сказочной принцессы, не иначе. Вряд ли ступала сюда грубая мужская нога со времен постройки терема. Да и поделом...

Битый час я провел в беседе с хозяйкой терема, пытался выведать ее настроение относительно намерений Миная. Заодно узнал, что терем боярский вместе со всей обширной усадьбой большей частью на княжьи средства выстроены. Иного хозяина окромя Головача эти хоромы не знали. Род Головача происходит из той деревеньки под Вировом, где на месте старой родительской хижины сейчас стоит дом его родной сестры, матери Овдея.

При упоминании единокровного мужниного братца боярыня сереет лицом, покрасневшие от долгих слез глаза снова увлажняются. На миг прячет лицо за широким рукавом расшитой цветными нитями длинной рубахи, встряхивает головой с толстой русой косой убранной тончайшей работы роговыми гребнями в тугие кольца. Говорит, лучше доживать строгой вдовицей, чем Миная лаской привечать. Будь ее воля, она б его топориком попотчевала за то что ладу под сосновую домовину уложил. На год младше Головача, он всегда был беспутным. К Рогволду братья по молодости вместе подались, когда тот, вокняжившись в Полоцке, через некоторое время стал добирать воинов в дружину. Минай через пару лет вернулся, то ли не ко двору пришелся, то ли натворил чего, никто точно не знает. А Головач с варяжским князем сдружился, стал сотником, участвовал в нескольких военных походах, крепко ратился с либью и земиголами, чтобы примучить соседей и заставить платить Полоцку дань.

В Виров Головач вернулся с красавицей женой Буром тяжелой. С ними прибыл Рогволдов тиун. Выбрали в городе место для усадьбы, наняли артель мастеровых, которые за лето срубили терем и хозяйственные постройки. Несколько дней Головач провел в отъезде с княжеским тиуном, метил боярскими печатями деревья на границах вотчинных земель. Своих земель.

Прежнего посадника Головач назначил городским старостой и поместным тиуном, ответственным за учет собираемого в округе налога для князя.

По боярину Головачу тогда все незамужние девки да бабы сохли. Сильный, красивый, добрый, волос буйный, щеки на варяжский обычай не скоблит. Только любил он свою жинку без памяти, на других и взгляда не кидал, увез с дитем обратно в Полоцк, а через пять лет вернулся без нее, зато с двумя сынами. Померла боярыня от неизвестной болезни, знахари и жрецы ничего поделать не смогли, сгорела лучиной за неделю.

Устроил тогда боярин смотрины, невесту выбирал долго и придирчиво как в той сказке, чтоб готовить сама умела, рукодельничать, за скотиной сходить да детей родить и воспитать на девок теремных не полагаясь. Ее выбрал. Любославу.Любу, значит...

На месте Головача я бы тоже ее выбрал, даже если бы скверно готовила.

До этого к ней Минай сватался. Не люб был хоть наизнанку вывернись. Отец хотел насильно замуж за Миная выдать да пожалел девку.

Дом у Миная на другом конце Вирова. Не большой, но крепкий. Жинка в годах, двое ребятишек было да померли во младенчестве. “Все равно моей будешь!” – говорил он ей при встречах украдкой. В последний раз года полтора назад. Любослава раньше над этими посулами смеялась, а тогда призадумалась, почуяла что-то, но мужу не говорила, боялась накликать беду.

Не боярства она жаждала, с Головачем и в землянке – терем...

Жалко бабу.И... я ей верю.

Поняв, что с этой стороны подвоха мне ждать глупо, обсуждаю с боярыней некоторые детали наших дальнейших действий, после чего спешу откланяться.

Наконец разрозненные карты в моей голове складываются в правильный пасьянс.

У Миная есть, по крайней мере, три причины стремиться в терем. Во-первых, это сам терем. Негоже боярину ютиться в неказистом домишке, когда служебная недвижимость без дела простаивает. Когда еще там Бур его освободит и захочет ли. Во-вторых – любимая женщина, которую он, по всей видимости, поклялся добиться всеми правдами и неправдами (встречаются такие однолюбы, с маниакальной природой своей страсти). Ну и, собственно, боярские печати, что хранятся где-то в теремных недрах и должны послужить ему атрибутами власти.

Про печати упоминал купец Бадай, лично я ума не приложу, зачем они так сильно сдались Минаю, границы ведь давно помечены. Если только в планах у нового боярина не значится кардинальное расширение вотчины. Да и известными торговыми Вировскими печатями надежнее и авторитетнее клеймить те же бочки и мешки с разным другим товаром идущим на продажу далеко за пределы вверенного района.

В общем, каким бы Минай не был, он далеко не дурак и понимает, что пока Бура с дружиной в городе нет, лучшего момента для захвата усадьбы ему может больше не представиться. Наверняка и Вендар в мельчайших подробностях сумел обрисовать сложившуюся ситуацию.

Поэтому я очень сильно удивляюсь, узрев Миная в таком, прямо скажем, потасканном виде. Неужели думает, что яблочко само упадет с ветки в подставленную ладонь? Даже не сделал попытки произвести на даму сердца ошеломительный эффект.

Крыльцо у терема с двумя боковыми входами под односкатным навесом. Каждое бревнышко, каждая деревяшка, всякая ступенька и дощечка в большей или меньшей степени тронута резцом мастера. Обереги. Тут они везде. Клеймами на всех постройках и заборах, веревочками на запястьях и шеях обывателей, узорами на одежде, ленточками на плодовых деревьях и кустах, даже скотине положен свой оберег с заговором в пользу скотьего бога Велеса.

Охранная вышивка от злых духов кругом обегает подол, концы рукавов и овал ворота моей рубахи, на поясе и штанах тоже есть. А как же?! Бред, конечно, но силу традиций и власть религии над человеком никто не отменял. Да и красиво, черт возьми...

Ловко переставляя толстые ноги с объемными икрами, Минай соколом взлетает по ступеням, порывисто подходит к объекту своего обожания.

Говорит он с боярыней не громко, до меня долетают только звуки голосов без конкретного смысла произнесенных фраз. Я шибко и не прислушиваюсь. Как понимаю, боярыня Любослава позволяет Минаю довести до конца вступительную речь, затем после короткого словесного обмена указующий перст хозяйки терема простирается у левого плеча Миная, недвусмысленно намекая где тут выход.

Умничка! Все как мы и договаривались, ни да, ни нет, придешь, мол, попозже, пока я все обдумаю... Время нам сейчас совсем не дорого, нам сейчас его потянуть надо, поиграть с Минаем, пусть успокоится, расслабится, зачем воевать, когда можно решить дело полюбовно.

Настает ответственный момент. Нахожу глазами Невула. Мой лучший стрелок на стреме, возле левого ряда ступеней, пятка стрелы тянет тетиву, жало нацелено Минаю в сердце. Выкинет какой-нибудь трюк – живым отсюда не выйдет. Жила с копьем в руке – справа от крыльца.

Последнее слово остается за гостем. Молодецки и как-то отчаянно тряхнув большой кудрявой головой, Минай делает несколько шагов назад, говорит громко:

- Три дня даю! Три! И ни днем больше!

Прощальные слова подкрепляются для иллюстрации соответствующим количеством выкинутых из правого кулака пальцев и круговым вращением руки, чтобы все видели.

В крови что ли у этих братьев ставить людей в жесткий лимит?

Полегчавшей походкой, озаренный широкой улыбкой победителя, Минай подваливает ко мне.

Поднимаюсь с ведра с кряхтеньем. Твердо выдерживаю взор лихорадочно блестящих Минаевых поросячьих глазенок. После чисто психологической боксерской дуэли взглядов соискатель на место хозяина усадьбы заявляет:

- Скоро я вернусь и заберу все по праву! Станешь мешать, учти – пощады не будет.

Эх, дать бы ему леща по широкому дюнделю! Чтоб с кровушкой да чтоб обязательно набок, со слезливым хлюпаньем. Или прихватить за мягкое, в подвал опустить – попробуйте суньтесь...

Обуздав гневный порыв, делаю у него перед носом ручкой.

- Вам пора, гражданин. Урманы соскучились.

В отличие от меня, Минай имеет представление как долго здесь может длиться траур женщины по усопшему мужу. Поэтому и сватов официально не заслал и не нарядный пришел. Сегодня его цель получить предварительное согласие Любославы не достигнута, но возможность подумать и одуматься он ей милостиво пожаловал. Как и всем нам...

Я долго смотрю на побелевшие от напряжения пальцы, впившиеся в поручень резных крыльцовых перил. Остановившейся взор боярыни уперся в одной ей видимую точку в травяной проплешине посреди двора. Прикрыв потемневшие веки, Любослава стоит так несколько минут, затем из ее уст со змеиным шипеньем вырывается полный ненависти возглас:

- Видеть его больше не могу!

Телеги с добром, так и не впущенные нами на подворье, Минай уводит с собой, что вызывает ехидные усмешки среди противников нового боярина.

- От щедрости не помрет!

- Видать, последнее собрал да отдавать жалко...

- Кому – купец, а нам – скупец!

- Ха, а ты думал – тебе оставит, живоглот?!

Остаток вечера проходит в заботах и хлопотах по размещению нашего ополчения. Построек пригодных для ночлега в усадьбе хоть отбавляй, устраиваются все без напряга, даже с комфортом. Покидать двор ночью я строго-настрого запрещаю. Днем – пожалуйста, но и то, лишь пока не выйдет обозначенный Минаем мораторий и самое малое вдвоем.

Три, так три. Лучше бы, конечно, иметь впереди неделю, но тут уж не до жиру. Уходить, конечно, я никуда не собираюсь. И людей не отпущу. Тут на самом деле самоубийством попахивает. Слишком горда Любослава, чтобы щекастому усачу, идейному вдохновителю ее горя, пару семейную составить. Впору начать с содроганием считать часы.

В тысячный раз поминаю нехорошим словом ту неуравновешенную кобылу и свою неуклюжесть. Мне бы к дому Миная сейчас скрытно подлезть, поглядеть что там у него делается, куда он свою ораву из гриди у наемных урманов девать станет, их еще всех прокормить требуется...

Ладно, не наши проблемы. Но приглядеть за ними все же необходимо.

Я подзываю все время трущегося поблизости Тихоньку. Одет он в отличии от своих дворовых приятелей всегда с иголочки, точная копия папани, бороды не хватает.

- Помочь хочешь, Тихон?

- Никакой я не Тихон, – говорит, заносчиво вздернув пухлый подбородок. – Батюшка с матушкой Тихоней нарекли, потому что когда родился долго молчал, думали голоса нету.

Ишь ты! Ну, может оно и правильно, надо кому-то и тихоней быть.

- Так хочешь помочь или нет? Да? Тогда зови с собой плотникова сынка и шпарьте к дому Миная. Да так, чтоб не заметил вас никто. Пошарьте вокруг, дырку в ограде найдите, посмотрите, что на дворе делается, сколько при нем всего людей пересчитайте обязательно. Понял?

Доверчивые Тихонькины глаза вспыхивают озорным огоньком. Он стремглав уносится выполнять поручение.

“Чем не Шерлок Холмс?” – самодовольно подумалось мне. Знаменитый сыщик тоже был не прочь использовать детский труд в расследовании запутанных дел, половина лондонских мальчишек числилась у него в стукачах и сексотах. Считаю не зазорным перенять буржуйский опыт если он действительно действенный. На пацанов внимания не обратят, мало что ли их босоногих да чумазых по городу шныряет. Главное, чтобы не вздумал сказать, что боярский сын, иначе одним подзатыльником, если поймают, может не обойтись.

Ночь стоять выпадает дулебам. Прошу Липана выделить из своих самого глазастого и юркого. Пацаны пацанами, но и им тоже спать нужно, не хватало мне иметь дело с разгневанными мамашами.

Липан без промедлений подводит ко мне низенького, коренастенького, молоденького жигана, глумливой наружности. Глаза хитрющие, рот все время норовит растянуться до ушей в каком-то неестественно веселом оскале.

- Шиша, – с горделивыми нотками в голосе представляет Липан. – Проворен как ласка, в темноте видит не хуже дикого зверя, скрадет любого, будь-то человек или любая другая скотина.

