КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592321 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235693
Пользователей - 108238

Впечатления

Stribog73 про Энджел: Практическое введение в машинную графику (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Ай, мэ мато, мато, мато мэ,
Ай, мэ сарэндыр, ай матыдыр,
Ай, мэ сарэндыр, ромалэ, матыдыр,
Пиём бравинта сарэндыр бутыдыр!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Переяславцев: Негатор (Фэнтези: прочее)

Сперва читал нормально, но затем эти длинные рассуждение о том на чем спалился ГГ с каждым новым попутчиком загнали меня в тоску и я понял, что ничего интересного меня в продолжении не ждёт кроме кроме детективных рассуждений на пустом месте. Детективы не читаю. В большинстве они или очень примитивны, или не логичны вообще и высосаны авторам с потолка для неожиданность выводов в конце книги. У детективов нужно читать начало и конец,

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Левадский: Побратим (Альтернативная история)

нормальная книга, сюжет, правда, достаточно уже похожий на подобные, кто побратим, не понял. м.б. Автор продолжение пишет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Крайтон: Эволюция «Андромеды» (Научная Фантастика)

Почему-то всегда, когда пишут продолжение чего-то стоящего, получается "хотели как лучше, а получилось как всегда".

У Крайтона была почти не фантастика :), отлично написанная почти "производственная" литература.

Здесь — буйная фантазия с вырастающим почти мгновенно космическим лифтом до МКС, которую заносит аж на геосинхронную орбиту, со всеми роялями в кустах etc etc.

Не пошлó. После оригинала — не пошлó...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Awer89 про Штерн: Традиция семьи Арбель (Старинная литература)

Бред пооеый

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Развитие системы принципата при императоре Тиберии (14–37 гг. н. э.) [Константин Вержбицкий] (fb2) читать онлайн

- Развитие системы принципата при императоре Тиберии (14–37 гг. н. э.) 912 Кб, 277с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Константин Викторович Вержбицкий

Настройки текста:



Константин Викторович Вержбицкий Развитие системы принципата при императоре Тиберии (14–37 гг. н. э.)

Введение Принципат как политическая система

2 сентября 31 г. до н. э. у западного побережья Греции в морской битве сошлись два флота: эскадра Октавиана, внучатого племянника диктатора Юлия Цезаря, усыновлённого им по завещанию, встретилась в бою с кораблями Марка Антония и египетской царицы Клеопатры. Сражению при Акциуме, успех в котором сопутствовал Октавиану и его флотоводцу Агриппе, было суждено стать поворотным пунктом римской истории, знаменующем конец одной эпохи и начало другой.

В процессе оформления власти Октавиана, вышедшего победителем из гражданской войны 44–30 гг. до н. э., была создана новая политическая система — принципат, в эпоху Августа представлявший собой сложное сочетание полисно-республиканских и имперско-монархических элементов.[1] В Новое время проблемы формирования и развития принципата сделались предметом оживлённой научной дискуссии, история которой насчитывает к настоящему моменту более ста лет. Однако, хотя споры вокруг созданной наследником Юлия Цезаря политической системы не затихают до сих пор, современные учёные столь же далеки от разрешения данного вопроса, как и их коллеги в конце XIX века.

Более того, в исторической литературе последних десятилетий всё настойчивей проводится мысль о том, что решить его невозможно в принципе: слишком много препятствий встаёт на пути исследователей, бьющихся над загадкой принципата Августа. Это и несовершенство современной политической терминологии, обнаруживающиеся при попытках дать адекватные определения древнеримским политическим реалиям; и методы, применявшиеся принцепсами, чтобы привести в соответствие внешние конституционные формы режима с его внутренним содержанием; и естественная склонность учёных к модернизации исторической действительности.

Мы отнюдь не претендуем на то, чтобы предложить окончательное решение столь сложной и запутанной проблемы, создав, наконец, научную теорию принципата, адекватно отражающую его неоднозначный и внутренне противоречивый характер. Цель настоящего очерка состоит, скорее, в том, чтобы попытаться дать его краткое описание, отталкиваясь от тех выводов, которые были сформулированы предшествующей историографией. Однако, поскольку за время, прошедшее со времени выхода в свет второго тома "Римского государственного права" Т. Моммзена, интерес к этой теме не ослабевал, об Августе и принципате в целом было написано великое множество книг. Поэтому, нам поневоле придётся ограничиться разбором лишь некоторых из основополагающих трудов по данному вопросу.

Научная дискуссия вокруг принципата Августа возникает во второй половине XIX века, когда, строго говоря, и начинается академическое исследование указанной проблемы. При этом в поле зрения исследователей сначала оказалась формально-правовая сторона созданной Августом системы. Её детальный анализ был произведён Т. Моммзеном во втором томе его фундаментального труда. Власть принцепса, по Моммзену, представляла собой чрезвычайную магистратуру, имеющую республиканские корни, основу которой составляло сочетание проконсульского империя и трибунской власти.[2] При таком взгляде принципат оказывался системой политического дуализма, или, выражаясь языком Моммзена, "диархией" сената и императора.[3]

Следует отметить, что немецкий учёный стремился создать систему римского государственного права и подчас сознательно игнорировал реальную политическую практику, чем объясняются многие особенности его выводов. Впрочем, отдельные высказывания Т. Моммзена свидетельствуют о том, что реальная расстановка общественно-политических сил в Риме в эпоху принципата представлялась автору "Римского государственного права" гораздо более сложной, чем можно было бы заключить из его исторической схемы. Он, в частности, замечает, что принцип "диархии" в системе государственного управления не был проведён с достаточной последовательностью.[4] В другом месте Т. Моммзен говорит о том, что наряду с представлением о принцепсе как о республиканском магистрате, подотчётном в своей деятельности сенату и народу, очень рано обнаруживается иной взгляд на принципат, находящийся в резком противоречии с его конституционной формой.[5]

Большинство учёных, работавших в конце прошлого — начале нынешнего столетия, разделяли взгляды Т. Моммзена и развивали его теорию, внося, впрочем, свои коррективы. В этой связи можно назвать такие имена, как О. Карлова, П. Виллемс, Е. Герцог, Эд. Мейер и др.[6] Последний объявил принципат системой, в которой вся полнота власти принадлежит сенату, а принцепс является лишь охранителем устоев восстановленной республики.[7] Об искреннем стремлении Августа сохранить основы республиканского строя говорит и Г. Ферреро. Постепенное нарастание монархических тенденций если и происходило, то помимо его воли.[8]

Вместе с тем, у Т. Моммзена нашлись и критики, выступившие против теории "диархии". Из многочисленных работ этого направления[9] следует особо выделить две: "Август и его время" В. Гартгаузена и "Исследования по истории развития римской императорской власти" Э. Д. Гримма. Основной вывод В. Гартгаузена, сформулированный им на страницах его многотомного исследования, состоит в том, что концентрация в руках Августа традиционных республиканских магистратур создала новое монархическое качество.[10] При этом немецкий историк античности не ограничивается рассмотрением формально-правовой стороны принципата, что было характерно для школы Т. Моммзена, но уделяет большое внимание реальной политической практике того времени.

Резкой критике подверг взгляды Т. Моммзена Э. Д. Гримм. По мнению российского исследователя Т. Моммзен поставил перед собой невыполнимую задачу — создать систему государственного права Древнего Рима за более чем три столетия его истории.[11] От принципата Августа резко отличалась не только военная монархия Северов, но даже правление Тиберия его ближайшего преемника.[12] Таким образом, фундаментальный недостаток труда Т. Моммзена состоит в игнорировании немецким учёным фактора исторического развития системы принципата. Это развитие состояло в том, что: "Монархические элементы медленно въедаются в жизнь… и разъедают последние республиканские формы, чтобы, наконец, захватить всё в свои руки".[13]

Власть Августа с точки зрения происхождения её основных составляющих, способа вручения и конституционных форм представляла собой не монархию (особенно в античном, эллинистическом смысле), а чрезвычайную магистратуру.[14] Вместе с тем, Э. Д. Гримм отмечает, что сущность принципата была более деспотична, чем его внешняя форма: фактически в своих отношениях с сенатом, магистратами и народом Рима Август выступает как монарх, и даже как монарх-бог, так как является сыном (divi filius) официально признанного божества (Юлия Цезаря).[15] Важнейшими факторами, превращавшими Августа и его преемников в монархов на деле, если не по имени, были: распространение понятия величия (majestas populi Romani) на принцепса и его фамилию, культ императора и династический характер императорской власти.[16]

В начале нынешнего столетия в исторической науке, как в России, так и на Западе, наблюдается известная реакция против "теории монархии" и в целом против однозначных оценок системы принципата. Одним из первых мысль о том, что созданная Августом система не может быть определена посредством единственного слова или краткой формулы, высказал М. И. Ростовцев.[17] К концу своей жизни и карьеры наследник Цезаря, желавший казаться восстановителем древней конституции, был фактически правителем Римской империи, но говорить о том, что он создал монархию, значит упрощать реальную картину.[18]

Подобный взгляд на принципат вскоре получил широкое распространение в исторической литературе и нашёл отражение, в частности, в таком авторитетном издании, как "Кембриджская древняя история". Авторы посвящённого принципату Августа раздела, С. Кук, Д. Литт, Ф. Эдкок, М. Чарльзуорт, признавая тот факт, что политический строй Рима в век Августа претерпел кардинальные изменения по сравнению с прежним режимом senatus populusque Romanus, вместе с тем, отказываются дать ему какое-либо однозначное определение. Термины, использовавшиеся предшествующей историографией (республика, монархия, диархия), не отражают, по их мнению, сути перемен, свершившихся в римском государстве на рубеже старой и новой эры.[19]

В исследованиях 20-40-ых гг. XX в. происходит постепенное смещение акцентов с формально-правовых аспектов принципата на проблему социальных и идеологических основ власти Августа. Исследователи, работающие в этот период, пытаются вывести дискуссию о принципате на новый уровень, выйдя таким образом за рамки, очерченные терминами "республика" — "монархия" — "диархия".

Как пример такого рода попыток может рассматриваться монография А. Фон Премерштейна "О становлении и сущности принципата". Важнейшей социальной основой принципата фон Премерштейн считал систему патроната-клиентеллы, существовавшую в Риме с древнейших времён. На её базе в ходе Гражданских войн I в. до н. э. формируются клиентские свиты и личные армии полководцев.[20] Предводитель такой личной партии и его сторонники связаны системой взаимных обязательств, выраженной в клятве верности (Gefolgschaftseide), которую фон Премерштейн отождествляет с присягой, принесённой Октавиану в 32 г. до н. э. населением Италии и западных провинций.[21] После победы над Антонием эта присяга была распространена на жителей Востока: тем самым Цезарь Октавиан превратился в вождя-патрона всей Римской державы, а populus Romanus и римские подданные — в его клиентелу. В прямой связи с этой системой отношений стоят такие элементы принципата, как вручённая Октавиану в 27 г. до н. э. cura et tutela rei publicae universae[22] и титул pater patriae, предоставивший ему отеческую власть над римлянами.[23]

Рассматривая власть Августа как в принципе неограниченную, фон Премерштейн, тем не менее, видит в ней скорее поготовку монархического правления последующего времени, чем настоящую монархию. Чтобы определить специфику положения принцепса в государстве немецкий учёный прибегает к историческим аналогиям, не ограничиваясь при этом рамками истории Древнего мира.[24]

Исследователи, занимавшиеся проблемой принципата в первой половине XX века, пытались представить переход от республики к империи в Риме не как простую смену политических форм, но как часть более широкого социально-политического переворота. Мы имеем в виду, в первую очередь, теорию "римской революции", с наибольшей полнотой выраженную в одноимённом труде Р. Сайма. Сущность перемен, свершившихся в римском государстве на рубеже старой и новой эры, по мнению английского исследователя, состояла в том, что олигархия римского нобилитета сменилась другой, в состав которой вошли различные группы италийского населения.[25] Принципат возник в результате компромисса между революционным лидером, Октавианом, и республиканской аристократией, в ходе Гражданских войн I в. до н. э. утратившей монополию на власть. Компромисс, оформленный конституционным соглашением 23 г. до н. э.,[26] стал основой политического положения Августа, которое выражалась, помимо вручённых ему сенатом и народом полномочий, в особом влиянии его личности (auctoritas Augusti), обладавшем огромной силой.[27]

Называть созданную Августом систему монархией или нет, по мнению Р. Сайма, дело вкуса. Важно, что фактически его власть была абсолютной, и никаких сомнений на этот счёт быть не может. Республиканизм основателя империи — выдумка историков XIX–XX веков: Тацит и Гиббон понимали реальное положение вещей лучше многих современных исследователей.[28]

Проблема социальных основ принципата занимает видное место в труде советского историка античности Н. А. Машкина "Принципат Августа". Н. А. Машкин рассматривал принципат как стадию в развитии римского цезаризма, поскольку важную роль в его подготовке сыграли военные диктатуры I в. до н. э.[29] Власть принцепса в правовом плане представляла собой комбинацию традиционных республиканских магистратур, но сама эта комбинация создавала новое качество. Рядом с магистратскими полномочиями Августа стояла его auctoritas, из которой вырастала монархическая власть, ставшая результатом узурпации.[30] В социальном плане принципат проводил политику лавирования с учётом интересов различных фракций господствующего класса, чем объясняется правовая неопределённость системы.[31]

Выдвинутый в своё время М. И. Ростовцевым тезис о сложном, синтетическом характере власти Августа, и невозможности по этой причине её однозначного определения завоёвывал в последующие десятилетия всё более широкую популярность. Данное обстоятельство не мог не отметить Л. Викерт, автор обзора литературы об Августе и его принципате в "Aufstieg und Niedergang der romischen Welt".[32] Сам Л. Викерт полностью присоединяется к этому итоговому выводу западной историографии. Созданную Августом систему невозможно определить в рамках какой-либо одной из существующих государственно-правовых категорий; современная наука в состоянии лишь дать её всестороннее описание.[33]

В современной российской исторической науке присутствует тенденция рассматривать проблему принципата в контексте широкого социально-политического процесса.[34] В частности, А. Б. Егоров в монографии "Рим на грани эпох" указывает, что политические изменения были частью перехода от Рима-полиса с провинциями-колониями к средиземноморской державе. Власть Августа представляется автору сложной системой: правовая власть, выраженная в potestas и imperium, дополнялась важными экстралегальными факторами, превращавшими чрезвычайного магистрата во всемогущего владыку.[35]

Таким образом, нельзя не заметить, что диапазон мнений достаточно велик. Поэтому, вполне естественным шагом с нашей стороны будет попытка обозначить те положения, которые, на современном этапе изучения проблемы, можно считать более-менее твёрдо установленными. Конечно, подобного рода характеристику системы Августа нельзя счесть ни подробной, ни полной, однако даже в таком виде она является совершенно необходимым элементом любого исследования, так или иначе затрагивающего вопросы становления или эволюции принципата.

Во-первых, необходимо отметить, что указанная система складывалась постепенно, в течении ряда лет. Её возникновение не было результатом какого-то единовременного политического акта.[36]

Во-вторых, следует признать, хотя в основных своих моментах принципат и сформировался при Августе, в дальнейшем система не оставалась неизменной, а напротив претерпевала длительный и сложный процесс эволюции.[37]

В-третьих, практически все исследователи сходятся на том, что правовой основой власти Августа и его преемников были проконсульский империй и трибунская власть, дополненная и расширенная при помощи ряда специальных полномочий.[38] Однако, помимо правовой, выраженной в potestas и imperium, власть принцепса имела ещё и внеправовую сторону, и вопрос об их соотношении представляется столь же важным, сколь и трудно разрешимым.

В-четвёртых, материальной основой фактического единодержавия римских императоров был огромный перевес сил на их стороне: за ними стояла армия и мощная личная партия.

В-пятых, хотя Августу путём различных политических ухищрений удалось придать своему режиму видимость легитимности, его успех на этом пути не был полным и окончательным. В органическую часть политической структуры Римского государства принципат превратился гораздо позднее, и без учёта этого обстоятельства нельзя понять последующую эволюцию режима при Юлиях-Клавдиях и Флавиях.[39]

Завершая наш краткий обзор основных теорий принципата, имеющих хождение в исторической литературе, хотелось бы обратиться к проблеме типологизации этой политической системы. Рассмотреть данный вопрос подробно в рамках данного вводного очерка не представляется возможным, поэтому мы позволим себе ограничиться лишь общей декларацией. Выше нами уже было отмечено то обстоятельство, что современная историческая наука, в общем, придерживается взгляда на принципат как на уникальный комплекс политических и правовых элементов, который не может быть определён каким-либо одним термином или краткой формулой. Данный тезис был выдвинут ещё М. И. Ростовцевым и в той или иной степени получил отражение в трудах А. фон Премерштейна, Р. Сайма, Л. Виккерта и в посвящённом Августу разделе "Кембриджской древней истории".[40] Проистекающие отсюда трудности вынуждают исследователей, пытающихся определить специфику положения принцепса в римском государстве, прибегать к историческим аналогиям, не всегда ограничиваясь при этом рамками истории Древнего мира.[41] Однако, как нам представляется, наиболее устойчивые параллели возможны как раз с древними обществами.[42] Впрочем, сопоставление принципата и Римской империи с эллинистическими монархиями, Сицилийской державой Дионисия I и Карфагеном, встречающиеся в литературе по античной истории,[43] наряду с явными общими чертами обнаруживает и весьма существенные различия.

Так, в частности, эллинистическя монархия как своеобразная политическая система, представлявшая собой сплав элементов греческой и восточной государственности, при значительном преобладании последних,[44] возникла в результате завоевательных походов Александра Македонского на Восток и последующего распада его державы, тогда как формирование системы принципата явилось закономерным итогом внутреннего развития римской гражданской общины (civitas). Влияние политической практики чужеземных, тех же эллинистических, государств, на этот процесс имело явно второстепенное значение.

Первоначальная неразвитость авторитарного режима, выросшего на местной почве и вынужденного считаться с полисной традицией сближает Римскую империю с державой Дионисия Старшего. Данный факт был особо отмечен Э. Д. Фроловым, посвятившим тирании Дионисия специальное исследование,[45] однако Римской империи были присущи устойчивость и стабильность, совершенно не свойственные её сицилийской родственнице.[46]

В истории западного эллинства периоды консолидации греческих колоний Италии и Сицилии под властью того или иного удачливого вождя перемежаются периодами распада и дезорганизации созданных было объединений полисов.[47] Равным образом и для внутренней истории Сиракуз характерно чередование тиранических режимов и республиканской формы правления.

Напротив, Римская империя сохраняла относительную стабильность на протяжении, по крайней мере, двух веков, вплоть до смерти Марка Аврелия в 180 г. н. э. Гражданская война 68–69 гг. н. э. не только не привела к развалу государства, но даже способствовала укреплению императорского режима: власть Флавиев и их преемников, Антонинов, опиралась уже на гораздо более широкую социальную базу, нежели аристократический принципат Юлиев-Клавдиев.[48] Развитие политических структур римского государства в этот период также отличалось завидной преемственностью основных тенденций: усиление монархического начала, формализация императорской власти, постепенная бюрократизация управления, увеличение роли провинций оставались магистральными линиями этого процесса на данном историческом отрезке.[49]

Среди возможных античных параллелей, пожалуй, именно Карфаген обнаруживает наибольшее количество черт, роднящих его с государством римлян. Как и в Риме, в Карфагене существовала так называемая смешанная форма государственного устройства, причём огромным влиянием пользовалась могущественная аристократия. Карфагенские полководцы из рода Баркидов, создавшие в Испании полунезависимую державу, очень напоминают римских военачальников позднереспубликанской эпохи, Помпея, Цезаря, Красса, которые практически бесконтрольно хозяйничали в своих провинциях, вели войны и заключали мирные договоры по своему усмотрению, поддерживая щедрыми субсидиями своих сторонников в столице.[50]

Однако, торгово-колониальный характер карфагенского государства, присущий ему уже на ранней стадии развития,[51] мог в дальнейшем оказаться непреодолимым препятствием на пути его превращения в прочную и консолидированную территориальную державу. Римской республике II–I вв. до н. э. также были свойственны черты колониальной державы, но переход к системе империи как раз и ознаменовался их постепенным изживанием. Провинции, в эпоху республики рассматривавшиеся как поместья римского народа, в императорскую эпоху становятся, хотя и не сразу, частью единого средиземноморского государства.[52]

Но, как бы там ни было, свой шанс стать господином Средиземноморья Карфаген упустил, и, следовательно, встречающиеся иногда в научной литературе высказывания, что если бы Рим проиграл вторую Пуническую войну, Карфагенская держава пошла бы, в общем, по тому же пути, что и Римская республика,[53] остаются не более чем предположениями.

Таким образом, мы вынуждены констатировать уникальность Римской империи в рамках Античного мира. Столь же уникальным явлением был принципат — политическая система римского государства в период его наивысшего расцвета и наибольшего территориального расширения. Из множества больших и малых городов-государств, густо усеявших берега Средиземного моря, Рим один смог пройти путь от полиса к империи до конца, став для будущих поколений вечным символом имперской государственности, которым восхищались и которому стремились подражать монархи Средневековья и диктаторы XX века.

***
В рамках настоящего исследования процесс развития системы принципата в эпоху преемников Августа рассматривается на примере эволюции режима Тиберия, правившего Римом с 14 по 37 гг. н. э. Подобный выбор обусловлен, прежде всего, явно недостаточной разработанностью данного сюжета в отечественной историографии: в XX веке в России были опубликованы лишь две специальные работы, посвящённые правлению этого императора.[54]

Другим обстоятельством, определившем наше решение обратиться к изучению принципата Тиберия, является состояние источниковой базы: большинство имеющихся в нашем распоряжении сведений о правлении преемника Августа восходят к историческому труду Корнелия Тацита "Анналы", первые шесть книг которого посвящены Тиберию.

"Анналы" — уникальный источник для римской истории I в. н. э. Там, где у нас есть текст Тацита, вместо официальной хроники побед и триумфов, которыми, по большей части, представлена история Рима в сочинениях древних авторов, перед нами оказываются судьбы десятков живых людей, каждый из которых был непосредственным участником исторического процесса. При этом необходимо отметить, что блок посвящённых Тиберию книг сохранился почти полностью: утрачена только часть (правда, большая часть) V книги.

Специфика наших источников определила и методологию исследования: в её основу был положен так называемый "просопографический метод", наилучшим образом отвечающий стоящей перед нами задаче — проследить процесс эволюции отношений власти и общества в Римской империи в хронологических рамках принципата Тиберия.

Далее, хотелось бы отметить, что правление Тиберия, является, пожалуй, наиболее ярким примером изменения отношений общества и власти в Риме в I в. н. э. В 23 года, в течение которых этот принцепс стоял во главе римского государства, уместились и либеральный в духе Августа принципат, и сравнительно более жёсткий режим, характеризующийся известным давлением на общество со стороны императорской власти, и, наконец, система тотального (разумеется, по римским масштабам) террора. Изучение этого богатого событиями времени имеет чрезвычайную важность не только для истории Рима в I в. н. э. — это, разумеется, само собой, — но и представляет большой интерес в общеисторическом плане.

Сущностью процесса трансформации режима принципата в эпоху преемников Августа в целом и в правление Тиберия в частности было, как мы постараемся показать, постепенное усиление его монархических и авторитарных черт, но столкновение авторитарной власти и общества, воспитанного на традициях гражданственности и свободы, — коллизия, присущая не одной только истории Древнего Рима. Равным образом и те формы, в которые это столкновение выливалось, репрессии против инакомыслящих, политические процессы, диссидентское движение и т. д., встречаются на страницах истории вновь и вновь в разных веках и странах.

Наконец, невозможно обойти вниманием и тот факт, что из всех Юлиев-Клавдиев Тиберий является, пожалуй, наиболее противоречивой фигурой: помимо восходящих главным образом к Тациту и Светонию сведений о репрессиях и жестоком терроре, до нас дошёл, частично — из тех же источников, большой блок позитивной информации о государственной деятельности этого императора. Указанное противоречие стало причиной появления целого направления в западной историографии, получившего название "традиции реабилитации" Тиберия.[55]

Что касается структуры работы, то она имеет вполне традиционный характер. Из пяти глав диссертации, глава I посвящена истории изучения принципата Тиберия в древности и в Новое время. Главным вопросом, рассматриваемым в данной главе, является проблема достоверности образа преемника Августа, который был создан Корнелием Тацитом и примыкающей к нему традицией. То или другое решение обозначенной проблемы, по существу, определяет весь ход дальнейших рассуждений, поэтому I глава с полным правом может претендовать на звание центральной. Наряду с ней первостепенное значение имеют также главы III и IV, в которых предметом исследования станут сообщения древних авторов, Корнелия Тацита, Светония Транквилла и Кассия Диона, о практике при Тиберии закона об оскорблении величия (печально знаменитый lex majestatis). Процессы об оскорблении величия в руках имперского правительства былм главным средством давления на общество, а практика политических обвинений — наиболее ярким проявлением трансформации относительно либерального режима Августа в dominatio и regnum его преемников. Наконец, главы II и V посвящены, соответственно, восшествию Тиберия на престол и деятельности принцепса по управлению Римской империей.

Несколько слов стоит сказать и о структуре отдельных глав. Мы постарались, насколько это возможно, унифицровть её: большая часть из них начинается с небольшого введения историографического или иного характера. Необходимость таких очерков не отменяется наличием специальной главы об источниках и литературе, поскольку общее количество работ (в основном, западных), касающихся тех или иных аспектов принципата Тиберия достаточно велико, а связанные с ним проблемы сложны и разнообразны.

В каждой главе материал организован в несколько параграфов (от двух до четырёх) в соответствии с логикой изложения, за которыми, как правило, следует небольшое заключение. Кроме заключений, в которых суммируются основные положения отдельных глав, в диссертации есть и общее заключение, где, как это и принято делать, повторяются главные выводы и подводятся итоги работы.

Нам кажется, что подобная структура оптимальным образом отвечает целям и задачам настоящего исследования и хорошо согласуется с внутренней логикой рассматриваемого в нём исторического материала. Последний, помимо литературных источников, которым, естественно, принадлежит главная роль, представлен также данными нумизматики и эпиграфики.


Глава I Принципат Тиберия в трудах античных и современных историков

1. Античная традиция о принципате Тиберия Образ преемника Августа в "Анналах" Корнелия Тацита и проблема его достоверности

Проблема Тиберия и его принципата — это в значительной степени проблема источников. У нас есть две взаимоисключающие традиции: апологетическая, представленная сочинением Веллея Патеркула, и другая, берущая начало в памфлетах тибериева времени. С наибольшей полнотой она выражена в "Анналах" Корнелия Тацита.

По мнению А. И. Немировского, сопоставление точек зрения Патеркула и Тацита не дает оснований говорить о противоположности их позиций.[56] Нам кажется, что это не так: Тацит и Патеркул смотрят на Тиберия с совершенно разных сторон; Веллей — как выскочка из муниципия, попавший в ближайшее окружение принцепса, а Тацит — глазами сенаторской аристократии, бывшей главным объектом репрессий со стороны императорской власти.

Веллей Патеркул — современник Тиберия, участник его походов в Германии и Паннонии. После смерти Августа в 14 г. н. э.[57] историк и его брат получили преторские должности как кандидаты Цезаря (Vell., II, 124).

Бывший, в сущности, креатурой Тиберия Веллей приписывает своему покровителю всевозможные добродетели: милосердие и мягкость, твердость и строгость, активность и предприимчивость, щедрость, благоразумие, скромность, благочестие и мужество (ibidem, II, 105, 114, 122, 126, 129–130). Ни при жизни Августа, ни после его смерти Тиберий, по Веллею, не стремился к власти: чтобы блеском своего положения не препятствовать возвышению внуков принцепса, он добровольно удалился на остров Родос, и только общее желание римлян видеть во главе государства именно его заставило Тиберия принять принципат после смерти приёмного отца (ibidem, 99-100, 124).

Таким образом, согласно Веллею Патеркулу, принципат Тиберия основан на его личных заслугах, абсолютно легитимен в плане традиций республики и достойно продолжает блестящее правление Августа. Историк заканчивает свой труд молитвой за Тиберия (ibidem, 126, 129–131).

В научной литературе исторический труд Веллея получил противоречивую оценку. Одна группа учёных (В. И. Модестов, Э. Д. Гримм, Р. Сайм) обвиняет его в сервилизме и раболепии, отказывает Веллею в хоть сколько-нибудь широком понимании исторических событий, и видит в его описании принципата Тиберия, хотя и не безынтересную, но в то же время крайне пристрастную апологию.[58] Их оппоненты (Э. Нажотт, А. Вудмен, Ф. Р. Гудеар, А. И. Немировский) пытаются защитить историка хотя бы от части упрёков в лести Августу и Тиберию, и показать, что "Римская история" Веллея Патеркула представляет собой определённый этап в развитии римского историописания, с присущими ему достоинствами и недостатками.[59]

На наш взгляд нельзя не заметить, что те положительные качества, которыми Веллей щедро (пожалуй, даже слишком щедро) наделяет Тиберия, восходят к аналогичным добродетелям Августа:[60] virtus, clementia, justitia et pietas (RG., 34, 2), то есть в данном случае мы имеем дело с развитием представления о комплексе добродетелей правителя. Этот факт, а также явная близость историка к принцепсу, а, возможно, и к префекту претория Сеяну,[61] похвалы которому содержатся в его труде (Vell., II, 127–128), позволяют расценить его сочинение как придворную историю, сохранившую для нас официальную концепцию принципата Тиберия.[62]

Сопоставление характеристики Тиберия у Веллея с теми virtutes, которые приписывались этому императору современной ему правительственной пропагандой, также подтверждает обозначенный выше вывод. На римских монетах, относящихся к периоду его принципата, встречаются лозунги "справедливость" (justitia), "благочестие" (pietas), "умеренность" (moderatio) и "милосердие" (clementia), при чём последние два — наиболее часто (BMC. Emp., I, 31, 69, 85ff, 90; RIC., I, 3, 30f, 37; MIR., II, 33, 37, 46, 47). Изображения членов правящей династии, помещённые на тех же монетах, свидетельствуют о том, что данные virtutes ассоциировались в сознании римлян с определёнными представителями дома Цезарей.

Непосредственно с Тиберием связаны, как правило, clementia и moderatio.[63] По мнению современных исследователей, из всей массы нумизматического материала, относящегося к его правлению, именно образцы, представляющие указанные типы монет, имеют наибольшее значение.[64] Примером здесь могут служить два дупондия, реверс которых украшен одинаковым изображением — головой Тиберия в центре круглого диска (видимо, щита), а аверс имеет легенду, соответственно, "MODERATIO" или "CLEMENTIA", с прибавлением обычной титулатуры: "TI. CAESAR DIVI AVG. F. AVVST. IMP. VIII" (BMC. Emp., I, 85, 90; RIC., I, 30f; MIR., II, 46, 47).

Равным образом и Веллей Патеркул (II, 122) более всего подчёркивает исключительную умеренность (singularis moderatio) Тиберия, который, заслужив за свои военные победы, одержанные им ещё при Августе, не менее семи триумфов, удовольствовался лишь тремя. Восхвалению умеренности Тиберия посвящена вся CXXII глава II книги "Истории" Веллея, тогда как подробный перечень остальных virtutes принцепса занимает примерно полторы главы (CXXIX и часть CXXX), не считая разбросанных по тексту отдельных упоминаний. Очевидно, что в характеристике Тиберия у Веллея moderatio императора целенаправленно выдвигается на передний план, и в этом отношении его исторический труд хорошо кореллируется с официальной пропагандой того времени.

Образ Тиберия в сочинении другого современного ему латинского писателя, Валерия Максима, выполнен, в общем, в той же панегирической тональности, что и у Веллея. Отличие между этими двумя авторами состоит, по существу, лишь в том, что придворная лесть в отношении преемника Августа, безусловно, присутствующая в посвящённой ему части "Римской истории" Веллея Патеркула, выступает у Валерия Максима ещё яснее (Val. Max., I, pr., 1–2, 8, 13; II, 9, 6; IX, 11, 4).[65]

Помимо Веллея Патеркула положительно характеризуют Тиберия и его правление писатели-провинциалы: Филон Александрийский и Страбон, уроженец понтийского города Амасии (Philo. C. Fl., 3; De leg., 2, 21; Strabo., VI, 4, 2). Римские подданные имели все основания быть благодарными Тиберию: преемник Августа поддерживал мир на границах империи, снизил кое-где налоги, боролся с коррупцией провинциальных властей, помогал городам, пострадавшим от стихийных бедствий и т. д.[66] (Tac. Ann., I, 74, 80; II, 42, 47, 56; III, 8, 66–69, IV, 6, 13; VI, 29; Suet. Tib., 31–37; Dio, LVII, 10; Vell. II, 126; Philo. De leg., 38; Strabo., XIII, 4, 8). Императорская власть проявляла себя в Риме и на периферии отнюдь не одинаково: Тиберий и Домициан заботились о провинциях ничуть не меньше чем optimus princeps Траян или Август.[67]

В облике мудрого правителя, заботящегося о благе своих подданных, Тиберий предстаёт перед читателем в "Иудейских древностях" Иосифа Флавия. Наиболее показательный в этом отношении отрывок — притча о раненом и мухах, объясняющая, почему государю не следует слишком часто менять своих чиновников (Joseph. AJ., XVIII, 6, 5). Впрочем, в этом же произведении можно найти и другую характеристику императора, в каком-то смысле предвосхищающую ту, которая позднее была разработана Тацитом и Светонием (ibidem, XVIII, 6, 10).

Прямо противоположный образ преемника Августа был создан Корнелием Тацитом и примыкающей к нему традицией. Автор "Анналов", безусловно, основного источника, повествующего о событиях правления Тиберия, жил во второй половине I — начале II вв. н. э. Расцвет его литературной деятельности приходится на принципат первых Антонинов: Нервы, Траяна и первые годы Адриана. От описываемых событий его, таким образом, отделяют более 75 лет.[68] Большая временная дистанция, по мнению самого Корнелия Тацита, позволила ему писать историю преемников Августа "без гнева и пристрастия" (Tac. Ann., I, 1).

Однако крайне нелицеприятная характеристика, которую Тиберий получил в "Анналах", послужила историкам Нового времени прекрасным поводом, чтобы усомниться в верности Тацита им же декларируемому творческому принципу (Tac. Histor., I, 1).[69] Еще в 70-ые годы XIX столетия Т. Моммзен дал римскому историку чрезвычайно резкую оценку, указав на различные манипуляции, которые он проделывал с материалом, иногда сознательно искажая истинную картину ради литературного или психологического эффекта.[70] Точка зрения, что, описывая правление Тиберия, Корнелий Тацит не проявил должной объективности, не теряет своей популярности и в наши дни.[71]

На страницах "Анналов" император предстает перед нами как личность исключительная по своей жестокости и порочности: Тацит приписывает преемнику Августа такие черты, как лицемерие, притворство, жестокость, мстительность, надменность, подозрительность, корыстолюбие и жажду власти (Ann., I, 4, 7, 10–13, 72, 81; II, 42; III, 3, 15; IV, 20, 29, 52; VI, 19, 51). Своим принципатом Тиберий более всего обязан судьбе, убравшей с его дороги всех других кандидатов на роль преемника Августа, а также интригам Ливии (ibidem, I, 3).

Тацит крайне негативно оценивает итоги развития системы принципата при Тиберии. Сформировавшийся за годы долго правления его предшественника политический режим трансформируется при нём в dominatio и regnum.[72] Если в начале правления император ещё сохранял "видимость свободы" (imago libertatis), то уже после смерти Друза в 23 г. всё и в государстве, и в его семье пошло по другому, а принципат "начинает меняться к худшему": "…mutati in deterius principatus initium ille annus attulit" (ibidem, IV, 1, 6–7).

Наконец, после казни Сеяна, правление Тиберия приобретает откровенно деспотический характер, что выразилось в захлестнувшей Рим волне судебных процессов об оскорблении величия, описание которых занимает большую часть VI книги "Анналов". Говоря словами Тацита, в конце жизни принцепс, дал волю своим долгое время сдерживаемым влечениям и, забыв о стыде и страхе, с равной безудержностью предался отвратительным преступлениям и гнусным порокам: "postremo in scelera simul ac dedecora prorupit postquam remoto pudore et metu suo tantum ingenio utebatur" (ibidem, VI, 51). У читателя "Анналов" не остаётся сомнений в том, что преемник Августа является родоначальником традиции деспотизма, развитой впоследствии Калигулой и Нероном.[73]

Сходным образом оценивают принципат Тиберия Светоний и Дион Кассий. Образ императора у Светония несколько более противоречив, ему недостаёт того художественного единства, которое есть в "Анналах" Тацита.[74] Автор "Жизнеописания двенадцати Цезарей" склонен более положительно оценивать первый период правления Тиберия; он меньше пишет о лицемерии принцепса, но, в целом, его отрицательное отношение к преемнику Августа не вызывает сомнений (Suet. Tib., 26–32; 50–62). Сочинение Диона Кассия также укладывается в традиционную схему: умеренное на первых порах правление Тиберия после смерти Германика (19 г.) постепенно вырождается в жестокую тиранию (Dio, LVII, 13, 19). По существу, ни тот, ни другой не вносят принципиально новых штрихов в созданную Тацитом картину, и их сведения имеют значение, прежде всего, для восполнения лакун в изложении Тацита.