Шиша стоит, широко расставив кривые ноги, теребит в руках промасленную тряпицу, которой протирал свежезаточенное лезвие топора и беспрестанно тянет лыбу как конченный придурок.Я пытаюсь восстановить в памяти не был ли он среди лупящих меня на торге и думаю, что данный экземпляр я бы точно запомнил.

Отправлять Шишу на ответственное дело категорически не хочется. Смех без причины, он и в Африке признак дебилковатости.

- Это у него от удара по башке, – вступается за кореша Липан. – Поначалу в одну сторону щеку волочило, теперь в обе. Ты, батька, не думай, он справится. Доля ему как мать родная.

Черт! Прав был Вендар, ну и дружина! Только жигана с нервным тиком на всю харю и не хватало...

- Спать отправляйся, – говорю я Шише. – Как стемнеет подойдешь ко мне за указаниями.

Ночь и первый день проходят тихо и умиротворенно, словно и нет никакой напряженности между конфликтующими партиями. По моему поручению Рыкуй с Шепетом провели тайный опрос части городского населения и выяснили, что людям в основном наплевать кто будет боярствовать в Вирове. Открыто против Рогволдовой воли не пойдет никто и помощи нам больше ждать неоткуда. Сами заварили, самим и хлебать.

Косорылый Шиша оказывается не в пример полезнее мелких шпионов. Утром второго отведенного нам дня, после очередного ночного дежурства у вражеского стана, докладывает, будто на Минаевом подворье творятся чудные дела. С приходом глухих сумерек кишит там непонятный народ. Кто-то уходит, кто-то приходит, перетаскивают что-то. А вот гриди полоцкой у Миная нет. И лошадей их нет. Ушли? Вряд ли, не доведя дело до конца, Минай позволит им покинуть Виров. Пошли навстречу Буру, чтобы задержать его возвращение? Это самый правдоподобный вариант. Мог бы иметь право на существование, будь Бур уже где-нибудь поблизости. Тут если по реке до Полоцка, говорят, дня три-четыре ходу. Плюс проведенное время в самом городе, да обратный путь. Итого около десяти дней. Минимум – неделя. Нет, рано для засады. Скорее всего перекрыли все выходы из города с приказом злопамятного Миная никого из моего разбойничьего десятка живым не выпускать.

Глава двадцать седьмая

Утром погода портится. Прохладный северо-восточный ветер потянул еще вечером. Окрепнув за ночь, к рассвету он приволакивает за собой черный фронт во все небо. Из низких, сплошных, без единого просвета туч, косой стеной лупит ливень. Мгновенно образовавшиеся в рыхлой пыли лужи закипают от быстрых, тяжелых капель. Исходя дрожащей рябью, начинают шириться, вбирать в себя бухнущие водой следы копыт и тележные колеи. На усадебном дворе растет озеро с дрожащей на ветру костлявой конструкцией колодезного журавля посередине.

Все живое шустро прячется под крыши и навесы. Мы с Гольцом, Невулом и Шепетом с началом ливня укрываемся в тереме. Липнем к окнам большой горницы лицезреть разгул стихии.

Снаружи очень неприятно. В сером воздухе мечутся сбитые ветром и ливнем листья, солома, ошметки разного мусора. Все это очень быстро прибивается холодными струями к земле у подножия частокола на южной стороне периметра ограды. Ветер пригоршнями с шумом швыряет в слюдяные окна крупные дождевые капли.

Смазливая, румяная девка чернавка приносит нам горячего сбитня и пряников. С улицы забегают в набухшей влагой одежде Козарь и Рыкуй. Топают грязными сапожищами по отскобленному до бела деревянному полу, встряхиваются как псы после купания, разбрасывают вокруг себя водяную пыль.

- Сторожей расставил? – спрашиваю Рыкуя, ревниво наблюдая как тот жадно цапает еще теплый пряник из общей мисы.

- Расставил, – отвечает, шумно проглатывая разжеванный кусок. – Я накидки им наши выдал. Сушиться вот только негде... Прикажи, Стяр, баню что ли растопить, заодно и помоемся.

«Баня это хорошо!» – думаю. Не помню когда сам мылся. Хотя, нет, помню... Душ принимал перед тем как отправиться в тот чертов шалман. Здесь только в реке купался, мимо бань проходил несколько раз. Они тут исключительно «черные», представляют собой неглубокую полуземлянку со срубом в несколько венцов, с низкой дверцей, в которую чуть ли не на карачках. Посередине – очаг, камнями обложенный, да кадка с водой. Горячий дым выходит наружу через продухи в крыше, вместо привычных мне полатей в два яруса, греются на обычных лавках, водичку на жаркие камни поплескивая... Эх! Славно бы баньку...

С тех пор как боярыня Любослава отшила Миная и снова ударилась в затворничество, я принял на себя всю полноту власти в боярской усадьбе. Ранг десятника обязывает блюсти должный порядок и не допускать анархии. Я и ключи от кладовых у Рыкуя отобрал, нечего без моего ведома шарить, у меня там казна, как никак. Потребует боярыня, да хоть тот же Завид, когда очнется, отдам без звука, а пока – я здесь хозяин. Так что баньку истопить приказать могу влегкую...

В горницу вваливается встревоженный, мокрый до нитки Липан. Утерев лицо широченной ладонью, сообщает, что улыбчивого до неприличия Шиши до сих пор нет. Давно бы ему вернуться, два предыдущих раза к этому времени всегда бывал уже в усадьбе с обстоятельным рассказом о том, что ему удалось наползать за ночь вокруг дома Миная, а сегодня все никак не придет.

Таким взволнованным я Липана еще не видел. Даром, что здоровый как динозавр, внутреннюю тряску не так уж и заметно.

- Непогоду пережидает где-нибудь, – говорю, дабы сбить градус напряжения. – Или загулял твой Шиша, пропьется – притащится, не переживай, садись-ка лучше закуси пряничком.

Липан в ответ головой качает, уж он своих парней знает как старик нажитые годами болячки, если не прибыл Шиша вовремя, значит что-то с ним стряслось.

Махнув на нас рукой, Липан выходит из терема, с треском лупит дверью.

Шум дождя начинает потихоньку стихать и, отбив последнюю заторможенную дробь, скоро совсем смолкает. Измученная засушливым летом почва жадно впитывает влагу, лужи тают на глазах, ползут куда-то выбитые дождем из утоптанной супеси длинные, истонченные черви.

Нахожу Тихоньку и склоняю к полезному труду: пусть сбегает, поглядит что там у Миная да как, заодно Шишу поищет, нечего по терему слоняться без дела и присмотра.

А без присмотра потому, что первую половину своей пока еще короткой жизни провел Тихонька с мамками и няньками на женской половине терема, вторую содержался уже при отце. Был у Тихоньки и свой пестун – специально приставленный для воспитания будущего воина зрелый и мудрый муж. Того дядьку Бур с собой в посольство забрал, а матери сейчас не до него, вижу – мается боярский отпрыск без наставлений старших товарищей, вот и прибрал его к рукам от греха.

После принятия полуденной пищи в трапезной снова отправляюсь к бабке Данье. Она заменяет мазь на какой-то резко пахнущий бальзам и долго втирает сильными пальцами в мое многострадальное копыто. Бинтует уже не так туго и говорит, что через день-другой смогу осторожно наступать, пробовать ходить на двух ногах, а не на ноге и палке.

Еще одна хорошая новость – только что оклемался Завид. Сегодня ему впервые после операции вместо смоченной в молоке и меде тряпичной соски дали пожевать хлеба.

- Выдюжил, – со вздохом облегченья говорит Данья. – Хвала Роду! И Дохоту! Ну что за знахарь у нас, цены ему нету! Не прознал бы князь – заберет к себе!

Чтобы Завиду встать с ложа речи пока не идет, потеряно слишком много сил. Живет по эту сторону Кромки и то ладно...

Вернувшиеся к вечеру голодные и мокрые Тихонька с другом докладывают, что на дворе у Миная все спокойно, все идет своим чередом, ровно так, как и шло два до этого. Ничего нового или необычного они в светлое время суток там не наглядели. Гриди полоцкой как не было, так и нет, болтается пяток урманов да малочисленная дворня по своим обычным делам снует. Изредка приходят какие-то дядьки, заскакивают ненадолго в дом и почти сразу уходят.

Шишу они ни в городе, ни возле Минаевого жилища не видели.

Как оказалось запасы небесных вод с выплеснутым утренним ливнем отнюдь не иссякли. Перед заходом солнца снова полил дождь, скоро перейдя из быстрой фазы в медленную, затяжную морось. В мире и на душе делается уныло и безотчетно грустно, чуть ли не физически ощущаю как острые зубища зеленой тоски впиваются в мой загорелый загривок. Вдруг захотелось праздника, такого, чтоб порвали три баяна...

Велю Гольцу разыскать Кокована и немедленно доставить сказителя в усадьбу.

По моей просьбе и с согласия боярыни мужики режут кабанчика. Разделанную тушу кусками жарим на открытом огне под большим навесом для телег. Противный дождичек полощет остаток вечера и всю ночь. Сидим в два ряда вокруг костра практически, до рассвета, жуем мясо, запиваем безалкогольным квасом, слушаем Кокована, сами поем под странный голос его гуслей. К слову, играет прохиндей не в пример лучше, чем в первый раз, когда я его услышал. Тут тебе и аккомпанемент под вокал и соло залихватские. Репетировал, наверно, усиленно. Видно, что Кокован без ума от своего нового репертуара, нравятся ему и «Варяг» и «Катюша» с «Черным вороном». После пятого прогона, подкидываю в массы парочку суперхитов моего времени и уже далеко за полночь усадьба полнится многоголосым хором, ревущим: «Комбат, батяня, батяня, комбат!» и старательно выводящим: «Выйду ночью в поле с конем....»

Я с наслаждением пою громче всех, переживая необычайный подъем и чувство единения с вверенной мне сводной дружиной. Веселья особого нет, вокруг себя вижу сплошь одухотворенные и серьезные лица, зато удается отогнать на почтительное расстояние тварь-тоску. Подтянувшихся на чарующие звуки музыки сторожей, в основном из Бадаевых воев, отправляю по местам с обещанием обязательно спеть вместе с ними, когда минует тревожная пора.

Сытый, уставший народ начинает расползаться в поисках местечка для ночлега. У костра из неспящих со мной Голец, Невул и Липан, еще пять человек дрыхнут полулежа рядом.

- Что, батька, думаешь – быть сече? – спрашивает Голец притворно ленивым голосом.

- Поглядим, – говорю уклончиво. – Не хотелось бы. Давайте-ка, братцы, тоже поспим, лезьте в телеги, вон в тех сено постелено, устроимся как-нибудь.

Утром в серой дерюге небосвода появляются рваные прорехи, в которые сначала застенчиво, а потом бесцеремонно ввинчиваются щупальца солнечного спрута. Все еще сильный ветер окончательно разрывает некогда цельное полотнище сплошных туч на тысячи лоскутов, которые теперь похожи на осколки грязного весеннего ледяного крошева, плывущего по холодной воде. За час до полудня небо практически полностью очищается, а солнце вновь принимается греть по южному горячо. Соломенные крыши сараев исходят жидким паром, листва блестит, точно навощенная. Запахи стоят просто убийственные.

Работные бабы собирают по усадьбе у кого что есть сырого из одежды, развешивают на солнышке. Из терема выходит знахарь Дохот, поправив на плече сумку на длинной лямке, слезливо щурится в небо и мелким, торопливым шагом покидает усадьбу как тот, сделавший свое дело мавр.

После обеда отправляю пацанву следить за дорогой, нельзя, чтобы появление Миная застало нас врасплох. Полагаю, задержанный дождем, он не заставит себя долго ждать. И точно: едва успеваю расставить по местам людей, слышится сигнальный свист с конюшенной крыши. Через три минуты прибегают мальчишки.

- Идет!