Большое значение в этой связи приобретает вопрос о соотношении этих трёх важнейших источников. Относительно Светония можно с большой долей вероятности утверждать, что биограф Юлиев-Клавдиев и Флавиев был знаком не только с "Историей", но и с первой гексадой "Анналов".[75] Таким образом, естественно предположить, что совпадение оценок принципата Тиберия в "Анналах" и "Жизнеописании…" обусловлено, до некоторой степени, влиянием Тацита на Светония.

Вопрос о Дионе Кассии более сложен.[76] В своей докторской диссертации Г. С. Кнабе отметил, что в античную эпоху труды Тацита сравнительно быстро утратили популярность.[77] Авторы III–VI вв. н. э. цитировали его неохотно и отзывались о нём, как правило, неодобрительно. Из поздних историков лишь Аммиан Марцелин обнаруживает глубокое понимание творчества Тацита, хотя и не даёт на него прямых ссылок.[78] Если принять это утверждение, получится, что два римских историка, разделённые более чем столетним интервалом, пришли, по существу, к одним и тем же выводам. Отчасти данный факт, вероятно, объясняется использованием общих источников, из которых и тот, и другой, заимствовали не только фактическую информацию, но и некоторую часть своих оценок. Однако всё же есть основания рассматривать посвящённые Тиберию книги исторического труда Диона Кассия как независимое подтверждение основных выводов Корнелия Тацита.

Наконец, из кратких сообщений римских историков IV в. н. э., Евтропия и Аврелия Виктора, можно заключить, что образ Тиберия-тирана, созданный в трудах Корнелия Тацита, Светония и Диона Кассия, дожил до поздней античности, став, в каком-то смысле, хрестоматийным (Eutr., VII, 11; Vic. De Caes., 2; Epit., 2).

Несколько выбиваются из этого ряда лишь христианские писатели поздней античности. Их отношение к Тиберию детерминировано тем обстоятельством, что в правление этого императора произошло важнейшее, с христианской точки зрения, событие мировой истории: мученическая смерть на кресте и воскрешение Иисуса Христа. Тертуллиан и Евсевий передают бытовавшие среди христиан легенды, о том, что Тиберий будто бы делал доклад сенату о событиях в Иерусалиме, и даже предложил сенаторам официально признать Христа богом (Tert. App., V, 1–2; Eus. Hist. Eccl., II, 2, 1–3). Вдаваться в рассмотрение вопроса о недостоверности данных свидетельств не входит в наши планы, тем более, что эти авторы не предоставляют, по-существу, никакой информации по интересующей нас теме: о развитии системы принципата в правление преемника Августа ни Тертуллиан, ни Евсевий ничего не пишут.

С началом эпохи Возрождения и, особенно, раннего Нового времени (XVII–XVIII вв.) сочинения Тацита стали широко использоваться для обоснования актуальных общественно-политических доктрин. В это время в образованных кругах Европы были выработаны две полярные точки зрения на его творчество.[79] Для многих, как, например, для Д. Мильтона, Дж. Вико или Д. Дидро, наиболее созвучным мотивом в нём оказался тираноборческий пафос, присутствующий, как им казалось, в трудах римского историка. Сторонники этого взгляда создали Корнелию Тациту репутацию серьёзного и правдивого писателя (scriptor bonus) и непримиримого врага тиранов (tyrranis advertissimus), устами которого говорят потомство и возмездие.[80] В своих произведениях он выносит справедливый обвинительный приговор не только римским императорам, но и всему в конец разложившемуся обществу империи.[81]

В частности, "Защита английского народа" Д. Мильтона изобилует примерами из античной истории, значительная часть которых восходит к произведениям Тацита. При этом, римские императоры, Тиберий, Нерон, Домициан, аттестуются автором как жестокие тираны и деспоты, а слова "Tacitus ait" звучат у Д. Мильтона почти так же, как знаменитое "сам сказал" в устах учеников Пифагора.[82] С тем же пиететом цитирует римского историка и Дж. Вико, для которого Тацит — глубокий знаток естественного права народов, а римские принцепсы — всего лишь кучка неистовых и развратных наглецов.[83]

Характеристика состояния римского общества и государства при императоре Тиберии в статье "Родина" энциклопедии Дидро и Д' Аламбера явно списана с "Анналов": "Там (то есть в Риме) разбой соединялся с властью, происки и интриги распоряжались должностями, все богатства попали в руки меньшинства… Все принципы правления были извращены, все законы подчинены воле государя. У сената не было больше силы, у частных лиц — безопасности. Сенаторы, захотевшие защитить общественную свободу, рисковали своей. Это была завуалированная тирания, осуществлявшаяся под сенью законов, и горе тому, кто это замечал: высказывать свои опасения означало удвоить их. Тиберий, дремавший на своём острове Капри, оставил все дела Сеяну, а Сеян, достойный министр своего государя, сделал всё, что мог для подавления в римлянах всякой любви к родине".[84]

Противоположную точку зрения в крайней её форме выразил Наполеон Бонапарт, неоднократно высказывавший мнение, что Тацит оклеветал Римскую империю и императоров, изобразив их отпетыми негодяями. Для Наполеона Тацит — сенатор из консервативной клики Брута и Кассия, из мести взявшийся за перо.[85]

В научной литературе первые сомнения в достоверности интерпретации событий у Тацита были высказаны во второй половине XIX — начале XX веков, когда дискуссия вокруг его творческого наследия из сферы актуальной общественно-политической проблематики перемещается в сферу строгой науки.[86] Важно отметить, что переоценка произведений Тацита как источника по истории ранней империи в середине XIX века связана с изменением отношения к самой Римской империи и её исторической роли. Исследователи (А. Тьерри, Ч. Мериваль и др.) видели в ней великое объединение древних народов, результатом которого был взлет цивилизации и культуры. Восхищаясь плодами этого подъёма, они пытались защитить творцов империи, принцепсов, от несправедливой, на их взгляд, критики античных историков, в первую очередь — Тацита.

Сформировавшиеся в рамках историографии второй половины XIX века негативное отношение к Тациту и его произведениям оказало и продолжает оказывать сильное влияние на изучение истории Рима эпохи ранней империи. Своё наиболее полное выражение критический взгляд на "Анналы" нашел в западноевропейской и американской историографии 30-40-х гг. XX века в связи с формированием в эти годы так называемой "традиции реабилитации", наиболее последовательно осуществлённой на примере принципата Тиберия.[87]

Общий смысл упреков, предъявляемых Тациту сторонниками критического направления, сводится к следующему. Во-первых, Тацит пользовался своими источниками (сочинениями Клувия Руфа, Плиния Старшего, Фабия Рустика и др.), не проверяя их данных по документам, причём собственные политические взгляды заставляли автора "Анналов" опираться на наиболее враждебную принцепсам, в том числе и Тиберию, традицию. Производя соответствующий отбор материала, Тацит, с заслуживающей лучшего применения последовательностью, трактовал все добытые таким образом факты в невыгодную для Цезарей сторону. Во-вторых, некоторые психологические особенности, присущие римскому историку, привели к тому, что Тацит воспринял и отразил в своих сочинениях не столько саму историческую реальность, сколько собственное крайне субъективное впечатление от неё. И, наконец, в-третьих, будучи ритором, смолоду приученным становиться на защиту любой позиции и сходу сочинять соответствующие речи, Тацит стремился создать эффектный литературный образ и, ради этого, расставлял акценты так, чтобы преувеличить, или наоборот, затемнить подлинное значение приводимых фактов.[88]

Критическое отношение к произведениям Тацита как к историческому источнику сохраняет сильные позиции в трудах современных западных исследователей.[89] Однако против такого взгляда можно привести целый ряд возражений, главные из которых суммированы ниже.

Опора преимущественно на литературную традицию и малое внимание к документам — общая черта творческого метода античных историков, и Тацит, в сравнении со своими коллегами, если и выделяется, то в лучшую сторону.[90] Он располагал большим количеством достоверной информации о событиях описываемой эпохи,[91] в его руках были разнообразные источники, в том числе и документального характера, которые он сравнивал и сопоставлял.[92] В ряде случаев автор сам называет их: так, например, в "Анналах" упоминаются acta diurnia (Tac. Ann., III, 3; XII, 24; XII, 31; XVI, 22), acta patrum (ibidem, V, 4; XV, 74), commentarii senatus (ibidem, VI, 47), edicta principum (ibidem, I, 7–8; III, 6; IV, 67; V, 5), senatus consulta (ibidem, I, 7; II, 32, 85; III, 51, 57, 63; IV, 45, 63; VI, 6, 12), различного рода письма (ibidem, I, 7, 25, 48; II, 65, 78–79; III, 16; V, 2). Проведённый современными исследователями анализ речей, которые историк вкладывает в уста главных действующих лиц его произведения, римских императоров, включая сюда и Тиберия, показывает, что Тацит верно передаёт не только общий смысл сказанного, но, по-видимому, и некоторые характерные особенности речи своих героев.[93] Данное обстоятельство позволяет предположить, что Тацит, вероятно, имел возможность ознакомиться с фрагментами и переложениями этих речей, которые могли сохраниться в официальных документах и надписях, в частной переписке и т. д. Не исключено также, что в руки историка могли каким-то образом попасть конспекты выступлений принцепсов в сенате: из Светония (Aug., 84) нам известно, что Август, например, имел обыкновение всё произносить по написанному и делал наброски того, что он намеревался сказать в курии или даже в важном частном разговоре.

Другой значительный корпус источников, которым Тацит также активно пользовался, составляла богатая мемуарная литература времени Юлиев-Клавдиев.[94] Мемуары оставили после себя многие видные деятели описанной Тацитом эпохи, в том числе императоры Тиберий и Клавдий (Suet. Tib., 61; Claud., 41), полководцы Лентул Гетулик и Домиций Корбулон (Tac. Ann., XV, 16; Suet. Calig., 8), Агриппина Младшая (Tac. Ann., IV, 53). В распоряжении историка были произведения, вышедшие из под пера оппозиционных принципату авторов: риторов (Тита Лабиена, Кассия Севера и проч.); драматических поэтов, чьи трагедии изобиловали намёками на современные политические события;[95] историков, таких как Кремуций Корд или Луций Аррунтий. Труды многих из них были официально осуждены и подвергнуты публичному сожжению, но, несмотря на это, тайно читались и переписывались (Suet. Cal., 15). К этой же категории источников относятся биографии выдающихся представителей "стоической оппозиции", Тразеи Пета и Гельвидия Приска (Plin. Epist., VI, 19, 5–6). В целом, у нас есть все основания полагать, что главные исторические сочинения Корнелия Тацита, "История" и "Анналы", опираются на весьма солидную источниковедческую базу, создающую адекватное представление об описываемой эпохе.

Противоположной точки зрения придерживается, в частности, А. Момильяно. Итальянский учёный уверен, что Корнелий Тацит, подобно большинству античных историков, не был исследователем в современном смысле этого слова. Он почти не работал с первоисточниками, черпая нужные сведения исключительно из сочинений предшественников.[96] Нам кажется, что различие между методами работы древних и современных историков не следует преувеличивать. Уровень гуманитарной культуры в античности был очень высок, и весьма вероятно поэтому, что такие выдающиеся представители античной исторической науки, как Фукидид или Тацит, если и не достигали совсем уровня современного научного анализа, то, по крайней мере, существенно к нему приближались.

Развёрнутая характеристика методов работы Тацита с историческим материалом содержится в адресованных ему письмах Плиния Младшего. Между Тацитом и Плинием, как известно, поддерживался постоянный и чрезвычайно продуктивный обмен мнениями по актуальным вопросам литературного творчества, которые живо интересовали обоих друзей (Plin. Sec. Epist., VII, 20, 1–2). Корнелий Тацит посылал Плинию отрывки своих сочинений и получал в ответ письма Плиния с пространными отзывами на них (ibidem). У нас есть все основания полагать, что Плиний достаточно хорошо представлял "творческую кухню" своего друга, и, следовательно, мог объективно оценить качество его работы. Таким образом, для характеристики творческого метода Корнелия Тацита мнение Плиния представляет чрезвычайную, и, можно сказать, первостепенную важность.

Плиний не сомневается в том, что историческим трудам Тацита суждено бессмертие (Plin. Sec. Epist., VII, 33, 1). Поэтому он настоятельно просит своего друга включить в "Историю" один эпизод, участником которого был он сам (ibidem). Впрочем, Плиний уверен, что дело Бебия Массы[97] и так не останется неизвестно Тациту, поскольку занесено в acta senatus (ibidem, 3). Данное письмо позволяет со всей определённостью утверждать, что, с точки зрения Плиния, труд Тацита основан на документальных данных, и от его внимания не может ускользнуть ни один мало-мальски значительный факт (ibidem).

Весьма показательно в этом плане, что современные исследователи творчества Тацита и, в частности, такой его знаток, как Р. Сайм, рассматривают изображение принципата Тиберия в "Анналах" как основанное на самостоятельном изучении историком документального материала.[98] Впрочем, по мнению английского исследователя, результаты своих изысканий Тацит попытался согласовать с тем образом преемника Августа, который к тому времени уже успел сформироваться в римской историографической традиции.[99]

Разумеется, Тацит прекрасно знал труды своих предшественников, римских историков I в. н. э. Плиния Старшего, Клувия Руфа, Фабия Рустика, Випсания Мессалы, Сервилия Нонниана и Ауфидия Басса (Tac. De orat., 23; Hist., III, 25, 28; Ann., I, 69; XIII, 20; XIV, 2; XV, 53, 61), и активно использовал их в работе над собственными сочинениями. Из них он, безусловно, мог заимствовать не только те или иные конкретные факты, но также их интерпретацию, однако, знакомство с первоисточниками давало ему возможность проверки полученных таким образом данных. Мнения и оценки Тацита сформировались в результате кропотливой исследовательской работы и в гораздо большей степени являются результатом его личных выводов, нежели каких-либо заимствований и литературных влияний.

Дополнительный авторитет суждениям Тацита в наших глазах придаёт его успешная служебная карьера,[100] в ходе которой он получил возможность непосредственно ознакомиться с государственным механизмом Римской империи. Корнелий Тацит с полным основанием противопоставлял себя тем кабинетным исследователям, которые имели порой лишь самые общие представления относительно повседневной политической и административной практики, и, тем не менее, брались описывать деяния римского народа (Histor., I, 1).

Что касается присущих римскому историку психологических особенностей, то, каковы бы они ни были, очень сомнительно, чтобы данное обстоятельство фатальным образом повлияло на его объективность. Разумеется, на творчестве Корнелия Тацита не могло не сказаться полученное им риторическое образование, однако весьма примечательно в этой связи, что Плиний Младший, являвшийся, наряду с Тацитом, одним из первых ораторов своего времени, строго разграничивает искусство красноречия (eloquentia) и труд историка (historia) (Plin. Sec. Epist., V, 8, 8-11). Мнение Плиния, безусловно, можно рассматривать в данном случае как мнение того круга интеллигентных и образованных римлян, к которому принадлежал и Тацит. Весьма вероятно поэтому, что друг Плиния не только прекрасно понимал разницу между ораторским искусством и историей (в одном случае требуется красота и убедительность речи, в другом — истина), но и руководствовался этим представлением, работая над "Историей" и "Анналами".[101]

События собственной жизни историка всегда оказывают значительное влияние на его творчество. Не был исключением и Тацит. Современник Домициана, одного из самых жестоких принцепсов, он был свидетелем многочисленных проявлений императорского деспотизма, который ненавидел, и этот личный опыт, безусловно, повлиял на его позицию в "Анналах".[102] Но ведь историк и не может быть абсолютно свободен от субъективизма в своих оценках, и в случае с Тацитом, как, впрочем, и в любом другом, можно констатировать лишь степень его объективности или необъективности. Других источников, способных опровергнуть созданную Тацитом картину правления принцепсов из династии Юлиев-Клавдиев, у нас нет, и, следовательно, нет, и не может быть оснований считать, что эти и другие параллели не имели под собой реальной почвы.

Это утверждение справедливо в том числе и в отношении принципата Тиберия, так как "Римская история" Веллея Патеркула, во-первых, никак не освещает "постсеяновский" период его правления, с которым преимущественно и связаны негативные оценки Тацита.[103] Во-вторых, произведение Веллея, в части, касающейся Тиберия, носит панегирический характер,[104] и, следовательно, трудно ожидать от него исторической объективности. И, наконец, в-третьих, сообщение Веллея слишком кратко, количество сообщаемых им фактических данных ничтожно в сравнении с богатством их у Тацита. Связного и хронологически последовательного рассказа о событиях он, по существу, не даёт. Что касается писателей-провинциалов, Страбона и Филона, то эти авторы, по-видимому, не располагавшие полной и достоверной информацией о событиях в сердце империи, Риме, взирают на преемника Августа со своей "провинциальной" колокольни. Имя Тиберия несколько раз упоминает Плиний Старший (Hist. Nat., XXXIV, 62; XXXV, 28, 70, 131; XXXVI, 55, 195, 197), но ценной исторической информации в его кратких сообщениях не много.

Кроме того, характеристика, которую получает в сочинениях Тацита императорский режим в лице своих главных представителей, принцепсов, далеко не столь однозначна, как может показаться на первый взгляд. В самом деле, резкие выпады, расточаемые Тацитом по адресу тех или иных императоров, а также их приближённых, не мешают ему видеть положительные стороны принципата как системы. Жизненная необходимость сильной авторитарной власти для поддержания порядка и стабильности в огромной империи была доказана всем предшествующим ходом развития римского государства, и Тацит осознал и признал этот бесспорный факт (Tac. Histor., I, 1, 16; De orat., 41). Рисуя образы преемников Августа преимущественно в чёрных тонах, Тацит упоминает и о положительных моментах в их деятельности, и хотя общая картина производит на читателя, скорее, отрицательное впечатление, принципат в его трудах представлен далеко не в столь однозначном освещении, как пытались и пытаются утверждать критики Тацита.

Чтобы наши утверждения не показались голословными, приведём несколько примеров подобных оценок. Больше всего их в "тибериевых" книгах "Анналов". Так, в частности, историк хвалит Тиберия за своевременную помощь, оказанную императором азиатским городам, пострадавшим от землетрясения в 17 г. (Tac. Ann., II, 47).[105] В следующей главе (ibidem, II, 48) Тацит отмечает благородную щедрость, проявленную принцепсом в отношении частных лиц, а также стремление Тиберия поддерживать моральный облик сенаторов на должном уровне. В другом месте он ставит Тиберия в том, что касается благородного отношения к противнику, вровень с древними полководцами Римской республики (ibidem, II, 88). С похвалой отзывается Тацит и о мерах, принятых императором для смягчения закона Папия-Поппея (lex Papia Poppaea) в 20 г. (ibidem, III, 28). Из одной брошенной как бы вскользь фразы (ibidem, III, 56), по-видимому, следует, что Тиберий, по крайней мере, в начале 20-ых гг., принимал определённые меры для борьбы с охватившей римское общество доносительной горячкой и даже добился на этом поприще некоторых успехов.

Ещё более показательно в этом плане начало IV книги "Анналов", где Тацит в сжатой форме даёт общую характеристику деятельности преемника Августа в первые девять лет его правления, отмечая стремление принцепса привлекать сенат к управлению государством и готовность соблюдать принятый политический этикет, продуманную до мельчайших деталей кадровую политику Тиберия, заботу о провинциях и строгий надзор за исполнением законов (ibidem, IV, 6).

Таким образом, римский историк, фактически, признаёт тот факт, что в течение почти целого десятилетия позитивные моменты в государственной деятельности Тиберия явно преобладали. И хотя несколькими строками ниже наш автор утверждает, что после смерти Друза (23 г.) всё и в государстве, и в семье принцепса пошло по другому (ibidem, IV, 7), он тут же, словно оговорившись, отмечает, что Тиберий занимался государственными делами в это время как никогда усердно (ibidem, IV, 15). И наконец, заключительные строки VI книги "Анналов", являющиеся своеобразным "некрологом" преемнику Августа, показывают, что Корнелию Тациту, до известной степени, было доступно понимание сложности и противоречивости характера его героя (ibidem, VI, 51).

Не менее важны для правильного понимания политических взглядов нашего автора встречающиеся в "Анналах" лирические отступления, в которых Тацит излагает свои взгляды относительно задач и принципов историописания. Один из таких "теоретических пассажей", занимающий две главы VI книги "Анналов" (ibidem, IV, 32–33), мы позволим себе разобрать более подробно.

Тацит начинает с того, что защищается от воображаемого упрёка, объясняя, что именно побудило его взяться за описание мрачных десятилетий эпохи террористического режима (ibidem, IV, 32). История не знает мелочей, как бы говорит он, и нередко незначительные на первый взгляд события являются симптомами важных перемен в государстве: "non tamen sine usu fuerit introspicere illa primo aspectu levia ex quis magnarum saepe rerum motus oriuntur" (ibidem).

"Всеми государствами и народами", — пишет далее Тацит, — "правят или народ, или знатнейшие, или самодержавные властители; наилучший образ правления, который сочетал бы и то, и другое, и третье, легче превозносить на словах, чем осуществить на деле, а если он и встречается, то не может быть долговечным. Итак, подобно тому, как некогда при всесилии плебса требовалось знать его природу и уметь с ним обращаться или как при власти патрициев наиболее искусными в ведении государственных дел и сведущими считались те, кто тщательно изучил мысли сената и оптиматов, так и после государственного переворота, когда римское государство управляется не иначе, чем если бы над ним стоял самодержец, будет полезным собрать и рассмотреть все особенности этого времени, потому что мало кто благодаря собственной проницательности отличает честное от дурного и полезное от губительного, а большинство учится этому на чужих судьбах" (ibidem, IV, 33).[106]

Как видно из приведённого выше отрывка, Тациту был не чужд широко распространённый в античности взгляд, согласно которому занятие историей преследовало, в первую очередь, дидактические цели. Однако, наделённый практическим и, в этом смысле, истинно римским складом ума, Корнелий Тацит рассматривает эту дидактическую функцию истории не в виде отвлечённой назидательности: его труд, по мысли автора, должен принести пользу тому, кто готовит себя к активной общественной деятельности при Цезарях.

Чтобы преуспеть на общественном поприще необходимо иметь верное представление относительно основополагающих социальных и политических условий своего времени. Подобно тому, как суверенитет народа и могущество оптиматов были характерны для республики, отличительной чертой императорской эпохи является сосредоточение всей власти в руках принцепса. Каждая форма правления имеет свои положительные и отрицательные стороны (идеальный государственный строй Тацит, по-видимому, считал утопией), и, поэтому должно правильно пользоваться первыми и избегать последних, — такова, насколько мы можем судить, главная мысль процитированного выше отрывка.

Отрицательная сторона императорского режима — произвол принцепсов и интриги их приближённых, и Тацит не пожалел тёмных красок на их изображение в "Анналах". Однако это не означает, что у старого порядка не было столь же серьёзных минусов, или что они были не известны Тациту.[107]

Огромное тело римского государства уже давно не могло обходиться без твёрдой направляющей руки, и Тацит желает не перемены существующего строя, но хорошего принцепса (capax imperii),[108] способного успешно справиться с нелёгкой задачей, — достойно управлять людьми, которые не в состоянии выносить ни подлинной свободы, ни настоящего рабства: "sed imperaturus es hominibus qui, nec totam servitutem pati possunt nec totam libertatem" (Tac. Hist., I, 16).

Однако далеко не всегда случается так, что умершему императору наследует достойный преемник. Рим ко времени Тацита видел уже немало дурных правителей, и ничто не могло предотвратить их появления в будущем.[109] Поэтому следующим поколениям римских граждан будет полезно узнать, каково это — жить и заниматься государственной деятельностью в правление Тиберия, Калигулы, Нерона или Домициана. Но чтобы exempla virtutis и exempla vitii, содержащиеся в его трудах, могли принести пользу читателю, это должны быть истинные, взятые из жизни примеры доблести и порока, поданные к тому же в правдивом и достоверном освещении. Таким образом, требование объективного освещения изложенных фактов органически вырастает из взятой на себя историком задачи — только так он мог научить своих соотечественников быть полезными государству даже находясь под властью правителей, враждебных доблести: "…posse etiam sub malis principibus magnos viros esse, obsequiumque ac modestiam, si industria ac vigor adsint, eo laudis excedere, quo plerique per abrupta, sed in nullum rei publicae usum ambitiosa morte inclaruerunt" (Tac. Agr., 42).

Наконец, помимо аргументов так сказать логического порядка у нас есть возможность проверить данные Тацита свидетельством современника Тиберия, Луция Аннея Сенеки Младшего, значительная часть жизни которого пришлась на те годы, когда Римом управлял приёмный сын основателя империи.[110] То, что мы узнаем о времени Тиберия из его сочинений ("О благодеяниях", "Нравственные письма к Луциллию") хорошо вписывается в нарисованную Тацитом картину: те же бесчинства доносчиков, терзавших государство хуже всякой междоусобной войны; то же чувство собственной незащищенности, отравлявшее жизнь даже самым знатным и богатым римлянам. В памяти Сенеки правление Тиберия запечатлелось как эпоха жестокого террора и связанного с ним страха за свою жизнь, который глубоко пропитал высшие слои римского общества. Привлекать чрезмерное внимание к своей персоне в те годы было опасно, а принцип "живи незаметно" многим казался тогда воплощением житейской мудрости (Senec. De benef., III, 26; Epist. LV, 3).

Не меньшее значение в этом плане имеют драматические произведения Сенеки. Написанные, в основном, на мифологические сюжеты, его трагедии Сенеки ("Эдип", "Фиест" и др.) содержат массу намёков на современную ему римскую действительность.[111] Принято считать, что Сенека приступил к работе над трагедиями во время своей корсиканской ссылки (41–49 гг.), то есть в правление Клавдия, однако в них легко могли отразиться и более ранние впечатления автора.

В трагедиях Сенеки есть один весьма примечательный персонаж. Это — правитель-тиран, в уста которого автор вкладывает речи, защищающие право властителя по собственному усмотрению распоряжаться жизнью своих подданных, доказывающие, что власть монарха стоит над законом и справедливостью.

Таким правителем-тираном предстаёт у Сенеки царь Микен Атрей. В диалоге со своим наперстником он отстаивает тезис о том, что моральные запреты и нормы существуют лишь для простых граждан, правитель же может делать всё, что ни пожелает (Senec. Phiest., 217–218). Преимущество царской власти видится Атрею в том, что народ вынужден не только безропотно переносить произвол властелина, но и раболепно пресмыкаться перед ним. Его не страшит дурная слава: повелитель, заботящийся о сохранении своей власти не может и не должен быть связанным в своих действиях представлениями о чести, долге, порядочности или святости семейных уз. Сильнейшим средством укрепления единовластия Атрей считает страх (ibidem, 206–216).

Представление о том, что любая власть, пусть даже монархическая и царская, должна быть ограничена законом и нормами общественной морали было в высшей степени свойственно римскому сознанию.[112] Однако практика террористического режима вступала с таким взглядом в резкое противоречие и, следовательно, проблема соотношения власти правителя с законом и моральной нормой, приобретала в I в. н. э. актуальное общественное звучание. И не потому ли некоторые высказывания Атрея в "Фиесте" так напоминают нам сохранённые римской традицией изречения принцепсов из династии Юлиев-Клавдиев, что его образ у Сенеки сформировался под влиянием не только греческой мифологии, но и его личного опыта жизни при дворе Цезарей?

"Пусть кроткий убивает царь; в моей стране должны молить о смерти!"[113] — восклицает Атрей (ibidem, 246–247), и ему вторит Тиберий, ответивший как-то осуждённому, умолявшему его ускорить казнь: "Я тебя ещё не простил" — "Nondum tecum in gratiam redii" (Suet. Tib., 61, 5). "Царь волен делать всё, что он хочет", — защитником такого принципа выставляет Сенека легендарного микенского царя (Senec. Phiest., 217–218), но ведь именно этот принцип пытались претворить в жизнь некоторые римские императоры: "omnia mihi et [in] omnis licere" (Suet. Calig., 29). "Злу и коварству даже не наученных престол научит", — эти слова Атрея (Senec. Phiest., 312–313), вложенные в его уста Сенекой, звучат как вывод из заключительных строк VI книги "Анналов", относящихся к Тиберию: "… жизнь его была безупречна и он заслуженно пользовался доброй славой, покуда не занимал никакой должности или при Августе принимал участие в управлении государством; он стал скрытен и коварен, прикидываясь высокодобродетельным, пока были живы Германик и Друз; он же совмещал в себе хорошее и дурное до смерти матери; он был отвратителен своею жестокостью, но таил ото всех свои низкие страсти, пока благоволил к Сеяну или, может быть, боялся его; и под конец он с одинаковою безудержностью предался преступлениям и гнусным порокам, забыв о стыде и страхе и повинуясь только своим влечениям" (Tac. Ann., VI, 51).[114]

Сенека Младший лично наблюдал, как по мере укрепления императорского режима, власть Цезарей из династии Юлиев-Клавдиев высвобождается из под всякого контроля со стороны общественного мнения, как к императорам постепенно приходит понимание всей безграничности их могущества,[115] как принцепсы-тираны утверждают свой сверхчеловеческий статус, попирая все общепринятые моральные нормы и освещённые авторитетом предков традиции.[116] Одним словом, воспитатель Нерона был очевидцем тех негативных явлений в общественной жизни Рима I в. н. э., описание которых составляет основное содержание "Анналов" Тацита.

Венцом деградации режима Юлиев-Клавдиев выступает у Сенеки правление Нерона. Конечно, ожидать от него полной объективности в оценке этого императора трудно: будучи, наряду с Афранием Бурром, фактическим руководителем государства в первые годы правления Нерона, Сенека, как известно, был впоследствии отстранён от власти, и естественное чувство обиды и разочарования не могло не сказаться на изображении им своего воспитанника в трагедии "Октавия". К тому же мысль о том, что во многих преступлениях Нерона виноват, в сущности, он, Сенека, не справившейся с взятой им на себя ролью наставника юного государя, по всей вероятности, сильно беспокоила философа, а значит, желание освободиться от комплекса вины занимало среди мотивов, побудивших его написать "Октавию", далеко не последнее место. Однако нас в данном случае интересует не принципат Нерона как таковой, но эпоха Юлиев-Клавдиев в целом, какой её видел Сенека.

С тех пор, как Октавиан одержал победу в братоубийственной войне и принял под свою руку римское государство, единственно прочным основанием власти, по мнению Сенеки, стал страх, внушаемый императором своим подданным. Принципат был утверждён на крови тысяч павших в Гражданских войнах, своим происхождением он неразрывно связан с насилием, которое является лучшим средством поддержания и упроченья власти принцепса. Этот тезис защищает в трагедии Нерон (Senec. Octav., 492–532), защищает, вне всякого сомнения, не только от своего лица, но и от имени своих предшественников на императорском престоле. Важно отметь при этом, что принципат Тиберия ни коим образом не выпадает у Сенеки из обрисованной им общей картины: преемник Августа воздал своему приёмному отцу божеские почести и продолжил его дело (ibidem, 529–530). Складывается впечатление, что, подобно тому, как трагедия дома Атридов — результат преступлений, совершённых несколькими поколениями правителей Микен, так и трагедия, переживаемая римлянами при Нероне — плод преступных деяний не только этого принцепса, но и Августа, Тиберия, Калигулы, Клавдия.

Таким образом, мы практически ответили на вопрос о том, как соотносится с исторической реальностью известная нам из произведений Тацита картина принципата преемников Августа в целом, и Тиберия, в частности. Однако, поскольку история изучения данной проблемы насчитывает не одно десятилетие, будет уместным (и даже совершенно необходимым) более подробно, чем мы делали это до сих пор, рассмотреть хотя бы некоторые из точек зрения на этот счёт, бытующих в исторической литературе. Но коль скоро проблема "Тацит и принципат" интересует нас лишь в плане влияния политических воззрений великого римского историка на его литературное творчество, и, в особенности, на изображение им принципата Тиберия, основное внимание будет уделено тем исследователям, в трудах которых данная проблема получила, на наш взгляд, наиболее яркое освещение. Подобная выборка тем более необходима, что в настоящее время налицо известное "перепроизводство" литературы о Таците.[117] К тому же исчерпывающий обзор научной литературы, посвящённой римскому историку, имеется в докторской диссертации Г. С. Кнабе,[118] что, в какой-то мере, избавляет нас от необходимости исследовать данный вопрос самостоятельно. Однако в виду важности обозначенной проблемы, а также, принимая во внимание то обстоятельство, что в ряде работ о принципате Тиберия проблема "Тацит и Тиберий" или, в более широком плане, "Тацит и принципат", является по существу центральной,[119] оставить данный вопрос совсем без внимания не представляется возможным.


2. "Анналы" Тацита перед судом исторической критики (вторая половина XIX–XX вв.) Реабилитация Тиберия

Выход в свет книги Г. Р. Зиверса "Тацит и Тиберий"[120] открыл новый этап в изучении творчества Тацита, ознаменовавшийся переходом от истолкования трудов великого римского историка к их всестороннему исследованию. Г. С. Кнабе несомненно прав, когда указывает, что именно с Г. Р. Зиверса начинается академическое изучение жизни и творчества Корнелия Тацита.[121] Монография Г. Р. Зиверса породила целый ряд работ, в которых развивались её основные положения, и использовались методы исследования, впервые применённые немецким учёным.[122]

Общий ход рассуждений Г. Р. Зиверса таков. Римская империя была несомненным шагом вперёд в сравнении с господством республиканской олигархии с характерной для неё безответственной политикой, борьбой аристократических кланов за власть, хищнической эксплуатацией провинций. В этих условиях установление режима принципата было величайшим благом для римлян, не говоря уже о покоренных ими народах. Таким образом, созидатели империи, Цезари, действовали в интересах исторического прогресса, а, следовательно, все обвинения их в жестокости, терроре и аморализме не что иное, как клеветнические измышления оппозиционеров из аристократического лагеря.[123]

Корнелий Тацит рассматривается Г. Р. Зиверсом как виднейший идеолог этой аристократической оппозиции принципату, а образ Тиберия в "Анналах", по мнению немецкого учёного, основан на преднамеренном искажении исторической действительности. Восстановить истинную картину можно лишь в том случае, если рассмотреть приводимые историком факты вне их тенденциозного освещения. Чтобы согласовать полученные из источников свидетельства государственной мудрости и величия души Тиберия с мнением своего круга, Тацит вопреки очевидности изобразил императора злобным лицемером.[124]

Г. Р. Зиверс расходится с Тацитом в интерпретации целого ряда частных фактов, иначе, нежели римский историк, объясняя, например, поведение Тиберия во время похорон Германика в 20 г.[125] Как вполне оправданные расценивает немецкий исследователь суровые меры, применявшиеся императором против представителей аристократической оппозиции.[126]

Можно сказать, что в основе всех построений Г. Р. Зиверса лежит характерное для европейских историков середины — второй половины XIX столетия преклонение перед историческим прогрессом и его плодами. Принципат в условиях Древнего Рима рубежа старой и новой эры был прогрессивным явлением, а потому Тацит, усматривающий в нём отрицательные стороны, аттестуется Г. Р. Зиверсом и его последователями как реакционно-мыслящий и предельно тенденциозный историк.

Выше мы уже имели случай упомянуть о критическом отношении к Тациту Т. Моммзена. Великий соотечественник Г. Р. Зиверса в целом разделял его негативное отношение к Тациту как к историку,[127] хотя отдельные высказывания, которые можно обнаружить в его статье "Корнелий Тацит и Клувий Руф",[128] позволяют предположить, что понимание сложности и внутренней противоречивости политических взглядов римского историка было не чуждо Т. Моммзену. Однако предложенное им объяснение этих противоречий не оставляет сомнений в том, что немецкий учёный не вышел за рамки концепции творчества Тацита, сложившейся в рамках немецкой историографии второй половины XIX века. Отмеченное им стремление Тацита дистанцироваться и от клевретов императора, и от оппозиционеров является для Т. Моммзена не свидетельством стремления римского историка к объективности, но доказательством его беспринципности и оппортунизма, готовности пресмыкаться перед власть имущими, лишь бы удержаться на плаву.[129]

О широком распространении взглядов Г. Р. Зиверса, Т. Моммзена и их последователей во второй половине XIX в. свидетельствуют изданные в это время общие работы по истории Римской империи, в которых их выводы цитируются как нечто очевидное и бесспорное.[130] С определёнными коррективами их принимают и многие исследователи следующего поколения.[131]

Радикальная критика произведений Тацита, осуществлённая учёными школы Моммзена-Зиверса, способствовала росту интереса к творчеству римского историка в научных кругах Европы. При этом сформировавшиеся в немецкой исторической науке негативное восприятие Тацита и его творчества, разумеется, не могло не оказать соответствующего влияния на национальные исторические школы других европейских стран.

Особое место среди работ, примыкающих к данному направлению, занимают труды М. П. Драгоманова:[132] русскому учёному, чьи взгляды на исторический процесс развивались, в общем-то, в русле позитивистских воззрений, удалось во многом избежать односторонних суждений и оценок, столь характерных для его западных коллег.