На сей раз на Минай предстает перед нами настоящим франтом. На нем коричневые полусапожки из мягкой, хорошей выделки кожи, с налипшей на подошвы грязью. Светло-серые онучи, перевязанные зелеными лентами – оборами, полосатые, многоскладчатые шаровары в красно-желтую полоску и малиновая, хитрым узорочьем шитая рубаха, подпоясанная желтым же поясом. Поверх рубахи темная накидка вроде плаща. На поясе кроме привычного ножа и кожаного кошеля – мошны еще и меч в дорогих ножнах. Пальцы в золотых перстнях, на шее толстенная голдовая цепка – гривна. Голову с усами то ли подстриг, то ли просто помыл, смотрятся свежо. Ни дать, ни взять – уважаемый человек, авторитет. Красавец мужчина. Такому попробуй откажи.

Воротная стража из самых отъявленных Липановых дулебов радушно распахивает обе створки, запуская на двор не две, а уже три, ломящиеся от поклажи повозки. Колеса тележные большие, тяжелые, без спиц, сбиты из цельных досок. Кажется, что они вообще не способны вращаться.

Предотвратить творящееся самоуправство сразу я не успеваю, разворачивать теперь только народ смешить. Машу руками, кричу: «Влево отгоняй, возле ограды ставь, возниц взашей, запирай воротай!»

На решительных лицах мужиков читается твердое нежелание и на этот раз выпускать добро с подворья. Вот черти, думаю, с этих станется, нищего разуют...

С расправленными плечами и выпяченным вперед животом Минай гордым павианом пересекает усадебный двор. Так и пышет уверенностью, глаза сверкают как у кота, почуявшего флакон с валерианкой. Не иначе, об отказе и не помышляет.

Вот сейчас мы тебя удивим!

Подниматься на крыльцо Минай не стал, останавливается перед ним посередке, засовывает большие пальцы под ремень, стоит неподвижный как памятник. Ждет, внимания ни на кого не обращает.

Посылают в терем за хозяйкой. Я с Гольцом и Рыкуем подхожу ближе к Минаю.

Боярыня Любослава входит на крыльцо точно на эшафот. Ее голова по самые брови укрыта плотным темно-серым платком. Лицо кажется исхудалым и нездоровым как после тифа, под лихорадочно горящими глазами вспухли наплаканные синяки.

Мелькнула и испуганно исчезла в дверях фигура боярской дочки, в глубине терема послышался плач ребенка. К окнам приникли любопытствующие лица.

Минай, подобрав левой рукой плащ на животе, совершает неожиданно глубокий наклон, пальцами правой касаясь земли. Глядя на Любославу снизу вверх, говорит мягким голосом:

- Исполать тебе, краса Любославушка! Вот и вышел срок нашего уговора! Пришел я узнать: после положенных дней скорби по усопшему мужу, согласишься ли стать моей женой? Ты уж прости, что тороплю с ответом, для меня это очень важно, ждать дольше не могу и причин этому очень много.

После двухминутной паузы с болезненным стоном и, как мне кажется, с наслаждением Любослава рвет с головы платок. Встряхивает освободившимися, неаккуратно и очень коротко остриженными волосами, глядит с упрямым, отчаянным вызовом.

Минай отворачивает голову, точно его ударили по щеке. Голец возле моего уха удивленно присвистывает. Я толкаю его локтем.

- Чего это она? – спрашиваю шепотом. – Зачем косу отстригла?

Сожгла косу. Не хочет она больше замуж. Свататься к ней теперь до-о-лго никто не сможет. В глазах моего верного денщика мелькает огонек восхищения. Судя по всему не каждая баба здесь решается на такую радикальную меру. Замечаю вокруг еще не мало отвисших в удивлении челюстей.

Руки боярыни безвольно опущены, словно у неживой, шевелятся только посиневшие губы.

- Не пойду я за тебя, Минай. Никогда! Буду по мужу убиенному жизнь догоревывать. Уходи.

Переварив произошедшее, Минай быстро берет себя в руки.

- Ну гляди, Любослава, я как лучше хотел. Больше предлагать не стану – сама приползешь!

Последние слова заглушаются стуком закрывающейся за боярыней двери. Обвисает живот, на ладонь удлиняются усища. Отодвинув плечом с дороги Рыкуя, ни разу не обернувшись, окончательно отвергнутый Минай медленно покидает двор. Дулебы спешно закрывают за ним калитку.

Вот те раз, думаю. Какова Любослава-то...

Мой задумчивый взгляд мой падает на груженые дарами телеги. Посрамленный Минай забыл или не захотел их забирать. Кое кто уже кидается потрошить добро. Я ковыляю к телегам и отгоняю нетерпеливых костылем.

- Вас что ли замуж звали? Вот хозяин обоза за ним вернется, погляжу я на вас...

- Дык, мы ж того, пощиплем малость и все... – оправдывается Криня.

- Я те пощиплю! А ну, кыш отсюда! Козарь, приглядывай тут.

Над подворьем разлетается крик:

- Побереги-и-и-сь!

Инстинктивно вжимаю голову в плечи и вижу как усадебную ограду по высокой траектории перелетает грязный мешок с чем то тяжелым внутри, глухо бухается оземь и остается лежать в сырой траве. Первым к нему подскакивает Жила, сначала осторожно тычет в мешок древком копья, затем вытряхивает себе под ноги человеческую голову с трудноузнаваемым, изжелта-серым ликом пропавшего давеча Шиши. Напитанные кровью волосы черной коркой прилипли к щекам, вместо глаз слепыми ямами зияют глубокие темные омуты. И навеки застывшая улыбка...

Меня передергивает. Вот суки... фашисты древневековые...

Жаль бродягу Гуинплена. Ловкий был малый. Доловчился, самого как барсука скрали... голову отчикали и глаза вырезали, чтобы не подсматривал за чем не положено. Твари...

- Это предупреждение, – севшим голосом говорит Рыкуй. – Урманы поработали, они такие штуки проворачивать большие мастаки.

- Предупреждение? – я готов взорваться. – А если б боярыня согласилась?

- Выбросили бы голову и вся недолга, или свиньям скормили, не холодец же из нее варить.

Вполне логично. А чего еще ждать? Случилось то, что должно было случится. Минай вежливо и бесповоротно послан, все до сих пор под впечатлением, по углам шушукаются. Наивно было предполагать, что он возьмет и утрется.

- Ну и дела-а! – тянет Голец. – Может еще кабанчика зажарим, а, батька?

- Понравилось? – спрашиваю. – Смотри щека треснет от халявы.

- Я ж для всех, не для себя. Все равно Минаю перепадет.

Ах, вон ты куда клонишь! Сожрать и выпить все, чтобы врагу не досталось? Ну уж нет. Неудачный моментец для пиршества. Ясно, что Минай своего позора так не оставит. Вены себе резать он явно не станет, а вот гадость какую-нибудь выкинуть еще вполне сможет. Самое интересное только начинается. Когда подойдет Бур? Сможем ли еще день-два простоять? Голец, вот, похоже, на это не рассчитывает, но вновь обуявшее его желание слинять категорически отрицает.

- Что ты, батька, я с тобой!

Даже ладонь к сердцу прикладывает шельмец.

Собираю актив. Ночка предстоит трудная. Если Минай решится на штурм, случится это может только по темну. Распределяем дежурство по десяткам. Мне с разбойниками достается время сразу после полуночи до рассвета, когда нас должен будет сменить Козарь со своими людьми. На дворе прошу без надобности не мелькать, огня не жечь, хмельного не пить, доспех надеть всем даже тем, кто отдыхает, глядеть на постах в оба.

Быстро проходит тихий вечер, порадовав красивым малиновым закатом, так же быстро темнеет, затихают птицы, не спят лишь упорные сверчки, пилящие невидимую струну где-то у амбара.

С Невулом и Гольцом дежурим на крыльце. Договариваюсь с Гольцом, что будет бегать время от времени проверять сторожей и в сараи к спящим заглядывать. Вообще-то это командирская обязанность, но мне с моей ногой быстро и бесшумно не управиться.

Сидим на ступеньках. Голец с Невулом о чем то шепчутся внизу, а я вступаю в неравную схватку со сном. Ночные посиделки при костре сыграли со мной злую шутку. Примерно через час после полуночи слоновьи ножищи расшатанных внутренних биоритмов начинают методично втаптывать меня в глухую вату дремы. На виски давит, перед глазами вплывают красные круги, аж противно. Тру кончики ушей, щипаю сам себя за мягкие места, помогает не сильно. Чую – обмякаю, задеваю локтем прислоненное к бревнам теремного сруба короткое копье, оно с грохотом катится по ступеням, со звоном бьется в приставленный к перилам щит.

Подскакивает Голец.

- Поспи, батька, толкнем тебя, коли чего случится.

Я киваю. Все равно срубит, лучше добровольно кемарнуть, мне надо-то минут тридцать-сорок...

- В горницу ступай, ложись по-людски.

Уболтал, черт языкастый. Ничего, покараулят немного без меня, не маленькие, поди. С помощью верного костыля убираюсь с крыльца и ощупью падаю на лавку под окнами горницы, тотчас проваливаюсь в черноту сна, словно в бездонную пропасть...

- Вставай, Стяр, беда!

Издеваются что ли? Пяти минут не прошло уже за горло трясут...

С силой луплю по вцепившейся в мою шею руке и тут же подрываюсь как током жахнутый. Возле меня Голец тяжко сипитпосле быстрого бега.

- Что? – выдыхаю.

- Наших режут!

Опираясь вместо костыля на поданное Гольцом копьецо, мчусь к выходу. Слышу как снаружи кто-то с ритмичным сопением набегает из темноты. На крыльцо вносятся сразу с двух сторон. Толкаю изо всех сил от себя дверь, сношу таким нехитрым способом одного с ног, он летит навстречу с парапетом, кувыркается через него и падает вниз. В открытую дверь мечу наугад сулицу, слышен лязг, удар по дереву. Отбили. В темноте! Чужое дыхание совсем рядом. Рвут от меня дверь. Вытащенным заранее мечом рублю туда, попадаю по мягкому, с удовлетворением слышу спрятанный за стиснутыми зубами крик боли. Ответным ударом меч из моей руки выбивают, отшвыривают по ступеням прочь. Вижу светлое пятно лица под черной чашей шлема, рот ощерен как у дворового пса. Хлесткий хук, лицо отваливается. Различаю близкое пыхтенье позади. Повернуться для полноценного удара не успеваю, отмахиваюсь левой, попадаю по бугристой поверхности кольчуги. Разворачиваюсь, чтобы добавить. Кулак вонзается в возникшее предо мной потное лицо Вендара. И еще раз туда же. Мелькает мысль: а вот и гридь! Затем в затылке вспыхивает фонтан черных искр, разом затмевающий сознание.

Глава двадцать восьмая

Что за манера тут у них идиотская по затылку сзади лупить? Так ведь и убить можно! Мозг как субстанция чрезвычайно нежная подобного обращения на дух не выносит. Гораздо эффективнее и безопаснее для «клиента» – вдарить ребром ладони по шее в районе сонной, или под основание черепа, отключка на несколько минут гарантирована.

Сквозь ресницы оцениваю свое положение, и понимаю, что оно отнюдь не завидное. Поза у меня еще та: руки заведены назад, обнимают подпорный столб в сарае, копчик упирается в жесткую землю, задница затекла и требует немедленного вмешательства массажистки с сильными, но нежными руками, желательно приятной наружности.

Во рту явственно ощущается металлический привкус, должно быть, язык прокусил, когда меня по калгану приголубили.

Господи, да что ж так неудобно!

Разлепляю до конца глаза и упираюсь взглядом в знакомые короткие коричневые сапожки. Промаргиваю отяжелевшие веки.

- Что, пес, проснулся?

И голос знакомый. А сапожки в кровавых разводах...

Сколько это я в ауте пробыл? Светло уже...

Взгляд скользит от сапожек вверх по одежде до самых пышных усов что я в жизни видел. Сколько он тут стоит, ведь никаких шагов слышно не было?Инстинктивно подбираю, насколько это возможно, ноги.

- Проснулся, – удовлетворенно заключает Минай. – Да не в том месте, в каком хотел бы, верно?

И хихикает меленько.