Задача историка, по мнению М. П. Драгоманова, состоит в том, чтобы не судить время ни с точки зрения отвлечённой морали, ни, тем более, в категориях последующих эпох: его цель — "изображение и объяснение типических явлений жизни, и гуманный суд над ними".[133] Под "гуманностью" автор понимает, во-первых, показ всей сложности и неоднозначности исторических событий и явлений. Применительно к истории Рима I в. н. э. это означало, что оценка перехода от республики к принципату как исторически прогрессивного явления, сочетается в трудах русского историка с признанием за императорским режимом и определённых "тёмных сторон".[134] Во-вторых, "гуманность" подразумевает поиск исторического и психологического объяснения любого поступка, каким бы мрачным он не казался нам в свете наших сегодняшних представлений. Читатели, ознакомившиеся с его книгой о Тиберии, по мнению самого М. П. Драгоманова, если и назовут императора злодеем, то, по крайней мере, поймут, как и почему он стал таким.[135]

Корнелий Тацит, на взгляд М. П. Драгоманова, не удовлетворяет этим высоким требованиям, так как подходит к Цезарям, прежде всего, как ритор и моралист, и, вдобавок, как аристократ и консерватор. Отказывая Тациту в звании историка, М. П. Драгоманов тем не менее признаёт за ним "гениальный инстинкт художника".[136]

Из Германии критический взгляд на Тацита и его творчество проник в Англию. Под сильным его влиянием написана, в частности, книга У. Донне.[137] Ярче всего это влияние в монографии У. Донне заметно в том, как автор характеризует общую тенденцию "Анналов".

По мнению У. Донне "Анналы" были задуманы историком в качестве своеобразного панегирика императору Траяну: изобразить в самых мрачных красках правление предшественников Траяна на императорском престоле, Тацит счёл лучшим способом, чтобы восславить наступление новой эры римской истории. С приходом к власти первых Антонинов для Рима наступил Золотой век, и отошёл в прошлое Железный — эпоха Юлиев-Клавдиев и Флавиев. Отсюда тот резкий протест против цезаризма, которым полны страницы заключительного произведения Тацита.[138]

Тацит судит Юлиев-Клавдиев с точки зрения своего собственного поколения. Сильнейшее влияние на изображение им эпохи приемников Августа оказала практика террористического режима при Домициане, которую историк наблюдал лично. Его чувства по отношения к принцепсам I в. н. э. могут быть выражены теми словами, которыми в трагедии Шекспира "Юлий Цезарь" Гай Кассий осуждает узурпацию власти первым из Цезарей.[139]

Немало выводов, развивающих известные положения немецкой историографии второй половины XIX века, содержится в монографии французского учёного Ф. Фабиа об источниках Тацита, использованных им в работе над "Историей" и "Анналами".[140] Считая Корнелия Тацита посредственным и несамостоятельным историком, Ф. Фабиа предположил, что вся сумма фактов, содержащаяся в двух его больших сочинениях, заимствована им из несохранившегося исторического труда Плиния Старшего, который послужил основным источником также для Плутарха и Диона Кассия.[141] Собственно тацитовскими являются, во-первых, группировка и освещение заимствованных фактов, разумеется, самое тенденциозное, а во-вторых, речи, которые римский историк вкладывает в уста своих персонажей.[142] В целом, Тацит выступает в "Истории" и "Анналах" не как историк-исследователь, а скорее как моралист и мастер красноречия, усматривающий ценность произведения в его риторической форме.[143]

Итоговый вывод французского учёного, по существу, повторяет мысль, высказанную Г. Р. Зиверсом, который, отказывая Тациту в звании историка, считал его ловким ритором, видевшем смысл своей работы в том, чтобы, войдя в роль того или иного действующего лица, сочинить для него речь, соответствующую его мыслям и чувствам.[144] Практически на той же позиции остаётся Ф. Фабиа и в своих более поздних исследованиях.[145]

Свою крайнюю форму критицизм в отношении трудов Тацита как источника по истории ранней империи принял в XX столетии в Англии.[146] Прекрасным примером здесь может служить книга Р. Коллингвуда, который, повторяя все ставшие уже традиционными упрёки в тенденциозности и риторизме, доводит их практически ad absurdum, приписывая Тациту презрение к мирной административной деятельности, слепое преклонение перед завоеваниями и военной славой в сочетании с полным неведением в отношении военного дела, и, наконец, абсолютное нежелание задуматься над важнейшими проблемами труда историка.[147]

В 30-40-ые гг. XX века на Западе, главным образом в Великобритании и США, в рамках изучения истории ранней империи возникает и развивается своеобразная историческая школа, получившая название "традиции реабилитации Тиберия". Исследователи, придерживающиеся данного подхода, не просто подвергают критике сообщения Тацита, указывая на его недостатки как историка, но противопоставляют Тиберию "Анналов" свой образ преемника Августа. В работах сторонников этого подхода, таких как Ф. Б. Марш, М. П. Чарльзуорт, Р. С. Роджерс, Ч. Э. Смитт и др., многие тезисы историографии XIX века приобретают новое звучание.

Классическим примером работы, выдержанной в духе "реабилитации Тиберия", может служить книга Ф. Б. Марша "Правление Тиберия". Английский учёный считает, что созданный Тацитом в "Анналах" образ преемника Августа в целом недостоверен: римский историк исказил общую картину правления Тиберия под влиянием предшествующей традиции и необоснованных, с точки зрения автора, параллелей с Домицианом.[148] Легенда о Тиберии-тиране — плод вымысла флавианской историографии: современники знали императора как деятельного и способного администратора, блестящего финансиста, мудрого и миролюбивого политика, обеспечившего Риму более 20 лет процветания.[149]

Курс Тиберия автор оценивает как продолжение политической линии Августа: новый принцепс опирался на старую столбовую знать, выказывал должное уважение к республиканским традициям, что проявилось, частности, в процедуре принятия власти, и, в целом, демонстрировал стремление сохранять и укреплять конституционную форму режима. Император старался поддерживать независимость сената и даже хотел придать ему статус равноправного партнера.[150]

Ф. Б. Марш отбрасывает главное обвинение против Тиберия — практику закона об оскорблении величия: lex majestatis, по его мнению, действовал против реальных заговоров, представлявших значительную опасность, причем принцепс не только не поощрял, но даже боролся с практикой процессов и деляторством. Ситуация не изменилась и после казни Сеяна, так как общее число процессов, на его взгляд, сильно преувеличено традицией.[151]

Похожую точку зрения высказывает другой видный английский учёный, М. П. Чарльзуорт, автор посвящённого Тиберию раздела "Кембриджской древней истории". М. П. Чарльзуорт решительно отметает обвинение Тиберия в лицемерии, объясняя колебания в момент принятия власти искренним желанием следовать примеру Августа. Злоупотребления законом об оскорблении величия были вызваны не активностью самого Тиберия, но действиями Сеяна и его ставленников, а после казни префекта — реакцией императора на заговор в своём ближайшем окружении. Объективно Тиберий стремился продолжать политический курс позднего Августа, что в полной мере удалось ему в отношении администрации, финансов и внешней политики, но наладить отношения с римским обществом император оказался не в состоянии.[152]

Особое место в ряду посвящённых Тиберию работ занимает книга М. Гранта "Некоторые аспекты принципата Тиберия".[153] В ней английский учёный вновь применяет метод изучения политической истории, уже опробованный им в его исследовании о принципате Августа.[154] Основой всех выводов и построений М. Гранта является подробный анализ оставшегося от эпохи Тиберия богатого нумизматического материала. Легенды и титулы на монетах используются им для реконструкции тех принципов, которые были положены преемником Августа в основу его политической деятельности. При этом, по мнению М. Гранта, Тиберий был последним истинным (то есть в духе Августа) принцепсом, и это столь же очевидно, как и то, что его преемник, Гай Калигула, стал первым тираном на императорском престоле.[155]

Таким образом, в историографии XX века продолжают жить критические установки, выработанные учёными предшествовавшего столетия. Вместе с тем нельзя не отметить появление в XX столетии нового направления, основанного на более широком, чем ранее использовании междисциплинарных связей, в первую очередь с психологической наукой.[156] На широком привлечении данных психологии построена, в частности, работа Б. Уокер, посвящённая "Анналам" Тацита.[157]

Б. Уокер констатирует определённый разрыв между фактическими данными, приводимыми Корнелием Тацитом на страницах своего труда, и авторскими оценками и суждениями, которые она характеризует как субъективные. Источник субъективизма Тацита, по мнению Б. Уокер, коренится в особенностях его психологического склада: римский историк был человеком ярко выраженного интуитивного типа, иначе говоря, главным для него в изображаемых событиях всегда был их внутренний смысл, или, точнее, собственное представление о нём.[158] Поэтому, описывая, например, императорский террор, Тацит рисует его не как таковой, но стремиться навязать читателю своё субъективное впечатление, сложившееся у него в ходе работы над источниками.[159]

Критика Тацита по другую сторону Атлантического океана, в США, обнаруживает немало общих черт с работами английских учёных, что позволяет, в данном случае, говорить о единой англо-американской исторической школе. Примером здесь могут служить книги Ч. Э. Смита "Тиберий и Римская империя" и К. У. Менделла "Тацит. Человек и его труды".[160]

Ч. Э. Смит сходится со своими английскими коллегами, Ф. Б. Маршем и М. П. Чарльзуортом, в общей оценке политики Тиберия. Автор, в частности, указывает, что ни до, ни после в истории Рима императорская власть не проявляла более искреннего стремления к сотрудничеству с сенатом, чем в период правления Тиберия. Сенат не пошел на такое сотрудничество, что принцепс воспринял как оппозицию. Разочаровавшись в идее сенатского режима, Тиберий удалился на остров Капри, после чего в его правлении усиливаются монархические и деспотические черты.[161]

Процессы об оскорблении величия при Тиберии были, по мнению Ч. Э. Смита, немногочисленны, имели дело с реальными заговорами и полностью соответствовали нормам римских законов. Приводимые Тацитом фактические данные полностью разрушают им же созданную картину широкомасштабного правительственного террора.[162]

Анализируя предшествующие попытки критики работ Тацита, К. У. Менделл отмечает, что такие исследователи, как Г. Р. Зиверс, Л. Фрейтаг, А. Старр и, в особенности, Ф. Б. Марш, внесли существенные коррективы в созданную в произведениях Тацита картину правления императоров из династии Юлиев-Клавдиев (прежде всего Тиберия).[163] Однако ими была допущена одна ошибка: в пылу полемики критики обвинили римского историка в преднамеренном искажении исторических фактов, что, по мнению К. У. Менделла, не соответствует действительности. Впрочем, это не означает, что события римской истории I в. н. э. представлены в трудах Тацита в адекватном освещении.[164]

Тацит не искажает фактов напрямую, но зато он особым образом интерпретирует события в свете своих убеждений и своего драматического метода. При этом достоинства Тацита как художника оборачиваются К. У. Менделлем против него самого, ведь чем больше писательский талант того или иного историка, тем легче ему навязать читателю собственную точку зрения.[165]

Реконструируя политические убеждения Корнелия Тацита, К. У. Менделл приписывает ему, во-первых, преклонение перед старой республикой и её героями, Цицероном, Брутом, Кассием, Катоном.[166] Во-вторых, заметное влияние на историка оказали, с одной стороны, поверхностно воспринятая Тацитом стоическая философия, игравшая в императорском Риме роль идеологического знамени противников принципата, и его личный опыт жизни при Домициане, с другой.[167] И, наконец, в-третьих, К. У. Менделл по существу вообще отказывает ему в звании политического теоретика, объясняя его неприязнь к империи и принцепсам личными мотивами: падением в эпоху принципата роли сенаторского сословия, к которому принадлежал Тацит, и ограничениями, наложенными режимом на литературное творчество.[168]

Немецкая историческая наука, в которой в XIX столетии зародилось критическое отношение к Тациту как к историографу принципата Тиберия, и в XX веке не осталась в стороне от переосмысления традиционной схемы правления преемника Августа. Крупным событием в изучении второго принципата стал выход в свет монографии Э. Корнеманна "Тиберий",[169] в которой немецкий учёный в полном объёме изложил свой вариант реабилитации этого императора, в общих чертах намеченный в его более ранней работе о Тиберии.[170]

Тиберий Э. Корнеманна — истый римский аристократ, приверженец республиканских традиций, лишенный каких бы то ни было личных монархических амбиций. В начале правления он стремился поднять свои отношения с сенатом до уровня равноправного партнёрства, отказавшись с этой целью от некоторых одиозно-монархических атрибутов принципата. Однако он пришёл слишком поздно: его политический курс, в перспективе нацеленный на республиканскую реставрацию, потерпел неудачу, так как сенат и римское общество в целом были уже не способны эффективно сотрудничать с императорской властью. Поистине роковую роль в судьбе преемника Августа сыграли близкие к нему люди. Его невестка, супруга Германика Агриппина Старшая, способствовала падению престижа принцепса в римских верхах и росту оппозиционных настроений, а командир преторианцев Луций Элий Сеян, ближайший помощник и друг императора, создал тот репрессивный аппарат, опираясь на который преемники Тиберия могли деспотически управлять римским государством.[171]

Тезис Э. Корнеманна о республиканизме Тиберия, высказывавшийся, впрочем, в исторической литературе и ранее, получил поддержку в научных кругах.[172] Так, в частности, по мнению Б. Левик, преемник Августа был типичным представителем своего класса, римской аристократии, политические взгляды и сословные предрассудки которой он полностью разделял. После смерти своего предшественника Тиберий оказался в двойственном положении монарха-аристократа и был вынужден постоянно наступать на горло собственной песне. В начале своего правления он попытался сочетать принципат с приоритетом сената, но попытка основать реальное сенатское правление потерпела неудачу из-за враждебности нобилитета. Крах его политической линии, враждебность общества и натянутые отношения с другими членами императорской семьи побудили Тиберия покинуть Рим и обосноваться на острове Капри, где он оставался до смерти, всё больше и больше замыкаясь в себе.[173]

Тацит, Светоний и Дион, заключает Б. Левик, представили Тиберия человеком, который не может не вызывать отвращения у их читателей. Между тем, главной чертой его политики было стремление сохранить status quo, сложившийся при Августе.[174] К подобной оценке Тиберия склоняется и Д. С. Шоттер, подчёркивающий свойственный ему пиетет перед Августом и желание поддерживать традиции предыдущего принципата.[175]

Резкая критика в адрес Тацита довольно быстро вызвала ответную реакцию в научном мире: у Г. Р. Зиверса нашлись не только последователи, но и противники, взявшие на себя защиту Корнелия Тацита от несправедливых, на их взгляд, упрёков в тенденциозности и враждебности всем прогрессивным новшествам, которые принесла с собой империя.[176] В трудах русского учёного В. И. Модестова и французского историка античности Г. Буассье впервые получил признание тот бесспорный научный факт, что резкая критика уродливых сторон императорского режима соединяется у Тацита с признанием исторической закономерности и неизбежности перехода к принципату.

"Тацит не был другом принципата, — писал В. И. Модестов, — но, с другой стороны, он знал, что восстановление прежней республики невозможно, и что в данных обстоятельствах принципат неизбежен". Не будучи сторонником империи, Тацит, в то же время, не был на стороне тех непреклонных приверженцев республики, которые предпочитали смерть с гордо поднятой головой неизбежному подчинению тиранической власти.[177]

Корнелий Тацит, по мнению Г. Буассье, был человеком умеренных взглядов, принципиальным противником крайних теорий. Идею возрождения республики он справедливо считал утопией и, в полном смысле этого слова, принял империю, хотя и осудил в своих сочинениях тиранические эксцессы Цезарей.[178]

В отличие от исследователей школы Г. Р. Зиверса, В. И. Модестов и Г. Буассье акцентировали внимание на тех высказываниях Корнелия Тацита, в которых отчётливо проявилось присущее ему понимание объективного характера эволюции политического строя римского государства (Tac. Histor., I, 1, 16; Ann., VI, 33, 42; De orat., 41). Отношение римского историка к режиму принципата, по мнению этих учёных, строилось на принципе "умеренности" (moderatio), который проходит красной нитью через всё творчество Тацита и является основой его жизненной и исторической философии.[179]

Руководствуясь принципом "умеренности", Тацит, по мнению В. И. Модестова и Г. Буассье, на протяжении всей своей жизни оставался неизменно лояльным по отношению к действующей власти, приноравливаясь к условиям своего времени. Если историк и сожалеет порой о минувших временах, то, в целом, он не только сам смирялся с существующем положением вещей, но и призывает к этому других. Впервые сформулировав эту теорию в "Жизнеописании Агриколы" (Tac. Agr., 42), Тацит остался верен ей на протяжении всей последующей жизни.[180]

Значение теории "moderatio" для последующей разработки проблемы "Тацит и принципат" состоит, прежде всего, в том, что в рамках концепции Буассье-Модестова была, по-видимому, впервые раскрыта вся сложность и неоднозначность отношения римского историка к империи Цезарей, под властью которых ему приходилось жить. Однако в условиях фактического господства школы Моммзена-Зиверса, взгляды В. И. Модестова и Г. Буассье не получили распространения в научном мире. Теория "moderatio", таким образом, не оказала должного влияния на изучение творчества Тацита при жизни её авторов, пока в 30-50-ые годы XX века многие выводы, впервые сформулированные В. И. Модестовым и Г. Буассье, не были повторно введены в научный оборот Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе и Р. Саймом.[181]

По мнению Ф. Клингнера, центральное место в системе мировоззрения Тацита занимают две группы ценностей. Важнейшим элементом первой из них является унаследованное от республиканского времени понятие гражданской доблести (virtus), и связанные с ней понятия свободы (libertas) и воинской славы (gloria). Напротив, во второй группе главную роль играют идеалы новой эпохи: порядок (ordo), а также внешний и внутренний мир (pax). Несовместимость virtus с ordo и pax порождает острый внутренний конфликт, который был сутью восприятия Тацитом окружавшей его имперской действительности на протяжении всей жизни историка.[182] Отсюда присущий его творчеству трагизм и какая-то особая напряжённость, ощутимая в его произведениях.

И. М. Гревс считал, что с точки зрения своих личных предпочтений, Тацит скорее республиканец, чем сторонник империи:[183] симпатии историка направлены не к настоящему, а к прошлому, когда римский народ был силён, а сенат могущественен.[184] Притягательность республиканского идеала для Тацита И. М. Гревс объясняет тем, что, по мнению римского историка, только республика может обеспечить подлинную свободу (libertas), которую он рассматривал как величайшее общественное благо. Однако Тацит не питал никаких иллюзий относительно гражданского уровня былой республики и понимал, что лишь твёрдая единоличная власть может сохранить равновесие общественных сил в государстве.[185] В условиях, когда реставрация старого порядка была невозможна, а существующий казался ему причиной тех бедствий, которым подвергся римский народ под властью своих вождей, Тацит пытается найти перспективы достойной жизни для отдельной личности, средний путь, одинаково далёкий и от низости, и от опасности.[186]

Будучи практически мыслящим человеком, Корнелий Тацит все свои надежды на будущее связывал с тем государственным строем, который зарождался на его глазах. Этим строем был принципат первых Антонинов, Нервы и Траяна, с характерным для него адоптивным престолонаследием, в противоположность династической преемственности власти при Юлиях-Клавдиях и Флавиях.[187] Первые шаги нового режима вселяли в Тацита чувство уверенности в завтрашнем дне, надежда ободряла его как летописателя, его пессимизм в конце жизни смягчается верой в человека.[188]

Подобно Ф. Клингнеру, Э. Параторе также полагает, что в основе мировоззрения Тацита лежит конфликт имперско-монархических и римско-республиканских начал, принципата и свободы. Однако если немецкий учёный воспринимает указанный конфликт как внутренний, присущий скорее сознанию Тацита, чем окружающей действительности, то, по мнению его итальянского коллеги, данный конфликт составлял также и суть эпохи, описанной и пережитой Тацитом.[189] При этом согласно Э. Параторе, политические взгляды Тацита, сильнейшим образом повлиявшие на его творчество, не оставались неизменными, заданными раз и навсегда: в течение своей жизни историк претерпевает длительную и сложную духовную эволюцию.[190]

Суть этой эволюции состояла, по Э. Параторе, в следующем: если в начале своего творческого пути Корнелий Тацит исходил из противопоставления принципата и свободы,[191] то затем (в "Истории"), под впечатлением от событий правления Нервы и Траяна, он приходит к мысли о возможности соединения этих казалось бы несовместимых принципов. Условиями, которые Тацит считал необходимыми для воплощения своего политического идеала в жизнь, выступают у Э. Параторе система адоптивного престолонаследия и сотрудничество императорской власти с провинциальной элитой.[192] Именно они составляют содержание двух важнейших "программных заявлений" Тацита, вложенных им в уста императора Гальбы (речь в сенате по поводу усыновления Пизона Лициниана) (Histor., I, 15–16) и Петилия Цериала (обращение к вождям галльских племён) (ibidem, IV, 73–74).

В конце жизни, после воцарения Адриана, когда Тацит понял всю утопичность своего идеала, его охватило глубокое разочарование: историк впал в уныние и пессимизм, и это его настроение самым непосредственным образом повлияло на изображение им эпохи Юлиев-Клавдиев в "Анналах", его последнем произведении.[193]

"Олигархия — главная, центральная и сквозная тема римской истории", — таким заявлением открывается посвящённая Тациту двухтомная монография Р. Сайма.[194] Через революционный век олигархия связывает аристократическую республику с монархией Цезарей: процесс ротации правящей элиты не завершился в эпоху Гражданских войн, но продолжился в столетие между Августом и Траяном. Для Р. Сайма Корнелий Тацит одновременно и историограф этого процесса, и в то же время один из его участников, своего рода "человеческий документ".[195]

Приведённая выше фраза определяет замысел книги английского исследователя: фоном, на котором раскрывается в ней жизнь и творчество Тацита, служит история римского правящего класса начала эры Антонинов. Историк предстаёт пред нами как идеолог широкого слоя homines novi, возвысившихся при Флавиях выходцев из западных провинций.[196] Констатируя известную двойственность политических взглядов Тацита, Р. Сайм замечает, что иными они просто не могли быть, так как сама эта двойственность отражала ту историческую ситуацию, в которой жили и действовали "провинциальные" римляне. Суждения, которые ставший историком римский сенатор[197] высказывает на страницах своих сочинений, как правило, очевидны и легко предсказуемы, поскольку выражают мнение породившего его социального слоя.[198]

Республика и монархия не казались Тациту реальными альтернативами:[199] для римлян ничем не сдерживаемая свобода и неограниченный деспотизм были одинаково неприемлемы. Центральное место в его взглядах занимала идея "среднего пути",[200] заложенная в принципате со дня основания этой политической системы. Эта идея была найдена, осознана и понята массой людей, положивших её в основу своего поведения задолго до того, как она была теоретически сформулирована Тацитом.[201]

В плане государственно-политическом "средний путь" означал компромисс между сенатом и императором во имя сохранения империи;[202] в плане личном — умение быть полезным государству даже при дурных правителях.[203] Между твердолобым сопротивлением потомков старой знати и низким сервилизмом клевретов принцепса оставалось ещё пространство, ниша, в которой пытаются жить и работать на благо отечества истинные герои произведений Тацита — люди "среднего пути", такие как Юлий Агрикола или Вергиний Руф.

Тацит не мог не восхищаться высокими моральными качествами республиканской традиции, но восхищение славным прошлым никогда не носило у него характер слепого преклонения: не все вещи были лучше в старое время и, хотя заветы предков и следует чтить, сообразовываться, по мнению Тацита, приходиться всегда с текущими обстоятельствами.[204] Не испытывал он и пиетета перед старой аристократией и древней республикой, давно уже исчерпавшей себя;[205] оппозиция, выразителем взглядов которой его долгое время считали, казалась ему глупым и, возможно, вредным пережитком уходящей эпохи.[206] Противник тирании, Тацит далеко не всегда защитник её врагов и жертв, однако существовали принципы, в отстаивании которых он был неизменно последователен и твёрд. Важнейшие из них: dignitas, достоинство, понимаемое как уважение принцепсом прав и привилегий сената, и libertas — право граждан на личную безопасность от произвольных действий власти и критику правительства.[207]Нельзя не заметить, что исследователи, взгляды которых мы только что изложили, при всём различии их позиций, сходятся в одном: все они, так или иначе, усматривают в системе мировоззрения Тацита две составляющие, связанные, соответственно, с республиканской традицией и современной ему империей. Тезис о двойственности мировоззрения Тацита, которое органически включало в себя понимание исторической обусловленности как старой республики нобилей, так и уничтожившего её принципата, резкую критику в адрес императоров и их приближённых, и не менее резкую — в адрес представителей оппозиции, отражён во многих исследованиях, опубликованных в 60-ые годы. Для примера можно привести работы Д. Р. Дадли, Ж. Л. Ложье, А. Мишеля и Н. Миллер.

В характеристике политических взглядов Корнелия Тацита эти учёные следуют, в основном, Ф. Клингнеру и Р. Сайму. Так, например, Д. Р. Дадли отмечает, что общественно-политическая позиция римского историка включала в себя известное противоречие. Прекрасно понимая историческую неизбежность и даже правомерность принципата, Тацит, в то же время, горячо протестовал в своих сочинениях против террористических эксцессов императорского режима.[208] По мнению Ж. Л. Ложье, Тациту были хорошо известны сильные и слабые стороны, как прежней аристократической республики, так и пришедшего ей на смену нового политического порядка. Поскольку иметь всё сразу, по-видимому, невозможно, каждому поколению должно пользоваться выгодами того времени, в которое ему выпало жить, терпеливо перенося сопряжённые с ними недостатки, — таков, согласно Ж. Л. Ложье, главный тезис Тацита, выраженный, в частности, в "Диалоге об ораторах" (Tac. De or., 41).[209]

Д. Р. Дадли и Ж. Л. Ложье вторит А. Мишель: истина, говорит он, как правило, сложна и неоднозначна, и Рим в век Тацита не только хранил древние традиции, — он ещё и строил новый мир. Диалог между созиданием нового и сохранением былого не мог не быть двусмысленным, поэтому и Тацит у А. Мишеля одновременно и верен римской традиции и противостоит ей.[210] Н. Миллер, перечисляя различные точки зрения на Тацита и его труды, высказывавшиеся в предшествующей историографии, отмечает, что в каждой из них есть как доля истины, так и элемент односторонности. Изучая сочинения Тацита, мы должны помнить, что их стиль и содержание обусловлены эпохой, в которую он жил и писал. Нельзя требовать от него невозможного: понимание ограниченности Тацита как историка не должно закрывать от нас его величие. Тот факт, что различные люди по разному прочитывают его труды и выносят из них порой диаметрально противоположные убеждения — лучшее доказательство его высоких достоинств.[211]

Политические взгляды Тацита в том виде, как они реконструируются Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе, Р. Саймом и их последователями, исполнены острых противоречий, но в их главных антитезах (империя и принцепсы; принципат и деспотизм; император и сенат), воплощены ключевые противоречия римской жизни I в. н. э., и в этом смысле открывается возможность говорить о Таците как об историке-диалектике.[212]

По мнению Г. С. Кнабе, высказанному им в своей докторской диссертации,[213] Тацит, наряду с Аристотелем и Лукрецием, — один из крупнейших представителей античной диалектики. Воззрения историка противоречивы: он исходит из исторической оправданности принципата и, в то же время, резко осуждает его.[214]

В этом противоречии, с точки зрения русского учёного, нашла своё отражение объективная двойственность ранней империи: она представляла собой исторически целесообразную общественную форму, которая оказалась способной на два-три века продлить жизнь огромного конгломерата покорённых Римом провинций и обеспечить развитие производительных сил. В то же время она могла выполнять свою функцию лишь путём постепенной ликвидации той хозяйственно-политической, административной и морально-психологической системы, которую представляла собой гражданская община города Рима, столетиями служившая основой культурных, художественных и нравственно-гражданских достижений всемирно-исторического значения.[215]

Тацит, родившийся в 57–58 гг. и создававший свои труды на рубеже I–II вв. н. э. при первых Антонинах, в пору окончательного омертвения и обесценивания традиций римской гражданской общины, смог ощутить и выразить это противоречие во всей его остроте и глубине. Это делает его центральной фигурой всей античной римской культуры, а его исторические сочинения — итогом всей ценностной римской гражданско-духовной традиции. Очевидно, что при таком подходе к произведениям Тацита, они приобретают роль первостепенного исторического источника, не только благодаря содержащимся в них сведениях о Римской империи и окрестных варварах в I в. н. э., но также благодаря самому их построению и философии, в которой нашёл своё отражение со всеми присущими ему противоречиями феномен античного римского полиса.[216]

Реабилитация трудов Тацита как источника по истории ранней империи во второй половине XX века нашла своё отражение в посвящённом ему разделе такого фундаментального издания, как "Кембриджская история классической литературы".[217] Автор данного раздела, Ф. Р. Гудеар, характеризует взгляд Тацита на исторический процесс как, в целом, реалистический. Лишь иногда он искажается под влиянием его личного неблагоприятного опыта или же приобретает ностальгический оттенок: великие события римского прошлого возбуждают его энтузиазм; он уверен, что свобода, в Римской республике расцветшая пышным цветом, обречена в эпоху принципата на медленную смерть.[218]

Более мудро, продолжает Ф. Р. Гудеар, принимать Тацита таким, какой он есть, чем, как делали многие его критики, указывать, о чём и как он должен был писать. Как историк, Тацит не лишён серьёзных недостатков, если судить его с точки зрения наиболее строгих современных требований. Однако он никогда не нарушал своих собственных стандартов, им самим установленных для себя.[219] Не довольствуясь простым правдоподобием, он упорно трудился над установлением истины: проверял достоверность фактов, ставил перед собой вопросы и старался найти ответы на них. И, наконец, помимо всего прочего, Тацит великий писатель.[220]

Реабилитация Тацита-историка во второй половине XX века, также как его осуждение историографией предшествующего столетия, имеет определённую общественно-политическую природу. Между Т. Моммзеном, Г. Р. Зиверсом, и их последователями с одной стороны и Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе, Р. Саймом и Г. С. Кнабе с другой пролегла целая эпоха — эпоха революций и тоталитарных диктатур, двух мировых войн и множества локальных конфликтов. Тезис о безусловной ценности и оправданности прогресса в конце нашего столетия уже не кажется таким неоспоримым, как в середине XIX века. Вместе с новым историческим опытом к людям постепенно пришло сознание того, что каждый шаг вперёд на пути цивилизации оплачен кровавыми жертвами человечества.

В этих условиях вновь становится актуальным тот исторический опыт, который сохранили для нас "Анналы" Тацита. Римский историк оказывается востребованным в качестве наставника в изучении тоталитаризма и деспотизма.[221] Конфликт между человеческой личностью и авторитарной властью, проблема нравственного выбора в условиях тиранического режима, разрушительное воздействие тирании на общественную мораль, свобода слова как неотъемлемое условие здорового общества — эти вопросы и проблемы, составляющие стержень исторических сочинений Тацита, со всей очевидностью обнаружили в XX столетии свою всемирно-историческую и общечеловеческую значимость.

Отношение Тацита к принципату было, таким образом, чрезвычайно сложным. Как историк он понимал неизбежность и закономерность утверждения нового порядка; как политический мыслитель не видел ему иной альтернативы кроме хаоса и сознавал его очевидные преимущества (Tac. Histor., I, 1, 16; Ann., VI, 33, 42; De orat., 41); как гражданин — деятельно служил империи большую часть своей жизни и призывал к тому же других (Tac. Agr., 42). Но жестокости, произволу и деспотизму владык империи Тацит всегда был враждебен, и с этой, только с этой, точки зрения его можно назвать оппозиционным писателем,[222] или даже республиканцем.[223]

Полная противоречий жизнь Римской империи I в. н. э. порождала противоречивых героев. Одним из них и был Тиберий Тацита: умный, осторожный и властолюбивый политик; прекрасный полководец и администратор; мужественный, стойкий даже в тяжких испытаниях человек, способный к тому же на глубокое чувство (достаточно вспомнить его отношение к первой жене (Suet. Tib., 7)) но в то же время жестокий, подозрительный, а порой и лицемерный деспот.[224]

Говоря о реабилитации Тацита во второй половине нашего века нельзя не отметить одну её особенность, имеющую самое непосредственное отношение к теме настоящей диссертации. Современные исследователи (Р. Сайм, Ф. Гудеар и др.), в целом положительно оценивающие Тацита как историка, делают одно весьма примечательное исключение. Изображение принципата Тиберия в "Анналах" рассматривается современной историографией как в принципе недостоверное: римский историк будто бы не понял своего героя, не сумел увидеть в императоре искреннего приверженца республиканских традиций, стремившегося поднять сенат до уровня равноправного партнёра принцепса и даже реально поставить его во главе государства.[225] Образ Тиберия-лицемера был создан историками I в. н. э. и без должной критики воспринят Тацитом, который взялся за написание истории преемника Августа уже имея в голове готовую схему.[226]

К прежним обвинениям Тацита в предвзятости, в необоснованном сопоставлении Тиберия с Домицианом во второй половине XX века добавились новые. Так, с лёгкой руки Р. Сайма широкое распространение в исторической науке получил тезис о сравнительно поздней (после 123 г., а возможно даже в конце 20-ых гг. II в. н. э.) дате смерти Тацита, и, соответственно, более поздней, чем было принято считать, датировки "Анналов".[227] В их первую гексаду, написанную ещё при Траяне, Тацит, на которого восшествие Адриана на престол произвело очень сильное негативное впечатление, сделал ряд вставок и добавлений, навеянных современными ему событиями.[228]

У последователей Р. Сайма высказанная им идея о том, что образ Тиберия сформировался в сознании Тацита под непосредственным впечатлением от преемника Траяна, который казался историку сгустком отрицательных черт всех предыдущих правителей,[229] вульгаризируется таким образом, что Тиберий "Анналов" — это памфлет на Адриана, а его племянник доблестный Цезарь Германик, играющий у Тацита роль антитезы Тиберию, — не кто иной, как Траян.[230] Понятно, что при таком подходе, "Анналы" Тацита оказываются не столько источником по римской истории I в. н. э., сколько документом политической борьбы адрианова времени.[231]

"Тибериевы" книги "Анналов", раньше других произведений Тацита ставшие объектом уничтожающей критики, и в наше время остаются поводом для обвинения римского историка в нарочитом сгущении красок и искажении исторических фактов. Так, например, в своей докторской диссертации Г. С. Кнабе фактически солидаризируется с Г. Р. Зиверсом в оценке образа Тиберия в "Анналах".[232] Можно сказать, что на протяжении без малого полутора столетий, прошедших с момента выхода в свет монографии Г. Р. Зиверса, господствующим в исторической науке остаётся взгляд, согласно которому, Тацит, по тем или иным причинам, не проявил должной объективности в изображении преемника Августа.[233]

Это наше утверждение, безусловно, не следует понимать в том смысле, что в историографии XX века отсутствуют работы, авторы которых тяготеют к более традиционной точке зрения. Такие работы есть,[234] и для полноты нашего обзора необходимо хотя бы вкратце упомянуть о некоторых из них.

Защитить Тацита от несправедливых на его взгляд упрёков критики в том, что историк очернял Тиберия на страницах своих "Анналов" пытается, в частности, Э. Кёстерманн. Немецкий учёный подчеркивает важность не только сообщаемой римским историком фактической информации, но и его оценок, мнений и представлений для понимания характера режима Тиберия.[235] Дж. Бэлдсон указывает, что если Тиберий и не был инициатором политических процессов, то он, всё же, не сделал ничего, чтобы их прекратить, и, таким образом, косвенно виновен в имевших место злоупотреблениях.[236] Отринув обвинение в жестокости и терроре, предъявленное принцепсу римской традицией, английский исследователь, по существу, выдвигает против него новое: Тиберий, по его мнению, был слишком слаб и не способен контролировать политическую ситуацию.[237] Более решительно высказывается П. С. Гафф, возлагающий на императора прямую ответственность за "ливень" политических процессов, обрушившийся на Рим в его годы правления.[238]. Особого упоминания в этой связи заслуживает русская историография принципата Тиберия. Несмотря на то, что отечественные исследователи занимались Тиберием сравнительно мало, и в русской исторической литературе XX века почти нет специальных работ по данной теме,[239] учёным нашей страны удалось внести свой вклад в разработку проблем, связанных с Тиберием и его принципатом.

Представителей отечественного антиковедения, обращавшихся к теме принципата Тиберия, от их западных коллег отличает в первую очередь большая сдержанность в критике античной традиции. Картина правления преемника Августа, созданная в "Анналах" Тацита, не пересматривается кардинально, хотя отдельные коррективы в неё всё же вносятся.

Примером применения такого подхода может служить посвящённый Тиберию раздел фундаментального труда "Исследования по истории развития римской императорской власти" Э. Д. Гримма. Автор рассматривает развитие принципата при Тиберии, в целом, как развитие монархии: "…монархические элементы принципата как бы въедаются в жизнь и разъедают последние республиканские установления, чтобы, наконец, захватить все в свои руки".[240]

Исследуя данные античной традиции о процессах по lex majestatis при Тиберии, Э. Д. Гримм считает необходимым несколько скорректировать известную нам из Тацита картину: свой страшный характер обвинения в laesa majestas приобрели далеко не сразу, и если в конце концов и произошёл переход к политике террора, виноват в этом не только Тиберий. Преемник Августа со всеми его достоинствами и недостатками предстаёт пред нами в труде русского историка античности как продукт определённой общественной системы.[241]

В русской историографии советского периода широкое распространение получил тезис о конфликте в период принципата Тиберия между императорской властью и старой аристократией, оплотом которой был сенат. Императорская власть развивалась в сторону деспотизма, а аристократия хотела ее ограничить. Эти устремления аристократии и спровоцировали конфликт, разрешившийся серией политических процессов.[242]А. Б. Егоров, посвятивший принципату преемника Августа специальное исследование,[243] подчеркивает субъективное стремление Тиберия обеспечить преемственность политического курса и сохранить сложившийся при его предшественнике стиль отношений с сенатом и римским обществом в целом. Однако объективная составляющая эволюции системы принципата после смерти её основателя заключалась, на взгляд А. Б. Егорова, в усилении монархического характера императорской власти и её постепенной институционализации и формализации. Данное обстоятельство делало неизбежным отход от традиций Августа, а в перспективе вело к полному разрыву с ними, несмотря на личное желание Тиберия удержать ситуацию в законных рамках. Отношения принципата с римским обществом начинают меняться в сторону более жёсткого подчинения общества императору, причём главным средством такого подчинения становится закон об оскорблении величия и его практика.[244]

Рассматривая проблему практики lex majestatis в период принципата Тиберия, А. Б. Егоров демонстрирует свою приверженность классическому правилу aurea mediocritas, "золотой середины", благодаря которому он счастливо минует как Сциллу гиперкритического отношения к информации источников, так и Харибду безмятежного почивания на лаврах античных авторов. В частности, А. Б. Егоров указывает, что процессы об оскорблении величия приобрели широкий размах далеко не сразу, маховик политического террора раскручивался постепенно: от единичных процессов первых лет принципата Тиберия к репрессиям против семьи Германика и сторонников Агриппины, и далее к повальному террору постсеяновского времени. Кроме того, ряд известных нам из источников судебных дел о laesa majestas были связаны с проводимой правительством Тиберия кампанией по борьбе с коррупцией в провинциальном управлении, когда в разряд преступлений против величия римского народа (crimen majestatis) попадало вымогательство в крупных масштабах (crimen repetundarum). Вместе с тем, А. Б. Егоров подчёркивает, что именно на плечи Тиберия ложится основной груз ответственности за гибель невинных людей, осуждённых на основании заведомо ложных обвинений в государственной измене, и высказывает вполне обоснованное предположение, что общее число имевших место процессов намного превышало известное нам из источников. Сравнивая политические репрессии в эпоху раннего принципата с проскрипциями времени гражданских войн, А. Б. Егоров приходит к выводу, что, хотя императорский террор и не достигал масштабов репрессий Суллы или триумвиров, однако он произвёл на римское общество не менее сильное впечатление.[245]

Таким образом, отечественная историческая литература в значительно большей степени основана на доверии к традиции, что на наш взгляд, является её несомненным достоинством. Позиция "осторожного доверия", выгодно отличающая труды русских учёных от работ их западных коллег, станет основой нашего подхода к избранной теме в рамках настоящей диссертации. При этом наше обращение к проблеме развития политической системы принципата в правление Тиберия продиктовано, помимо личного интереса к фигуре преемника Августа, во-первых, общим состоянием изучения данной проблемы в отечественной и мировой науке об античности. Изучение принципата Тиберия на Западе страдает от серьёзного методологического недостатка: в западной историографии с середины XIX века прочно укоренился гиперкритический подход к свидетельствам античных авторов о правлении Тиберия и, в частности, к первой гексаде "Анналов" Корнелия Тацита. Данное обстоятельство, на наш взгляд, существенно снижает ценность наблюдений и выводов, сделанных историками Западной Европы и Соединённых Штатов, которые так или иначе касались в своих исследованиях круга проблем, связанных с принципатом преемника Августа. С другой стороны, степень разработанности данной темы в русской исторической науке представляется нам явно недостаточной. В том, что касается количества посвященных Тиберию работ и детальности проработки отдельных частных вопросов, отечественная историография XX века, к сожалению, не может серьёзно соперничать с западной, в первую очередь с англо-американской.

Во-вторых, правление Тиберия (14–37 гг. н. э.), по существу, открывает период длительной эволюции принципата, главным содержанием которой было постепенное нарастание авторитарных черт режима, усиление его монархического характера. Трансформация системы Августа наложила отпечаток на все стороны общественной жизни Рима при Юлиях-Клавдиях и, в силу этого, безусловно, представляет чрезвычайную важность для изучения политического развития римского государства и состояния римского общества в эпоху ранней империи.

Наконец, в-третьих, нам кажется, что помимо очевидной важности изучения принципата Тиберия для истории Древнего Рима, данная тема представляет большой интерес также в общеисторическом плане. Столкновение авторитарной по характеру власти и общества, основанного на гражданских традициях, составляющие сущность драматической коллизии, пережитой римлянами в начале новой эры, является феноменом не только римской, но и, в целом, мировой истории. Проблема выбора между порядком и свободой, безропотным подчинением деспотической власти или чреватым опасностями сопротивлением ей не раз вставала и, по-видимому, ещё не раз будет вставать перед гражданами разных стран в различные исторические эпохи.

Воспринятые в таком ракурсе события римской истории I в. н. э. приобретают характер грозного предостережения последующим поколениям, предостережения, открывающего нам всё зло деспотизма, показывающего, каким дурманом может оказаться ничем не ограниченная власть и как, устав от борьбы политических партий и возжаждав "твёрдой руки", чтобы под её сенью вкусить, наконец, спокойствия и мира, общество может попасть в западню авторитарного режима, освободиться из которой оно уже не сможет. История авторитарных систем прошлого наглядно демонстрирует нам, как даже относительно умеренный на первых порах режим, при отсутствии здоровых общественных сил, способных противостоять нарождающейся автократии и ограничить её, может перерасти в откровенную тиранию одного лица, наделенного высшей государственной властью.[246]

Этим обстоятельством, в значительной степени, объясняется наш интерес к эпохе преемников Августа, и в особенности к Тиберию, правление которого, на наш взгляд, является наиболее ярким примером того перерождения принципата, о котором говорилось выше. Начав с демонстрации стремления соблюдать все конституционные условности, придерживаться либеральных традиций предшественника во взаимоотношениях с сенатом и римским обществом, он в конце жизни правил как жестокий тиран, утверждающий свою власть на основе репрессий и порождаемого ими страха.[247]

***
Подводя итоги обзору научной дискуссии вокруг проблем, так или иначе связанных с принципатом преемника Августа, нельзя не отметить, что вся имеющая в нашем распоряжении историческая традиция от древности до наших дней укладывается в два сформировавшихся ещё в античности направления. При этом если в античности критическое отношение к Тиберию преобладало, то в наши дни в большинстве его апологеты. Особое значение в этой связи приобретает вопрос о достоверности образа императора Тиберия у Тацита.

Конечно же, нам не удалось рассмотреть все работы, посвящённые римскому историку; тем не менее, представляется, что в нашем обзоре были адекватно отражены основные тенденции указанной полемики, и, таким образом, он может служить вполне достаточным основанием для некоторых выводов и обобщений.

Во-первых, интерес к Тациту и его произведениям никогда не ограничивался узким кругом учёных-антиковедов, и в этом смысле наше утверждение о том, что в середине XIX века началось академическое изучение творческого наследия великого римского историка, носит, конечно же, условный характер. Не только возникновение дискуссии вокруг "Анналов", но и весь её дальнейший ход определялся сменой господствующих общественных настроений, причём позиция, занимаемая тем или иным исследователем, детерминировалась и порой весьма жёстко современными ему общественно-политическими условиями.

Во-вторых, негативная оценка Тацита-историка историографией круга Моммзена-Зиверса, равно как и позитивное восприятие его творчества рядом учёных середины — второй половины XX столетия, были заданы особенностями соответствующей эпохи, так как актуальные вопросы современности экстраполировались на материал римской истории I в. н. э. Вопросом первостепенной важности для Германии середины XIX века была задача объединения конгломерата разрозненных земель в единое государство под эгидой сильной монархической власти, которая должна была обеспечить стране внутренний мир, экономическое процветание и достойное место в семье великих европейских держав. Соответственно, и в деятельности первых Цезарей, руками которых выковывалось единство Средиземноморского мира, немецкие историки хотели видеть лишь эту, глубоко прогрессивную, по их мнению, сторону, а все не укладывавшиеся в неё факты предпочитали списывать на недобросовестность древних авторов.[248] Но и учёные XX столетия, как мы постарались показать, в некоторых из своих оценок творчества Тацита демонстрируют нам пример столь же актуализированного подхода к истории.

В-третьих, необходимо констатировать факт сохранения в течение длительного времени гиперкритических установок в отношении сообщаемой Тацитом информации о правлении Тиберия и, в особенности, об императорском терроре. Это объясняется, как влиянием соответствующей историографической традиции, так и естественным желанием несколько ослабить то гнетущее впечатление, которое производит на каждого читателя "Анналов" чреда преступников и безумцев, сменявших друг друга на императорском престоле после смерти Августа. Наибольшее распространение традиция "реабилитации" Тиберия (с несколько меньшим основанием можно говорить об аналогичной традиции в отношении Домициана) получила в XX веке в Великобритании и США, то есть в тех странах, политическое развитие которых в новейший период отличалось завидной стабильностью и не было нарушено эксцессами тоталитарных режимов и авторитарных диктатур. Данное обстоятельство является, на наш взгляд, ещё одним свидетельством того, что события современные историку-исследователю или близкие к нему по времени оказывают порой определяющее влияние на изучение далёкого прошлого, задавая те исходные установки, с помощью которых из массы разнородных фактов выстраивается связная историческая концепция, одухотворённая определённой идеей.

Наконец, помимо указанных частных наблюдений, рассмотрение научной дискуссии вокруг "Анналов" Тацита позволяет, на наш взгляд, сделать и более общий вывод относительно характера работы историка в целом. Историописание является в такой же степени видом научного творчества, как и одним из родов литературы или, в некоторых своих вариантах, разновидностью политической публицистики. Подтверждением данного тезиса может служить не только творчество Корнелия Тацита, на что не раз указывали его критики, обвинявшие автора "Анналов" в излишнем риторизме и политической ангажированности, но и всё, что было написано о нём и его сочинениях. Любой из упрёков, традиционно предъявляемых Тациту, может быть с лёгкостью переадресован его критикам, писавшим о римском историке cum ira et studio.


Глава II Либеральный период принципата Тиберия (до смерти Германика в 19 г.)

Тиберий Клавдий Нерон, будущий император Тиберий Цезарь Август (Tiberius Caesar Augustus), родился 16 ноября 42 г. до н. э. в знатной патрицианской семье. Его отец командовал флотом у Юлия Цезаря в ходе Александрийской кампании, однако, когда диктатор был убит заговорщиками, Нерон предложил назначить награду тираноубийцам. После начала нового витка гражданских войн, отец Тиберия присоединился сначала к Луцию Антонию, затем — к Сексту Помпею, и, наконец — к Марку Антонию, вместе с которым он вернулся в Рим вскоре после заключения брундизийского договора. В 38 г. до н. э. Нерон уступил Октавиану свою жену Ливию Друзиллу, мать Тиберия, вместе с которой мальчик попал в дом всесильного триумвира (Suet. Tib., 4).

Молодой человек прошёл ускоренный cursus honorum, а после смерти в 12 г. до н. э. Марка Випсания Агриппы стал ближайшим помощником и зятем принцепса. Смерть внуков Августа Гая и Луция Цезарей сделала его единственным кандидатом на роль преемника старого императора: в 4 г. н. э.[249] Август усыновил Тиберия, подчеркнув политическое значение этого акта (Vell. II, 103–104; Suet. Tib., 21).

В свою очередь Тиберий должен был усыновить Германика, сына своего брата Друза. Он получил трибунскую власть на 5 лет, которая была впоследствии продлена, а в 13 г. imperium majus над провинциями. В следующем году Тиберий и Август совместно провели ценз сената: в новом списке имя Тиберия, скорее всего, было поставлено сразу после Августа (Vell. II, 94-123; R. G., 30; Suet. Aug., 63; Tib., 4–5, 7–9, 15–21; Tac. Ann., I, 3, 5).

В завещании Августа, составленном, вероятно, около этого же времени и положенном на хранение в храм Весты, главными наследниками его имущества были назначены Тиберий (2 /3 имущества) и Ливия (1 /3). Последняя, кроме того, принималась в род Юлиев и получала имя Августы. Наследниками второй степени назначались внуки и правнуки Августа, Германик с детьми и сын Тиберия Друз; за ними следовали более дальние родственники и друзья. 40 миллионов сестерциев получил весь римский народ, 3,5 миллиона — фабиева и скаптиева трибы, к которым император принадлежал как Юлий и Октавий. Кроме того, в завещании были упомянуты многие друзья и приверженцы Августа, а также влиятельные лица. Крупные суммы были оставлены войскам: по 1000 сестерциев получали преторианцы, по 500 — солдаты городских когорт, а легионеры — по 300 сестерциев. (Tac. Ann., I, 9; Suet. Aug., 101; Dio, LVI, 32).

Завещание Августа, как и более раннее завещание Цезаря, с формальной точки зрения являлось не более чем последней волей частного лица. Однако значительные денежные средства, отказанные плебсу, сторонникам и войскам, предавали ему характер официального документа, недвусмысленно указывая на Тиберия как на нового главу дома Цезарей и политического лидера римской гражданской общины. Таково было его официальное положение, когда 19 августа 14 г. Цезаря Августа не стало (Suet. Aug., 100).

Новый принципат должен был стать своего рода проверкой режима на прочность: система, до сих пор тесно связанная с личностью основателя, превращалась в самостоятельный и постоянно действующий фактор политической жизни Рима.[250] Это была проверка и для преемника Августа лично: сможет ли он в новых условиях проводить курс своего предшественника.[251]


1. Проблема престолонаследия в римской монархии Роль персонального фактора (auctoritas)

В правовом отношении принципат Августа представлял собой соединение всего двух унаследованных от республики властей: проконсульского империя (imperium pro consule) и трибунской власти (tribunicia potestas), дополненной и расширенной при помощи ряда специальных полномочий. Проконсульский империй принцепса считался высшим по отношению к соответствующим полномочиям проконсулов сенатских провинций (imperium majus), не слагался в пределах священной городской черты (pomerium) и делал принцепса главой провинциального управления и верховным главнокомандующим римских войск. В отличие от империя трибунская власть служила основой положения Августа в том, что касается управления городом Римом и его роли политического лидера римской гражданской общины.[252] Таким образом, если рассматривать принцепса как лицо, обладающее высшей военной и гражданской властью, очевидно, что Тиберий имел полную возможность заменить Августа на основании полномочий, присвоенных ему в правление предшественника.[253]

Точка зрения, что Тиберий уже был принцепсом к моменту заседания 17 сентября 14 г., встречается в современной исторической литературе.[254] Подобное предположение высказал, в частности, Ф. Б. Марш,[255] и если всё обстояло именно так, как считает английский исследователь, результатом должно было явиться создание прецедента, исключающего вопросы престолонаследия из ведения сената. В свою очередь данное обстоятельство могло ускорить развитие системы принципата в сторону абсолютной монархии. Однако из сообщения Тацита следует, что акт принятия власти имел место именно на заседании сената (Tac. Ann., I, 8, 11–13). Тиберий решил в подражание своему предшественнику основать свой принципат на идее сенатского режима: он обратился к patres за утверждением своих полномочий, и с этих пор сенат становится учреждением, которое вручает власть императору при его восшествии на престол и разные почетные титулы в течение всего правления.[256]

Какими же соображениями руководствовался Тиберий, принимая столь важное и чреватое далеко идущими последствиями решение? Светоний называет основным мотивом страх императора за свою безопасность и естественное на первых порах чувство неуверенности, Корнелий Тацит — стремление выяснить настроение знати, а Дион Кассий полагает, что причину следует искать в особенностях характера Тиберия (Tac. Ann., I, 7; Suet. Tib., 25; Dio, LVII, 3). Так ли это, и действительно ли Тиберий уже располагал всем необходимым, чтобы заменить своего предшественника?

Проконсульский империй, обеспечивший Августу верховное военное командование, и трибунская власть, благодаря своей огромной запретительной силе делавшая принцепса реальным руководителем гражданской жизни Рима, не были единственной основой его власти. Рядом с ними стояло морально-политическое влияние личности правителя — auctoritas principis. Учёные, занимающиеся проблемой принципата (А. фон Премерштейн, Р. Сайм, Н. А. Машкин, Л. Викерт, А. Б. Егоров), хотя между ними и существуют разногласия относительно характера императорской auctoritas, считают её важным моментом в системе Августа, дополняющим и усиливающим все другие полномочия принцепса.[257] Соотношение правовых и внеправовых основ власти Августа представляет сложную проблему, тем более что некоторые исследователи (Р. Гейнце, М. Грант) выдвигают auctoritas на первый план.[258] В самом деле, в политической карьере наследника Цезаря были моменты, когда именно auctoritas и роль национального лидера составляли основу его политического положения. Так было в 33–32 гг., когда истёк срок триумвирских полномочий Октавтана, и он не занимал никакой официальной должности. Позднее и Марк Агриппа, и Тиберий выступали в качестве соправителей Августа и располагали трибунской властью и империем, которые были аналогичны соответствующим полномочиям Августа. Всё различие в их статусе заключалось в auctoritas, и Август понимал этот вопрос именно так (R. G., 34, 3).

В не меньшей степени, чем на военном империи, трибунской власти и других конституционных полномочиях, принципат при Августе держался на его громадном личном морально-политическом влиянии (auctoritas Augusti), которое сам Август рассматривал как основу своего политического положения. Этой auctoritas, авторитета принцепса Тиберий не имел и не мог иметь, поскольку auctoritas — власть личная, присущая тому или иному лицу в силу его заслуг, личных качеств и политического положения.[259] Передать её по наследству нельзя; авторитет можно (а в случае Тиберия — нужно) завоевать, и новый император решил, что легче всего это будет сделать, неукоснительно соблюдая традиции, сложившиеся за годы долгого правления его предшественника.

С этой точки зрения, Тиберий, чтобы стать принцепсом, нуждался в санкции сената, так как уже при Августе последний выступает в качестве источника полномочий императора. Важнейшие государственно-правовые акты 27 и 23 гг. до н. э., оформившие принципат Августа, имели место именно на заседаниях сената. 13 января 27 г. до н. э. Октавиан торжественно объявил в сенате о сложении своих чрезвычайных полномочий[260], получив взамен из рук сенаторов империй над рядом провинций (Тарраконская Испания, Лугдунская Галлия, Бельгика, Сирия и Египет) сроком на 10 лет (R. G., 34, 1; Dio., LIII, 3-11; Tac. Ann., III, 28). Три дня спустя благодарные сенаторы преподнесли ему золотой щит за его мужество, милосердие, справедливость и благочестие (R. G., 34, 2).

Осуществлённое в 27 г. до н. э. разделение провинций имело чрезвычайно важное значение. Часть римской державы не только на практике, но и номинально перешла под контроль принцепса. В качестве правителя этих провинций Август создаёт собственный государственный аппарат, выстраивает параллельные республиканским структуры власти. Новый имперский бюрократический аппарат пока ещё только формируется, но в перспективе именно он должен был стать главной опорой авторитарного режима.[261] Налоги, взимаемые с императорских провинций, поступают в личную казну Августа, фиск, — тем самым достигается финансовая независимость его режима от сената. Контроль над важнейшими участками римских границ отдавал в руки Августа реальное руководство главными направлениями внешней политики. Наконец, именно в императорских провинциях концентрируется основная часть армии (к концу правления Августа 24 легиона из 25). Особое значение имел контроль над Египтом — главным источником хлеба для многомиллионного населения Рима.[262]

Новое "конституционное урегулирование" также началось с отказа от власти во время заседания сената: 1 июля 23 г. до н. э. Август отказывается от консульства, которое он до сих пор занимал ежегодно (Dio, LIII, 30). На первый план выдвигается теперь его tridunicia potestas, более выгодная с политической и идеологической точки зрения. С этого времени ссылки на неё встречаются в надписях (ILS, 86, 87, 89, 90–98). Даже если, как считают многие исследователи, пожизненные полномочия трибуна были получены Октавианом ещё в 30 или в 36 г. до н. э.,[263] до сих пор в системе власти Августа трибунат играл второстепенную роль.[264] Решающее значение в период с 27 по 23 гг. до н. э. имели его консульские полномочия,[265] в которых современные исследователи иногда видят власть, отличную от обычного консулата.[266] И только после 23 г. до н. э. трибунская власть, преобразованная в некое подобие магистратуры с фикцией ежегодного переизбрания, становится основой полномочий принцепса в гражданской (domi) сфере:[267] по её годам Август и его преемники исчисляют время своего правления (R. G., 4, 4; 15, 2).

Важному значению трибунской власти в системе императорских полномочий соответствует её многократное упоминание на монетах (всегда с указанием года со дня принятия).[268] Пользуясь всеми правами трибуна, Август, в то же время, не был членом трибунской коллегии, и, следовательно, против его власти не действовала интерцессия других трибунов. К тому же трибунская власть Августа, дававшая ему всю полноту гражданской potestas,[269] и действовала не только в пределах померия, но и на пространстве в четыре римские мили за священной городской чертой (Dio, LI, 19, 6–7).

В сфере военного командования, провинциального управления и внешней политики (militae) основой полномочий принцепса остался проконсульский империй, признанный отныне высшим (imperium majus) по отношению к imperia других магистратов и промагистратов, не слагавшийся в пределах померия и позволявший держать вооружённые отряды в самом Риме (Dio, LIII, 32).[270] Империй Августа неоднократно (в 18 и 8 гг. до н. э., в 3 и 13 гг.) продлевался (ibidem, LIV, 12; LV, 6, 12; LVI, 28) и фактически стал пожизненным (ibidem, LIII, 32), что отразилось в сообщениях наших источников о его принятии.[271]

А. фон Премерштейн не усматривает никаких различий в характере империя Августа в 27 и 23 гг. до н. э. ни в фактическом, ни в юридическом плане.[272] Напротив, Р. Сайм уверен, что отношения прямого подчинения между принцепсом и проконсулами сенатских провинций устанавливаются только с 23 г. до н. э.[273] Последняя точка зрения, безусловно, ближе к истине: не случайно почти сразу же после очередного "урегулирования" Август предпринял длительную инспекционную поездку по восточным владениям Рима (22–20 гг. до н. э.), большую часть которых составляли именно сенатские провинции.

Отказ от консульства был компенсирован предоставлением Августу ряда специальных полномочий и почётных отличий в последующие годы (jus primae relationis, почётное консульство, jus comendationis, jus edicendi и т. д.). Часть из них была, по-видимому, проведена через комиции, а часть — оформлена как постановления сената. Император принял на себя ряд важных административных поручений (cura annonae, cura viarum, cura aquarum, cura urbis), назначая для этого специальных уполномоченных в ранге префектов и кураторов. Кроме того, в 5 и 2 гг. до н. э. он снова избирался консулом. Дважды, в 18 и 11 гг. до н. э., принцепс пересматривал сенаторский список и неоднократно (последний раз в 13–14 гг. н. э. вместе с Тиберием) руководил переписью населения, исполняя обязанности цензора. После смерти Эмилия Лепида в 12 г. до н. э., Август стал верховным понтификом — главой римского жречества. Наконец, с 24 г. до н. э. принцепс считался свободным от действия некоторых законов. Апофеозом его деятельности стало поднесение ему во 2 г. титула отца отечества (pater patriae), которого до него удостоились лишь Цицерон и Цезарь (R. G., 35, 1; Dio, LIII, 23, 2).

Непосредственным толчком к новому урегулированию, возможно, стал организованный в 23 г. до н. э. против Августа заговор.[274] Проконсульский империй и пожизненная tribunicia potestas окончательно становятся важнейшей правовой базой положения принцепса. Эта комбинация обеспечила ему максимум власти при минимальных отступлениях от республиканской традиции.

Практика оформления императорских полномочий через постановления сената создавала определённый политический стиль, в соответствии с которым процедура вручения власти императору приобретала характер некой "игры", причём роли принцепса и сенаторов в ней были строго расписаны. Начинал "игру" действующий принцепс, созывая сенат и заявляя о своём намерении отказаться от власти, а иногда и в самом деле слагая с себя ту или иную из прерогатив, но лишь для того, чтобы тут же получить взамен "компенсацию". Следующий ход был за сенаторами, которые должны были "убедить" императора остаться на своём посту и преподнести ему новые полномочия и почести. И, наконец, в заключительном акте этого политического спектакля император заявлял о своей готовности и впредь нести бремя управления провинциями и командования армиями римского народа.

Эти неписанные правила были, вне всякого сомнения, хорошо известны Тиберию и тем лицам из его окружения, которые в ситуации перехода власти к новому правителю проявили, пожалуй, наибольшую активность: императрице Ливии и всаднику Саллюстию Криспу. Именно Ливия вызвала Тиберия из Иллирии в Нолу и держала в тайне смерть Августа до тех пор, пока на Планазии не был умерщвлён Агриппа Постум (Tac. Ann., I, 5; Suet. Tib., 22). Что же касается Саллюстия Криспа, приёмного сына знаменитого историка и после смерти в 8 г. до н. э. Гая Цильния Мецената наиболее близкого к Августу человека (Tac. Ann., III, 20), то он сыграл ключевую роль в ликвидации заточённого на Планазии пасынка Августа и в устранении самозванца Агриппы.[275] Решение придерживаться в вопросе о принятии власти образа действий предшественника было, скорее всего, принято Тиберием по их совету; впрочем, и в силу особенностей своего характера новый владыка Рима был склонен следовать установившимся правилам: "Nihil aeque Tiberium anxium habebat quam ne composita turbarentur" (ibidem, II, 65). Им руководило стремление приобрести важный элемент властных полномочий — auctoritas, в котором, кроме того, фиксировалась связь системы с личностью принцепса.

Мы уделяем образу действий Тиберия в момент перехода власти столь большое внимание, так как на наш взгляд не только форма её принятия, но и вся политика либерального периода, продолжающая традиции предыдущего принципата имеет ту же цель — приобретение авторитета путем создания Тиберию имиджа верного последователя Божественного Августа в глазах римского общества. Кризис этого курса, обозначившийся со всей очевидностью к середине 20-ых гг., вкупе со сложностями династического характера вызвали постепенный отказ от августовской линии согласия с сенатом и обществом в целом, и переход к политике силового диктата.


2. Заседание сената 17 сентября 14 года и его историческое значение

На основании присвоенной ему в правление Августа трибунской власти, Тиберий созвал сенат, официально для того, чтобы обсудить вопросы, связанные с последней волей и похоронами приёмного отца. Вопрос о передаче Тиберию власти, таким образом, формально даже не был включён в повестку дня. Сенаторы должны были сами "по собственной инициативе" вручить принципат Тиберию, который достаточно ясно выразил свои претензии на вакантное после смерти Августа место, с первых шагов держа себя как принцепс.

Он принял присягу у консулов Секста Помпея и Секста Аппулея, префекта по снабжению продовольствием Гая Турания и начальника преторианцев Сея Страбона, дал пароль воинам личной охраны и окружил себя вооруженной стражей. Контроль над ситуацией в столице оказался в его руках. Сенаторы, войска и народ присягнули Тиберию; в провинции к легионам были отправлены послания, составленные так, словно он уже был принцепсом, а на остров Планазию — приказ ликвидировать Агриппу Постума (Tac. Ann., I, 6–7; Suet. Tib., 21–24; Dio, LVII, 2).

В научной литературе оживлённо дискутируется вопрос о том, кто отдал этот приказ, Тиберий или Ливия, а также — были ли их действия заранее согласованы с Августом?[276]

Состояние наших источников не позволяет однозначно ответить на первый из поставленных вопросов: распоряжение лишить жизни пасынка Августа могло исходить как от Тиберия, так и от вдовствующей императрицы. Получив донесение о том, что приказание выполнено, Тиберий заявил, что не отдавал такого приказа и вообще ничего не знал, и даже сделал вид, что собирается доложить обо всём сенату (Tac. Ann., I, 6, Suet. Tib., 22). Доклад сенату, однако, так и не был представлен, и римляне узнали об убийстве внука Августа лишь из просочившихся с Палатина слухов. Тиберий и Ливия постарались создать в обществе впечатление, что Агриппа был убит во исполнение предсмертной воли его приёмного отца, хотя прямого приказа с его стороны, скорее всего, не было. Тем не менее, Август не мог не понимать, какому риску подвергнется жизнь Агриппы, когда власть перейдёт к Тиберию. Если бы старый император твердо решил сохранить своему внуку жизнь, заранее смирившись с возможными внутриполитическими осложнениями и, может быть, даже с новой гражданской войной, он должен был постараться принять какие-то меры, чтобы его обезопасить.[277]

Ничего подобного, однако, не было сделано, и Агриппа оказался в полной власти своих недругов. Непосредственным организатором его устранения Тиберий и Ливия избрали Саллюстия Криспа, который собственноручно передал приставленному к Агриппе центуриону письменный приказ, а после убийства подсказал, как представить случившиеся в нужном свете (Tac. Ann., I, 6, Suet. Tib., 22).

Всё происходившее на заседании сената 17 сентября 14 г., которое, с юридической точки зрения, и сделало Тиберия принцепсом[278] (хотя реальные рычаги власти к тому времени уже находились в его руках) в общих чертах соответствовало схеме, обрисованной нами выше. Постановщиком его, конечно же, был сам Тиберий, от начала и до конца направлявший ход собрания и своей показной нерешительностью и отказами побуждавший сенаторов к уговорам (Tac. Ann., I, 8, 11–14).[279] Впрочем, не обошлось и без осложнений: сцена с отказами от власти слишком затянулась, так что некоторые из числа более нетерпеливых стали кричать, что Тиберию надлежит или сейчас же принять принципат или уйти (Suet. Tib., 24). Однако большая часть сенаторов привыкла видеть в принцепсе гаранта общественного спокойствия и страшилась возможных в период междуцарствия смут. Стремясь скорее обрести нового господина, сенаторы, после долгих уговоров, "заставили" Тиберия принять принципат.

Тацит и Светоний единодушно оценивают поведение Тиберия как комедию, объясняя его присущим императору лицемерием (Tac. Ann., I, 11) или неуверенностью в своих силах и страхом (Suet. Tib., 25). Историки XX века приводят другие мотивы: стремление следовать примеру Августа, при котором в сенате происходили точно такие же сцены; попытку, окончившуюся, впрочем, неудачей, снискать популярность в верхах римского общества; заботу о сохранении конституционной формы режима, и, наконец, искреннее желание сочетать принципат с идеей сенатского правления, привлечь сенаторов к сотрудничеству.[280] Учитывая неоформленность принципата как института, иная форма принятия власти была попросту невозможной: все полномочия должны были добровольно вручить Тиберию сенаторы, причем представлялось желательным даже некоторое сопротивление с его стороны. Тиберий в этом отношении несколько переиграл, чем и объясняется негативная оценка традиции.[281]

"Сдавшись" на уговоры сенаторов, Тиберий принял все полномочия своего предшественника, но не на какой-либо определенный срок, а до тех пор, пока сенаторам не будет угодно отправить его на покой (Suet. Tib., 24). Впрочем, особого значения это не имело, так как уже при Августе императорская власть стала фактически пожизненной, и можно говорить лишь о закреплении свершившегося факта. Важнее был сам переход власти к Тиберию, первый при новом режиме, особенно для генезиса принципа наследственности, но образ действий этого императора привел к тому, что в вопросах престолонаследия закрепилась известная двойственность, характерная для всей системы принципата.

Принципат Тиберия дает нам первый в римской истории случай передачи власти по наследству: уже Август использовал завещание Юлия Цезаря в борьбе за власть, но свои притязания ему пришлось защищать оружием. Переход власти к Тиберию, напротив, прошёл сравнительно спокойно. При этом было официально закреплено вмешательство сената в вопросы престолонаследия — область первостепенной важности для всякой монархии. Это обстоятельство, на наш взгляд, оказало некоторое влияние на генезис института наследственной монархии в Римской империи: он так и не был завершён до конца.

Само предоставление полномочий Тиберию еще нуждалось в мотивировке чрезвычайными условиями (Vell., II, 103; Tac. Ann., I, I, 11), из чего следует, что в глазах римского общества начала нашей эры императорская власть в её монархическом значении выглядела не как органический элемент политической структуры, а как чрезвычайный политический институт. Его существование оправдывалось обстоятельствами, в которых находилось государство.

Германик по настоятельному требованию Тиберия, получил пожизненный проконсульский империй (imperium pro consule); многочисленные почести вдове Августа Ливии император отверг под тем предлогом, что надлежит всячески ограничивать почести женщинам (Tac. Ann., I, 14). Поощрять амбиции своей властолюбивой матери Тиберий не желал (Dio, LVII, 12).

Сенатское решение, которым Тиберию вручался принципат, было, по-видимому, подобно закону о власти (lex de imperio) Веспасиана; это первый законодательный акт такого рода общего плана, общего закона о власти Августа, скорее всего, не было.[282]

Появление закона о власти общего плана было шагом вперед в деле институционализации императорской власти и оформления её отношений с другими политическими структурами. Закон также усиливал значение сената, как учреждения, которое возводит принцепсов на престол, а иногда, как в случае с Нероном, объявляет об их низложении. Lex de imperio закреплял этот факт юридически, ликвидируя, хотя и не полностью, ту неясность отношений сената и Цезаря, которая была присуща режиму Августа.

Главным итогом заседания 17 сентября 14 г. можно считать официальное оформление статуса Тиберия в качестве нового принцепса, что было крупным политическим успехом преемника Августа. Избранная им линия поведения обеспечила безболезненный переход власти: попытка нижнегерманских легионов провозгласить императором командующего рейнской армией Германика — единственное серьезное осложнение — сорвалась, так как "претендент" проявил лояльность и лично принял необходимые меры для усмирения мятежа. Наши источники негативно оценивают образ действий Тиберия, но в тех условиях он был единственно возможным и полностью себя оправдал.


3. Политическая ситуация в Риме в первые годы принципата Тиберия

Время с 14 г. по начало 20-х гг. было для Тиберия периодом укрепления своего положения в новом для него качестве правителя империи и главы дома Цезарей. Для придания большей легитимности своему режиму принцепс ищет опору в традиции предшественника.

Важным средством, с помощью которого Тиберий пытался упрочить свою только что обретенную власть, был комплекс мер, направленных на развитие культа Августа. В 14 г. была создана коллегия жрецов Августа, августалов, куда вошли сам Тиберий, его наследники Германик и Друз, брат Германика Клавдий и еще 21 человек из числа знатных граждан (Tac. Ann., I, 54). В 15 г. испанцам разрешили устроить в Тарраконской колонии храм Августа, и вскоре это начинание было поддержано другими провинциями. Закон об оскорблении величия берет культ императора под защиту, и в том же году в сенате слушаются первые дела о преступлениях против культа Августа (ibidem, I, 73).[283]

Монеты в Римской империи играли роль одного из наиболее действенных инструментов пропаганды правительственной политики, и стремление Тиберия опереться на авторитет Августа нашло отражение в соответствующих монетных типах. В честь своего божественного отца Тиберий выпустил серию монет: ассов и дупондиев с портретом Августа на аверсе и легендой "DIVVS AVGVSTVS PATER" (BMC. Emp., I, 146ff, 151ff; RIC., I, p. 95, 2, 6; MIR., II, 27, 29), а также золотых и серебряных, украшенных изображением Августа в короне из лучей (символ обожествления) и надписью "DIVI AVGVSTI DIVI F. DEO AVGVSTO" (BMC. Emp., I, 29; RIC., I, 1; MIR., II, 6).[284] В дальнейшем портрет Августа становится преобладающим типом аверса монет его преемника. Выпуски Тиберия в честь Августа открывают серию консекрационных монет императорской эпохи, игравших в Древнем Риме роль своеобразных династических манифестов.[285]

Ссылкой на волю Августа обосновывались некоторые правительственные мероприятия, в частности, перенос магистратских выборов из комиций в сенат, — важное конституционное преобразование, осуществленное в 14 г. (Vell., II, 124). Окончательное утверждение одобренных Тиберием и сенаторами кандидатов голосами центурий и триб свелось, по-видимому, к простой формальности.[286] Реформа явилась логическим завершением политической деградации народного собрания, признаки которого обозначились уже в последний век республики. Римские граждане, потерявшие свое исконное право, даже не жаловались на это; зато они вознегодовали, когда Тиберий убрал с площади перед термами Агриппы приглянувшуюся ему статую (Tac. Ann., I, 15; Plin. Major. Nat. Histor., XXXIV, 62).[287]

Решающее значение для характеристики режима Тиберия в первые годы его принципата имеют отношения императора с сенатом. Созданный по преданию ещё самим Ромулом сенат был старейшим римским государственным учреждением и как бы олицетворял собой вечный и нерушимый Рим (Tac. Ann., I, 84). Сенат играл видную роль в законодательстве, сенаторами высоких рангов (бывшие преторы, бывшие консулы) были наместники провинций и командиры провинциальных армий, наконец, сенату принадлежала высшая юрисдикция по делам о вымогательстве (crimen repetundarum) и государственной измене (laesa majestas).[288]

Отношения принцепса с сенатом в это время часто характеризуют как отношения сотрудничества.[289] Тиберий долго был на вторых ролях и, оказавшись на вершине власти, поначалу испытывал неуверенность, и, по-видимому, очень нуждался в поддержке сената. Отсюда стремление наладить с этим высшим правительственным учреждением эффективный диалог.