- Давал я тебе возможность уйти. Дороги мы перекрыли, но ты бы прошел, я знаю. Ты же настырный, да? Упрямый. Прешь как оскопленный бык в ярме, дороги не различая.

В голосе Миная странная смесь из уважения, презрения и жалости.

- Ага, прикинь как со мной мать мучилась, – говорю, с усилием выталкивая словно клеем обмазанным языком каждое слово.

- Дурень ты. Все же хорошо было, дружили почти. Только не ври, что не помнишь ничего, все ты помнишь. Тать, он тать и есть, веры вашему брату никакой. Что ты, что Тихарь, оба одинаковые. Без кнута и веревки сладу с вами нет.

Моя гипотеза о давнем знакомстве Стяра и Миная железно подтверждается. Не исключено, что мой прототип вместе с Минаем принимал непосредственное участие в разработке плана нападения на купеческий караван. В таком разрезе я, как Стяр, не оправдал возложенных надежд ни на полпроцента.

- Что теперь? – спрашиваю, кривясь в наигранной усмешке.

Минай складывает толстые руки на груди, нависает как мясник над ягненком.

- На кол сажать буду. Ме-е-дленно. За то что восстание против князя чинил, народ подстрекал дани не сдавать, боярских людей призывал бить. Да мало ли за что? Был бы кол, задница найдется. А кольев у меня полно, на всю твою ватагу хватит. Сам буду делать. Я умею, честно! Ты не знал? Ну что ты... Я тебе покажу, должно понравиться. Жиром смажу как положено, но не шибко густо и слишком остро тесать не буду, чтобы колышек махом нутро твое гнилое не проскочил. Кончик из глотки на два вершка как положено сам на него сможешь взглянуть, если дотерпишь. А ты дотерпи, порадуй боярина, хоть что-то по-людски сделай.

- Не боярин ты мне, паскудник мутнорылый, – цежу сквозь сведенные ненавистью зубы.

- Тебе – не боярин, – шевелит усами Минай. – А вот городку этому и двум десяткам весей еще какой боярин. Я Рогволду обещал земли его раздвинуть. За счет своего удела. Мы же крайние, между нами и Смоленском по лесам еще много безданных людишек сидит, надо бы их к одному концу привесть, как думаешь?

Я мычу нечто несвязное, означающее, что мне до лампочки куда и кого он собирается приводить.

- А коса, ну что – коса? Отрастет коса. Поди не чернавка безродная, чтоб остриженной ходить. Стерпится – слюбится. И чего ты в Бура этого вцепился? Был бы со мной, горя бы не ведал. Он ведь бестолковый, Бур твой. Рогволд его прогонит от себя как щенка ненужного, если в духе будет, может десятникомв дружину принять, большего не достоин. Встретить я его сумею, не переживай. Встречу как положено, по-родственному.

Щеки Миная подрагивают то ли от волнения, то ли от обиды. Хвост ему Бур прищемил будь здоров. Единственную ошибку сотворил – не стоило деятеля этого живым брать на озере, уж как-нибудь перед батей отчитался...

- Ты думал я людей не соберу? – продолжает себя хвалить себя Минай. – Думал – пьет Минай на радостях мед хмельной бочками? Пил. Бочками пил. Но и дело делать не забывал. Кого угрозой, кого посулами собрал народец. Перебили вы много, ничего не скажу. Особенно твой долговязый стрелец, бьющий без промаха. Сущий зверь! И этот огромный дулеб с ослопом, молотил моих точно кузнец крицу, пока стрелу в спину не всадили. Даже ты удивил, нос полоцкому десятнику на щеку свернул, бабка Данья еле вправила. А он все хвастал, мол, на кулаках никто из нашей дыры его даже ни разу ударить не изловчится. За оградой от меня хотел схорониться? Решил – неумному Минаю никто не сможет калиточку ночью отворить? Зачем тебе это надо было? Не понимаю! Ты ведь молодой, мог до седых волос дожить припеваючи, ушел бы, глядишь, поладили с тобой. Я и послать к тебе хотел, да сказали – бесполезно...

Я надолго зажмуриваюсь. Неужели один остался? Неужто всех моих парней порешили шестерки этого чокнутого упыря? И Невула и Гольца и Липана, которого я уже привык считать своим...

Во многих фильмах соответствующего жанра хитрый злодей, заполучив в свои лапы храброго героя, вместо того, чтобы сразу прикончить, с кровожадным прищуром обожает витиевато объяснить бедолаге в чем тот, собственно, не прав и за что его сейчас будут мочить. К моему удивлению, со мной сейчас происходит нечто подобное. Вроде бы и пообвыкся уже я здесь и убить хотели не раз, не в диковинку, но к такому напрягу готов не будешь стопроцентно никогда. Это в кино герой каждый раз чудесным образом изворачивается и в итоге побеждает, а тут впереди маячит совершенно реальный кол – самое мерзкое, постыдное и блевотное орудие пыточного арсенала средневековья, какое только могу себе представить. Руки связаны крепко, за дверью, наверняка, охрана. Похоже, влип на этот раз основательно.

Чертов усатый маньяк...

- Чего ты там шепчешь, не слышу?

Совладав с крепкими чувствами, поднимаю на него глаза.

- Скажи, Минай, куда ты жинку свою денешь, когда Любославу за себя возьмешь? Прогонишь или задушишь втихаря?

Мой вопрос так веселит ненастоящего дядюшку Рваного, что я невольно чувствую себя дипломированным комиком.

- Совсем шальной? Зачем сразу – душить? Старая жена как хорошая собака: обученная, верная, а прогонишь – дорогу в свою конуру завсегда отыщет. Вот и будет старый дом сторожить пока я терем боярский обживать буду. Понял, ты, тать неумытый? Ну, не стану более беспокоить. Да и некогда мне. Готовься поутру в Навь. Отведу я на тебе душеньку, ох, отведу...

Жаль рот пересох, плюнуть в него нечем.

Уже в дверях Минай оборачивается.

- Кормить и поить тебя я запретил. Чтоб кол не изгадил, сам понимаешь, ты у меня не один.

После таких заяв есть и не хочется, да и тошнит меня что-то, по ходу еще один сотряс заработал. А вот пару литров кваску холодного я, пожалуй, сейчас высадил бы.

Вот интересно: почему именно утром? Хочет, чтоб я промариновался или на самом деле некогда? Если выбирать, то конечно, завтра утром предпочтительнее. Впереди почти целый день и долгая ночь жизни. У Бура с Мишей достаточно времени чтобы вернуться, навести тут порядок и обезопасить мою пятую точку от проникновения инородного древесного тела.Времени уйма, но что-то мне подсказывает – не успеет Мишаня снова меня спасти.

Не особо греет даже перспектива после мучительной смерти оказаться дома, в своем времени. Может эта чертова временная аномалия, в которую мы с Мишей угодили, именно так и срабатывает? А может это не аномалия вовсе, а как у индусов – переселение душ после кончины? Тогда вообще не факт, что в следующий раз я не окажусь в теле какого-нибудь енота...

От нечего делать перебираю в уме варианты кто исхитрился организовать мою встречу с отесанным колом. Так-с... возле самих ворот дежурил Криня. Однорукий Рыкуй, так не желавший драться с полоцкими, сидел в кустах у конюшни, неподалеку от телег с Минаевыми подарками. Шепет прятался в укромной засидке позади терема, рядом с дровником. Еще двое из теремной дворни сидели у выгребной ямы в дальнем конце подворья и за амбаром. В принципе открыть калитку мог любой из них. Мог вообще любой, кто бы очень захотел и мне сразу кажется уже не важным кто это сделал, свой или вылезший испод тюков с подарками засланец, хотя Козарь при мне тщательно прошмонал телеги...

Сам виноват, слишком им всем доверял. Недаром говорят, что самые неприступные крепости берутся изнутри. Изменник – универсальный ключ в умелых руках.Понятно, что сразу все не могут быть предателями. Минай сказал я у него не один, значит, не всех перебили, томятся еще по темным углам мои боевые соратники в ожидании страшной расправы.

Мысли начинают перескакивать с одной на другую. Где Голец? Что с Любославой? Попить бы... Гнида усатая... Мне б шпалер какой, да патронов обоймы три...

Запах гари щекочущим змием робко вползает в ноздри, заставляя все чувства обостриться. Знать барбекю в честь победы готовят или коптить живьем кого из наших надумали. С них станется...

Через несколько минут запах дыма усиливается до тревожного понимания, что это ни разу не шашлык и не экзекуция пленных через сожжение, уж больно густой запах горящего древа, насыщенный. В щели сарая, красиво играя на свету с летающими в воздухе пылинками, потек кудрявый, пахучий туман. Он потихоньку сгущается, заполняет пространство и вскоре повисает сплошной, но пока еще легкой пеленой.

Горит снаружи. Что-то большое горит. Вон народ уже орать начал, суетиться... Черт, да там серьезно все... Слышен низкий, басовитый гул большого пожара и треск разрываемого огнем дерева, жаркое зарево заливает усадьбу, словно устав прятаться за тучевой хмурью солнышко решило выкатиться прямо на двор.

Мамочка родная! Эдак я и до кола не дотяну, не порадую старика Миная своими корчами.

Начинает меня от этого малоприятного факта потряхивать. Не от упущенной возможности угодить Минаю, а от предстоящей мучительной гибели путем удушья или сгорания заживо когда мой сарайчик займется таким же ярким пламенем.

Насколько хватает гибкости моей шее, оглядываю свое узилище, в котором взгляду ровным счетом не за что зацепиться. Хлам для хозяйственных нужд: тележные колеса у стен, над ними развешены упряжь и хомуты, ремни какие-то, веревки, деревянные грабли и вилы по углам. Острорежущего или колющего инструмента в прямой досягаемости моих ног не обнаруживаю, что приводит меня к мысли начать в панике звать на помощь. Кол будет завтра, а дым вот он, в грудь лезет, на воле его ветерком разгоняет, а в этой хибаре он, сволочь, злонамеренно концентрируется.

- Помогите!

После первой пробы голоса кричу уже в полную силу:

- Помогите! Откройте! Ау-у-у! Эй, твари-и-и! На помощь! А-а-а-а...

Связки сорвал оравши, увлеченный мерами по своему спасению, сразу не различаю шорох над головой. Поворачиваюсь только когда сверху на темя просыпается пыльная соломенная шелуха.

- Стяр! Стяр! Батька! Да не ори ты так! Там не слышит никто...

Не думал, что когда-нибудь буду так счастлив слышать этот голос. Настоящий денщик вверенного ему патрона из самой преисподней вытащить обязан.

Солома с крыши продолжает сыпаться мне в глаза. Голец руками споро увеличивает щель в кровле между продольных жердей, лезет внутрь ногами вперед.

- Ты что, терем подпалил, чудила? – спрашиваю, озаренный внезапной догадкой, пока Голец с обезьяньей ловкостью спускается с высоты на землю.

- Ага! – по его лицу ползет самодовольная лыба. – Полыхает как лучина! Заливают, колодец весь вычерпают хрен зальют!

- Ну ты даешь! Как сумел-то?

- Когда зашумели, я в подвал нырнул, под лестницей крышка есть. Была... Прятался поначалу, потом смекнул, что скоро полезут и найдут. В горшках масло хранилось, я его разлил, разбрызгал везде и поджег, чего там уметь? Когда дым наверх повалил, внизу уже жар стоял как в кузнечном горне. Они дверцу наружную топорами выставили, так и вовсе заполыхало точно в пекле Ящеровом!

Конопатая физиономия Гольца так и светится неподдельным восторгом и гордостью за самого себя.

Насчет пекла даже не сомневаюсь, в тех закромах помимо железяк было чему погореть...

- Детей и женщин вывели?

- А ты не слышишь? Визжат как свинки, платья с перинами оплакивают!

- Дурак ты, братец, – констатирую с сожалением.

- Я – дурак? Благодар тебе, Стяр! – Голец обиженно выпячивает нижнюю губу. – Не ожидал. Я ведь и уйти могу, а Минай очухается да про кол твой обязательно вспомнит, если огонь с терема раньше по клетям не разбежится. Оставайся, чего тебе с дураком-то...

- Дурак и есть. Режь веревки, не ной как баба! Еще раз вздумаешь на своего атамана щеки надуть – выпорю. Понял?

Голец молча срезает с меня веревки, по упрямому выражению лица вижу, что мою угрозу он принял близко к сердцу. Вот стервец! Красного петуха в казенную недвижимость подпустил, где теперь боярин вировский проживать изволит не совсем понятно. Нагадил так нагадил!

Подсаживаю Гольца обратно под потолок. Он ужом вкручивается в голубую дыру, свешивается ко мне с вытянутой рукой. Опираясь ногами на приставленное к столбу тележное колесо, хватаюсь за его предплечье, с кряхтеньем вытягиваюсь на свет божий.

Приникаем ничком к соломенной крыше.

Огромным пионерским костром полыхает боярский терем. За пятьдесят метров пышет от него как от доменной печи, лицу становится жарко. Внизу с красными от дыма глазами с криками мечутся человек сорок. Выделяется фигура Миная, поделившего людей на две группы. Одна в составе десятка мускулистых мужиков облепив колодец, скидывает в бездну зараз по три-четыре кадки, в ручную тянет наверх веревки, переливает в ведра. Самые проворные с ведрами и ковшами с силой вколачивают воду в заполненные пламенем глазницы окон, в бушующий прямо на крыльце огонь.

С треском занимается тесовая крыша, летят искры.

Сдается мне тут профессиональных пожарных расчетов с машинами и шлангами штуки три надо и то не факт, что спасут. Прикидываю, что очень скоро и эти додумаются, что отливать терем уже бесполезно, бросятся плескать воду на клети и сараи с остатками добра.

Хорошо пылает, однако... Такими темпами и весь городишко погореть может. Дождик хоть и собирается, но когда он будет – неизвестно.

- Валить надо и очень быстро, – говорю Гольцу. – Сейчас тут гореть все будет. Наши живые еще есть?

- В амбаре кого-то держат. Я поначалу думал – тебя, хорошо, остальные клети проверить решил, услыхал как ты блажишь.

Амбар в противоположной стороне подворья. Голец говорит, что, прячась за дворовыми постройками, перебегая от одной к другой, пока все заняты пожаром, а усадьбу заволокло дымом, можно проскочить.

Слезаем с крыши позади сарая. С осторожностью опираясь на больную ногу, замечаю поползший шов на голенище. Из-за повязки увеличенная в объеме конечность требовала простора, прыгать в тряпках я наотрез отказался и просил Шепета раздобыть для меня один сапог на три-четыре размера больше.

Пригнувшись, дерганной иноходью устремляюсь за Гольцом. Дым пожара, придавленный низкими облаками к земле, в небо уходить не торопится, катит черными с проседью волнами во все стороны, клубится над крышами сараев. Передвигаемся от постройки к постройке со всеми предосторожностями, ногу берегу, стараюсь наступать как можно аккуратнее.

- Кто усадьбу Минаю сдал знаешь? – спрашиваю, прислонившись спиной к углу тележного навеса для секундного отдыха.

- Знаю. Друг твой одноглазый.

- Шепет? – переспрашиваю с удивлением. Хотя чему тут удивляться – сам гнилой и сапог такой же подсунул падла...

Дергаем дальше. Теперь мы на полпути к амбару, еще немного и доберемся до своих. Едкий дым уже повсюду, рожи у нас с Гольцом делаются смуглыми как у арабов. Присаживаемся перед предпоследней перебежкой по самому большому открытому месту.

- Рыкуй где?

- Урманы убили, – отвечает Голец таким голосом будто речь о раздавленной лягушке. – О, вот этот и убил!

Инстинктивно пригнувшись, смотрю в указанном направлении.

В дальнем углу боярского подворья, у молодого дубка подле помойной ямы в обрамлении густого кустарника, на разворошенном стожке старого сена трясется, собравшись в испуганный комок растелешенная девка. Сорванная с нее одежда втоптана в грязь, на выпачканном сажей лице сверкают расширенные от ужаса глазюки. Над ней, обеими руками отмахиваясь от жирных зеленых мух, со спущенными портами возвышается наш старый знакомый. Его своеобразную, коренастую фигуру я из тысячи узнаю, помнится не так давно помешал ему Головач со мной расправиться. Хорош, наверно, на мечах, сученок, в салат нас всех порубит если за свои клинки успеет схватиться.

Вопреки опасности, ноги сами несут меня к месту назревающего акта насилия.

А девка хорошая! Та, что пирожки нам в тереме подавала. Глазастенькая. Не знаю как у нее с моральными устоями, но с этим урманом явно ни о чем таком не договаривалась. Меня увидела – обомлела, но виду не подает, глаза сразу отводит. И это правильно...

Крики от сгораемого на корню боярского терема сюда долетают практически без помех. Среди общего гвалта выделяется зычный, руководящий рев Миная. Кому пожар, а кому сладенького подавай. Подбираюсь к занятому лицезрением нагой, беззащитной жертвы мужику сзади с сильнейшим желанием разорвать на куски. Жаль в руках пусто.

- Эй, Харан...

Оборачивается урман стремительно, будто стоял и ждал окрика. Поверх кожаного, шитого квадратными железками кожуха на широкие плечи накинут кусок медвежьей шкуры, шея блестит от обильного потовыделения. От него пышет свежей сивухой как от бочки испод хмельной медовухи. Рожа злая, брови сдвинуты, глубокопосаженные карие глаза завешены сальными прядями давно не мытых волос. Недоволен, что помешали нехорошую статью себе нарисовать.

- Ты не упаришься в мехах? – интересуюсь в упор.

Харан кидает быстрый взор вправо на пояс мечами, скинутый впопыхах под ноги. Меня он пониже, что вкупе с особой урманской спесью заставляет его слегка приподнять подбородок. Вкладываюсь в удар как в последний. Слышу хруст и чувствую костяшками податливый хрящ за вминаемым в горло кадыком. Урмана отшвыривает на проворно увернувшуюся от тяжелого подарка девку. Зажимая руками шею, он громко хрипит и страшно вращает вылезшими из орбит белыми шарами глаз. Жилистые, волосатые ноги молотят серую грязь, от недостатка кислорода в легких его лицо краснеет и делается одутловатым, будто насосом накачали под кожу воздух. Спасенная девка шарахается в сторону, торопливо собирает остатки своей одежды. Попытавшись встать, урман натужно сипит, падает, беспомощно переворачивается голым естеством вниз и замирает в неприличной позе.

- Пошли с нами, – говорю чернавке. – Стремно здесь, обидеть могут.

Глава двадцать девятая

Напуганная до смерти, трясущаяся девка на карачках кидается подбирать свою одежду растрепанную нетерпеливым Хараном в лоскуты. Я мимоходом отмечаю какое у нее крепкое, белое тело, точно у мраморной статуи античной богини Афродиты. Ни малейшего намека на загар.

Голец цапает с земли двойной пояс с мечами и делает движение к покойнику с недвусмысленным намерением избавить от ненужных ему на том свете вещей и шмоток.

- Брось, – говорю. – Идти надо, не успеем. Дай ей лучше свою рубаху.

Голец с сожалением отступает от Харана, зато без всякого сожаления стягивает с себя верхнюю рубаху и протягивает девке. Стоит, нагло пялится на обнаженную девичью спину, пока чернавка ловко надевает мужскую одежду. По одобрительной улыбке понимаю, что девка Гольцу нравится и мое решение взять ее с собой оценивается крайне положительно.

Со стороны терема раздается треск и грохот катящихся бревен, перекрывающий слаженные мужские крики. Я подпрыгиваю от неожиданности: вроде бы рановато терему развалиться, не прогорело еще...

- Амбар баграми раскатывают, – поясняет глазастый Голец. – Наших, стало быть, должны из него вывести...

Хм, не факт! Ребята Миная ничего и никому не должны. А амбар разбирают – правильно делают. Поднявшийся ветерок тянет от нас как раз через терем в сторону амбара, запылают хозпостройки – жди в городе беды, исходящая сухим треском теремная крыша уже сыпет искрами как бенгальский огонь. Им сейчас нужно не позволить огню разыграться, отнять у него пищу, пускай терем дожирает и успокаивается на этом, десятки городских домов дороже одной боярской хибары.

Посылаю Гольца проверить точно ли не дадут людям сгореть заживо, сам со спасенной от любви по принуждению девкой пробираюсь в тылы подворья к ограде, перебравшись через которую, мы бы попали на небольшой пустырь, с двух сторон ограниченный складами одной из бочечных мастерских.

Далеко не богатырского сложения Голец, а все же рубаха его девке дюже велика, много ниже колен и рукава длинноваты. Трясти ее перестает, на щеках начинает играть привычный румянец. Полутораметровая коса толщиной с батон докторской перекинута через плечо на грудь, серые, лучистые глаза доверчиво встречают мой прямой взгляд.

- Звать как?

- Младина. Млада.

Спрашиваю что с боярыней, видела ли, говорит – видела как только начался пробиваться из подвала огонь, потом побежала за ведрами в дальнюю подклеть, а там до нее докопался сладострастный урман, поволок на задки.

- Есть куда пойти в городе?

- С вами пойду, если не прогонишь.

Я жму плечами: как хочешь, мол.

Возвратившийся Голец докладывает:

- Там пятеро дулебов, Козарь и Невул с Жилой. Всех со связанными руками вытолкали за ворота, посадили на землю, возле них двое полоцких.

Вот и чудненько! Минаю сегодня уже явно не до разборок с пленными, как впрочем и завтра, так что времени у нас – вагон и маленькая тележка, осталось придумать как этим временем грамотнее распорядиться.

Неплохо бы как-нибудь ускорить Бура да нету крыльев дабы долететь и поторопить его в пути. Еще одну бригаду для борьбы с Минаем в свете последних событий мне не собрать. Остается одно – дожидаться возвращения Бура с Мишей и предупредить их о случившемся, чтобы с маху в дерьмо не вляпались. Справедливо рассудив, что ушедшее в Полоцк посольство возвращаться будет тем же способом – по воде, решаю держаться поближе к причалам, чтобы первым встретить и обсказать обстановку.

Подсаживаю Гольца на трехметровую ограду. Он ловко перемахивает через нее, раздается глухой звук встречи Гольцовых ног с землей. Наступает очередь Младины, которая озадаченно сопит, когда мои ладони подпихивают неожиданно теплое, упругое и мягкое одновременно девичье седалище кверху. Поднимаю как на лифте, ей остается лишь ухватиться за край и перевалиться на ту сторону. Целомудренно отвожу взгляд от открывшегося снизу дивного вида на аппетитные женские прелести. Начинаю быстро связывать из Харановых ремней нечто вроде накидной удавки. Первым же метким броском цепляю петлю на заостренном конце вертикального бревна усадебной ограды. Подтягиваюсь на руках, рывком хватаюсь за гребень. Теперь самое трудное – спуститься. Прыгать не могу, намятая нога болит все сильнее, поэтому, перекинув туловище через ограду, вверяю себя в заботливые руки Гольца. Кое как приземляюсь, падая коленом на своего помощника.

Все, кажись, на свободе...

- Куда? – сипит Голец, потирая отдавленный живот.

- На торг пошли для начала. Разыщешь Шишака, изымешь у него нашу долю заработанного, принесешь мне. Расскажи про Липана, попроси потереться на пожаре, за нашими приглядеть, если наметится какое по ним нехорошее движение пускай найдет нас у причалов.

В этот самый момент где-то недалеко часто и тревожно грянуложелезное било, созывая горожан на борьбу с пожаром. Ветер стал усиливаться, разворачивать дымовое покрывало все шире над городом и далеко за его пределы. На улицах по пути к рынку во множестве встречаем спешащих на бедствие людей, уступаем дорогу. Но на торге как всегда аншлаг, смешались люди, кони, быки, телеги, бочки, мешки, тюки, свертки, телята, гуси, поросята. Било лупит надрываясь уже несколько минут, а здесь только услыхали, все кто был налегке с выпученными глазами начинают покидать торг.