Круг вопросов, обсуждаемых сенаторами был очень широк: сбор налогов и податей, поступление доходов от государственных имуществ и монополий, внешняя политика (Suet. Tib., 30).[290] Даже в военной сфере, составлявшей исключительную прерогативу императора,[291] Тиберий в тот период предпочитал выступать совместно с сенатом. Без консультаций с сенаторами принцепс не решал ни одного даже самого маловажного дела (Dio, LVII, 7). Соблюдал он и принятый в отношениях с сенатом и магистратами декорум: входил в курию без охраны, вставал при консулах и т. д. Такую же слишком нарочитую умеренность Тиберий проявлял во всем, что касалось внешнего блеска его высокого положения (Suet. Tib., 26; Dio, LVII, 8–9, 11–12).

Таким образом, Тиберий в первые годы своего правления старался сохранять сложившийся при Августе стиль взаимоотношений принцепса с сенатом, компетенция которого была даже расширена. Проявлял он и внешнее уважение к традициям республики и её должностным лицам, отказываясь, пожалуй, чересчур демонстративно, от некоторых одиозно-монархических атрибутов своей власти (обращение "domine", титул императора в его монархическом значении, присяга in acta Caesaris и т. д.). Не отметить данное обстоятельство не смогли даже Тацит и Светоний, несмотря на своё, в общем-то, отрицательное отношение к Тиберию (Tac. Ann., IV, 6; Suet. Tib., 26).

Однако значение этих фактов не стоит преувеличивать. Тиберий имел дело не с полновластным правительством республики, а с имперским сенатом, члены которого привыкли повиноваться принцепсу и подчас равнодушно относились к государственным делам. Уже при Августе политическая пассивность, тяга к покою, уходу в частную жизнь начинают вытеснять прежде характерные для римских аристократов деятельную энергию и стремление активно участвовать в общественной жизни.[292] Кроме того, многие представители сенаторского сословия зависели от принцепса в финансовом отношении,[293] и все без исключения — по службе: значительная часть карьеры сенатора проходила в армии и императорских провинциях.[294]

Один эпизод, имевший место вскоре после вступления Тиберия на престол, прекрасно иллюстрирует показной характер умеренности принцепса и его истинные отношения с сенатом. Во время прений в курии Тиберий попросил прощения у своего оппонента, если, возражая против его предложения, он позволил себе слишком резкие высказывания: ""Ignoscas," inquit, "rogo, si quid aduersus te liberius sicut senator dixero."" (Suet. Tib., 29). Между тем, его оппонентом был не кто иной, как сенатор Квинт Гатерий (ibidem), чуть ли не накануне валявшийся у императора в ногах и едва не заколотый при этом германскими телохранителями принцепса (Tac. Ann., I, 13). Интересно, какие чувства испытывал в этот момент Гатерий, и что должны были думать при виде подобной "предупредительности" Тиберия другие сенаторы, тем более что подобные сцены, надо полагать, были далеко не редки?

Несмотря на высокое достоинство и престиж сенаторского звания в течение всей эпохи ранней империи, в своих отношениях с принцепсами сенаторы нередко опускались до самого низкого раболепия и отвратительной лести (Plin. Min. Paneg., 54). Страницы "Анналов" полны примеров сервилизма сенаторов, возраставшего по мере вырождения сравнительно умеренного на первых порах режима в ничем не прикрытый кровавый деспотизм: перед Калигулой и Нероном будут пресмыкаться так, как никогда не унижались перед Тиберием. Но уже этот принцепс имел основание назвать своих сановников людьми, созданными для рабства.

Характеризуя отношения между сенатом и Тиберием в первый период его правления, Тацит (Ann., I, 77) говорит о существовании в это время "ea simulacra libertatis" — некоего подобия или видимости свободы, и вряд ли кому-нибудь удастся подобрать более точное определение. Справедливость этой оценки римского историка признаётся (по крайней мере, частично) также некоторыми современными исследователями.[295]

В этих условиях едва ли правомерно говорить о реальном партнерстве сената и принцепса, если конечно употреблять слово партнерство в общепринятом смысле: взаимовыгодное сотрудничество двух равноправных и независимых субъектов. Тиберий поддерживал созданную Августом фикцию восстановленной республики и сделал некоторые уступки для придания сенату чуть большей независимости, рассчитывая укрепить свои позиции авторитетом этого старейшего государственного учреждения.

Вынужденный, как и Август, играть республиканца, Тиберий не смог убедить своих современников в искренности питаемых им гражданских чувств, но некоторых современных исследователей ему удалось ввести в заблуждение.[296] Однако в наших источниках не содержится сведений о том, чтобы в имеющих принципиальное значение случаях решение сенатского большинства хоть раз восторжествовало над мнением принцепса. Сенаторы могли лишь создавать видимость своей самостоятельной роли в государстве, время от времени цепляясь к мелочам: например, поспорить о том, как лучше употребить деньги, завещание городку Треббии, и т. п. В другой раз в пику Тиберию они позволили какому-то избранному квестору (quaestor designatus) совершить на правах посланца частную поездку (Suet. Tib., 31). Не удивительно, что Тиберий не жаловался, когда такие постановления принимались против его воли!

Привычка цепляться к мелочам, фрондировать по ничтожному поводу развилась у сенаторов уже при Августе (Suet. Aug., 54). Таким образом они компенсировали свое подчиненное положение и поддерживали дорогой им призрак собственной независимости. Интересно отметить, что много лет спустя при Нероне сенатор Тразея Пет советовал своим коллегам поступать именно так, дабы поддерживать в обществе подобающее уважение к сенату (Tac. Ann., XII; 49).

Фрондерство, критика без разбора всех подряд распоряжений правительства считались в высшем обществе того времени чуть ли не хорошим тоном.[297] Политика играла огромную роль в общественной жизни римлян, но в век принципата из общего дела, каким она была при республике, реальная политика сделалась достоянием узкого круга приближенных принцепса. Сенат, народное собрание продолжали функционировать, но центр власти перекочевал на Палатин, и в общественной жизни римлян образовался вакуум, вызванный исчезновением вместе с республикой гласной публичной политики. Общество быстро нашло ей замену в лице салонных сплетен на политическую тему.[298]

Римское общественное мнение с самого начала было не расположено к Тиберию, и чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить те невероятные измышления, которыми сопровождалось его восшествие на престол. Отголоски их сохранились у Тацита и Светония. Говорили, в частности, что смерть внуков Августа, Гая и Луция Цезарей, была ускорена кознями их мачехи Ливии, расчищавшей путь к престолу для своего старшего сына. На усыновление Тиберия, жестокий нрав которого был ему хорошо известен, Август якобы пошёл в надежде на то, что при таком правителе римляне скорее пожалеют о нём. Даже ухудшение здоровья старого императора, которому к тому времени было уже далеко за 70, и который никогда не отличался крепким здоровьем, приписывали злому умыслу его жены (Tac. Ann., I, 3, 5; Suet. Tib., 21). Несмотря на очевидную нелепость этих и других подобных им слухов, люди жадно впитывали их и спешили передать другим.

Теперь злые языки в кружках и на пирах сопровождали насмешками или толковали в дурную сторону все действия императора, даже самые необходимые и полезные. Тиберию доставалось и за строгий контроль над судопроизводством, которым он будто бы стеснял свободу, и даже за попытки бороться со стихийными бедствиями (ibidem, I, 75, 79). Предосудительной казалась и его нелюбовь к гладиаторским играм, и, одновременно, пристрастие к ним его сына Друза (ibidem, I, 76). Чтобы Тиберий не делал, как бы себя не вел, все служило поводом для нападок недовольных из большого света.[299]

Резкость их высказываний привела к тому, что в этих робких недовольных и запуганных вельможах историки видели и видят убежденных противников системы принципата, источник потенциальной опасности для трона. На самом деле оппозиционные настроения римской аристократии находили выход главным образом в литературном творчестве, "культе" последних героев республики Катона, Кассия и Брута,[300] а требования не шли дальше простого соблюдения законов. Тем не менее, в определённом смысле они, безусловно, были опасны.[301] Свободомыслие, в каких бы формах оно не проявлялось, всегда и везде — угроза авторитарной власти, и с этой точки зрения отношения принцепсов с римской аристократической оппозицией прекрасно характеризуют политический режим в империи.

С оппозицией светских людей (выражение Гастона Вуассье)[302] пришлось столкнуться уже Августу, терпеливо сносившему словесные выпады в свой адрес и советовавшему Тиберию поступать таким же образом (Suet. Aug., 51, 55–57; Senec. De benef., III, 27). Однако характер Тиберия позволял предполагать, что он не будет столь же терпелив и рано или поздно даст выход медленно копившемуся в нем раздражению пусть не опасной, но от того не менее досаждающей оппозицией.[303] Фамильные черты Клавдиев надменность и гордость сочетались у него с развившимися в силу жизненных обстоятельств подозрительностью и мнительностью, а также с присущей ему от природы страстностью натуры, которую, впрочем, ему пока приходилось сдерживать.[304] Прекрасно зная о том, что говорят о нём римляне на своих собраниях (Tac. Ann., III, 54), Тиберий с трудом подавлял в себе раздражение, которое всё возрастало в нём по мере того, как привычка к власти вытесняла в душе правителя неуверенность первого времени.

Пока же политическая обстановка заставляла его соблюдать осторожность, причём главным сдерживающим фактором, несомненно, была невыгодная для принцепса династическая ситуация (Dio, LVII, 13). Официальным наследником Тиберия был Германик: молодой, популярный в народе и войске и имеющий сильных сторонников в сенате, главным из которых был Азиний Галл. Вокруг него собралась большая группа новых людей, в основном военных командиров, нуждавшихся в сильном покровителе и стоявших вне окружения Тиберия, которое составляли в основном представители старой столбовой знати.

В правление Тиберия проаристократическая направленность социальной политики раннего принципата проявлялась особенно сильно. Старая аристократия господствовала в сенате; знатность предков была важнейшим критерием, учитывавшимся принцепсом при выборах должностных лиц; среди консулов преобладали представители нобилитета: Домиции Агенобарбы, Корнелии, Валерии, Юнии Силаны, Эмилии Лепцды, Скрибонии, Кальпурнии и др. Старая знать ревниво оберегала своё первенство и не желала расширять свой круг. Эти проаристократические тенденции и привели к объединению вокруг Германика группы незнатных сенаторов и homines novi. В Германике они видели наследника трона и будущего императора, приход к власти которого превратит их в элиту.[305]

Более-менее полно выявить окружение Германика трудно. Во-первых, это офицеры, служившие под началом Германика в Галлии и Германии: Луций Апроний, Публий Вителлий, Авл Цецина Север, Гай Аниций, Квинт Вераний, Квинт Сервей, Гай Силий, Плавтий Сильван. Во-вторых, лица, не принадлежавшие к староримскому нобилитету, незнатные сенаторы, нуждавшиеся для успешного продвижения по службе в сильном покровителе. И, наконец, в-третьих, в стане сторонников Германика, несомненно, должны были оказаться отдельные представители старой римской знати, близкие дому Цезарей: Тацит сообщает, что вопрос о престолонаследии разделил весь двор на две партии, причем одни стояли за Друза, родного сына Тиберия, а другие — за Германика (Ann., II, 43).[306]

С 12 г. Германик командовал легионами на Рейне, выразившими своё отношение к Тиберию, то есть под его контролем находилась треть военных сил империи. Усилиями Германика был усмирён солдатский мятеж и предотвращена гражданская война, что способствовало росту его значения. Наконец ходили слухи, что Август любил его больше, чем Тиберия и предпочёл бы видеть своим преемником именно его.

События 14 г. показали лояльность Германика, но его самостоятельная роль и большое влияние были неприятны принцепсу и не могли не вызвать опасений (ibidem, I, 7; Dio, LVII, 6). К тому же, племянник императора стоял на пути его родного сына Друза. Последнее обстоятельство, естественно, также не способствовало укреплению доверия между ними.[307]

Потенциально Германик был опасен: если бы юный Цезарь поддался влиянию своих сторонников, конфликт был бы возможен. Между ним и Тиберием существовали значительные разногласия по вопросам внешней политики: Тиберий был противником новых широкомасштабных завоевательных компаний, чреватых риском больших людских и финансовых потерь, и старался военными и дипломатическими средствами поддержать мир на границах империи (Suet. Tib., 37), тогда как Германик стоял за продолжение экспансионистской линии Августа.[308] В 14–16 гг. он совершил серию успешных походов против зарейнских германцев, но хотя для окончательной победы ему требовался всего год, Тиберий зимой 16 /17 гг. отозвал племянника, наградив триумфом и титулом императора (Tac. Ann., II, 43).

В том же году в сенате произошел любопытный спор между Тиберием и Азинием Галлом (ibidem, II, 36). Речь шла о том, чтобы избрать высших должностных лиц сразу на пятилетие, так что легаты, начальствующие над легионами и занимающие в войсках эту должность до получения ими претуры, уже заранее были бы избираемы в преторы. При этом принцепс ежегодно должен был называть 12 одобренных им кандидатур. Тацит не сомневается в том, что предложение Галла затрагивало саму сущность единовластия, однако Тиберий при помощи лицемерной, но по видимости заслуживающей одобрения речи сумел отклонить это предложение, сохранив за собой безраздельную власть (ibidem).

Новый порядок выборов ограничил бы возможность принцепса контролировать магистратов, а через магистратуру оказывать воздействие на сенат и на систему высшего военного командования. Тиберий, согласно проекту Галла, должен был определять состав высших магистратов на пять лет вперед, и избранные таким образом должностные лица приобретали на этот срок известную независимость от принцепса.[309] Тацит, пожалуй, несколько преувеличивает опасность предложения Галла для принципата, но доля истины в его оценке, безусловно, есть.

Таким образом, хотя открытой конфронтации между Тиберием и его окружением с одной стороны и людьми из партии Германика с другой не происходило, трения между ними имели место. Трудно сказать, какое развитие получили бы их отношения в дальнейшем, если бы не внезапная смерть Германика: 10 октября 19 г. он скончался в Антиохии при загадочных обстоятельствах (Tac. Ann., II, 69–72).

При жизни Германик был главным буфером между своими сторонниками и партией принцепса;[310] теперь, когда его не стало, столкновение между ними сделалось неизбежным. Перевес сил в этом столкновении, безусловно, был на стороне Тиберия, опиравшегося на всю мощь государственного аппарата Римской империи, однако, Агриппина и её семейство также имели немало сторонников среди представителей властных кругов. Сведение счётов между различными группами внутри римской правящей элиты традиционно осуществлялось с помощью политических обвинений: Катон Цензор, например, чуть ли не пятьдесят раз за свою долгою жизнь был под судом, и не меньшее количество раз сам выступал в качестве обвинителя (Plut. Cato Major., 15). Неудивительно поэтому, что и борьба принцепса против "партии Агриппины" вылилась в серию судебных процессов об оскорблении величия (crimen laesae majestatis), которые стали в дальнейшем главным из факторов, определивших характер эволюции системы принципата в правление Тиберия.

***
Подводя итог обзору либерального периода принципата Тиберия вернемся к тому, о чем мы говорили в начале главы. Главная особенность этого времени, относительная умеренность императорского режима — результат политики Тиберия, целью которой было приобретение необходимого ему как принцепсу авторитета. Характер Тиберия мало благоприятствовал успеху подобного курса: ему недоставало тонкого понимания ситуации и трезвого практического расчета, мастером которого был Август, и, может быть, присущего основателю империи умения довольствоваться сознанием полноты своей власти, не испытывая ее крайних пределов.

Между тем обстоятельства требовали именно таких качеств: монархическая по сути власть принцепса была обставлена республиканским камуфляжем, опутана густой сетью пережитков старого порядка, игравших к тому же существенную роль в идеологии,[311] так что лишь мастер тонкой политической игры и пропагандистских трюков, каким был Август, мог нащупать нужный тон и всю жизнь как на лезвии бритвы балансировать между крайностями республики и монархии.


Глава III Практика закона об оскорблении величия (lex majestatis) при Тиберии Политические процессы 15–31 гг

Злоупотребления законом об оскорблении величия — главная причина резко отрицательного отношения Корнелия Тацита к Тиберию. Историк возлагает на императора ответственность за то, что это наитягчайшее зло (обвинения в оскорблении величия) сначала незаметно пустило ростки, а затем заразило решительно все (Tac. Ann., I, 73).

Эта точка зрения отвергается большинством современных западных исследователей,[312] хотя существуют работы, авторы которых считают возможным в той или иной степени разделять точку зрения традиции.[313] Таким образом, проблема практики lex majestatis при Тиберии является предметом оживлённой дискуссии в современной западной историографии.

Научную полемику вокруг применения закона об оскорблении величия в эпоху раннего принципата, и, в частности, в правление Тиберия, будет удобно рассмотреть на примере полемики двух авторов: К. У. Хилтона и Р. С. Роджерса. Статья последнего из них "Политические преступления в ранней империи" прямо направлена против "Римского законодательства о государственной измене при раннем принципате" К. У. Хилтона. Взгляды Р. С. Роджерса и К. У. Хилтона можно рассматривать как характерные, соответственно, для защитников и обвинителей Тиберия.

В своих статьях Р. С. Роджерс отстаивает следующие основные положения. Римская империя при первых Цезарях была царством закона, который неукоснительно соблюдался, в том числе, и в случаях обвинения в оскорблении величия. Сведения о терроре, которые мы получаем из источников, преувеличены: репрессии были вынужденной мерой против реально существовавших заговоров, представлявших опасность для власти и личной безопасности Цезарей. Тацит сознательно исказил историю преемников Августа, пытаясь убедить читателя в том, что принцепсы из династии Юпиев-Клавдиев установили режим жестокого террора, не имея к тому никаких серьезных оснований и карали смертью даже за неосторожно сказанное слово.[314]

По мнению его научного оппонента К. У. Хилтона, в Римской империи в начале нашей эры далеко не всё обстояло так благополучно с соблюдением законов, как представляется Р. С. Роджерсу. Суд в случаях обвинения в оскорблении величия вершился по произволу принцепса, а сам закон использовался для преследования за неосторожные высказывания, оккультную практику и прочие действия, ничего общего не имеющие с реальной государственной изменой. Следовательно, практика lex majestatis является ярким примером произвола и деспотизма римских императоров.[315]

Другой особенностью взглядов Р. С. Роджерса является строгое разграничение понятий majestas и perduellio: crimen majestatis подразумевал лишь оскорбительные выпады в адрес принцепса и его семьи в устной или письменной форме, тогда как заговор, покушение на жизнь Цезаря, предательство на войне и другие серьёзные антигосударственные преступления попадали в разряд perduellio.[316] Подобная дефиниция применительно к императорской эпохе является искусственной, так как к концу позднереспубликанского периода (46 г. до н. э., lex Julia majestatis) laesa majestas (crimen laesae majestatis Populi Romani) полностью вытесняет perduellio из юридической практики и включает в себя все преступления против государства и существующего режима, в ранней республике рассматривавшиеся как crimen perduellionis: "Non quisquis legis Juliae majestatis reus est: in eadem conditione est sed qui perduellionis reus est" (Dig., XLVIII, 4, 11).[317]

Концепцию Р. С. Роджерса можно рассматривать как дальнейшее развитие идеи Ф. Б. Марша о различии в политических процессах основного и вспомогательного обвинений: последнее обыкновенно служило лишь поводом, чтобы начать расследование, в ходе которого выдвигалось главное обвинение. В тех случаях, когда дело завершалось досрочно, например, из-за самоубийства обвиняемого, главное обвинение могло не попасть в acta senatus. Данное обстоятельство и стало одной из причин многочисленных искажений в источниках.[318] Хотя этой гипотезе нельзя отказать в остроумии и известном изяществе, но, как справедливо отметил Дж. Бэлсдон, маловероятно чтобы все процессы развивались по одному и тому же сценарию, и столь же маловероятно, чтобы все люди, добровольной смертью упредившие неизбежное осуждение, были действительно виновны.[319]

Следует отметить, что, хотя российские историки традиционно более сдержаны в критике источников, версия Корнелия Тацита не вполне разделяется и ими. Так, по мнению Э. Д. Гримма, императорская власть использовала политические процессы (которые, впрочем, должны расцениваться скорее как юридические убийства) чтобы обуздать властолюбивые тенденции враждебной аристократии. В том, что они приняли широкий размах и от них пострадали невинные люди, вина не одного Тиберия: ответственность должно разделить с ним современное ему общество.[320] Историки, работавшие в советское время, также видят в процессах реакцию императора на оппозицию старой аристократии,[321] но сам факт террора не ставится под сомнение.[322]

Таким образом, в современной исторической литературе широко распространен взгляд на политические процессы в эпоху раннего принципата как на некую "самозащиту"[323] императора от враждебной ему оппозиции. Для нас подобная точка зрения неприемлема ввиду очевидной неадекватности мер, принимавшихся императорами для своей защиты. Г. Буассье в уже цитировавшемся нами труде, посвящённом общественной жизни Рима в первое столетие империи, прекрасно показал, сколь несерьезной была та самая оппозиция, от которой якобы защищались Цезари.[324] Самые решительные из недовольных желали лишь доброго государя, такого, который будет управлять империей, не творя при этом беззакония. Сторонников республики, стремившихся ограничить власть императора, среди них не было вовсе: не императорскую власть, но деспотизм и жестокость этой власти они хотели бы видеть ограниченными. В огромном большинстве случаев "оппозиционность" выражалась в высказываниях, критике правительства (большей частью мелочной и неконструктивной), литературной деятельности или образе мыслей.

Мы постараемся доказать, что в конфликте власти и общества в римской империи в I в. н. э. именно императорская власть в лице её главных представителей, принцепсов (считая сюда и Тиберия), выступала в качестве активной, наступающей стороны, а плетущая паутину заговоров оппозиция — лишь плод воображения новейших историков.


1. Республиканские leges de majestate Изменения в практике закона при Августе

Тацит сообщает, что при Тиберии закон об оскорблении величия римского народа, созданный для защиты государственных интересов, начинает использоваться против ни в чем не повинных граждан (Tac. Ann., I, 72). Чтобы разобраться в этом, обратимся сначала к истории римских законов о политических преступлениях.

Понятие "величия" (majestas) имело в жизни римской республики большое общественно-политическое значение. Сопоставление его с imperium, potestas, dignitas, auctoritas показывает, что невозможно ни идентифицировать данное понятие с какой-либо одной этих государственно-правовых категорий, ни признать majestas их суммарным выражением. Обладателями majestas выступают, прежде всего, римские боги, затем Populus Romanus, римская гражданская община (civitas), её политические институты (в первую очередь сенат), и должностные лица (magistratus). Величием по отношению к членам своей семьи обладал и pater familias.[325] Диктаторы, консулы, народные трибуны не могли быть привлечены к суду во время пребывания в должности именно в силу majestas их магистратур.[326]

Вместе с тем, данная категория долгое время не имела строго фиксированного политико-правового значения, однако со временем, в период поздней республики, majestas точнее laesa majestas (оскорбление величия) начинает широко использоваться в уголовном праве.[327]

В развёрнутом виде понятие оскорбления (умаления) (laesa majestas; majestas minuta) величия Римского народа как действия, наносящего ущерб благополучию и безопасности республики было впервые сформулировано в законе трибуна Аппулея Сатурнина в 104 или 103 г. до н. э. (Cic. De or., II, 107, 201; Val. Max., VIII, 5, 2),[328] хотя отдельные процессы случались и раньше (Suet. Tib., 2). Закон создавал специальную судебную комиссию (quaestio majestatis), которая, по-видимому, не была постоянной, и предусматривал наказание должностных лиц, нанёсших своей деятельностью ущерб интересам народа.[329] При этом, вероятно, имелся в виду вполне конкретный случай: под действие lex Appuleja, скорее всего, попадали лица, виновные в неудачном для римлян начале германской войны.[330] В 90 г. до н. э. был принят закон Вария, на основании которого осуществлялось судебное преследование римских граждан, связанных с восставшими италиками.[331]

Первым lex majestatis общего плана стал закон диктатора Суллы 81 г. до н. э., отличавшийся в этом плане от более ранних leges, принимавшихся так сказать ad hoc и каравших конкретные преступления, совершённые вполне определёнными лицами. В число crimina, наказуемых по lex Cornelia, входили самовольное оставление провинции наместником и вывод войск, ведение войны и возведение на престол царей без санкции сената и народа, самовольный ввод войск в провинцию, а также, возможно, организация мятежа (seditio) и убийство римского магистрата (Cic. Pro Cluen., 97; Ad fam., III, 11, 2; In Piso, 50). Таким образом, lex Cornelia de majestate подвёл черту под развитием законов об оскорблении величия в предшествовавший период и стал основой для дальнейшей разработки этого понятия в законе Юлия.[332]

Lex Julia de majestate, принадлежал ли он Цезарю или Августу, был, как и lex Cornelia, направлен против практики Гражданских войн. Закон (или законы, так как не исключено, что существовало два leges Juliae, соответственно Цезаря (46 г. до н. э.) и Августа (8 г. до н. э.)) предусматривал наказание в виде лишения огня и воды (изгнание из Италии) за широкий круг преступлений и злоупотреблений. Б. Кюблер классифицирует их следующим образом:

1) преступления, направленные против властей (Hochverrat);

2) преступления против страны (Landesverrat);

3) нарушение обязанностей гражданина.[333]

К первой из вышеназванных категорий относятся следующие crimina: созыв противозаконных сходок, подстрекательство к мятежу, организация беспорядков среди солдат, дача присяги и принесение клятв против государства, а также убийство римского должностного лица (Dig., XLVIII, 4, 1).

Во вторую группу преступлений входят: внешнеполитические акции без санкции (injussu) принцепса, сговор с врагами Рима и действия, могущие послужить к их выгоде (ibidem), причинение ущерба войску и подстрекательство друзей Римского народа (amici sociique Populi Romani) к отпадению от него, дезертирство из римской армии (Dig., XLVIII, 4, 1; 4, 4; Paul. Sent., V, 29, 1).

И, наконец, к третьему разряду относятся: отказ передать провинцию или начальство над войском законно назначенному преемнику, занесение в государственные документы заведомо ложных сведений, ведение войны и набор войск без соответствующего приказа императора, узурпация обязанностей магистрата (Dig., XLVIII, 4, 2; 3, 3).

Примечательно, что в точно такой же формулировке этот закон известен и Тациту, писавшему, что lex majestatis прежде (то есть во времена республики) карал лишь тех, кто причинил ущерб войску предательством, гражданскому единству — смутами, величию Римского народа — дурным управлением государством: "…cui nomen apud veteros idem, sed alia judicium veniebant: si qui proditione exercitum aut plebem seditionibus, denique male gesta re publica majestatem Populi Romani minuisset; facta augebantur, dicta impune erant" (Tac. Ann., I, 72).

В то же время, уже в республиканскую эпоху понятие умаления величия трактовалось очень широко (Cic. Ad fam., III, 11, 2), а сам закон использовался как оружие в политической борьбе соперничающими аристократическими группировками.[334] На практику lex majestatis всегда оказывала сильное влияние конкретная политическая ситуация, так как под величием римского народа фактически имелись в виду жизненно важные интересы тех, кто располагал реальной властью в государстве.[335]

Тем не менее, пока обвинения в оскорблении величия были орудием одной партии против другой, пока политические дела были предметом свободного и гласного судебного разбирательства, а судьи имели возможность выносить независимые решения, словом, пока в республике сохранялась свобода, lex majestatis не мог стать тем инструментом репрессий, каким он сделался впоследствии.

Крушение республики и утверждение на руинах старого порядка режима принципата, сосредоточение громадной власти в руках одного человека не могло не отразиться на практике закона, призванного охранять существующий политический порядок, каким по идее, был lex majestatis.[336] Ближайшим результатом свершившихся в римском государстве перемен стало распространение понятие величия на принцепса: закон берет под защиту особу императора.

Важно отметить, что для превращения lex majestatis в закон, охраняющий, в первую очередь, персону принцепса, не требовалось вносить в него какие-либо дополнительные изменения. Вполне достаточно было простого развития тех возможностей, которые были заложены в республиканских законах об оскорблении величия.[337]

На основании lex majestatis разбирались дела о заговорах против Августа. Первый из них был организован в 31 г. до н. э. Марком Эмилием Лепидом, сыном триумвира, раскрыт Меценатом, исполнявшим в тот период должность префекта Рима и заместителя Октавиана в Италии (Tac. Ann., VI, 11), который обвинил молодого Лепида в заговоре, а его мать — в укрывательстве. Лепид был схвачен, отправлен к Августу в Акциум и там казнен (Vell., II, 88; App. B. C., IV, 50). В 23 или 22 г. до н. э. за оскорбление величия были осуждены Фанний Цепион и Варрон Мурена, организовавшие новый заговор. Дело разбиралось в сенате,[338] а обвинителем Цепиона был Тиберий, тогда еще только начинавший свою политическую карьеру (Vell., II, 91, 93; Suet., Aug., 19, 66; Tib., 8).

К сожалению, состояние наших источников не позволяет датировать дело Цепиона и Мурены более точно. Восходящая к Диону Кассию (LIV, 3, 2) традиционная датировка процесса — 22 г. до н. э., - оспаривается рядом исследователей. Х. Дессау, М. Гельцер, Т. Аткинсон и др. отождествляют организатора заговора с консулом 23 г. до н. э. Авлом Терренцием [Варроном] Муреной, имя которого упоминается в Капитолийских Фастах (CIL., I, 2, 1, р. 28), и предлагают отнести суд над ним к году его консульства.[339] Р. А. Бауман в специальной статье отстаивает правильность традиционной датировки, но, на наш взгляд, его аргументация недостаточно убедительна.

Основываясь на известии Светония (Tib., 8) о том, что обвинителем Фанния Цепиона, сообщника Мурены и бывшего легата республиканского полководца Гая Кассия, был никто иной, как Тиберий, Р. А. Бауман утверждает, что данный факт не мог иметь места в 23 г. до н. э., когда Тиберий исполнял должность квестора. По римским процессуальным нормам магистрат не имел права выступать в роли обвинителя в quaestio perpetua или в сенате до истечения срока своих должностных полномочий, следовательно, заключает Р. А. Бауман, Тиберий не мог обвинять Цепиона в 23 г. до н. э. Процесс Цепиона, таким образом, должен быть отнесён к 22 г. до н. э., в соответствии с датировкой Диона Кассия. Тогда же состоялся, по его мнению, и процесс Мурены, так как невероятно, чтобы соучастник заговора, Мурена, был осуждён раньше, чем республиканец Цепион, его вдохновитель и организатор.[340]

Однако Р. А. Бауман явно не учитывает того обстоятельства, что в случае Цепиона и Мурены речь шла об опаснейшем государственном преступлении — покушении на жизнь принцепса. Август, безусловно, был в состоянии легко обойти неудобные для него правила римского судопроизводства, и Тиберий мог также свободно обвинять Цепиона в 23 г. до н. э., как и в 22.

Другое допущение Р. А. Баумана, что суд над Цепионом непременно должен был предшествовать процессу Мурены, также, очевидно, не принадлежит к числу обязательных. Всё же было бы неверно совсем отбросить датировку Диона Кассия, так как отождествление заговорщика-Мурены с Муреной-консулом является, по существу, лишь предположением. Упомянутая выше надпись с его именем (CIL., I, 2, 1, р. 28) повреждена, и возможны различные варианты её восстановления; что же касается литературных источников, то в них имя организатора заговора встречается в нескольких вариантах: Murena (Suet., Aug., 56, 66; Sen. De clem., I, 9, 6; De brev. vit., 4, 5); Licinius Murena (Dio., LIV, 3, 4); L. (Lucius) Murena (Vell., II, 91, 2; Suet., Aug., 19; Tib., 8; De gramm., 9); Varro (Tac. Ann., I, 10); и, наконец, Licinius (Hor. Odes., II, 10). Неудивительно, поэтому, что не только дата и обстоятельства процесса, но даже сама личность заговорщика Мурены определяется различными исследователями неодинаково.[341]

Возможные аргументы за и против датировки заговора и процесса Мурены 23 г. до н. э. суммирует в своей статье Д. Стоктон.[342] Взвесив все pro et contra автор приходит к заключению, что данная проблема не имеет однозначного решения,[343] и, как нам кажется, на лицо все основания, чтобы принять этот, в общем то, негативный вывод. Таким образом, сделать выбор в пользу какой-либо одной из имеющихся датировок процесса Мурены не представляется возможным.

Цепион и Мурена пытались спасти свои жизни, отправившись в добровольное изгнание, но были убиты по приказу Августа (Vell., II, 91, 93). В современной исторической литературе вопрос о законности этой акции сделался предметом оживлённой дискуссии. Он обсуждается, в частности, в статьях Б. Левик и Л. Дэли.[344]

По мнению Б. Левик, убийство Мурены и Цепиона, хотя и не было должным образом юридически оформлено, следует рассматривать скорее как казнь, со всей очевидностью продемонстрировавшую, что принцепс не намерен оставлять безнаказанными людей, виновных в тяжких уголовных преступлениях.[345] Напротив, Л. Дэли усматривает в образе действий Августа явное нарушение римского законодательства. Дело Мурены, по его мнению, является ярким примером тех циничных махинаций с законом, которые неоднократно проделывал основатель империи.[346] Нам кажется, что последняя точка зрения, безусловно, ближе к истине. В действиях Августа по устранению Мурены и Цепиона налицо, по крайней мере, нарушение юридического обычая, в силу которого обвиняемый мог избежать наказания, отправившись в добровольное изгнание.[347]

Процесс Мурены и Цепиона был, по всей вероятности, самым крупным делом о laesa majestas эпохи Августа, и не случайно различные обстоятельства именно этого заговора против наследника Юлия Цезаря стали предметом оживлённого обсуждения в научной литературе. Из других событий подобного рода следует отметить раскрытый в 19 г. до н. э. заговор Эгнация Руфа, которому Август не позволил стать консулом (Vell., II, 91, 93; Suet., Aug., 19). Что же касается заговоров Юлла Антония, Эмилия Лепида и Юлии Младшей, то они, по всей вероятности, носили династический характер, если, конечно, вообще имели место. К этому нужно добавить дело Гельвия Цинны, закончившиеся помилованием осужденного.[348]

Понятие "величия" (majestas) при Августе распространилось не только на персону принцепса, но и на его фамилию. Когда скандальное поведение сначала дочери, а потом и внучки вынудило Августа удалить обеих из Рима, их любовники были наказаны смертью или изгнанием, как за оскорбление величия (Tac. Ann., III, 24).

Римский сенат в правление Августа, по традиции, продолжал оставаться одним из носителей majestas. Более того, в этом качестве в тот период выступал не только сенат как учреждение, но и представители сенаторского сословия. Дважды, в 8 и 6 гг. до н. э., принцепс издавал декреты о наказании лиц, сочинявших и распространявших под чужим именем памфлеты, порочившие представителей высшего сословия (Dio, LV, 27, 1–3; Suet., Aug., 55). Первым, но, возможно, не единственным, автором "злонамеренных сочинений", пострадавшим от действия этих эдиктов, был Кассий Север, изгнанный за то, что в своих наглых писаниях порочил знатных мужчин и женщин (Tac. Ann., I, 72).

В том, что касается защиты чести и достоинства знатных граждан от словесных нападок, Август отнюдь не был абсолютным новатором: подобного рода законы были известны в Риме, по крайней мере, с эпохи ранней республики. В частности, уже среди "Законов XII таблиц" (традиционная датировка (Liv., III, 32–37) 451–450 гг. до н. э.) встречается юридическая норма, предусматривающая наказание человека, сочиняющего и распевающего песни, в которых высмеиваются другие лица (Cic. De re publ., IV, 10, 12).

О том, что высказывания, содержащие impietas, могли рассматриваться как повод для судебного преследования уже в эпоху ранней республики, свидетельствует Светоний (Tib., 2). Биограф Тиберия рассказывает о том, как в 249 г. до н. э. знатная дама из рода Клавдиев, застрявшая на своей повозке в уличной толчее, пожелала вслух, чтобы воскрес её брат, незадачливый флотоводец Клавдий Пульхр и, в очередной раз погубив корабли, поубавил бы в городе людей. За это она была обвинена в оскорблении величия римского народа (ibidem). Тем не менее, И. П. Портнягина справедливо отмечает, что Август своими декретами создал некое новое качество.[349] Именно это и имел в виду Тацит, когда назвал Августа первым, кто ввёл в судебную практику наказания за famosi libelli и probrosi sermones (Tac. Ann., I, 72).