Ловко расталкивая локтями толпу, Голец отправляется на поиски нашего наперсточника, а мы с Младиной внутрь рынка не заходим, остаемся ждать у подножия мощного ствола под раскидистой дубовой сенью.

Я удобно устраиваюсь в ложбину между выпирающих корней, с наслаждением вытягиваю ноги, глазею на разбегающийся народец. Младина садиться не желает, стоит, высматривает кого-то в колыхающейся толпе. Может знакомых ищет или родню, хорошо если найдет, не таскать же ее все время за собой. Саму ее узнать весьма проблематично: чумазая, встрепанная, в рубахе с чужого плеча, руки в земле, настоящая беспризорница.

Шагах в двадцати от нас, за пустой бычьей повозкой останавливается не совсем трезвая троица с кудрявыми как у игрушечных гномов бородами до самых глаз. Двое средних лет, третьему к пяти десяткам. Они только что вышли с торга, у двоих через плечо перекинуты на четверть набитые чем-то тяжелым кожаные мешки. Осмеливаюсь предположить, что внутри серебро, полученное за сбытый на базаре товар. Явно не местные, ибо внимания на сигнал бедствия не обращают абсолютно. Все трое среднего роста, мослатые, угловатые, на угрюмых лицах явные признаки вырождения. Довольно долго и громко спорят о чем-то, слышно, как один все время предлагает отправиться в корчму. Затем взгляд того, что постарше останавливается на нас. Точнее – на Младине. Глядит мелкими глазками, моргает с усилием, точно гвозди забивает. Нехватка витаминов налицо.

- Эй, паря! – кричит мне. – Твоя девка? Продаешь? Сколько просишь? А может так отдашь?

«Ослышался», – думаю и продолжаю расслабленно сидеть.

- Так продаешь иль нет?

Ан нет, не ослышался... Как тут все запущено, оказывается. Отшутиться бы, сказать типа – не продаю, потому как бесценна, самому нужна, ну и так далее... Но, черт возьми, попутали парни конкретно, за кого они нас принимают? Хорош, накипело! Так накипело аж в глаза кровавой мутью плеснуло. Задолбали уже все эти гнилозубые, бородатые лесовики со своими дикими нравами.

Поднимаюсь я медленно на ноги.

- С твоим волосатым хлебалом только собак лишайных нагибать, – говорю и смотрю на них не мигая, ладонь на мече потеет. – Топайте до хазы, парни, не вынуждайте, порублю на пятаки.

Агрессивный вызов в моих глазах понят без всяких вариантов, им со своими ножиками с обладателем длинного клинка не тягаться, будь я даже одноног, однорук и одноглаз. Измазав меня грязью тяжелых взглядов, все трое молча разворачиваются и теряются в толпе.

Возвращается Голец, заставший последнюю немую сцену миниспектакля. Я передаю ему всю суть некрасивого эпизода.

- Зря ты так грубо, – говорит. – Это смоляне, зверобои, они злопамятные.

- А я – нет. Зло сделаю и не помню.

Подмигиваю хихикающей Младине и машу рукой на неодобрительно качающего головой денщика. Будь они хоть марсиане, что, надо было им девку отдать, предварительно расшаркавшись? Что поделать, не тяну я на роль Себастьяна Перейры – торговца черным деревом, рабами барыжить с детства не приучен.

- Да пошли они, забудь, – говорю. – Принес чего?

Голец подбрасывает на ладони призывно позвякивающий холщовый мешочек. Что ж, вижу наш катала времени даром не терял и в совершенстве освоил непростую науку обмана доверчивых обывателей. Уверен, у него бы и в карты получилось, у Шишака этого. Прирожденный шулер.

- Ну вот, – говорю, – теперь можно и поесть. За мной!

Топаем к причалам, где, как мне уже известно, находится единственная точка общественного питания в округе. Мне становится смешно от мысленного сравнения нашей троицы со сказочными хромым котом Базилио, облезлой лисой Алисой и деревянным человечком Буратино, волею случая раздобывшего где-то деньжат. Страна дураков и три корочки хлеба...

Корчмарь Кулей встречает нас как родных. Посетителей нет, все умчались на пожар или грузят товары, самому бы пойти поглазеть, да тут голодные мы нарисовались.

В корчме с момента моего последнего визита ничего не изменилось. За длинными столами и в правду никого, садимся с Гольцом посередине за ближний к выходу. Кулей тут же приносит нехитрой закуси, горшок с теплой кашей, просит подождать жареную утку. Замечаю скромно стоящую за спиной девку.

- Млада, чего ты мнешься, садись за стол, поешь с нами.

Тут до меня доходит, что обычная работная девка в боярском доме не то что с десятником, просто с мужиком при мече на поясе за один стол сесть не смела и даже не мечтала о такой чести. Баба свое место тут туго знает.

- Садись, садись, – говорю. – С нами можно. Я хоть и десятник, но женщина для меня тоже человек.

В шутку сказал, она аж вся вспыхнула. Но за стол напротив нас садится.

- Не простой наш батька человек! – молвит Голец, ворочая ложкой в каше. – Ох, непростой.

- Чем же он по-твоему непрост? – тут же с готовностью спрашивает Млада, точно для нее я не прост как по-особенному.

- Ты, дуреха, хоть видела как он голыми руками урмана кончил? Одной рукой и одним ударом. Я впервые такое вижу, а ты?

- Разве только этим?

- Не только. Посмотри: с виду тихий, но лучше его не злить.

- Ага, страшен я в гневе, – поддакиваю, улыбаясь. – Вообще-то с урманом мы были в равных условиях, только я в брючатах, а он нет. Просто так получилось, попал удачно. А вообще я белый и пушистый, мухи не обижу.

- Вот-вот. Словечки разные болтает нездешние, такие, что мы и не слыхивали. Стяр до того как память потерять другим был.

- Каким? – не унимается любопытная девка.

- Другим. Совсем, – заявляет мой наблюдательный денщик с набитым ртом.

- А каким стал? – не унимается девка.

Я внутренне замираю, становится мне интересно, что думает на мой счет денщик.

- Лучше стал. С какой стороны не погляди.

Минуты три молча жуем, потом Голец заявляет:

- Вот я и думаю: может мне тоже того... головой об дерево бахнуться? Авось и я атаманом сделаюсь.

- Болтунов в атаманы не берут, – говорю. – Даже не собирайся. Это во-первых. Во-вторых: какой, нафиг, атаман? Страх потерял? Узнаю, что снова в леса подался – накажу, так и знай. При мне целее будешь. И богаче.

Голец посрамленно затыкается. В очередной раз перехватываю изучающий взор Младины.

Знаком мне этот взгляд. Задумчивый и внимательный, сугубо женский. Но девки из сауны так не смотрят. И слабые на передок подружки пацанов из моей бригады тоже. Здесь все намного серьезнее. Девчонка, похоже, намеревается влюбиться. Понять ее можно, парень я хоть куда, опять же от насильника героически спас, накормил... Только оно мне надо? Сколько ей? Семнадцать, девятнадцать? Сопля еще, хотя, тут замуж рано ходят, к сорока пяти уже внуков нянчат гарантированно. Мне бы домой вернуться, а не женитьбы разводить. Девка ладная, слов нет, но жизнь ей ломать права не имею, в любую минуту могут убить, покалечить, либо нежданно-негаданно обратно в двадцатый век закинуть. Надо как можно скорее развеять все ее иллюзии. Вон Голец с нее глаз не сводит, чем не жених?

Все, что вынес Кулей мы подъедаем до чиста. Наелись, в принципе, но и от жаркого бы не отказались, тем более, что убийственный запах жарящейся утки уже давно щекочет ноздри.

Отправляю Гольца прогуляться до причалов, понюхать что там да как. Когда он уходит, наклоняюсь через стол к Младе.

- Слушай, девочка, меня внимательно. Вижу я как ты на меня поглядываешь. Завязывай с этим, ничего себе не придумывай и на меня не рассчитывай, я скоро отсюда свалю навсегда и...

- С собой возьми, – говорит, обрывая на полуслове. – Я верная. Не хуже всяких боярынь

- Да не нужна мне боярыня, никто не нужен, понимаешь? Я туда уйти должен, куда никого кроме меня не пустят. Не обижайся, хорошая ты, но так надо. Нельзя тебе со мной.

Молчит. В глаза смотрит. Не понимает.

Я опускаюсь на место.

- Вон, к Гольцу лучше присмотрись. Неплохой парень. Большим человеком станет, если с головой дружить будет.

- Не люб, – говорит обиженно и головой трясет. – Лучше б смолянам продал, чем так...

Продолжить нам мешает появление упомянутого бывшего разбойника. Он подбегает к столу, точно за ним черти гонятся.

- Стяр, там эти... смоленские... Шестеро. У дворового мальчишки про тебя спрашивали.

В натуре злопамятные. Как найти сумели? А может просто горло промочить пришли? Нет, коли спрашивали, значит, не просто горло... Твари, пожрать не дают.

Вскакиваю с лавки, хватаю меч.

- Бери Младину, дуйте на берег справа от причалов к лодкам, ну, знаешь... меня ждите там.

- Батька, не брошу я тебя!

- Уводи девчонку, остолоп! Живо, я сказал! Через задний ход давайте! Я подержу их.

Голец как хоккеист через борт перемахивает стол, хватает Младину за руку и тянет в сторону кухни. Второй меч Харана у него, от лапотников отбиться сможет.

Иду с мечом к выходу, решительным пинком распахиваю дверь. Кому-то снаружи прилетает по лбу. Троих из этой четверки я уже видел возле торга. Толпятся как бараны перед корытом, в руках ножи и дубинки, сами потные, всклокоченные, видать непросто было нас отыскать.

- Чем могу быть полезен, господа?

- Сейчас рвать тебя будем! – натирая ушибленный лоб, громко заявляет тот, который обломился с покупкой Младины. Обиделся, значит...

Я разражаюсь издевательским смехом.

- Ты чем рвать собрался, борода многогрешная? Дубьем сырым? А может тебе кишки железом похолодить, чтобы соображал получше?

Стоит он ко мне первым, чтобы продырявить его пузо мне стоит сделать один неглубокий выпад. Трое единомышленников подпирают его с боков и будут только мешать при замесе. Однако убивать и калечить мне их никак не хочется.

- Ладно, мужики, – говорю примирительным тоном, – идите отсюда по добру по здорову, ловите беззащитных зверушек и снимайте шкуры с них. Я десятник боярский, положу вас тут и мне ничего не будет, а вам за меня боярин виру назначит мало не покажется. Вкурили?

Молчат зверобои.

Господи, да что ж вы такие страшные! Лешие как на подбор! Неудивительно, что Млада им приглянулась, ясно не для черновой работы нужна – кровя улучшать требуется в срочном порядке.

Зверобои...

А где еще двое?

Тут их старшой наклоняет голову к правому плечу. Совместно с последней мыслью мозг обжигает электрический разряд инстинкта самосохранения. Едва успеваю нырнуть влево, мелькнув в непосредственно близости от шеи лесовика, внутрь корчмы со свистом залетает длинная стрела с приплюснутым жалом. Вот тебе и охотнички, слов на ветер не бросают, должно быть, рвать меня собирались со стрелой во лбу уже бездыханного.

Переть грудью на взведенные луки фраера надо поискать, вот и я спешу подальше от двери, чешу от нее скорым полуприсядом и натыкаюсь на Кулея. За ним пыхтят потные мордовороты никак на обидчивых лесовиков не похожие. В глазах под сурово сдвинутыми бровями решительный блеск, в руках топоры.

Что еще за явление?

- Это он! – возбужденно кричат за спиной корчмаря. – Держи!

Кто – он? Я что ли? Выяснять намерения этих ребят нет ни времени, ни желания. Бросаюсь обратно к двери. Приседаю под летящей в лицо дубиной, толкаю кого-то в сторону, отмахиваюсь несильно мечом, жму напролом. Позади слышен хряск разрубаемых костей, крики, буйволиный рев, ругань...

Похоже, те, что шли за Кулеем схватились с лесовиками не на жизнь, а на смерть. Из-за меня схватились.