Таким образом, сфера применения закона, в республиканское время недостаточно четко определенная, в век принципата растягивается до предела: как оскорбление величия квалифицировалась, например, клеветнические выпады против знатных лиц или прелюбодеяние с женщинами императорского дома. Дела о laesa majestas времени Августа дают нам многие характерные черты аналогичных процессов при Тиберии,[350] как-то: обвинителей-доносчиков, разбор дел в сенате, привлечение к ответственности родственников обвиняемых и т. д.

Однако в целом эпоха Августа отличалась согласием в отношениях власти и общества, а политические преследования в период его правления были как раз тем исключением, которое, как известно, лишь подтверждает правило. Среди причин, способствовавших этому, следует выделить общий энтузиазм, вызванный наступлением долгожданного мира и возможностью наслаждаться его благами, конституционные соглашения 27 и 23 гг. до н. э., обеспечившее партнерство сената и принцепса, подъем национальных чувств — следствие крупных внешнеполитических успехов и, наконец, благоразумную умеренность Августа в проявлении своей власти.

Но были обстоятельства, делавшие дальнейшую перспективу весьма угрожающей. Во-первых, фактическое утверждение монархии ничуть не уменьшило остроту традиционного аристократического соперничества.[351] В Римской республике такое соперничество принимало форму открытой борьбы группировок знати, строящихся на основе личных связей (factiones).[352] Принципат покончил с борьбой партий: сенаторы соревнуются теперь за милость принцепса, от которого зависит их служебная карьера. Средством свести счёты в этой борьбе, а заодно и ускорить собственное продвижение по дороге почестей (cursus honorum) подчас становится политический донос.

Во-вторых, принципат возник в результате фактической узурпации государственной власти Октавианом в годы последовавших за смертью Цезаря гражданских войн. Август немало потрудился, чтобы придать новому режиму приемлемую конституционную форму, но Цезари, надо полагать, ещё долго помнили, как возникла та власть, которую они олицетворяют, и в глубине души чувствовали себя узурпаторами. Подозрительные, как всякие узурпаторы, они ревниво оберегали себя и своё положение от всех действительных и мнимых покусительств. Неудивительно поэтому, что в их лице доносчики легко могли найти и нередко находили благоприятно настроенных слушателей.

Юридическая разработка понятия majestas и развитие практики соответствующих законов при Августе с формальной точки зрения являлись всего лишь развитием тенденций, обозначившихся в этом процессе к концу республиканской эпохи, а в некоторых своих аспектах выглядели даже как реанимация правовых норм, действовавших в период ранней республики. Всё это, однако, было не более чем видимостью, за которой скрывался подлинный переворот в практике lex majestatis, свершившийся с наступлением эпохи принципата. В условиях империи политическое обвинение превращается в политический донос, а обвинитель (accusator) — в доносчика (delator).[353]


2. Lex majestatis в первые годы принципата Тиберия (до смерти Друза в 23 г.) Превращение закона об оскорблении величия в орудие политических преследований

Новым, в сравнении с эпохой Августа, этапом эволюции lex majestatis стали первые годы правления Тиберия, так называемый либеральный период. В 15 г. претор Помпоний Макр спросил принцепса, будет ли соблюдаться закон об оскорблении величия, на что Тиберий ответил, что законы должны исполняться неукоснительно (Tac. Ann., I, 72; Suet., Tib., 58).

Вопрос Помпония и ответ Тиберия, безусловно, не следует понимать в том смысле, что lex majestatis в конце правления Августа был отменён и, возможно, даже заменён другим законом, как это делает, например, Р. А. Бауман.[354] Нельзя было отменить закон, служивший главным орудием защиты государства и существующего режима,[355] и, следовательно, данному сообщению источников необходимо найти другое объяснение.

По-видимому, уже в конце правления Августа имели место какие-то злоупотребления практикой закона: возможно, к суду привлекали за проступки вроде тех, которые были вменены в вину Фаланию и Рубрию.[356] По всей вероятности, Помпоний Макр попытался поднять вопрос о том, чтобы подобные малозначительные деяния не служили поводом для судебного преследования. Против этого в своей обычной уклончивой манере выступил Тиберий. Нежелание ограничить действие lex majestatis принцепс прикрыл заявлением о необходимости соблюдения законов вообще. Так он поступал всякий раз, когда заходила речь о каких-либо ограничениях применения этого закона и обуздании доносчиков.

Случай выступить в защиту практики lex majestatis представился принцепсу, в частности, в 24 г., когда в сенате в связи с самоубийством Цецилия Корнута, заговорили, что не следует награждать обвинителей, если обвиняемый покончил с собой до завершения судебного разбирательства. Тиберий решительно пресёк эти толки, заявив сенаторам, что лучше совсем уничтожить этот закон, чем лишить его стражей причитающегося им вознаграждения (Tac. Ann. IV, 30). Однако, хотя сам lex majestatis никогда, таким образом, не отменялся, круг преступлений, попадающих под действие этого закона, время от времени претерпевал изменения. В периоды нормализации отношений общества и власти в империи непочтительные высказывания в адрес принцепса не рассматривались как crimen majestatis, тогда как в моменты их обострения probrosi sermones фактически приравнивались к государственной измене.[357]

В том же году, когда Помпоний Макр поднял в сенате вопрос о lex majestatis, состоялись и первые из известных нам процессов времени Тиберия. За оскорбление величия к судебной ответственности были привлечены римские всадники Фаланий и Рубрий, причём в обоих случаях речь шла о преступлениях против императорского культа. Фаланий принял в число жрецов Августа некоего мима Кассия, про которого было известно, что он — пассивный гомосексуалист, и, кроме того, продал сад вместе с находившейся в нём статуей Августа. Что касается Рубрия, то ему вменялось в вину нарушение клятвы, данной именем Божественного Августа (Tac. Ann., I, 73).

Обвинения с Фалания и Рубрия были сняты, после того как Тиберий написал консулам, что почести, воздаваемые его божественному отцу, не должны служить погибели римских граждан, а оскорбление богов ложной клятвой — дело самих богов: "…deorum iniurias dis curae" (ibidem).

Тогда же обвинение в вымогательствах и laesa majestas было предъявлено претору Вифнии Гранию Марцеллу его квестором Цепионом Криспином и профессиональным обвинителем Романом Гиспоном. Криспин, выбрав худшее из того, что говорилось в Риме про нового императора, представил это как слова Марцелла. К этому Гиспон добавил, что у себя в доме Марцелл собственную статую приказал поставить выше, чем статуи Цезарей, а у статуи Августа даже отбил голову и приставил вместо неё другую с лицом Тиберия (ibidem, I, 74).[358]

От ответственности за оскорбление величия Марцелла, как ранее Фалания и Рубрия, спасло личное вмешательство принцепса, а дело о вымогательствах было передано коллегии рекуператоров (ibidem).

Таким образом, итогом всех трёх процессов явилось снятие обвинения в оскорблении величия, однако само появление подобного рода дел представляется крайне симптоматичными. Если при Августе власти демонстративно отказывались рассматривать словесные выпады в адрес принцепса и другие аналогичные действия как повод для судебного преследования (Suet., Aug., 51), то теперь по таким фактам начинают возбуждаться дела. Появление комбинированных обвинений, когда оскорбление величия присоединялось, например, к делу о вымогательствах, также обращает на себя внимание: впоследствии такая практика получила широкое распространение (Tac. Ann., III, 38).

Серьезнее рассмотренных выше случаев было дело Либона Друза. В 16 г. молодой человек из знатного рода Скрибониев был обвинен деляторами в подготовке государственного переворота. В сообщении Тацита об этом событии упоминается только общение с магами и оккультная практика против принцепса и видных сенаторов, однако, некоторые современные исследователи думают, что в действительности всё обстояло иначе, чем пытается представить автор "Анналов". По их мнению, заговор Либона Друза действительно существовал;[359] впрочем, учитывая общие представления того времени, не исключено, что именно магическая практика фигурировала на процессе как антигосударственный умысел.[360]

Обвиняемый, справедливо полагая, что осуждение неизбежно, попросил отложить разбирательство на день и покончил с собой. Тиберий заявил, что помиловал бы его, но факты заставляют усомниться в этом: Либону не только посмертно вынесли обвинительный приговор, но даже постановили предать забвению имя осужденного.[361] Его изображения изъяли из торжественных шествий, в день раскрытия заговора стали устраивать молебствия, а день самоубийства 13 сентября объявили праздничным. Какова бы не была истинная подоплёка этого дела, Тиберию не пристало обставлять такими торжествами гибель несчастного юноши, который к тому же приходился ему родственником. Имущество Либона было разделено между обвинителями, а те из них, которые были сенаторами, получили внеочередные претуры. В связи с этим делом сенат принял специальное постановление об изгнании из Италии астрологов и магов (Vell., II, 130; Tac. Ann., II, 27–32; Dio., LVII, 15; CIL I, 2, 1, p. 244).

В 17 г. внучатая племянница Августа Аппулея Варилла была обвинена в оскорблении словом Августа, Тиберия и Ливии, а также в том, что, будучи родственницей Цезаря, она состояла в прелюбодейной связи. Обвинение в оскорблении величия было снято, а за прелюбодеяние ее подвергли наказанию по Юлиеву закону, выслав за двухсотый миллиарий от Рима. Любовнику Клавдии Пульхры Манлию запретили проживать в Италии и Африке — приговор довольно мягкий, если учесть, как строго карал за связь с женщиной из императорского дома предшественник Тиберия (Tac. Ann., II, 50).

Некоторые современные исследователи (Ф. Б. Марш, К. У. Хилтон) склонны полагать, что в первые годы принципата Тиберия оскорбление Цезаря словом не рассматривалось как crimen majestatis.[362] На наш взгляд, факты свидетельствуют об обратном: снятие обвинений с Марцелла и Вариллы было результатом личного вмешательства Тиберия. Император счёл возможным проявить снисходительность, но сам принцип подсудности таких поступков не вызывал у него возражений.[363]

Всё же, доминирующей тенденцией в развитии практики lex majestatis в первые годы нового принципата оставались традиции эпохи Августа. Общее количество политических процессов было, по-видимому, невелико (нам известно пять) а дело в большинстве случаев заканчивалось снятием обвинения. В то же время в качестве crimen majestatis в них, по данным Тацита, фигурировали высказывания, занятия магией, нарушение клятвы именем Августа и прочие нейтральные действия. Тем самым были созданы опасные прецеденты, позволявшие рассматривать любой подобный поступок как акт нелояльности и возбуждать судебное преследование по совершенно незначительным фактам.

Самым громким делом либерального периода принципата Тиберия стал, безусловно, процесс Кальпурния Пизона, состоявшийся в 20 г. Пизон, бывший легатом Сирии, то есть фактически заместителем командированного в 18 г. на Восток Германика, обвинялся в дурном управлении провинцией, неподчинении начальнику, в попытке силой оружия вернуть провинцию себе, и, наконец, в отравлении Германика. Обвинение взяли на себя приверженцы Германика, военные командиры, служившие под его началом в Галлии и на Востоке. Преследование Пизона, вероятного убийцы их покровителя и друга, воспринималось ими как долг чести, что, впрочем, не помешало этим людям принять из рук Тиберия щедрую награду за исполнение обязанностей accusatores. Адвокатом Пизона был Маний Лепид; ему удалось отвести обвинение в отравлении, но по всем остальным пунктам защита проиграла. Сенат был настроен против Пизона, народ оплакивал своего любимца и требовал казни виновных. Обвинительный приговор, таким образом, был неизбежен, и, понимая это, Пизон, вернувшись домой из курии, заперся в спальне и перерезал себе горло мечом (ibidem, III, 13–15; Dio, LVII, 18).

Тацит передает и другую версию, согласно которой, Пизон был исполнителем воли Тиберия и до последней минуты надеялся на заступничество принцепса. Отчаявшись, он решился предать гласности компрометирующие документы — письма Тиберия, в которых тот приказывал ему убить Германика. Чтобы предотвратить огласку, Пизона убрали, инсценировав самоубийство (Tac., Ann., III, 16).

В сенате принцепс огласил предсмертное письмо Пизона, в котором тот отрицал возводимые на него обвинения и просил Тиберия пощадить его сыновей Гнея и Марка Пизонов. Обвинение с Марка Пизона было снято под тем предлогом, что он действовал по приказу отца, и принцепс даже отдал ему наследственное имущество. Заступничество Ливии спасло от наказания жену Пизона Планцину. Обвинители Пизона Вителлий, Верраний и Сервей получили жреческие должности (ibidem, 17–19).

Сказать что-либо определенное о деле Пизона сложно. Его осуждение было, по существу, предрешено, а истинную причину смерти Германика установить невозможно. Версия, что Тиберий и Ливия руками легата Сирии убрали пасынка, чтобы расчистить путь к власти родному сыну Тиберия Друзу представляется нам вполне логичной, но, к сожалению, недоказуемой. Несомненно, однако, что именно Тиберий больше всех выиграл от смерти приемного сына: его наследником стал Друз, которого император взял в 21 г. в коллеги по консульству, а в 22 г. сыну принцепса была предоставлена трибунская власть (ibidem, III, 56–57). Годом позже в его честь была отчеканена серия бронзовых монет (ассов) с легендой "S. C. DRVSVS CAESAR TI. AVG. F. DIVI. AVG. N. PON. TR. POT. II" (BMC. Emp., I, 95ff; RIC., I, 28; MIR., II, 36). Династический вопрос решился самым выгодным для Тиберия образом, и его положение очень укрепилось.

В начале 20-ых годов в политике Тиберия происходит отмеченный историками поворот в сторону усиления репрессивного начала.[364] Между 20 и 23 гг. разбросанные по Италии когорты преторианцев концентрируются в столице. В процессах об оскорблении величия, число которых в 20–22 гг. по-прежнему невелико, всего шесть плюс один процесс деляторов,[365] наблюдается явное ужесточение стиля.

Дела Эмилии Лепиды (20 г.), Цезия Корда, Клутория Приска (21 г.), и Гая Силана (22 г.) будут рассмотрены нами ниже. Помимо них Тацит называет ещё два относящихся к тому же периоду судебных процесса, в которых речь шла о laesa majestas: Антистия Ветера (21 г.) и всадника Луция Энния (22 г.). Антистий Ветер, римский гражданин македонского происхождения, был признан виновным в сговоре с врагом Рима, фракийским царём Рескупоридом и приговорён к ссылке на остров, удалённый от побережья Фракии и Македонии (Tac., Ann., III, 38). Таким образом, данное дело может служить образцом применения lex majestatis в его традиционном, республиканском смысле. Что же касается Луция Энния, то он переплавил серебряные статуи Августа в монету, и понадобилось личное вмешательство Тиберия, чтобы спасти его от обвинительного приговора (ibidem, III, 70).

Однако наиболее показательными в плане ужесточения стиля процессов о laesa majestas являются дела Эмилии Лепиды и Клутория Приска.

В 20 г. Эмилия Лепида, правнучка Луция Суллы и Гнея Помпея, была обвинена своим бывшем мужем, Публием Квиринием, в прелюбодеянии (adulterium) и оскорблении величия (crimen majestatis). В качестве оскорбления величия в деле Лепиды фигурировало обращение к халдейским жрецам с враждебным семье Цезаря умыслом (Tac. Ann., III, 22).

Тацит недвусмысленно указывает причину, побудившую Квириния выступить с обвинениями против женщины в недалёком прошлом ему близкой: Эмилия утверждала, что родила от Квириния ребёнка, а так как других детей у него не было, сын Эмилии мог претендовать по крайней мере на четверть состояния Квириния, вероятно, весьма значительного. Размер обязательной доли наследства по преторскому праву был определён в размере одной четвёртой части того имущества, которое лицо, имеющее право требовать для себя pars legitima, получило бы при наследовании ab intestato (Plin. Epist., V, 1, 9; Dig., V, 2). Равным образом и отказы (legatum, fideicomissum) в пользу других лиц (друзей завещателя и т. п.) в соответствии с lex Falcidia не могли превышать трёх четвертей от общей суммы наследства (Gai., II, 227). Следовательно, претензии Лепиды распространялись, по меньшей мере, на четверть имущества её бывшего супруга, поскольку ребёнок Лепиды, в случае признания его сыном Квириния, оказывался единственным наследником сенатора по нисходящей линии, и в отсутствие завещания должен был получить всё наследство. В том случае, если бы факт прелюбодеяния был установлен, происхождение сына Эмилии и, следовательно, его права на наследство оказывались под сомнением, а она сама — виновной, помимо адюлтера, ещё и в crimen falsi. Дело Эмилии слушалось в сенате, защищал подсудимую её брат Маний Лепид (Tac. Ann., III, 22).

Тиберий потребовал, чтобы при рассмотрении обвинения в адюлтере и falsum, оскорбление величия не принималось во внимание (ibidem). Тем самым принцепс проявил должное уважение к римским законам, не допускавшим соединение двух различных по характеру дел в рамках одного процесса (Dig., XLVIII, 2, 12, 2). Он также не позволил допросить рабов Эмилии о её общении с магами (Tac. Ann., III, 22).

Однако, как явствует из того же сообщения Тацита, принцепс неоднократно вмешивался в ход процесса, оказывая давление на свидетелей, с целью добиться от них показаний, изобличающих Эмилию в преступлении против величия.[366] Более того, в дополнение к прочим Тиберий возвёл на подсудимую ещё и обвинение в отравлении. Р. С. Роджерс, по-видимому, справедливо полагает, что этим своим заявлением Тиберий надеялся повлиять на настроение римлян, симпатии которых были явно не на стороне Квириния (Tac. Ann., III, 23), и склонить колеблющуюся часть сенаторов к поддержке обвинительного приговора, предложенного Рубеллием Бландом.[367] Похоже, что в итоге именно обвинение по lex majestatis настроило судей против ответчицы, став, таким образом, главной причиной её осуждения, хотя формально это был процесс об адъюлтере и crimen falsi.[368] Эмилия пыталась апеллировать к общественному мнению, вызвав сильное сочувствие к своей персоне, но, несмотря на это, ей вынесли обвинительный приговор и назначили самое строгое из предложенных наказаний: лишение огня и воды плюс конфискация всего имущества (ibidem, III, 22–23).

Была ли Эмилия действительно виновна в тех преступлениях (adjulterium et falsum), за которые она была осуждена, установить невозможно. Сам факт признания её виновной ещё ни о чём не говорит, так как отношение Тиберия к этому делу было далеко не беспристрастным, что признают и некоторые современные исследователи, в частности, Д. С. Шоттер.[369] Императора связывали с Квиринием узы давней дружбы: после того как в 6 г. до н. э. Тиберий попал в опалу и был вынужден удалиться в добровольное изгнание на Родос, Квириний, назначенный легатом Сирии,[370] не побоялся навестить впавшего в немилость пасынка Августа. После того как Тиберий достиг, наконец, высшей власти, которой он долгое время был лишён и к которой втайне всегда стремился, "родосские друзья" императора (сенаторы Сульпиций Квириний и Луцилий Лонг (Tac. Ann., III, 48; IV, 15), всадники Вескуларий Флакк и Юлий Марин (ibidem, VI, 10), префект претория Элий Сеян[371] и некоторые другие) составляли своего рода "ближний круг" принцепса и оказывали на Тиберия большое влияние.[372]

Свою роль, по-видимому, сыграло и богатство Квириния: завещать императору часть своего имущества считалось в высшем римском обществе правилом хорошего тона. В 20 г. Публий Сульпиций Квириний был уже далеко не молод: консульскую должность он исполнял в 12 г. до н. э., и, следовательно, зрелым мужем друг императора был ещё тридцать два года тому назад. В 20 г. ему, должно быть, шёл уже восьмой десяток, и Тиберий мог надеяться в скором времени прибрать к рукам часть весьма крупного состояния.[373]

Нельзя совершенно исключить и той возможности, что у Квириния вообще не было законных наследников, и после смерти его имущество как выморочное в соответствии с lex Julia должно было отойти в государственную казну (Gai., II, 150). В этой связи примечательно, что Тацит не упоминает об участии в процессе родственников Квириния, которые, безусловно, являлись одной из наиболее заинтересованных сторон.

Претензии Лепиды, поддержанные её роднёй (Маний Лепид), могли уменьшить долю принцепса в наследстве Квириния, однако Квириний не был намерен оставлять четверть своего имущества жене, к которой после развода питал отнюдь не нежные чувства. Его интересы в этом деле совпали с интересами императора, и исход процесса был, по существу, предрешён (Suet., Tib., 49). Принцепсы из династии Юлиев-Клавдиев были не прочь при случае наложить руку на имущество граждан, и Тиберий не был в этом смысле исключением из общего правила (ibidem; Suet., Cal., 38–42; Nero, 32;).

Год спустя к суду по обвинению в laesa majestas был привлечён римский всадник Клуторий Приск. Он сочинил стихи на смерть Германика и получил за них от Тиберия большой гонорар. Надеясь на новую щедрую награду, он заранее приготовил панегирик, в котором оплакивалась кончина Друза, опасно заболевшего в конце 21 г., но имел неосторожность разболтать об этом в обществе. Сенаторы, за исключением лишь Мания Лепида и Рубеллия Бланда поддержали предложение избранного на следующий год консулом Гатерия Агриппы и присудили Приска к смертной казни, причём приговор был приведен в исполнение немедленно (Tac. Ann., III, 49–51; Dio, LVII, 20).

Тиберий, в то время уже подумывавший об отъезде из Рима, находился тогда в Кампании. Узнав о случившемся, император обратился к сенату по поводу дела Приска со специальным посланием. В нём он, попеняв сенаторам за излишнюю поспешность, в то же время похвалил от своего имени тех, кто не оставляет безнаказанными даже малозначительные преступления против принцепса. И хотя особым сенатусконсультом (senatus consultum) был установлен десятидневный промежуток между вынесением смертного приговора и его исполнением, Тиберий своим выступлением по поводу казни Приска явно поощрял практику обвинений в оскорблении величия (Tac. Ann., III, 49–51; Dio, LVII, 20).

Д. С. Шоттер считает процесс Приска судебной ошибкой,[374] но это маловероятно, так как дело хорошо вписывается в общую схему развития практики lex majestatis в правление Тиберия.[375]

В обоих процессах обращает на себя внимание прежде всего двусмысленное, если не сказать лицемерное, поведение Тиберия: император демонстрирует стремление уважать закон и желание проявить милосердие, но всё это оказывается не более чем рассчитанной на публику декларацией. Печальная судьба Лепиды и Приска показывает, что страх перед политическими обвинениями к началу 20-ых годов успел уже основательно пропитать высшие слои римского общества. Формально даже не рассматривавшееся в деле Эмилии обвинение в laesa majestas, тем не менее, склонило чашу весов на сторону её противника, ну а поспешность, с которой сенаторы почти единогласно осудили Клутория Приска за проступок, безусловно, достойный цензорского порицания, но никак не смертной казни, говорит сама за себя. Шансов оправдаться у обвинённого в оскорблении величия было очень мало, и профессиональные accusatores принялись активно использовать подобные обвинения в качестве дополнительных, усиливающих действие главного.

Такая комбинация давала обвинению ряд существенных преимуществ. Лиц, обвинённых в laesa majestas, не могли защищать их родственники: в условиях официального запрета на оплату адвокатских услуг это обстоятельство могло создать обвиняемым значительные трудности (Tac., Ann., III, 67). Нередко таким путём пытались добиться разрешения допросить под пыткой рабов подсудимого в надежде заставить их свидетельствовать против собственного господина.[376] По свидетельству Тацита (ibidem, I, 30; III, 67) рабов для этого специально выкупали у их владельцев через государственное казначейство. Наконец, как мы показали на примере дела Эмилии Лепиды, обвинение в laesa majestas использовалось, чтобы создать у судей предубеждение против обвиняемого. Таким образом, для целого ряда случаев оказывается возможным принять схему Ф. Б. Марша, настаивавшего на необходимости строгого разграничения главного и вспомогательного обвинений в процессах об оскорблении величия.[377] Но распространять данную схему на все без исключения процессы об оскорблении величия, а тем более использовать её для реабилитации Тиберия, как делает английский историк, на наш взгляд, не верно.

Обвинение в оскорблении величия было присоединено к делу о вымогательствах (crimen repetundarum), например, в случаях проконсула Крита Цезия Корда и наместника Азии Гая Силана (соответственно 21 и 22 гг.) (Tac. Ann., III, 38, 66–69). Широкое распространение подобной практики даёт все основания предполагать наличие большого числа дел, сведениями о которых мы не раполагаем.

Рассматривая в своей кандидатской диссертации процесс Силана, И. П. Портнягина отмечает, что именно в ходе этого процесса величие Римского народа было впервые отождествлено с majestas принцепса.[378] На наш взгляд, тенденция ставить на место величия государства majestas его главы заметна уже в эпоху Августа, но И. П. Портнягина, безусловно, права, когда усматривает в этом факте свидетельство авторитарной сущности режима принципата.[379]

Таким образом, процессы Эмилии Лепиды и Клутория Приска показывают, что к началу 20-ых гг. завершается процесс трансформации республиканского lex majestatis в имперский закон о неблагонадёжных. Эта трансформация происходила исключительно на практике, без каких-либо существенных изменений формально-юридического характера: с преследования настоящих преступлений закон переключается на действия, ничего общего не имеющие с реальной государственной изменой. Развитие lex majestatis детерминировалось политической обстановкой: общий либерализм начала правления Тиберия определил сравнительно небольшое число процессов в этот период и относительную мягкость наказаний. Все последствия описанного выше переворота скажутся позднее, когда политические обвинения, бывшие до сих пор делом частных лиц, станут частью организованной и направляемой правительством кампании репрессий против неугодных принцепсу людей.

Созданный для защиты жизненно важных интересов римского народа, lex majestatis в условиях авторитарного режима принципата становится инструментом, который можно использовать для давления на общество. В своём новом качестве закон об оскорблении величия был применён уже в ближайшие годы в ходе последовавшего за смертью сына Тиберия Друза (23 г.) острого политического кризиса.[380]


3. Династический кризис 23 г. и его последствия Репрессии 23–31 гг

В 23 г. внезапно умер сын и наследник Тиберия Друз. Тацит и Светоний в один голос утверждают, что виновником его смерти был Сеян: сын императора не любил префекта и как-то раз в пылу ссоры дал ему пощечину. Сеян поклялся отомстить. Он соблазнил жену Друза Ливиллу и внушил ей мысль убить супруга, чтобы вступить в брак с ним Сеяном. Вместе любовники отравили Друза медленно действующим ядом (Tac. Ann., IV, 3, 7-11; Suet., Tib., 62).

Смерть сына принцепса долгое время приписывали действию естественных причин; истина открылась лишь восемь лет спустя, когда фаворит Тиберия был уже низложен и казнен: бывшая жена префекта, Апиката, с которой он развелся, надеясь жениться на Ливилле, в предсмертном письме рассказала обо всем принцепсу (Dio, LVIII, 11).

Многие современные исследователи скептически относятся к версии источников,[381] другие, на наш взгляд более справедливо, считают ее вполне вероятной,[382] хотя всякий раз, когда сталкиваешься с закулисной интригой, очень трудно однозначно утверждать что-либо.[383]

Смерть Друза, был ли он отравлен Сеяном или нет, вызвала династический кризис: у принцепса был наследник, сын Друза, Тиберий Гемелл, но сыновья Германика и Агриппины, Нерон, Друз и Гай, тоже считались внуками принцепса и к тому же были старше. Позиции дома Германика таким образом чрезвычайно усилились. Всеобщая любовь, которой при жизни пользовался Цезарь Германик, была столь велика, что под её влиянием позднейшие авторы даже приписали ему намерение восстановить республику (Tac. Ann., II, 82);[384] теперь чувства и упования граждан переносятся на его отпрысков. Во главе семьи стояла Агриппина, вдова Германика, женщина, наделенная твердым властным характером и высоко ценящая свое положение внучки Божественного Августа. Натянутые отношения между ней и Тиберием существовали ещё при жизни Германика; после его таинственной смерти трения в императорской семье перешли в открытую вражду. Вдова была убеждена в причастности принцепса к безвременной кончине её мужа, а Тиберий со своей стороны видел опасность в том, что значительная часть сторонников покойного Германика ориентировалась на детей Агриппины как на возможных наследников престола.[385]

Этот узел противоречий, в котором династические интересы тесно переплелись с соперничеством старой родовитой аристократии и новых, выдвинувшихся при империи фамилий, был разрублен в ходе инспирированной Тиберием кампании репрессий, главным организатором которой стал доверенный друг императора префект преторианцев Луций Элий Сеян.

Луций Элий Сеян родился в Вольсиниях в Этрурии между 20 и 16 гг. до н. э., его отцом был римский всадник Сей Страбон, а мать принадлежала к знатному роду Юниев (его дядей с материнской стороны был Юний Блез). Из его имени можно заключить, что он был усыновлён знатным родом Элиев,[386] попав, таким образом, в элиту общества.

Будучи ещё совсем молодым человеком, Сеян сопровождал Гая Цезаря, одного из внуков Августа, в поездке по Востоку в 1–4 гг. н. э. (Tac. Ann., IV, 1), и, вероятно, около этого времени познакомился с Тиберием. Завязавшаяся между ними дружба перешла со временем в столь тесные доверительные отношения, что Сеян сделался, можно сказать, alter ego своего высокопоставленного друга. Обычно непроницаемый для окружающих Тиберий с ним одним оставлял свою скрытность и осторожность (ibidem, IV, 1). Подобное безусловное доверие со стороны человека, в силу особенностей своего характера вовсе не склонного слепо доверять кому бы то ни было, может показаться удивительным, однако этот факт легко объясним. Тиберий сблизился с Сеяном в самую, может быть, тяжёлую пору своей жизни, в годы изгнания, когда человек, на которого он мог бы положиться, был ему особенно необходим. С другой стороны, дружба с опальным пасынком Августа не могла принести юному Сеяну никаких выгод, и, следовательно, у Тиберия не было причин сомневаться в его искренности.

Став принцепсом после смерти своего приёмного отца, Тиберий, достигший, наконец, верховной власти, вспомнил о Сеяне по той же причине, по которой подружился с ним на Родосе. Ему снова понадобился человек, пред которым он мог бы снять маску, скрывавшую от окружающих его неуверенность в себе и в прочности своего положения.[387] Префектом претория был в то время отец Сеяна, назначенный на этот пост ещё Августом. Тиберий разделил должность командира гвардии, поставив Сеяна вторым префектом претория, а после того как Страбон был назначен префектом Египта, Сеян сделался единственным начальником преторианцев и вплоть до 31 г. н. э. вся власть над столичным гарнизоном находилась в его руках.

В 20 г. Сеян получил преторские отличия, а его дочь обручилась с племянником Германика, сыном будущего императора Клавдия. Именно Сеян был инициатором концентрации преторианских когорт в Риме, где для них были построены особые казармы. Чтобы продемонстрировать боевую выучку своих солдат, Сеян организовал военные манёвры, в которых приняли участие войска столичного гарнизона. Эти учения происходили на глазах у Тиберия и римских сенаторов (ibidem, III, 29; IV, 2; Dio, LVII, 19). Сосредоточение гвардейских частей в одном лагере способствовало росту политического значения Сеяна как их командира. Тиберий полностью доверял своему префекту и не раз публично превозносил его заслуги.

Уже в античности наметились две точки зрения на роль Сеяна в развитии политического террора: Тацит считает Сеяна главным виновником драматических событий 23–30 гг.; Светоний полагает, что Сеян лишь шел навстречу желаниям принцепса (Tac. Ann., IV, 1; Suet., Tib., 61). Тенденция связывать ужесточение императорского режима после смерти Друза с деятельностью Сеяна и его ставленников сохраняется и в современной историографии.[388] Вместе с тем, взгляд на Сеяна как на простое орудие Тиберия, от которого император избавился, как только перестал в нём нуждаться, выраженный, в частности, в монографии Д. Хеннига, бесспорно, наиболее фундаментальном из посвящённых фавориту Тиберия исследований, также присутствует в исторической литературе.[389]

Нам представляется, что до конца 20-ых годов Сеян действовал как исполнитель воли Тиберия, но использовал сложную политическую обстановку для личного выдвижения. Любое обострение ситуации было ему на руку, так как в условиях конфликта росло его значение как "министра государственной безопасности", и он, безусловно, подталкивал принцепса в этом направлении. Позиции Сеяна особенно усилились после переезда императора на остров Капри в 26 г., когда Сеян, единственный из высокопоставленных чиновников, взятый им с собой, принял на себя роль посредника между Тиберием и правительством в Риме (Tac. Ann., IV; 17).[390]

Удалившийся на Капри Тиберий из главы сената, председательствующего в курии, каким был, например, Август, превратился в господина, посылающего сенаторам свои письменные распоряжения.[391] Таким образом, традиция Августа, когда император правит вместе с сенатом и как его председатель, — не случайно античность видела в титуле первоприсутствующего смысл системы принципата — прервалась. В принципате Тиберия с этого времени рельефно проступают черты авторитарного режима, утверждаемого на основе насилия и создания в обществе атмосферы страха перед политическими преследованиями.[392]

Тенденция к ужесточению режима Тиберия обозначилась еще в начале 20-ых годов, но только смерть Друза стала переломом.[393] Толчком к перемене политического курса послужили накопившееся раздражение мелочной, шушукающейся по углам оппозицией, желание обеспечить будущее внука и, наконец, тяжкие душевные переживания, вызванные смертью сына. По свидетельству Иосифа Флавия, Тиберий воспринял смерть сына столь тяжело, что даже запретил приближённым Друза показываться ему на глаза, чтобы не пробуждать в нём горестных воспоминаний (AJ., XVIII, 6, 1). Таким образом, эта смерть сыграла определённую роль в ротации правящей элиты: после 23 г. решительный перевес в окружении Тиберия получили выдвиженцы Сеяна.

Сложные отношения в императорской семье, равно как и влияние фаворита Тиберия, подталкивавшего принцепса к силовому решению стоящих перед ним проблем, также, безусловно, сыграли свою роль. Конечной целью префекта был разгром партии сторонников Агриппины: в ней и её детях префект видел препятствие росту собственного могущества (ibidem, IV, 3).

В конце концов, префект претория сумел убедить своего августейшего друга в необходимости проведения серии показательных процессов против некоторых лиц из так называемой "партии Агриппины", с тем, чтобы создать вокруг семьи Германика атмосферу опасности и страха и вынудить его сторонников перейти в другой лагерь (ibidem, IV, 17).

Поддавшись соблазну одним махом решить династический вопрос, избавиться от ненавистной невестки и преподать хороший урок злым языкам, Тиберий в дальнейшем оказался заложником собственной репрессивной политики. Он уже не мог положить предел потоку доносов, потому что нуждался в них, не мог эффективно бороться с деляторством, хотя отдельные обвинители и подвергались при нём наказаниям (ibidem, IV, 56), попустительствовал Сеяну, чьи амбиции росли не по дням, а по часам, так как ему нужен был человек, готовый играть роль главного палача.

В 24 г. обвинению в вымогательствах и оскорблении величия подверглись близкий друг Германика, участник его походов Гай Силий и его жена Созия Галла. Вскоре после своего вступления в должность consul ordinarius 24 г. Луций Визеллий Варрон, сын полководца Гая Визеллия Варрона, предъявил Силию и его жене обвинение в вымогательствах и оскорблении величия (ibidem, IV, 19).

Истоки вражды Силия с семейством Варронов коренились, по-видимому, в событиях трёхлетней давности: Силий был легатом Верхней, а Варрон-отец — Нижней Германии, когда обременённые долгами галльские племена попытались поднять восстание против римлян. Главными зачинщиками мятежа Тацит называет двух представителей романизированной галльской знати: Юлия Флора из племени треверов и Юлия Сакровира из общины эдуев (Tac. Ann., III, 40). По имени последнего волнения 21 г. в Галлии получили в научной литературе название "восстание Сакровира".[394]

Движение треверов удалось погасить в зародыше, тогда как у эдуев восстание успело приобрести большой размах и отряды Сакровира даже заняли Августодун (ibidem, III, 42–43). В подобном развитии событий были до некоторой степени виновны римские военачальники Силий и Варрон, затеявшие препирательство о том, кому из них возглавить экспедицию против восставших (ibidem, III, 43).

Естественным решением в тех условиях было поручить командование Силию, чья армия дислоцировалась ближе к эпицентру восстания, но Варрон, старший годами и более знатный, не хотел уступать ему честь подавления мятежа. Побеждённый настойчивостью своего более молодого коллеги он, в конце концов, смирился с тем, что поход против Сакровира возглавил Силий, однако в душе Варрон, надо полагать, считал себя несправедливо обойдённым наглым выскочкой. Такой же точки зрения придерживался и его сын: стремление отомстить обидчику их семьи было, вне всякого сомнения, главным мотивом, побудившем его предъявить Силию обвинение в laesa maiestas.

Таким образом, Силию и его жене было суждено пасть первыми жертвами репрессий, обрушившихся на сторонников Агриппины. На эту роль они были выбраны, по всей видимости, не случайно. Среди "новых людей", главным образом военных командиров, составлявших окружение Германика, а после смерти своего патрона сплотившихся вокруг его детей и супруги, консул 13 г. Гай Силий наряду с Квинтом Веранием, Квинтом Сервеем, Гаем Анцием, Публием Вителлием, Авлом Цециной и др., был одной из наиболее заметных фигур. В течение семи лет он командовал верхнегерманским войском и был удостоен триумфальных отличий; во время восстания нижнегерманских легионов в 14 г. лояльность его армии была важным фактором, обеспечившим быстрое усмирение мятежа, а значит и безопасный переход власти к Тиберию. Как явствует из сообщения Тацита, сам Силий был склонен даже преувеличивать свои заслуги, утверждая, что фактически именно он возвёл Тиберия на престол (ibidem, IV, 18). Свои обстоятельства существовали и для Созии Галлы — она была близкой подругой Агриппины (ibidem, IV, 19).