Кубарем выкатываюсь из корчмы. Вслед за мной вываливается бородатый охотник с разрубленной головой, падает навзничь. Свистят стрелы. Одна чиркает мне по плечу, как бритвой срезая ткань рубахи вместе с кожей и тонким слоем живой плоти. Вторая стрела вызывает клокочущее горловое бульканье в дверях. Успеваю увидеть двух стрелков у коновязи. На мое счастье все свое внимание они переключают на возню в корчме. Сообразительные лесовики вытягивают нежданных противников наружу под меткие стрелы сородичей. Ждать развязки мне не досуг – закончат за меня возьмутся – спешу скрыться за угол негостеприимного строения. Тороплюсь к плетню, невзирая на боль в ноге и стремительно набухающую кровью рубаху. За мной с громким тявканьем бильярдным шаром катится хозяйская собачка. Одним прыжком перемахиваю ограду, сразу же принимаю в право от неожиданно многолюдных причалов. Видать, очередной торговый обоз прибыл. Надеюсь, Голец с Младиной ждут в указанном месте, иначе придется мне возвращаться к корчме, что крайне нежелательно.

Продираюсь сквозь кусты и густые заросли крапивы. Нога болит уже практически нестерпимо, раненое плечо кровит без остановки, весь рукав и бочина красные и липкие. Выламываюсь на берег как медведь из малинника, кручу башкой.

- Батька!

У самой воды Голец на коленях с разбитым лицом окружен пятком оружных, доспешных типов. Бледная, испуганная Младина стоит возле вытянутой на берег лодки, за руку ее крепко держит какой-то тощий, косматый дед.

Хм, приплыли, по ходу...

Что ж за день сегодня!

С обнаженным мечом в руке начинаю медленно приближаться. Очень уж мне любопытно что это за жлобы. По прикиду и отличному вооружению похожи на Минаевых, вернее, Вендаровых молодцов, но рожи все не знакомые. Смотрят без агрессии, с плотоядным интересом, как хищники на заведомую жертву. Дернувшемуся было с колен Гольцу тут же треснули по кумполу, чтоб не трепыхался.

- Вы чьих будете, хлопцы? – спрашиваю. – Дружинника моего отпустите и девка эта тоже со мной! Слышь, сухостой, хорош девочку мацать, отпусти, говорю!

Я понимаю, что один против шестерых даже на кулаках вряд ли сдюжу, но выхода иного нет, своих в беде оставлять последнее дело.

- Чего молчите, дефективные что ли? Меня не слышно? Але, э! Ну, вам же хуже...

Угрожающе потрясая клинком, делаю несколько шагов к Гольцу. Двое крайних грамотно начинают обступать меня с боков.

- Убери меч! – слышу позади повелительный окрик. – Всем стоять!

Ага, а за пивком не сбегать? Вот нарочно не остановлюсь и не оглянусь.

- Убери меч, Старый! Свои.

Глава тридцатая

- Значит, не ты терем поджег?

Говорит Рваный медленно, словно нехотя.

- Нет, не я, – отвечаю в схожей манере.

- А кто тогда?

- Может проводка коротнула, газ рванул иль Любослава с сигареткой в постель улеглась, откуда я знаю?

- Я же серьезно, Андрей.

Я отрываюсь от мутного, заплеванного дождем окошка, долго гляжу в упор на сидящего через стол Мишу. Он тоже смотрит на меня и совсем не мигает как удав. На лице живейший интерес к теме и что-то еще неуловимое, не слишком приятное.

Морда у Миши раскраснелась от принятого обильного обеда, подбородок блестит жиром, глаза сыто и лениво поблескивают как у домашнего кота. Рваный в богатом, расшитом от сапог до ворота шерстяного пиджака одеянии, доставшемся по наследству от Овдея. Даже боюсь предположить сколько отвалил за сей понтовый прикид Мишин предшественник. Я сижу босой, расхристанный, в простом нательном белье, синеватый от холода как несчастный каторжанин, однако сильного дискомфорта не ощущаю, ибо внутри меня плещется полтора литра стоялого хмельного кваса с нехилыми такими градусами. Мерный шум дождя и легкий туман в голове клонят ко сну почище любого снотворного.

Который раз Рваный подступается ко мне с этим вопросом, сначала исподволь, теперь, гляжу, всерьез взялся, время свободное появилось. Но я же не дурак отдавать в чужие руки клубок из которого нитка ко мне тянется. Расскажу ему все потом когда уляжется, обязательно расскажу...

- Долго меня тут держать будут? – меняя интонацию, кидаю встречку. – Третьи сутки сижу как морская свинка: жру, сплю, на парашу хожу. Опух уже от безделья.

- Не от безделья ты опух, а от пива дармового, так что не жалуйся, помоги лучше следствию.

- А ты, значит, следователь?

- Нет, Старый, я – твой друг. Следователь, как ты выразился, у князя некто Дрозд. Да ты видел его.

Вспоминаю невысокого, с длинным серым, костистым лицом дядю, трущегося по левую руку от полоцкого владыки. Кепку-жиганку на лоб – как есть ханыга-грузчик из продуктового. Как я теперь понимаю, он у Рогволда навроде Гоши Жидкова у Фрола – начальник особого отдела. Взгляд у него такой чекистский, проницательно-честный и сердце наверняка пламенный мотор.

- А тот с медвежьими зубами на шее – кто?

- Змеевыми, – поправляет Рваный.

- Чего?

- Змеевыми зубами, говорю. Змеебой это. Главный воевода Рогволда, его правая рука, головорез каких поискать.

Я так и подумал, когда на берегу у лодок увидел рядом с Мишей этого бомбилу с лицом бордюрного камня.

- Зачем вы их сюда притащили?

- Это не мы. Князь их с собой взял. Нас с Буром он, понятное дело, спрашивать не стал. Хочу, говорит, проехаться, посмотреть что там за непонятки в Вирове творятся, да и рассудить по чести всех недовольных. Своенравный он, упрямый, но мужик, в принципе, неплохой. Главное, чтоб Минай не успел ему в уши лишнего надуть, так то князь на нашей стороне. Если бы не сгоревший терем... Больно шибко Бур расстроился, а через него и сам Рогволд.

Лицо Рваного перекашивает кислая гримаса, я как набедокуривший шалопай испытываю нечто вроде чувства вины. Да уж, нехорошо с теремом вышло...

- В сарае я сидел связанный, башкой прибитой маялся. Воспламенять предметы на расстоянии пока не научился, можешь так князю и передать, – говорю. – Нас как свиней резать пришли, мы его имущество вообще-то отстаивали, какие претензии?

Рваный говорит, что ничего напрямую князю передавать не станет, все поручено докладывать Дрозду. Будут реальные претензии – придется отвечать, но сам Миша надеется, что все обойдется и мы должны отскочить по-легкому.

- Дрозд практически уже всех собак вырыл. Переговорил с Минаем, боярыней, с десятником Вендаром, еще десятка два всяких людишек опросил. Кстати, тот Вендар был против того, чтоб вас мочить, Минай настаивал живьем никого не брать...

Рваный хмурит брови, меняет интонацию голоса на повинную.

- Ты уж прости, Старый, что так получилось. Не подумали мы с Буром, что этот жлоб усатый так быстро вернется и наезжать начнет, десяток бойцов надо было тебе оставить, может по-другому все было.

- Ладно, – говорю, – проехали. Парни мои где?

- В Вирове под охраной. Стрелок твой долговязый, Голец и еще несколько человек. Ждут решения князя.

- А девчонка?

- Что с Гольцом пыталась лодку у старого рыбака отжать? Там же. Если б дед хай не поднял, мы бы с причалов не заметили ничего, вам удалось бы уйти. А тут дед блажит, дым с города валит... Князь завелся с полпинка, на пожар первым добежал.

- Не собирались мы никуда уходить. Это денщик у меня инициативным оказался сверх меры.

- Да я так и понял.

Рваный потирает пальцами изуродованное ухо, затем складывает руки на столе как сидящий за партой первоклассник.

- Везучий ты, Андрюха, – говорит Рваный уважительно. – Такой везучий, что и смерть не берет. Тут ушел, там отбился, здесь выкрутился. Выживаемость у тебя, надо признать, на высоте. И это, мягко скажем, в не совсем привычных условиях. Смоленские охотники, опять же очень для тебя удачно сцепились с Минаевыми посланцами. Очень вовремя. Хорошо не разобрались впопыхах. А тот охотничий срез даже если не в горло попал, легко мог тебе руку отмахнуть не хуже топора.

- Жив кто из них? – спрашиваю, потирая заживающее плечо.

- Двое с луками, которые все и решили. Купили на все вырученные с торга лошадей деньги две телеги, забрали мертвых родственников и ушли. Князь их отпустил с миром.

На то он и князь,чтоб казнить и миловать где по закону, где по душе.

Вообще Рогволд разительно отличается от всех, кого я успел здесь увидеть. При первом взгляде на него понимаешь: этот человек уверен в себе на двести процентов, хоть и не обладает какой-то особенной статью или чрезмерной шириной плеч. Лобастая, с залысинами голова, длинные рыжие усы, широкий нос с немного вдавленной переносицей. По комплекции эдакий ярко выраженный полутяж, а чисто внешне князь Рогволд очень походит на моего тренера по боксу Алексея Захаровича Фомина, мне даже пришлось дважды сморгнуть, чтобы прогнать наваждение. Поговаривают, Рогволд родственник не то самого Рюрика, не то его лучшего воеводы. Сам не княжеского рода, однако за счет внутренней силы и недюжинной смекалки сумел закрепиться в Полоцке и народ его тамошний зело обожает, потому как справедлив, честен и неглуп. Хороший, в общем, правитель, крепкий и княжество у него большое и сильное.

Великому князю киевскому Святославу Игоревичу за чередой военных походов совершенно некогда заниматься своими землями. Рогволд подобным невниманием с успехом пользуется, являясь хозяином второго по величине княжества Древней Руси. За несколько последних лет Рогволдова вотчина втрое приросла землями, пополнилась людьми. Осторожный князь старшинство Киева все же признает, но это не мешает ему с вожделением поглядывать в сторону богатого и строптивого Новгорода, где со времен Олега Вещего правит ставленный великим князем киевским посадник. Вот и младшему брату Туру городишко на речке Припяти возводить помогает, хочет тоже князем сделать, чтобы шуровать уже на пару. А там, глядишь, и с Киевом пободаться можно будет.

Этот ликбез, услышанный из Мишиных уст я выучил и усвоил еще позавчера. Но остается не совсем понятным почему до сих пор в дом к Овдею с вопросами не заявился Дрозд. Как ни крути, главный свидетель здесь – я, с меня и спрос основной. Князь живет себе преспокойно в Вирове в доме так кстати вернувшегося купца Бадая и знать ничего не хочет? Не поверю. Ему же надо дознаться кто казенку попортил, еще и с претендентами на боярское кресло придется разбираться. Стоило иначе сюда переться, погулять и по Полоцку можно.

Миша хоть и хорохорится, говоря, что Рогволд на нашей, то есть, на Буровой стороне и все идет по плану, вижу – тоже нервничает. Ни Бур, ни сам князь визитами его не балуют, были всего один раз в первый день моего домашнего ареста, к себе тоже не больно зовут. Миша сказал, что успел оказать Рогволду в Полоцке кое какую услугу, да и не услугу совсем, а так – небольшой совет посоветовал, чем расположил князя к посольству и лично к себе. Но если похожий на Захарыча Рогволд обладает таким же как у тренера тяжелым характером, а, по ходу, так оно и есть, то нервишки себе потянуть есть отчего.

Дважды за эти дни Рваный мотался в Виров, оставляя меня под приглядом троих стражей из полоцкой гриди, хотел переговорить с князем, но каждый раз возвращался ни с чем, ибо Рогволда на месте не заставал, тот катался верхами то с Минаем, то с Буром. На мои жадные расспросы о Полоцке Рваный отвечал односложно и без охоты. Город как город, ничего там особенного нет, народу полно как своего так и мимопроходящего. Много просеивает через себя Полоцк различных караванов и обозов, часть торгового пути «из варяг в греки» как никак, да и собственный торг там немаленький. Меня живо интересовало наличие в столице полоцкого княжества сильного колдуна, но Миша меня отшил, не до поисков колдунов, мол, было, все силы и время ушли на уламывание Рогволда.