Суть обвинения в оскорблении величия, предъявленного Силию Луцием Варроном, в лице которого Сеян нашёл вполне готового исполнителя своих замыслов, сводилась к тому, что Силий, зная о готовящемся восстании Сакровира, долгое время скрывал эту информацию. К этому было добавлено обвинение в вымогательствах, но Тацит прямо указывает, что Силия и его жену погубила близость к Германику и Агриппине: "amicitia Germanici perniciosa utrique…" (ibidem, IV, 19).

В ходе процесса имели место, по крайней мере, два важных отступления от римских процессуальных норм. Во-первых, дело о вымогательствах было присоединено к обвинению в laesa maiestas,[395] так что судили Силия и его жену именно за преступление против величия: "sed cuncta quaestione maiestatis exercita" (ibidem, IV, 19). Между тем закон Юлия об общественных судах требовал, чтобы различные по характеру crimina рассматривались отдельно (Dig., XLVIII, 2, 12, 2). Во-вторых, обвинителем Силия выступил магистрат (Л. Визеллий Варрон), находившийся при исполнении своих должностных обязанностей, что также шло вразрез с требованиями римских законов. На последнее обстоятельство указал сам обвиняемый, предложивший отложить разбирательство до тех пор, пока Варрон не сложит с себя консульскую должность. Председательствующий на заседании сената Тиберий отказался удовлетворить эту просьбу на том основании, что привлекать к суду частных лиц является для магистратов обычным делом: "solitum quippe magistratibus diem privatis dicere" (ibidem, IV, 19). Лишать этого права консула, заботящегося о благе государства, было бы, по мнению императора, несправедливо (ibidem).

О том, что в эпоху ранней империи выступление магистрата как аккузатора в iudicium publicum или in senatu в период его пребывания в должности воспринималось если и не как прямое нарушение закона, то, по крайней мере, как явление, идущее вразрез с нормальной процессуальной практикой, мы узнаём из переписки Плиния Младшего. В одном из писем императору Траяну (Plin. Minor. Epist., X, 3A) Плиний сообщает, что, получив назначение на должность префекта эррария Сатурна (вероятно, в конце правления Домициана, в 96 г.), он отказался от всех выступлений в суде. Однако когда жители провинции Африка выдвинули обвинения против своего бывшего наместника Мария Приска и обратились к Плинию с просьбой защищать их интересы перед сенатским судом, он испросил и добился для себя некой милости (venia), под которой скрывается, скорее всего, освобождение от должности, позволившее ему исполнить просьбу провинциалов. Во всяком случае, и Плиний, и его адресат знают, что ведение дел в сенатском суде не совместимо с исполнением обязанностей должностного лица, и venia в данном контексте означает если и не отставку, то, во всяком случае, какую-то льготу, исключение из общего правила, сделанное для Плиния по его просьбе.

Римским юристам классического периода, чьи труды по вопросам права легли в основу "Дигест" императора Юстиниана, правило, устраняющее магистрата от ведения дел в iudicium publicum, также хорошо известно. В частности, римский юрист II в. н. э., Эмилий Макр, младший современник Ульпиана, во второй книге своего сочинения об общественных судах, касаясь вопроса о том, кто может выступать с обвинениями в iudicium publicum, приводит перечень причин, ведущих к лишению этого права. В качестве таковых наряду с прочими (пол, возраст и т. д.) фигурирует исполнение обязанностей магистрата: "alii propter magistratum potestatemve…" (Dig., XLVIII, 2, 8). Макр не приводит ссылки на статью какого-либо конкретного закона, но предположение Р. А. Баумана, что черту под формированием этой процессуальной нормы подвёл Lex Iulia iudiciorum publicorum[396], выглядит вполне правдоподобно. Хотя уже Цицерону известны случаи, когда судьи отказывали в иске на том основании, что обвинитель был действующим магистратом (Cic. Pro Cluen., 34, 94), в его время подобный запрет, по-видимому, ещё не был твёрдо установленным правилом (ibidem, 34, 93).[397] Таким образом, остаётся лишь выяснить, распространялось ли это ограничение на дела об оскорблении величия.

Хорошо известно, что в делах о laesa maiestas допускались определённые отступления от общих норм римского судопроизводства. В частности, как явствует из свидетельств Папиниана и Модестина, лица, которые по римским законам в остальных случаях были лишены ius accusandi — женщины, рабы и вольноотпущенники (против своих господ и патронов) и так называемые famosi — допускались к подобным обвинениям sine ulla dubitatione (Dig., XLVIII, 4, 7–8). Магистраты в данном контексте не упомянуты, если не считать за такое упоминание одну любопытную ссылку у Папиниана. Речь в ней идёт о прецеденте, относящимся к эпохе поздней республики: говоря о том, что в делах об оскорблении величия принимаются во внимание в том числе и показания женщин, Папиниан приводит в качестве примера обвинение Луция Сергия Катилины консулом Цицероном по доносу раскрывшей преступный заговор Фульвии, любовницы одного из катилинариев Квинта Курия (Sall. De coniur., 23; 26, 3; 28, 2), которая в тексте "Дигест" ошибочно названа Юлией (Dig., XLVIII, 4, 8).

Все действия Цицерона против Катилины в 63 г. до н. э. осуществлялись им на основании постановления сената о чрезвычайном положении (senatus consultum ultimum) (Sall. De coniur., 29, 2), и Тиберий, как следует из его ответа подсудимому, настаивает на том, что и в случае Силия имеют место некие чрезвычайные обстоятельства.[398] Император явно трактует данное дело как чрезвычайное: обвиняя Силия, консул Варрон следит за тем, "чтобы государство не потерпело какого-либо ущерба" — "ne quod res publica detrimentum caperet" (Tac. Ann. IV, 19).

Произведённый современными исследователями анализ речей, которые Корнелий Тацит вкладывает в уста принцепсов (в том числе и речей Тиберия), показывает, что римский историк верно передаёт не только их общий смысл, но, по-видимому, также и некоторые характерные особенности стиля своих героев: отдельные слова и выражения, специальные термины и юридические формулы.[399] Таким образом, используя в ответе Силию часть старинной юридической формулы, посредством которой сенат объявлял государство на осадном положении и наделял консулов чрезвычайными полномочиями, Тиберий оправдывает отступление от процессуальной нормы в его случае чрезвычайным характером рассматриваемого дела.[400]

По всей вероятности, обвинение в laesa maiestas затем и было предъявлено Силию, чтобы придать суду над ним экстраординарный характер, сделать возможным участие в обвинении Визеллия Варрона и максимально затруднить защиту. И словно бы в насмешку, поводом к нему было избрано то самое дело, за которое три года назад он удостоился похвалы принцепса — подавление восстания Сакровира (ibidem, III, 47).[401]

После того, как попытка добиться отсрочки судебного разбирательства потерпела неудачу, Гай Силий не решился отстаивать свою невиновность перед сенаторами и покончил с собой. Хотя обвинению удалось доказать, по-видимому, лишь факт вымогательств (Tac. Ann., IV, 19), Силию был посмертно вынесен обвинительный приговор за преступление против величия. Рассказывая о раскрытии в 48 г. так называемого заговора Мессалины, Тацит упоминает о найденной в доме её любовника Гая Силия, сына нашего героя, статуи отца, сохранённой им вопреки сенатскому постановлению (ibidem, XI, 35). Из этого следует, что сенат вынес решение о damnatio memoriae в отношении Гая Силия-отца; в свою очередь это предполагает его осуждение как государственного преступника. Созия Галла была сослана; четверть их имущества отдали обвинителям, а остальное — детям (ibiem, IV, 20).

Процесс Гая Силия, обстоятельства и ход которого мы только что рассмотрели, в высшей степени характерен для второго периода принципата Тиберия (23–31 гг., или от смерти Друза до казни Сеяна), когда инициативу в возбуждении дел о laesa maiestas берёт на себя императорская власть. Не подлежит сомнению, что император, председательствовавший на заседании сената во время слушанья дела Силия, был в то же время главным лицом, заинтересованным в его осуждении. Непосредственным организатором процесса был Сеян, убедивший Тиберия в необходимости для предотвращения смуты в государстве расправиться с главными сторонниками Агриппины (ibidem, IV, 17–19).

В 26 г. к суду была привлечена двоюродная сестра Агриппины Клавдия Пульхра. Делятор Домиций Афр предъявил ей двойное обвинение в прелюбодеянии и злоумышлениях против принцепса (ibidem, IV, 52). Провокация Сеяна достигла цели: осуждение Клавдии Пульхры еще более обострило отношения между Тиберием и его невесткой. Их ссора была усилена рядом дополнительных инцидентов.

Во время болезни вдова Германика попросила принцепса выдать ее замуж, но Цезарь, прекрасно понимая всю опасность удовлетворения ее просьбы, и, вместе с тем, не желая высказаться откровенно, покинул ее так и не дав ответа (ibidem, IV, 53). После этого Сеян через подставных лиц "предупредил" Агриппину, что принцепс хочет ее отравить, и во время очередной трапезы она демонстративно отказалась есть. В ответ Тиберий, обратившись к матери, пообещал принять суровые меры против невестки, обвиняющей его в посягательстве на ее жизнь (ibidem, IV, 54; Suet., Tib., 53).

В 28 г. Сеян осуществил давно готовившуюся (Tac. Ann., IV, 18) расправу с одним из самых преданных друзей Агриппины всадником Титием Сабином: он единственный из стольких клиентов Германика не перестал оказывать внимание его вдове и детям, даже когда это сделалось опасным. Обвинители Сабина, все видные сенаторы и бывшие преторы, завлекли несчастного в ловушку при помощи гнусной провокации: один из них, Луканий Лациар, вызвал Сабина на откровенный разговор, в то время как остальные, спрятавшись между потолком и кровлей, подслушали его и немедленно донесли обо всем Цезарю. За этот "подвиг" им от имени Сеяна были обещаны консульства. Тиберий в письме к сенату обвинил Сабина в подготовке покушения на него, и тот был казнен в самый канун нового года (ibidem, IV, 68–71; Dio, LVIII, 1).

Новой жертвой Тиберия и Сеяна стал Азиний Галл, к которому принцепс питал неприязнь с тех пор, как Галл взял в жёны Випсанию, бывшую жену Тиберия (Tac. Ann., I, 12; Dio, LVII, 7). Галла заключили под стражу и держали в заточении три года, после чего по приказу принцепса уморили голодом; возможно, впрочем, что он ушёл из жизни по своей воле, отказавшись принимать пищу (Tac. Ann., VI, 23; Dio, LVIII, 3).

До 29 г. Тиберий ограничивался провокациями против сторонников Агриппины, уничтожил некоторых из них и вынудил остальных отвернуться от семьи Германика. Этой цели Тиберию и Сеяну удалось добиться "малой кровью": нескольких громких процессов оказалось достаточно, чтобы дети всенародного любимца были покинуты всеми. Провокационные обвинения в адрес тех немногих, кто в этой ситуации отваживался демонстрировать свою близость к опальной внучке Августа, готовили общество к тому, что в отношении Агриппины и её детей в скором времени будут приняты строгие меры.

В 29 г. умерла императрица Ливия, мать Тиберия (Tac. Ann., V, 1). В правление своего сына вдова Августа продолжала пользоваться большим влиянием, и была окружена всеобщим уважением и почётом. Косвенным свидетельством прочности позиций Августы в императорской семье могут служить посвятительные надписи с её именем. В них вдовствующая императрица именуется дочерью божественного Августа, матерью мира (genetrix orbis) (CIL., II, 2038) и новой Церерой (Cerera nova)[402] (ILS., 121). Это заключение подтверждается и данными нумизматики: имя и изображение Ливии несколько раз встречается на относящихся ко времени Тиберия монетах, выпущенных провинциальными городами Римской империи. В частности, реверс бронзовой монеты из Гиспалиса (Бетика) украшает надпись "IVLIA AVGVSTA GENETRIX ORBIS" (Cohen, I, p. 169, no. 3; Eckhel, VI, 154; Rushforth, p. 67, no. 50), а монеты африканского города Лептиса показывают, что граждане провинциальных общин почитали вдову Августа как "мать отечества" (mater patriae) (Cohen, I, p. 165, no. 807; Rushforth, p. 67, no. 51), хотя официально этот титул и не был ей присвоен (Tac. Ann., I, 14).[403] Не любившая Агриппину Ливия, тем не менее, каким-то образом сдерживала развитие конфликта, страшась распада правящего дома.[404] Её смерть развязала Тиберию руки.

Принцепс послал в сенат письмо, в котором обвинил невестку в высокомерии речей и строптивости духа, а её старшего сына Нерона в разврате; политических обвинений против них не было выдвинуто. Император хотел, чтобы расправу с Агриппиной и ее сыном санкционировал сенат, но сенаторы, по совету Юния Рустика, самоустранились от участия в этом деле. Тиберий разгневался настолько, что, отбросив обычное двуличие, прямо потребовал передать решение этого вопроса на его усмотрение (Tac. Ann., V, 3–5). Агриппина и её сын были объявлены врагами отечества (Suet., Tib., 53–54), и сосланы: вдова Германика на остров Пандатерию, Нерон — на Понтию. В 30 г. Нерон был вынужден совершить самоубийство, тремя годами позже в ссылке скончалась Агриппина. Около 30 г. был организован процесс против Друза, который в 33 г. умер от голода в подземелье Палатинского дворца (ibidem). Из большой семьи Германика принцепс оставил в живых только Гая: Сеян через своего клиента Секстия Пакониана уже готовил против него процесс, но не успел довести дело до конца (Tac. Ann., VI, 3, 25; Dio, LVII, 22).

С борьбой за власть внутри правящего дома связана лишь часть процессов об оскорблении величия в 20-ые годы. Немало было и других, и некоторые не менее показательны в плане ужесточения в это время императорского режима, чем расправа принцепса с Агриппиной и её детьми или дело Тития Сабина. Останавливаться на всех подробно не входит в наши намерения, но мимо одного из них мы никак не можем пройти.

В 25 г. клиенты Сеяна Сатрий Секунд и Пинарий Натта привлекли к суду Кремуция Корда за сочиненный им исторический труд, в котором он без должной похвалы отзывался о Юлии Цезаре и Божественном Августе, зато хвалил Брута, а Кассия даже называл "последним римлянином" (Romanorum ultimus) (Senec., Ad Marc., 22, 2–3, 4–7; Suet., Tib., 61; Tac., Ann., IV, 34–35). Дион Кассий (LVII, 24) сообщает, что труд Корда был написан давно, сам Август читал его и не нашел в нем ничего предосудительного. Дело всплыло только теперь, когда тенденция к перерождению сравнительно умеренного на первых порах режима обозначилась достаточно явно. В условиях набиравшего силу императорского деспотизма "История" Кремуция Корда была воспринята как протест против всей системы принципата: для римлян эпохи Тиберия убийцы Цезаря уже не были конкретными людьми, превратившись в символы борьбы против монархии.[405]

И. П. Портнягина, ссылаясь на Р. Баумана,[406] высказывает предположение о существовании двух редакций книги Кремуция Корда: первой, которую читал Август, и второй, содержавшей более резкие выпады против существующего строя. Именно появление второй, более поздней редакции книги и стало причиной возбуждения против её автора судебного процесса.[407] Мы, разумеется, не можем исключить возможность неоднократного редактирования или даже полной переработки историком своего труда, однако, гораздо важнее, на наш взгляд, изменения в самой системе принципата, усиление в ней монархических и авторитарных черт.

Кремуций Корд покончил с собой, упредив неизбежный смертный приговор, а его труд был сожжен по приговору сената (Tac. Ann., III, 34–35; Suet, Tib., 61; Calig., 16; Dio., LVII, 24).

Некоторые современные исследователи пытаются оспорить версию источников, что именно труд Кремуция Корда был причиной, равно как и формальным поводом его осуждения. Ф. Б. Марш считает, что главное обвинение против историка не попало в сенатские акты, так как процесс завершился досрочно, и осталось неизвестно Тациту и Светонию.[408] Развивая точку зрения Ф. Б. Марша, Р. С. Роджерс предположил, что историк был привлечен к суду как участник заговора против принцепса.[409]

Нам представляется, что нет оснований, не доверять сообщениям античных писателей об этом деле. Хотелось бы особо подчеркнуть, что Сенека Младший, Тацит, Светоний и Дион Кассий в один голос называют причиной гибели Кремуция Корда его книгу и интригу Сеяна (Senec., Ad Marc., 22, 2–3, 4–7; Tac. Ann., IV, 34–35; Suet., Tib., 61; Dio, LVII, 24) Единодушие античных авторов в этом вопросе, на наш взгляд, является важным свидетельством правильности традиционной версии. Одновременно это сильный аргумент против тех исследователей, которые предлагают пожертвовать показаниями сразу четырех источников в угоду собственным историческим концепциям.[410]

Процесс Корда из разряда тех, которые никак не могут быть вписаны ни в одну из схем реабилитации Тиберия, авторы которых пытаются оправдать политические репрессии необходимостью обеспечить безопасность Цезарей. Он демонстрирует, что именно рассматривалось владыками империи как умаление их величия, показывая нам истинный характер римской оппозиции. При деспотическом режиме в такой "оппозиции" находятся все мыслящие люди, интеллигенты, согласные мириться с господством тирана и его присных, но не способные им в угоду поступиться своей духовной свободой.

Всего Корнелий Тацит упоминает о 18 процессах 23–31 гг. По годам они распределяются следующим образом: в 23 г. три процесса (Вибия Серена — отца; Карсидия Сарцедота; Гая Гракха), в 24 г. — пять (Гая Силия и его жены; Вибия Серена, Цецилия Корнута, Гнея Лентула и Сея Туберона; Кассия Севера; Гая Коминия; сестры Каты Фирмия) плюс дело Кальпурния Пизона, разбирательство по которому не состоялось из-за смерти обвиняемого; столько же в 25 г. (дела Кремуция Корда; кизикийцев; Фонтея Капитона; Секста Мария; Вотиена Монтана); в 27 г. имел место один процесс (дело Квинтилия Вара); в 28 г. — снова один (дело Тития Сабина); ещё по одному в 29 и 30 гг. (соответственно, процессы Азиния Галла и сына Германика Друза) (Tac. Ann., IV, 13, 18–21, 28–31, 34–36, 42, 52, 66, 68–71; VI, 23).[411] Ещё о четырех сообщает Дион Кассий (Dio, LVII, 22–24; LVIII, 3–5). Это дела Элия Сатурнина, Фуфия Гемина и его жены Мутилии Поиски, Муции и её родных, легата Ближней Испании Луция Аррунтия. Данные Диона не позволяют их точно датировать; ясно лишь, что все эти события произошли до казни Сеяна.

Помимо вышеназванных дел под 24 г. Тацит сообщает еще о четырех. Два из них не имели к lex majestatis никакого отношения. Платвий Сильван обвинялся в убийстве жены Апронии и, следовательно, дело было уголовным, а не политическим. В "Анналы" оно попало главным образом из-за значительности замешанных в нем лиц: тестем Сильвана был видный сенатор Луций Апроний, бывший в 15 г. легатом Германика, бабкой — Ургулания, близкая подруга Августы. Расследованием руководил сам Тиберий, который лично произвел осмотр места преступления. Привлеченный неординарностью этого происшествия (не каждый день глава государства выступает в роли следователя) Тацит уделил ему целую главу своего труда (Tac. Ann., IV, 22).

В деле Публия Суиллия оскорбление величия Фигурировать также не могло: его обвинили в получении взятки (ibidem, IV, 31). Некогда он служил у Германика квестором, но сам по себе этот факт не является достаточным основанием для предположения, что процесс Суиллия был политическим. Осудили его, по-видимому, справедливо. Вернувшись из ссылки, Суиллий сделался делятором, и при Клавдии достиг большого могущества. Считали даже, что lex Caestia против произносящих судебные речи за деньги был подтвержден именно с той целью, чтобы покарать ненавистного всем Суиллия (ibidem, XI, 1–2, 4–6; XIII, 42, 43). Карьера этого человека, познавшего многочисленные взлеты и падения, и не раз испытавшего не себе удары судьбы, должно быть, казалась Тациту весьма любопытным предметом исследования, коль скоро историк счел нужным привести несколько фактов из раннего периода его жизни, когда никто еще не предугадывал в нем знаменитого судебного оратора и всесильного доносчика.

Вопрос о деле Нумантины более сложен: ей было предъявлено обвинение в том, что она с помощью магии наслала безумие на Плавтия Сильвана, своего бывшего мужа. В припадке этого безумия он, будто бы, и убил Апронию (ibidem, IV, 22). Нам кажется, что магические действия с враждебной целью могли квалифицироваться как crimen majestatis в тех случаях, когда магия рассматривалась как часть предполагаемого заговора. Любая политическая акция, как официального, государственного, так и антигосударственного характера в те времена обязательно сопровождалась сакральными действиями: гаданиями, жертвоприношениями и т. п. Поэтому оккультная практика, особенно в отношении принцепса, даже при отсутствии других доказательств, могла служить достаточным основанием для обвинения в заговоре, как это было, например, в случае с Либоном Друзом.[412]

В сообщении Тацита по поводу дела Нумантины о заговоре нет ни слова, процесс упоминается скорее в связи с рассмотренным выше делом Сильвана, и, возможно, её привлекли к суду на основании какого-то другого закона. Следовательно, этот случай не имеет к lex majestatis никакого отношения. С другой стороны, Плавтий Сильван был претором, а, следовательно, объектом оккультной практики в данном случае выступало официальное должностное лицо римского государства.

Наконец дело Ката Фирмия — типичный процесс делятора: он оклеветал сестру, обвинив ее в оскорблении величия (ibidem, IV, 31). Поскольку у нас есть сомнения по поводу того, на основании каких законов рассматривались эти дела, мы не упомянули их в общем списке, тем более, что ни одно из них не имело политического подтекста.

По крайней мере двое обвиняемых были казнены (Титий Сабин и Элий Сатурнин) и шесть человек покончили с собой (Гай Силий, Цецилий Корнут, Кремуций Корд, Гемин и Приска, Нерон). Сосланы четверо: Вибий Серен, Созия Галла, Кассий Север и Вотиен Монтан. У жителей города Кизика отняли старинные вольности, дарованные им еще в Митридатову войну (Tac. Ann., IV, 13, 18–21, 28–31, 34–36, 42, 52, 66, 68–71; VI, 23; Dio, LVII, 22–24; LVIII, 3–5).

В ряде случаев мы не может точно сказать, чем кончилось дело: неизвестно к какому наказанию была приговорена Клавдия Пульхра, неясна развязка дела Квинтилия Вара, — Тацит передает, что разбирательство было отложено, но удалось ли ему избежать наказания неизвестно. Дион Кассий сообщает, что Тиберий погубил Муцию, её мужа и двух дочерей, но были ли они казнены или покончили с собой, не уточняет. Что касается характера обвинений, то, по крайней мере, в восьми случаях налицо явный выход за рамки традиционного lex majestatis: Кальпурний Пизон, Гай Коминий, Вотиен Монтан и Элий Сатурнин были привлечены к суду за оскорбление Тиберия словом; Клавдия Пульхра обвинялась в ворожбе; Кассий Север в нападках на знатных граждан; Фуфий Гемин и Приска в нечестии; Кремуцию Корду вменили в вину его исторический труд (Tac. Ann., IV, 13, 18–21, 28–31, 34–36, 42, 52, 66, 68–71; VI, 23; Dio, LVII, 22–24; LVIII, 3–5). Если прибавить сюда те случаи, когда истинной причиной возбуждения судебного преследования была принадлежность к партии Агриппины, а обвинения, скорее всего, сфабрикованы, получится, что почти каждый второй процесс противоречил существующим законам.

Общее число процессов в 23–30 гг. было велико — гораздо больше, чем известно нам из Тацита, который, как обычно, упоминает далеко не все. Подобно многим своим современникам, Тацит воспринимал историю сквозь призму моральных оценок: главная задача его труда — сохранить память о проявлениях добродетели и заклеймить позором бесчестные слова и дела (Tac. Ann., III, 65).

Такое понимание автором "Анналов" своей задачи предопределило его особое внимание к фактам исключительным: примерам выдающейся доблести, подобно делу Марка Теренция, мужественно защищавшегося от обвинения в причастности к заговору Сеяна (ibidem, VI, 8), или беспримерной низости доносчиков, как дело Вибия Серена, обвиненного собственным сыном, и Тития Сабина, или же, наконец, необычного великодушия Тиберия (ibidem, IV, 31). Такого рода события Тацит описывает во всех подробностях, тогда как более заурядные в подавляющем большинстве случаев оставляет без всякого упоминания, ограничиваясь общей характеристикой, вроде: "… затем от недостойных слов перешли понемногу к делам… в государстве царили мир и покой… уже в этом году принципат начал меняться к худшему… в Риме, где непрерывно выносились смертные приговоры…" — "Paulatim dehinc ab indecoris ad infesta transgrediebantur… compositae reipublicae, florentis domus… mutati in deterius principatus initium ille annus attulit… At Romae caede continua…" и т. п. (ibidem, III, 66; IV, 1, 6; VI, 29).

Но за каждым таким высказыванием мы вправе предполагать конкретные факты, прекрасно известные историку, но не представляющие для него специального интереса из-за особенности его подхода.[413] Дела, не отмеченные ни значительностью обвиняемых, ни исключительной подлостью доносчиков, ни, наконец, прямым участием в них Тиберия и Сеяна не привлекают его внимания. Между тем число таких дел, было, должно быть, велико: многие, как это часто бывает, воспользовались сложившейся в обществе нездоровой обстановкой для сведения личных счетов, в целях наживы или, рассчитывая таким образом ускорить свою служебную карьеру. Тем не менее, Тиберий несет ответственность также и за них, ведь именно он создал для доносчиков, подвязавшихся на поприще политических обвинений, благоприятные политические условия.

Заговор Сеяна и последовавший за ним террор также являются результатом политики Тиберия: он сам возвысил префекта, потакал ему и тем самым способствовал возникновению у него все более честолюбивых замыслов. В 25 г. Сеян пожелал стать ни много, ни мало зятем принцепса (ibidem, IV, 39–41), и Тиберий, хотя и не дал своего согласия, долгое время поддерживал в нём надежду (Suet., Tib., 65). В 31 г. Тиберий и Сеян вместе стали консулами (Dio, LVIII, 4): до наших дней сохранились монеты, выпущенные в честь консулов 31 г., Тиберия и Сеяна, жителями небольшого испанского города Билбилиса (Bilbilis), с легендой: "TI. CAESAR DIVI AVGVSTI F. AVGVSTVS" и изображением головы Тиберия на аверсе. Реверс бронзовой монеты из Билбилиса украшает надпись: "MVN(icipium) AVGVSTA BILBILIS TI. CAESARE V L. AELIO SEIANO COS.". Последнее слово обрамлено венком из оливковых ветвей (Cohen, I, p. 198, no. 97; Eckhel, VI, 196; Rushforth, no., 52, p. 68).

Это момент был пиком могущества префекта: он — второй человек в империи, его окружала мощная группировка, куда, между прочим, вошла и часть бывших сторонников Германика, нуждавшихся в новом сильном покровителе.[414] И среди этих успехов, как гром с ясного неба его постигла немилость принцепса, внезапно отвернувшегося от своего фаворита. Низвергнутый, Сеян увлек за собой многих людей: его казнь стала прологом массового террора, которым были омрачены последние годы правления Тиберия.


Глава IV Падение Сеяна и террор последних лет правления Тиберия Воздействие политических репрессий на римское общество

Уже самим древним римлянам падение всесильного временщика представлялось неразрешимой загадкой. "За какое преступление он был наказан? Кто донёс на него, и кто выступил свидетелем?" — вопрошает Ювенал (Sat., X, 69–70). Официальная версия, которую передает Светоний, ссылающийся на мемуары Тиберия, гласит, что император покарал префекта за то, что тот кознями погубил детей Германика (Tib., 61). Автор "Жизнеописания двенадцати Цезарей" не верит в это, но некоторые современные исследователи, и в частности Ф. Б. Марш, считают возможным разделять эту точку зрения.[415] Ф. Б. Маршу возражает Ч. Э. Смит, рассматривающий падение префекта в контексте сложившийся к 31 г. н. э. династической ситуации, причём главным мотивом для Тиберия, по мнению американского учёного, было стремление обеспечить безопасный переход власти к Гаю.[416]

Светоний также передает, что Сеян готовил переворот, но не приводит каких-либо фактов, свидетельствующих об этом (ibidem, 65). Сообщение Иосифа Флавия (A. J., XVIII, 6, 6) навело современных исследователей на мысль, что смещение и казнь префекта были связаны с борьбой в правящих кругах: Тиберий решился на этот шаг под давлением некой влиятельной группы.

Р. Сайм считает, что нечто подобное могло иметь место.[417] Тем не менее, главным инициатором расправы с впавшим в немилость префектом претория выступает у Р. Сайма именно император. Причину столь резкого охлаждения принцепса к своему фавориту, по мнению выдающегося английского учёного, следует видеть в претензиях Сеяна на роль преемника Тиберия.[418]

Схожим образом интерпретируют драматические события 31 г. и некоторые другие исследователи, в частности, Р. Сили и Ж. Гаже. Подобно Р. Сайму, они видят в истории падения фаворита Тиберия одного главного инициатора — самого принцепса. Р. Сили высказывает мнение, что Сеян использовал положение доверенного лица Тиберия, чтобы продвигать на ответственные посты своих сторонников. Это и стало основной причиной, побудившей императора избавиться от него.[419] Ж. Гаже видит в падении Сеяна яркий пример абсолютного характера той власти, которой располагали римские императоры, замечая, что второй человек в государстве был устранён практически по мановению руки Тиберия.[420]

Гораздо дальше заходит в своих предположениях А. Боддингтон. По мнению исследовательницы, Тиберий намеревался объявить своим наследником Гая Цезаря, а Сеяна — регентом при нём, так как Калигула был слишком молод и нуждался в опытном и надёжном советнике.[421] Но среди правящей элиты нашлись влиятельные силы, решительно воспротивившиеся этим планам. Против Сеяна выступили бывшие союзники префекта претория легат Нижней Германии Луций Апроний и его зять легат Верхней Германии Гней Корнелий Лентул Гетулик. Хотя ранее они поддерживали Сеяна, видя в нём ценного партнёра, перспектива превращения в его подчинённых их не устраивала.[422] Не считаться с мнением этого клана Тиберий не мог, так как за Гетуликом и его тестем стояли рейнские легионы. Враги префекта возвели на него тяжкие обвинения, главным из которых было разжигание вражды в императорской семье, но, безусловно, не это было причиной его падения, что бы ни писал в своих мемуарах Тиберий.[423]

Похожей точки зрения придерживается Х. У. Бирд, посвятивший Сеяну две статьи, в которых он рассматривает карьеру префекта, его политические связи и отношения с Тиберием. Автор уверен, что Сеян столкнулся с сильной оппозицией, сумевшей, в конечном счёте, получить от императора "добро" на его устранение.[424] Но, пожалуй, с наибольшей полнотой новый, не традиционный взгляд на Сеяна, его деятельность и причины падения выражен в монографии Д. Хеннига "Л. Элий Сеян".[425]

Немецкий исследователь считает версию событий, предшествовавших падению Сеяна, в античной традиции, в целом, недостоверной, а обвинения в заговоре против принцепса — недостаточно мотивированными. Сеян хотел играть при Тиберии ту же роль, что и Марк Агриппа при Августе, а после его смерти рассчитывал стать регентом при малолетнем Тиберии Гемелле. Отстранение императора от власти было ему невыгодно, так как его политическое положение основывалось не на собственном влиянии и весе, а на доверии, которое питал к нему Тиберий. К несчастью для Сеяна в лице Квита Сутория Макрона у него появился опасный конкурент, с помощью наветов и интриг убедивший принцепса в необходимости сместить префекта в тот самый момент, когда до осуществления его планов оставался всего один шаг.[426]

Таким образом, между современными учёными нет единства относительно тех причин, которые повлекли за собой падение всесильного временщика Тиберия. Исследователи спорят о том, кто был истинным виновником гибели Сеяна и уничтожения его семьи, причём наиболее критически настроенные отрицают сам факт существования опасного антиправительственного заговора во главе с префектом претория.

Сомнения в реальности заговора Сеяна и поиски в связи с этим иных причин трагической гибели императорского фаворита возникают в основном из-за отсутствия в нашей традиции какой-либо информации о его деталях. Сам по себе этот факт легко объясняется утратой большей части V книги "Анналов". Тем не менее, будет не лишним разобрать этот вопрос немного подробнее.

Возьмём для сравнения такое достаточно хорошо освещённое в источниках событие как заговор Катилины. Благодаря главным образом Саллюстию и Цицерону нам известно немало подробностей, но предположим, что ближайшие по времени источники не сохранились, и мы вынуждены судить о нём лишь на основании сообщений Плутарха, Аппиана и ещё более поздних авторов. Вряд ли получившуюся в таком случае картину можно будет назвать полной. Но и так в истории движения катилинариев существует немало неясностей и тёмных мест. Вообще, заговоры, тайные общества и движения как предмет изучения представляют серьёзную проблему вследствие конспирации, к которой, естественно, вынуждены прибегать их участники. Поэтому, было бы наивным думать, что в случаях, подобных заговору Сеяна, можно добиться полной ясности, как бы нам этого ни хотелось.

Очевидно, что состояние дошедшей до нас традиции не позволяет восстановить развитие конфликта между императором и его фаворитом во всех деталях. Данное обстоятельство открывает перед историками широкий простор для различного рода догадок и предположений. Попытку реконструировать те события, которые могли быть описаны в утраченной части V книги "Анналов" Корнелия Тацита предпринимает, в частности, немецкий учёный Э. Кёстерманн.[427] Предлагаемый ниже наш вариант реконструкции драматических событий 31 г. н. э. основан на замечании римского историка Корнелия Тацита о том, что Сеян, проложивший себе дорогу наверх с помощью хитрости и коварства, был побеждён тем же оружием: "isdem artibus victus est" (Ann., IV, 1).


1. "Isdem artibus victus est" Заговор Сеяна и контр-заговор Тиберия

Рост в 20-ые гг. числа политических процессов способствовал увеличению роли Сеяна как их непосредственного организатора. В это время формируется партия префекта: многие искали покровительства человека, бывшего доверенным лицом императора, а он, в свою очередь, нуждался в сотрудниках и помощниках для организации травли Агриппины и её детей. Своим клиентам Сеян добывал почётные должности и доходные места в провинциях, он был популярен среди воинов столичного гарнизона и пытался наладить контакты с германскими легионами, солдаты которых в 14 г. выступили против Тиберия.[428] Наконец, к его партии примыкали многие известные деляторы. Тиберий, нуждавшийся в Сеяне и до поры до времени слепо ему доверявший, во всем потворствовал своему любимцу и допускал, чтобы в театрах, на городских площадях и преториях в расположении воинских частей воздавались почести его статуям (Tac. Ann., IV, 2; Suet. Tib., 65; Dio, LVII, 4–5).

Но после того как сторонники Германика из страха перед опалой покинули его жену и детей, и возникла реальная угроза полного уничтожения сыновей Агриппины, доверительные отношения между Тиберием и Сеяном, до сих пор державшиеся на общности их целей, не могли сохраниться долго. Префект был больше не нужен Тиберию, а его популярность, могущество и многочисленные сторонники делали Сеяна еще и очень опасным (Dio, LVII, 4). Тиберий был уже старик, его внук — ребенок, и вопрос о преемнике стоял очень остро. Сеян, к тому времени фактически второй человек в государстве, мог считать себя вполне подходящей кандидатурой: сам император не раз публично признавал его заслуги; он не был знатен, но ведь и Марк Агриппа, друг Августа и один из его соправителей, тоже не мог похвастаться знатными предками.

В этих условиях Сеян, для которого всё складывалось пока как нельзя лучше, пожелал стать соправителем Тиберия с тем, чтобы после его смерти занять престол, и попытался с этой целью оказать на него давление. Однако властолюбивые амбиции префекта на этот раз встретили отпор со стороны императора, решившего сохранить власть за представителями своего рода. Летом 31 г. он вызвал в императорскую резиденцию на Капри младшего из сыновей Германика, Гая Цезаря, против которого обвинитель Секстий Пакониан уже готовил процесс (Tac. Ann., VI, 3; Suet. Calig., 10). Действия Тиберия были поддержаны некоторыми уцелевшими сторонниками Германика и аристократами во главе с Антонией Младшей,[429] которая фактически возглавила оппозиционную Сеяну придворную группировку.