У меня, вообще, создалось впечатление, что Рваный меня избегает. Своим возвращением из Полоцка он меня жутко обрадовал, думал конец моим мытарствам да не тут-то было. Ходит замкнутый, думу думает как Чапай перед решающим боем, а может обиделся, что не рассказываю ему всего до конца, но сегодня что-то Мишаню сильно на поговорить потянуло.

Снова поворачиваюсь к окну. Дождь усилился, сыпет ровно и шумно, падающие с крыши толстые, словно из серебра вязаные струи льются в подставленные бочки. Стражей моих не видно – сидят на крыльце или в сенях, мокнуть не желают. Воровская погодка, однако. Зеваю во весь рот, аж челюсть сводит. Вздремнуть бы...

- Слышь, Мишань, а может мне отсюда винта резануть, не стоит ждать приговора?

- Не вздумай! – резко произносит Рваный. – С меня же спросят. Я за тебя поручился, именно поэтому ты сейчас не в сыром подвале, а хвативши пивка сидишь сытенький за столом.

- То есть со мной ты не пойдешь?

- И тебя не пущу. Здесь сам Рогволд, круче него на Руси только Святослав, мы будем последними дураками, если упустим возможность притереться к нему поближе. Убежим, дальше что? Про Полоцк можно забыть сразу и навсегда, так в этой дыре и останемся дерьмо лаптем хлебать. Ты, вон, уже дурью заплыл, когда последний раз тренировался?

Когда тут тренироваться? То нога болит, то бью кого-то, то меня лупят... времени нету вовсе, житуха – огонь! Желания и сил хватает лишь на утренние отжимания, не более того и Рваному до этого не должно быть никакого дела, мы же не на летних сборах. Лучше бы озаботился моим скорейшим вызволением с домашней кичи, чисто по-дружески...

Собрался к князю притираться, ну-ну... Однако упоминание Мишей о данном Рогволду совете начинает занимать меня все больше.

- Так ты теперь у Рогволда в советчиках? – интересуюсь, в который раз испытывая легкий укол зависти к Мишиному модному клифту.

- У него их и без меня хватает. Я лишь намекнул ему, что ближайшие год-два, от силы три может настать его звездный час. Если есть желание укрепить и расширить владения, самое время начинать.

- С какого перепугу ты это выдумал? Во сне увидел?

- Русь на пороге великих перемен, грядут потрясения, каких эти земли еще не знавали. Сейчас закладываются первые камни в фундамент России и мы с тобой прямые тому свидетели. Не знаю как ты, а лично я испытываю жгучее желание приложить к этому свою руку.

Судя по одухотворенному выражению Мишиного лица, его слова должны тяжелыми якорями осесть в моем сознании, я обязан почти физически ощутить их давящий вес, похолодеть от значимости момента и проникнуться его величием. Как ни странно, никаких даже близких к желаемому эффекту ощущений я не испытываю, но закономерный вопрос все же возникает:

- Хочешь повлиять на ход истории, что-то я не врублюсь?

Рваный шумно сглатывает, непроизвольно утирая красивым рукавом жир с подбородка.

- Сомневаюсь, что это возможно, – вещает он доверительно. – Но чем черт не шутит, пока Бог спит, может и стоит попробовать поменять парочку камней в фундаменте, пустить ручей по другому, так сказать, руслу. Или тебя устраивает то, как мы живем через тысячу лет? Только представь, Старый, если не будет на Руси междоусобиц, смут, бунтов, голода, вражеских нашествий, людоедских режимов и того гигантского количества войн, что вынес на своих плечах русский народ. Не будет Ледового побоища, Бородинской и Куликовской битв, Сталинграда и Курской дуги...

- Представил, – говорю, не долго думая.

- И что?

- Нас будет два миллиарда, мы заселим всю Европу и половину Америки. Или наоборот – захиреем и сгинем под пятой очередного завоевателя. Не будет одного – будет что-то другое и не факт, что лучше. Это закон. Пробуй, только без меня, лады? А лучше, не парься, оставь все как есть, тебе все равно “спасибо”никто не скажет.

Оказывается, плохо я знаю Мохова Михаила Евгеньевича. Занятный, по ходу, тип. Из-за таких вот фантазеров, которым ровно на пятой точке не сидится свершаются великие мировые открытия, рождаются и рушатся империи, происходят революции...

Развернуть мысль мешает внезапный возглас Рваного:

- О, а вот и Дрозд пожаловал!

Резко обернувшись к окну, вижу во дворе ссутулившегося под дождем всадника. Принять поводья к нему с крыльца спешит полоцкий гридень из числа моих сторожей.

Сердце подскакивает в груди, подталкивая сонливость к выходу. Явился, нехороший человек... Сейчас начнет склонять к сознанке и покаянию.

- Надеюсь он мне иголки под ногти пихать не станет?

- Не должен, – ухмыляется Рваный. – Ты сам в бутылку не лезь, он все таки при исполнении.

- Да мне, если честно, конкретно наплевать на него самого и на те вопросы. Не родился еще следак, который бы меня расколол, не думаю, что этот ископаемый человекозавр будет первым.

- Я тебя предупредил.

- Ага...

Лицо у Дрозда каменное, с абсолютным мимическим минимумом, будто парализованное, только губы шевелятся когда говорит да темные глаза за прищуренными веками внимательно по сторонам шарят. С плешивой, ничем не накрытой головы поднимается легкий парок. Хотя нет, что-то на голове все же есть: расшитая узорами повязка в палец шириной. В повязку, аккурат посередине высокого лба вшит блестящий круглый медальон с изображением многоногого славянского коловрата.

- У вас всегда тут так льет? – спрашивает недовольно с порога вместо поздороваться.

- Нет, только летом и осенью, – говорю и отворачиваюсь к облюбованному оконцу, чем выражаю полное безразличие к посетителю.

Миша гостеприимно принимает у Дрозда набухший дождевой тяжестью, отороченный рыжим мехом плащ, под которым обнаруживается короткополый темно-зеленый кафтан без рукавов поверх рубахи. Широким жестом гость приглашается за стол. На зов Рваного прибегают две расторопные девки готовые подать еду и питье.

- Не надо, – брезгливо бросает Дрозд, качая головой. – Не за тем пришел.

Оставляя на полу грязные следы, проходит прямиком к столу, усаживается на место, где сидел недавно Миша. Чую затылком сверлящий взгляд.

Выждав грамотную паузу, разворачиваюсь лицом к столу и сразу же встречаю взором выложенные на стол руки, желтыми куриными лапками торчащие из рукавов голубой шелковой рубахи. Худые у Дрозда руки, тонкокостные, прямо как у пацана тринадцатилетнего, сразу понятно – не воин, боец умственного фронта, мыслитель, соплей перешибить. Лицо у него коричневое от нажитого лет за сорок загара, значит в подземной келье не сидит, в тайной комнате не чахнет, а часто бывает на воздухе, в народ ходит, князю служит верно, все про всех знает...

Несмотря на птичье прозванье, Дрозд напоминает мне скорее терпеливого, хищного богомола, нежели кого либо из представителей крылатой фауны. Охотник за насекомыми. Ждет, когда жертва сделает неосторожное движение, чтобы отгрызть ей голову.

Ну, я тебе не бабочка, которая крылышками бяк-бяк, я и сам укусить могу...

Не знаю почему, но мне жутко хочется расшевелить этого типа, как-то пробить на эмоции, чтоб не сидел тут с застывшей харей, про меня всякое безобразие не думал. А ведь думает, сукин сын! Наверняка думает, что все про меня знает, насквозь видит, даже не догадываясь кто перед ним сидит. Глядя в эти колкие, суженные глаза, хочется нахамить, задвинуть нечто вроде того, что я несколько раз прогонял Мише насчет поджога терема. Не поймет, зато мозгой пошевелит лишний раз, тренировка умственная ему только на пользу пойдет. Поэтому когда Дрозд тихим, спокойным голосом интересуется кто я, собственно, такой, ленивоотвечаю, что являюсь отставным сержантом отдельного разведывательного батальона мотострелковой дивизии вооруженных сил Российской Федерации, бывшим бригадиром организованной преступной группировки, кандидатом в мастера спорта по боксу Андреем Михайловичем Старцевым одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения.

Рваный на лавке у входа бьется в истерике: минуты три кашляет в кулак как туберкулезник с многолетним стажем, стыдливо прячет глаза. Очень Рваному за меня неудобно.

- Ты, боярин, говорил, будто он смышленый, – не отрывая сощуренного взгляда от моих невинно-честных очей, произносит Дрозд. – Десятник боярский, присмотреться к нему надо... Я кроме дерзости пока ничего в нем не вижу. Он правда не тать?

Боярин? Я что ли? Кому это он? Кто здесь боярин? Изумленным взглядом обегаю взглядом горницу в поисках обозначенной персоны и никого кроме нас троих не замечаю.

Откашлявшись, раскрасневшийся Рваный поспешно заверяет странного визитера, что я и есть самый настоящий десятник.

Дрозд поджимает и без того узкие, жесткие как проволока губы, тонкие пальцы его правой руки стягиваются в щепотку, раздается сухой щелчок и именно с этого момента я забываю, что из чувства противоречия собирался крепко поводить Рогволдова дознавателя за нос, начинаю разливаться простодушным соловьем.

- Кто принимал тебя в дружину боярина Головача?

- Сам боярин перед смертью.

- Кто помог тебе бежать из усадьбы?

- Один дружинник из моего десятка.

- Чем ты убил Харана?

- Кулаком.

Голос Дрозда становится мягким и теплым как размятый в руках пластилин, я чувствую как он приятно обволакивает сознание, бархатным эхо раскатывается в голове, заставляет почти бездумно, механически выплевывать короткие, твердые отрицания.

- С Минаем поначалу были заодно?

- Нет.

- Ты знал где похищенное у Головача серебро?

- Нет.

Легко и непринужденно, будто сами собой ответы вылетают из моих уст. С каждым заданным вопросом я все больше теряю смысл интервью, мой внутренний мир сужается до катастрофически малых размеров, периферийное зрение полностью отключается, я вижу перед собой только вытянутое, загорелой лицо Дрозда, его полузакрытые глаза, шевелящиеся губы и сверкающий во лбу серебряный медальон.

- Замышлял ли Бур против отца?

- Нет.

- По твоему ли приказу пожгли боярский терем?

- Нет.

- Замышлял ли ты против боярина или самого князя?

- Нет...

Чую, несет меня куда-то теплое течение, качаюсь на волнах из стороны в сторону как в гамаке, мне хорошо и уютно, в ушах шумит ласковый прибой...

Щелк!

Дрозд в плаще у выхода что-то вполголоса втолковывает наклонившему голову Мише, так тихо, что я не разбираю ни единого слова, затем хлопает как старого приятеля по плечу и выходит из помещения. Бахает за Рваным дверь. Прибой в ушах затихает, снова становится зябко...

Возвращается Рваный, участливо заглядывает мне в глаза. Я облизываю пересохшие губы.

- Что это было? – спрашиваю хрипло.

- Сеанс гипноза, я полагаю.

Глава тридцать первая

Удивление плавно сменяется сомнением.

Не может быть такого, чтобы задолго до появления различных школ и направлений, за тысячу лет до всенародно любимых экстрасенсов Кашпировского и Чумака тощий фраерок с проницательным взором смог овладеть техникой гипноза да еще в таком совершенстве. Эдак никаких детекторов лжи не надо, пальцами щелкнул и подозреваемый все свои секреты тебе на блюдечко выложил. Если сейчас так умеют, в наше время на всю Москву понадобилось бы три-четыре мастеровитых следака со статистикой раскрываемости стремящейся к ста процентам. А копья и стрелы убойной энергией “зарядить”вообще тема...

Нет, лажа все это. Туфта полная...

- Ну ты даешь, Старый! – вдруг начинает возмущаться опять подсевший за стол напротив меня Рваный. Его толстая нижняя губа обиженно по