Появление на римской политической сцене знатных дам, пользующихся большим влиянием, таких как Ливия Августа, Агриппина Старшая, Антония или Агриппина Младшая, было важной новацией эпохи принципата. Октавиан под именем Августа сделался первым гражданином Вечного Города, и дом Цезарей оказался, таким образом, во главе римской аристократии. Отношения внутри императорской фамилии, в которых далеко не последнюю роль играли женщины, естественно, самым непосредственным образом влияли на большую политику. Первое место среди женщин императорского дома после смерти матери принцепса прочно заняла Антония, внучка Августа и вдова Друза, брата Тиберия; соответственно своему положению она, по примеру Ливии, стремилась играть роль охранительницы семьи и династических интересов Юлиев-Клавдиев, взяв под своё покровительство юного Калигулу и его сестру Друзиллу.[430]

Сплотившиеся вокруг Антонии приближённые принцепса составили противовес Сеяну и его ставленникам. Между тем префект не прекращал попыток полностью уничтожить детей Германика: Светоний сообщает, что агенты Сеяна и на Капри не оставляли Гая в покое, разными способами пытаясь вытянуть из него возмущение участью старших братьев, но Гай соблюдал осторожность и не поддался ни на какие провокации (Calig., 10–11). Письмо Антонии, доставленное в императорскую резиденцию на Капри её доверенным слугой Палласом указывало на исходившую от Сеяна угрозу и, по-видимому, призывало императора вмешаться и защитить своего племянника и внука (Joseph., AJ., LVIII, 6, 6).[431] Однако Тиберий и без него должен был прекрасно понимать, что обеспечить безопасность своих наследников Гая и Гемелла он может, только устранив своего ставшего слишком могущественным фаворита.

Всё же, именно письмо Антонии послужило первотолчком,[432] побудив императора к активным действиям. Оно дало в руки Тиберию достаточное доказательство того, что в его окружении немало людей, чьё недовольство Сеяном послужит ему надёжной опорой в борьбе против префекта. Если раньше он мог сомневаться в этом, то теперь все колебания были отброшены, все сомнения забыты, а трагическая развязка конфликта стала неизбежной.

В свою очередь Сеян начинает готовить заговор с целью либо шантажом добиться провозглашения соправителем, либо лишить Тиберия власти. Этот заговор был пресечен "контр-заговором" Тиберия еще в зародыше, чем, по-видимому, наряду с утратой большей части пятой книги "Анналов", объясняется скудость информации о нем в источниках.

Принцепс принял меры к тому, чтобы усыпить бдительность префекта, обещаниями предоставить трибунскую власть поддерживая в нем надежду на соправительство. Новым командиром гвардии был тайно назначен Квинт Суторий Макрон, начальник городских когорт, в начале своей карьеры принадлежавший к партии Сеяна, но теперь перешедший в стан его врагов.

Современные учёные, исследовавшие роль Макрона в событиях 31 г. (Ф. де Виссер, Д. Хенниг), подчёркивают, что в развернувшейся борьбе за власть бывший выдвиженец Сеяна преследовал собственные цели, и даже приписывают падение всесильного временщика его влиянию.[433] Роль, которую этот человек сыграл в "контр-заговоре" Тиберия и в самом деле была чрезвычайно велика: именно ему принцепс передал письмо с обвинениями в адрес Сеяна и подробные устные предписания относительно того, что надлежало предпринять. На случай, если события примут неблагоприятный для принцепса оборот, Макрону было поручено освободить из-под стражи содержавшегося на Палатине Друза и провозгласить императором сына Германика. Как последнее средство спасения были приготовлены корабли, на которых Тиберий мог в случае необходимости бежать из своей островной резиденции (Tac. Ann., VI, 23; Suet. Ti., 65; Dio, LVII, 9, 13).

Безусловно, Макрон не был пешкой в руках Тиберия, простым инструментом, с помощью которого принцепс убрал своего впавшего в немилость фаворита. Наряду с императором, Сеяном, Антонией, Макрон выступает в тот момент в качестве одного из главных игроков на политическом поле: у него были собственные цели и далеко идущие замыслы, как, впрочем, были они и у других участников этой драмы. Целью Сеяна было — добиться официального признания соправителем и будущим наследником Тиберия, а в случае неудачи силой захватить власть; целью Макрона — устранив префекта, самому занять место второго человека в государстве, а после смерти Тиберия руководить действиями его молодого преемника, Гая. Антония Младшая видела свою задачу в спасении последнего отпрыска Германика и мести врагу семьи потомков Друза, а Тиберий — в том, чтобы отделаться от ставшего слишком опасным фаворита и сохранить власть за представителями своего дома. Подобное тесное переплетение устремлений различных действующих лиц в политике не редкость и не может служить достаточным основанием, чтобы отрицать очевидный для нас факт: какие бы политические силы не были заинтересованы в том, чтобы отстранить Сеяна от власти, политическое решение принял один человек — император Тиберий.

Тактика, избранная Тиберием, для устранения своего ставшего слишком опасным фаворита подробно проанализирована в статье Д. С. Шоттера. Автор высказывает предположение, что план Тиберия не предусматривал провозглашения Друза императором. Самое большее, на что принцепс мог пойти — это назначить Друза префектом столицы для наведения порядка в городе.[434]

Нам кажется, что в критическую минуту Тиберий не остановился бы и перед провозглашением сына Германика своим соправителем, чтобы таким образом сыграть на популярности его имени. То обстоятельство, что Тацит (Ann., VI, 23) называет Друза dux, а не princeps (обычное наименование правителя империи у Тацита) или, скажем, imperator не имеет такого значения, какое ему придаёт Д. С. Шоттер. Во-первых, у римских императоров не было строго установленной официальной титулатуры. В зависимости от обстоятельств главу государства называли по-разному: imperator, princeps, dominus, Caesar и т. д. Титул первого гражданина (princeps civitatis) был лишь наиболее употребительным в гражданском обиходе обозначением носителя высшей власти, но никак не официальным титулом (Dio, LVII, 8).[435] Во-вторых, Тацит, как, как, впрочем, и любой древний историк, прежде всего, писатель, художник и мы не вправе требовать от него абсолютной терминологической точности.

Вместе с тем, общую оценку Д. С. Шоттера можно принять. Тиберий тщательно подготовил акцию 18 октября 31 г. и правильно выбрал момент для нанесения решающего удара.[436] Инициатива в конфликте была перехвачена принцепсом, и, с этого момента, Сеян был фактически обречён.

В ночь с 17 на 18 октября Макрон прибыл в Рим, где встретился с префектом ночной стражи Грецинием Лаконом и другом принцепса Меммием Регулом, консулом-суффектом 31 г. Вместе они согласовали общий план действий и оговорили роль каждого из них. Когда на другой день 18 октября в храме Апполона собрался сенат, Макрон объявил охранявшим курию преторианцам о своем назначении их командиром и приказал вернуться в казармы, добавив, что привез письмо Тиберия о наградах гвардейцам. Вслед за тем преторианцев сменили подчиненные Грециния Лакона. Сеяна, встревоженного отсутствием известий от Тиберия на счёт обещанной ему трибунской власти, Макрон хитростью заманил на заседание сената, после чего, передав послание императора консулам, поспешил в преторианский лагерь, чтобы предотвратить возможную попытку мятежа. Кто-то из консулов зачитал письмо. Ошеломлённый Сеян был немедленно арестован и в сопровождении Регула, Лакона и других должностных лиц и магистратов доставлен в тюрьму, где его без промедления казнили (Tac. Ann., Iv, 2–4; Suet. Tib., 65; Dio., LVIII, 9-11).

В отношении Сеяна была осуществлена обычная в таких случаях процедура damnatio memoriae: имя префекта вычеркнули из консульских фаст (Fasti Ostiens. Inscr., XIII, 187), его статуи были разрушены (Juv. Sat., X, 58–68). На части бронзовых монет, выпущенных некоторыми провинциальными общинами в честь консулов 31 г. (Cohen, I, p. 198, no. 97; Eckhel, VI, 196; Rushforth, p. 69, no. 52), имя Сеяна стёрто: внезапная казнь императорского любимца вызвала столь сильный резонанс во всей империи, что даже жители самых отдалённых её уголков поспешили уничтожить любую память о нём.[437] День 18 октября объявили общественным праздником: по всей империи возносились благодарственные молитвы богам за спасение Августа (salus Augusti) и вырезались надписи в честь императорской providentia, избавившей государство от грозного врага (CIL., XI, 4170, 9f; ILS., 157, 158).[438]

Таким образом, главные действующие лица драматических событий 31 года, Сеян и Тиберий, оба оказываются одновременно заговорщиками и жертвами заговора: заговору Сеяна противостоял контр-заговор Тиберия. Подобной точки зрения, вероятно, придерживался и Тацит, писавший, что Тиберий одолел Сеяна его же оружием (Tac. Ann., IV, 1).[439]

Подводя итог, можно сказать, что драматические события 31 года имели под собой династическую подоплеку и могут рассматриваться как борьба императора за сохранение власти в роду Юлиев-Клавдиев.[440] Важно отметить, что казнь фактического создателя репрессивной системы не только не внесла каких-либо изменений в проводимый политический курс, как можно было бы ожидать, но сыграла в процессе ужесточения императорского режима роль катализатора (Suet. Tib., 61).


2. Террор 31–37 гг Конец принципата Тиберия

Падение Сеяна, с именем которого историки связывают развитие авторитарных, деспотических тенденций в правление Тиберия (ibidem),[441] вызвало в Риме волну террора, обрушившуюся на головы тех, кто, как казалось императору, мог быть сообщником казненного префекта. В страхе упустить реальных заговорщиков принцепс жестоко карал по малейшему подозрению; обвиняемые, пытаясь смягчить свою участь, запутывали в дело других, и террор приобрел широкий размах, оставив далеко позади репрессии против семьи Германика.[442]

Для 31 г. Тацит сообщает только о четырех процессах, что объясняется утратой большей части текста. Были казнены дети Сеяна (24 и 26 октября) (CIL., XIV, 4533, 15ff), его родственник Элий Галл, казнена или принуждена к самоубийству Ливилла. В начале следующего года сенат принял суровые постановления против её памяти: damnatio memoriae, разрушение статуй и т. д. (Tac. Ann., VI, 2). Увидев на Лестнице Рыданий тела детей, покончила с собой Апиката. Вскрыл себе вены Публий Вителлий, в прошлом — легат в войске Германика, дядя будущего императора Вителлия, обвиненный доносчиками в том, что, заведуя казначейством, он предоставил в распоряжение Сеяна государственные средства для подготовки переворота. Помпонию Секунду, в садах которого некоторое время скрывался Элий Галл, каким-то чудом удалось избежать наказания. Следствие по делу о заговоре шло полным ходом, и римляне с достойным лучшего применения рвением разоблачали всё новых и новых сообщников казнённого префекта. Пример им подали консулы Трион и Регул, в конце того же года обвинившие друг друга в причастности к заговору Сеяна (Tac. Ann., V, 6–9, 11; Dio, LVIII, 11).

В 32 г. за оскорбление величия был привлечен к суду известный оратор, друг Овидия (Ovid. Epist., IV, 11) и Сенеки Старшего, Луций Юний Галлион, а также Секстий Пакониан, клиент Сеяна, благодаря высокому покровительству достигший преторской должности. Пакониан сам был известным делятором, и потому прекрасно понимал, каким способом легче всего избежать наказания или, по крайней мере, добиться его существенного смягчения. Находясь уже под следствием, он обвинил в свою очередь Лукания Лациара, стяжавшего себе печальную известность доносом на Тития Сабина (Tac. Ann., IV, 68–70). Ещё один друг Овидия (Ovid. Epist., I, 7; II, 2), знаменитый делятор и выдающийся судебный оратор, консул 20 г. (Tac. Ann., III, 2) Марк Аврелий Котта Мессалин, обвиненный в распространении порочащих Гая Цезаря слухов, был спасен от суда вмешательством принцепса (ibidem, VI, 3–5).

В том же году в сообщничестве с Сеяном были обвинены бывший претор и в прошлом приближённый Германика Квинт Сервей и друг Сеяна всадник Минуций Терм, которые, уже осужденные, запутали в дело Юлия Африкана, отца знаменитого в правление Клавдия оратора (Tac. De orat., 14–15), и Сея Квадрата. Всадник Марк Теренций благодаря смелой защите был оправдан. Вскрыл себе вены Секст Вистиллий, бывший претор, фаворит брата Тиберия Друза, а затем — приближённый Тиберия. Он обвинялся в написании какого-то сочинения в стихах или в прозе против Гая Цезаря. К решению уйти из жизни его подтолкнуло гневное письмо принцепса. На основании lex majestatis были привлечены к ответственности консуляр Анний Поллион и его сын Винициан, консул 28 г. Аппий Силан, Мамерк Скавр консул-суффект 21 года, известный автор трагедий и знаменитый оратор (Tac. Ann., VI, 29), а также консул 26 г. Кальвизий Сабин. Один из обвинителей, трибун городской стражи Юлий Цельс, выручил из беды Аппия и Кальвизия. Какие мотивы побудили его отозвать обвинение, неясно. Нередко таким способом деляторы вымогали у обвиняемых крупные суммы денег, но в данном случае Тацит ничего об этом не пишет. Рассмотрение дела Поллионов, отца и сына, было отложено, также как и дело Мамерка Скавра. Кальвизий благополучно пережил Тиберия, но при Гае Цезаре против него было возбуждено судебное дело. Не дожидаясь исхода процесса Гай Кальвизий и его жена покончили с собой (Tac. Hist., I, 48; Dio, LIX, 18).

О жесточайшем характере репрессий в этот период свидетельствует судьба некой Витии, престарелой матери Фуфия Гемина, по всей видимости, одного из казнённых по обвинению в соучастии в заговоре Сеяна. Её предали смерти только за то, что она носила траур по своему несчастному сыну. По личному распоряжению принцепса были казнены двое его приближённых Вескуларий Флакк и Юлий Марин. И тот и другой были давнишними друзьями Тиберия: они последовали за ним в изгнание на Родос и провели там целых семь лет, в течение которых будущему повелителю империи не раз приходилось опасаться за свою жизнь (Suet. Tib., 12). Вместе с Тиберием они вернулись в Рим в конце 2 г., и, наверное, радовались за своего друга в час его торжества, когда он был провозглашён сыном и наследником Августа. Став императором, Тиберий допустил их в свой "ближний круг" и в 26 г. в числе немногих избранных взял с собой на Капри. Трудно представить, чтобы эти люди, ни в горе, ни в радости не покидавшие своего царственного покровителя, могли быть причастны к заговору против него. Впрочем, Тацит не особенно горюет об их участи, так как оба они запятнали своё имя участием в политических процессах: Флакк выступал как один из обвинителей на процессе Либона Друза в 16 г., а Марин помог Сеяну расправиться с Курцием Аттиком (Tac. Ann., VI, 7-10; Dio, LVIII, 18).

В конце того же года погибли римские всадники Геминий, Цельс и Помпей; покончил с собой трибун Юлий Цельс. Скорее всего, с ним рассчитались за снисходительность к врагам принцепса, так некстати проявленную Цельсом в истории с обвинением Аппия и Кальвизия. Обстановка в государстве была такая, что Рубрий Фабат собрался бежать к парфянам, предпочитая жизнь в варварской стране полному тревог и страха существованию в Риме, где свирепствовал Тиберий (Tac. Ann., VI, 14; Dio, LVIII, 18).

В следующем году (33 г.) преследованиям подверглись бывший претор Консидий Прокул и его сестра Санция, Помпея Макрина вместе с отцом и братом, а также богатый испанец Секст Марий (Tac. Ann., VI, 18–19; Dio, LVIII, 22).[443] Четверо последних представляли собой знатных провинциалов, по-видимому, имевших римское гражданство. Таким образом, перед нами ценное свидетельство, которое показывает, что императорский террор в периоды его наибольшего разгула не ограничивался только римской аристократией, но ударял и по провинциальной элите. Светоний (Suet. Tib., 49) сообщает, что Тиберий конфисковал имущество первых людей Испании, Галлии, Сирии и Греции. Секст Марий и, вероятно, знатные ахейцы Арголик и Лакон, соответственно муж и тесть Помпеи Макрины, с которыми Тиберий расправился ранее,[444] были, по-видимому, из их числа. Террор, таким образом, не ограничивался только столичной аристократией: репрессии 30-ых гг. затронули также и провинциальную элиту.

Большой интерес представляет та причина, которую приводит биограф Тиберия для объяснения репрессий против знатных и богатых провинциалов: некоторые из них погибли, пишет он, потому что часть своих средств держали в наличных деньгах (ibidem). В 32 г. Тиберий попытался претворить в жизнь строгие законы против ростовщичества, формально действовавшие, но никогда в полном объёме не применявшиеся на практике. В результате Рим поразил серьёзный финансовый кризис: меры, принятые правительством, привели к тому, что все долги были востребованы одновременно. Как следствие, был подорван кредит и возник острый дефицит наличных денег, который Цезарь покрыл, распределив по меняльным конторам, игравшим в Древнем Риме роль банков, сто миллионов сестерциев (Tac. Ann., VI, 16–17; Suet. Tib., 48).

К концу правления Тиберия террор сделался важным инструментом правительственной политики, в том числе и в финансовой области: конфискация крупных денежных сумм, хранившихся "в кубышках" у частных лиц и ввод их в оборот была центральным элементом комплекса мер, направленных на преодоление кризисной ситуации. Явная связь части репрессий с денежным голодом и его последствиями позволяет нам с уверенностью говорить об этом. Позднее к процессам об оскорблении величия и конфискациям как к средству против финансовых затруднений не раз прибегали и Калигула, и Нерон, и Домициан (Suet. Cal., 38; Nero., 32; Dom., 12), но первый пример подобной практики был подан Тиберием.

Секст Марий, которому, как и многим другим, его дружба с Тиберием не принесла ничего хорошего, обвинялся в интимной связи с собственной дочерью (Dio, LVIII, 22). Если расправа с ним была оформлена как процесс об оскорблении величия, то его дело может считаться ярким примером полного произвола в толковании этого понятия, до которого дошли в последние годы принципата Тиберия. К сожалению, сообщения источников об обстоятельствах его гибели недостаточно точны в деталях, а потому сослагательное наклонение в данном случае неизбежно.

В том же году в заточении умерли Азиний Галл и сын Германика Друз: Тиберий попросту уморил их голодом. Возможно, впрочем, что они ушли из жизни добровольно, отказавшись принимать пищу. Тогда же в ссылке скончалась Агриппина, с которой её тюремщики обращались чрезвычайно сурово.[445] Вновь состоялся процесс Планцины, жены Кальпурния Пизона, возможного убийцы Германика (Suet. Tib., 52; Cal., 2), и на этот раз она была осуждена. Наконец, в Гемониях были перебиты все, содержавшиеся под стражей по обвинению в причастности к заговору Сеяна (Tac. Ann., VI, 18–19, 23, 25–26; Dio, LVIII, 19, 22–23).

Во всём Риме ни один человек не мог чувствовать себя в безопасности в это страшное время. Ни близость к власти. Ни дружба с Тиберием не казались гражданам Вечного Города достаточной гарантией безопасности, после того как на их глазах жертвами гнева принцепса или враждебности его приближённых пали столь многие выдающиеся люди. Близкий друг императора консуляр Кокцей Нерва, дед будущего императора Нерона, один из немногих высокопоставленных римлян, постоянно находившихся на Капри рядом с Тиберием, принял решение добровольно уйти из жизни и прекратил принимать пищу. Уговоры навестившего Нерву Тиберия не помогли, и он скончался, хотя его положение при дворе нисколько не пошатнулось, и друг принцепса не страдал никаким неизлечимым недугом. "Люди, знавшие его мысли, передавали, что чем ближе он приглядывался к бедствиям римского государства, тем сильнее тревога и негодование толкали его к решению обрести для себя, пока он невредим и его не тронули, достойный конец" (Tac. Ann., VI, 26).

31-33 гг. стали пиком репрессий при Тиберии: за два с небольшим года террор унес жизни большего числа людей, чем погибло в течение предшествующих шестнадцати лет, считая только те дела, о которых есть сообщения в источниках. Именно к периоду "большого террора" следует относить сообщение Светония о злоупотреблениях императорским культом.[446] Смертным грехом стало считаться, если кто-нибудь перед статуей Августа бил раба или переодевался, отзывался без похвалы о каком-нибудь его слове или деле, приносил кольцо или монету с его изображением в отхожее место или публичный дом и т. д. Наконец, был казнен человек, позволивший своим согражданам оказать ему почести в тот же день, в какой когда-то они были оказаны Августу (Suet. Tib., 58).

Косвенным свидетельством широкого размаха террора является сообщение источников о том, что тела убитых не хоронили, а сбрасывали в Тибр, очевидно, за недостатком времени. Светоний передает рассказ о жутких казнях и пытках на Капри в ходе следствия о смерти Друза, причём, по свидетельству Диона Кассия, пыткам при Тиберии подвергались не только рабы, но и свободные люди, и даже римские граждане (Tac. Ann., VI, 29; Suet. Tib., 61–62; Dio, LVII, 19; LVIII, 16).

Судебные процессы над обвиняемыми в оскорблении величия оставались главной формой осуществления политических репрессий, но наряду с ними всё большее распространение получают расправы без суда и следствия. В этом отношении последние годы принципата Тиберия уже очень сильно напоминают времена Калигулы и Нерона. Преемники Тиберия не утруждали себя необходимостью соблюдать даже видимость законности, а просто посылали к человеку, смерти которого они желали, преторианского центуриона с приказом вскрыть себе вены (Tac. Ann., XIV, 51, 53–55; Suet., Cal., 35; Dio, LVIII, 25).[447]

Роль верховного суда, или вернее судилища, по делам о laesa majestas был вынужден играть римский сенат. Запуганные сенаторы состязались друг с другом в проявлениях энтузиазма по поводу казни очередного "сообщника" Сеяна, хотя многие из тех, кого они осуждали на смерть, были их коллегами, родственниками, друзьями, а тот, кто сегодня выступал с обвинениями, завтра сам мог оказаться в роли подсудимого (Tac. Ann., VI, 2–3). От "партнёрских" отношений начала правления не осталось, таким образом, и следа: сенат превратился в послушное орудие террористической системы.

С середины 30-ых гг. волна террора идет на убыль. Под 34 г. наши источники сообщают лишь о четырёх процессах, в ходе которых, в частности, покончили с собой Помпоний Лабеон, обвинявшийся в дурном управлении Мезией, и его жена Паксея. Из жизни они ушли, перерезав вены. Так же поступили Мамерк Скавр, для которого ненависть к нему Макрона оказалась столь же гибельной, как ненависть Сеяна для Кремуция Корда, и его супруга Секстия. Поводом к обвинению в оскорблении величия стало литературное творчество Скавра: он написал трагедию "Атрей", некоторые стихи которой могли быть, при желании, отнесены к Тиберию. Процесс против Скавра начался ещё в 32 г., но тогда дело было отложено (Tac. Ann., VI, 9). Деляторы Сервилий и Корнелий, отказавшиеся от обвинения Вария Лигура после того как получили от него крупную сумму денег, были наказаны лишением воды и огня. Бывший эдил Абудий Рузон был выслан из Рима за донос на командующего верхнегерманскими войсками Лентула Гетулика, про которого Тацит говорит, что он единственный из близких Сеяну людей остался цел и пережил Тиберия (Tac. Ann., VI, 29–30; Suet. Tib., 61; Dio, LVIII, 24–25).

Ещё четыре процесса об оскорблении величия могут быть датированы 35 г. Видной фигурой среди жертв этого года является Фульциний Трион, один из консулов 31 г. (Tac. Ann., V, 11), по-видимому, обвинявшийся в связях с Сеяном и совершивший самоубийство. После себя он оставил предсмертное письмо, в котором живописал многочисленные злодейства Макрона и главных вольноотпущенников Тиберия. Сенатор Граний Марциан, обвинённый Гаем Гракхом в оскорблении величия, сам пресёк себе жизнь, а бывший претор Тарий Грациан на основании того же закона был приговорён к смерти. Покончил с собой Требелен Руф; Секстий Пакониан, три года назад осуждённый и брошенный в темницу, уже в заключении сочинил стихи против Тиберия, за что по распоряжению принцепса был удавлен. Нового суда над ним в 35 г. не было (Tac. Ann., VI, 38–39).

Для 36 г. нам известны три дела о laesa majestas. Чем закончилось одно из них, процесс Луция Арузея, неясно из-за лакуны в тексте Тацита. Впрочем, общая тональность сообщения заставляет предполагать трагический исход. Ещё один обвиняемый, всадник Вибулен Агриппа покончил с собой прямо в курии во время слушанья его дела, приняв спрятанный в перстне яд. Был казнён бывший правитель Армении Тигран; Тацит называет его подсудимым (reus), но, по-видимому, фигурально: скорее всего, с ним расправились на основании личного приказа Тиберия. Консуляр Гай Гальба, дядя Сеяна Юний Блез и его сын Блез Младший покончили с собой, хотя никаких обвинений против них не было выдвинуто. Знаки немилости со стороны принцепса они восприняли, как приказание умереть. Эмилия Лепида, женщина знатного рода, обвинённая в прелюбодейной связи с рабом, самоубийством упредила неизбежный приговор (Tac., Ann., VI, 40; Dio, LVIII, 21).

Наконец, пять процессов состоялись в 37 г. — последнем году принципата Тиберия. В частности, за оскорбление величия была осуждена Акуция, бывшая жена Публия Вителлия, покончившего с собой в 31 г. Она оказалась не единственной пострадавшей по этому делу: вместе с ней преследованию подвергся трибун Юний Отон, использовавший своё право veto, чтобы не допустить награждения обвинителя Акуции, Лелия Бальба. Тот не простил трибуну его вмешательства: Бальб был известным оратором и, по совместительству, делятором — явление в те времена обычное. По-видимому, он обвинил молодого человека в оскорблении величия, но точной формулировки обвинения мы не знаем. Тогда же к суду была привлечена вдова Сатрия Секунда Альбуцилла, широко известная своими любовными связями. Её обвинили в impietas по отношению к принцепсу; в качестве её сообщников и любовников в деле фигурировали Гней Домиций, Вибий Марс и Луций Аррунций, консул 6 г., государственный деятель и историк. По свидетельству Тацита, дело было сфабриковано Макроном, чтобы погубить ненавистного ему Аррунция. Марс и Домиций с помощью разного рода затяжек и проволочек смогли, в конце концов, избежать наказания: суд над ними не состоялся из-за смерти Тиберия. Аррунций решил не ждать, и вскрыл себе вены. Было бы весьма интересно узнать, что именно инкриминировали Аррунцию как impietas. Вероятнее всего, ему вменили в вину какие-нибудь неосторожные слова, сказанные не в той компании, или написанные в личном письме, случайно попавшем в чужие руки. Однако, поскольку Аррунций был известным историком, не исключено, что impietas содержалась в каком-то из его сочинений. К сожалению, точная формулировка обвинения нам не известна. Сама Альбуцилла была брошена в тюрьму, и её дальнейшей судьбы мы не знаем. Карсидия Сарцедота приговорили к ссылке на остров, и к такому же наказанию — Лелия Бальба (Tac. Ann., VI, 47–48; Dio, LVIII, 27).

Вот, собственно говоря, и всё, что нам известно о процессах об оскорблении величия в период принципата Тиберия. Часть современных исследователей пытается доказать, что сведения, которые мы получаем из источников, начисто разрушают созданную Тацитом картину широкомасштабного террора. Наибольшее распространение различные варианты реабилитации этого императора получили в западной историографии, но нельзя сказать, чтобы указанная тенденция была совершенно чужда отечественному антиковедению.

Так Г. С. Кнабе в монографии, посвященной творчеству Тацита, указывает на явное несоответствие между объективными фактическими данными о политических процессах и тем впечатлением, какое они произвели на историка, и которое он хочет передать читателю. Годы Тиберия представляются автору временем глухой политической борьбы и острой социальной ломки, эпохой, когда старая аристократия еще сохраняла сильные позиции и могла оказывать принципату действенное сопротивление.[448]

Нам кажется, что оснований для подобного утверждения нет. Реальное число процессов значительно превосходит то, которое известно нам из источников, и в этом смысле данные Тацита могут служить, в лучшем случае, лишь показателем относительного роста или спада репрессий в тот или иной период принципата Тиберия. Судить об их общем количестве на основании лишь тех дел, о которых есть сведения в источниках, так же невозможно, как нельзя судить об истинных размерах айсберга по величине его надводной части. Во-первых, ни Тацит, ни Дион, ни тем более Светоний не ставят перед собой цель рассказать о каждом эпизоде политических репрессий, тем более что это физически невозможно сделать в рамках одного сочинения. Поэтому они упоминают некоторые, наиболее яркие, в которых фигурируют, как правило, известные люди: бывшие курульные магистраты (Секстий Пакониан, Котта Мессалин, Квинт Сервий, Секст Вистилий, Анний Поллион, Аппий Силан, Кальвизий Сабин, Мамерк Скавр, Фульциний Трион, Тарий Грациан, Гай Гальба, Луций Аррунций, Луканий Лациар), крупные военноначальники и наместники провинций (Лентул Гетулик, Помпоний Лабеон), выдающиеся представители всаднического сословия (Вескуларий Флакк и Юлий Марин), богатые и влиятельные провинциалы (Лакон, Арголик), гвардейские офицеры (Юлий Цельс), женщины из знатных римских или провинциальных семейств (Эмилия Лепида, Помпея Макрина). Кроме того, некоторые из упомянутых в "Анналах" лиц в своё время приобрели известность на литературном поприще, другие стяжали себе славу непревзойдённых мастеров красноречия, не брезгуя, в том числе, и политическими доносами. Во-вторых, lex majestatis на основании которого эти репрессии осуществлялись, действовал не только в Риме, но и в провинциях, причем, и это в-третьих, императорский террор не ограничивался исключительно элитой общества, тогда как внимание Тацита, Светония и Диона Кассия, как, впрочем, и любого римского автора, приковано исключительно к столице и высшим кругам.[449] Широкое распространение в последние годы принципата Тиберия внесудебных расправ также заставляет предполагать большое количество неучтённых жертв: одна только резня в Гемониях, учинённая по приказу принцепса в 33 г. унесла, должно быть, жизни нескольких сотен людей.

По подсчётам А. Б. Егорова всего в источниках содержится информация о 79 процессах об оскорблении величия.[450] Этот же исследователь в работе "Политическое развитие системы принципата при Тиберии", указывает, что, по крайней мере, в 17 из известных нам судебных дел налицо явный выход за рамки традиционного lex majestatis. Еще в 19 случаях мы не в состоянии точно определить характер обвинений, и, таким образом, получается, что более чем каждый четвёртый процесс при Тиберии противоречил действовавшим законам.[451]

Производить собственный подсчёт числа тех процессов и их жертв, о которых есть упоминания в источниках, мы не стали, так как, по изложенным выше причинам, сделанную Тацитом выборку никак нельзя назвать представительной. Невозможно даже приблизительно сказать, какую часть судебных дел о laesa majesatas, имевших место в том или ином году, он упоминает, но это не означает, что в "Анналах" вовсе нет указаний, по которым мы могли бы судить о масштабах репрессий Тиберия. Таким указанием для нас служит, прежде всего, точка зрения самого Тацита, в основе которой, как представляется нам, лежит огромный фактический материал, обработанный и систематизированный римским историком в процессе работы над "Анналами". Эта предварительная работа скрыта от наших глаз, но у нас есть её результат — исторический труд Тацита.

Что касается заговоров, против которых будто бы действовал закон об оскорблении величия,[452] то дела Клутория Приска, Кремуция Корда, Вотиена Монтана, Секста Вистилия, Мамерка Скавра, Луция Аррунция и другие им подобные не могут быть подведены под определение "заговор", так как умысел против принцепса никак не фигурирует ни в формальном содержании обвинения, ни среди причин возбуждения дела. В ряде случаев под понятие "заговор" попадала магия, словесные высказывания и другие нейтральные действия. Единственным реальным заговором, с которым Тиберию пришлось столкнуться, был заговор Сеяна, и именно с ним связан апогей террора в начале 30-ых гг. Однако, как явствует из сообщения Диона Кассия (Dio, LVIII, 14), вина большинства обвиняемых состояла лишь в том, что они всеми силами добивались расположения человека, которого принцепс вознес выше всех прочих граждан и почти вровень с собой. Под суд шли те, кто был связан с казненным префектом дружбой или родством, льстил ему и предлагал в сенате почести любимцу Цезаря.

Тиберий успел пресечь готовящийся против него заговор на стадии формирования, и число лиц, осведомленных о планах префекта, не могло быть в тот момент велико. "Заговорщики" — это те, кто, видя в какой милости Сеян у принцепса, искали его покровительства и дружбы. Большинство обвиняемых поспешило упредить жестокий приговор самоубийством, рассчитывая ценой добровольного ухода из жизни сохранить свое имущество для наследников, а свои тела — для погребения (Tac. Ann., VI, 29; Dio, LVIII, 15). Немногие отважились явиться в судилище, чтобы отстаивать свою невиновность. Одним из этих мужественных людей был Марк Теренций, речь которого в сенате, даже если она сочинена Тацитом, показывает, кого в действительности карал Тиберий под именем заговорщиков и соучастников преступного замысла Сеяна (Tac. Ann., VI, 8; Dio, LVIII, 19).

В виду важности данного отрывка "Анналов" мы позволим себе привести его текст в русском переводе, выполненном А. С. Бобовичем.[453] "Вероятно, для меня менее выгодно согласиться с предъявленным мне обвинением, чем постараться опровергнуть его" — так начал свою речь Марк Теренций. "Но как бы дело не обернулось", — продолжал он, — "я всё же признаюсь, что был другом Сеяна, домогался им стать и радовался, когда достиг этого. Сначала я видел, что он и его отец стоят во главе преторианских когорт, а позже — ещё и то, что, неся обязанности военачальника, он одновременно управляет городом Римом. Его родственники и свойственники были осыпаемы почестями; всякий, кто был другом Сеяна, тем самым удостаивался расположения принцепса; напротив, те, к кому он питал неприязнь, обрекались на вечный страх и жалкое прозябание. Я не стану никого называть в подтверждение своих слов; попав в беду, я буду защищать всех, кто, подобно мне, непричастен к его последнему замыслу. Ведь мы почитали не Сеяна из Вульсиний, но того, кто породнился с Клавдиями и Юлиями, с которыми он был связан свойством, твоего, Цезарь, зятя, твоего товарища по консульству, исполнявшего в государстве общие с тобой обязанности. Не нам обсуждать, кого ты вознёс над другими, и по каким причинам ты это сделал: боги вручили тебе верховную власть, а наша слава — лишь в повиновении твоей воле. Мы знаем только то, что у нас на виду: кого ты одарил богатством и почестями, кто властен оказывать покровительство, или вредить; и нет никого, кто решился бы отрицать, что всё это было в руках у Сеяна. Пытаться проникнуть в сокровенные мысли принцепса, доискиваться, что он втайне в себе вынашивает, и непозволительно, и опасно; да и достигнуть этого невозможно. Вспомните, почтеннейшие сенаторы, что представлял собою Сеян не в последний день его жизни, а в течение шестнадцати лет. Ведь мы благоговели даже перед Сатрием и Помпонием;[454] свести знакомство с вольноотпущенниками Сеяна, с его рабами-привратниками почиталось великим счастьем! Что же, моя защита распространяется на всех без разбора? Никоим образом: пусть она имеет силу лишь в должных пределах. Козни против государства и умысел умертвить императора подлежат каре; но да будет нашим оправданием то, что дружбу с Сеяном и услуги ему мы прекратили, Цезарь, одновременно с тобой" — "de amicitia et officiis idem finis et te, Caesar, et nos absolverit" (Tac. Ann., VI, 8).

Среди пострадавших в последний период правления Тиберия не мало было и деляторов, услугами которых принцепс и Сеян пользовались прежде: преемник Августа имел обыкновение отделываться таким образом от ставших ему ненужными людей (Tac. Ann., IV, 71). Наконец, многих погубила враждебность к ним новых фаворитов принцепса Макрона и Лакона.

Очевидно, что даже в том единственном случае, когда Тиберий действительно был вынужден защищаться, меры, принятые им для обеспечения собственной безопасности, нельзя расценить иначе, как неадекватные и неоправданные. Ради того, чтобы покарать нескольких заговорщиков, принцепс и его подручные развязали кампанию террора, в ходе которой пострадало множество ни в чем неповинных людей.[455]

Террор произвёл на современников Тиберия сильнейшее впечатление: годы его принципата запомнились римлянам бесчинствами доносчиков и страхом, отравлявшем жизнь даже самым богатым и знатным из граждан. Сенека Младший, молодость которого прошла при Тиберии, писал позднее, что в то время умение прятаться почитали за умение жить (Senec. Epist., LV, 3; De benef., 26; Suet. Calig., 30). Корнелий Тацит, имевший в своём распоряжении весь корпус не дошедших до нас источников (стихи, политические памфлеты, письма, исторические сочинения, в том числе и принадлежащие перу оппозиционных историков, многочисленные документы и т. д.) перенёс это впечатление на страницы своего труда, и Тиберий остался в памяти потомков тем, кем он и был на самом деле — основоположником традиции деспотизма, развитой впоследствии Калигулой и Нероном.

Годы после казни Сеяна стали самым мрачным периодом принципата Тиберия. Принцепс старел, подозрительность, и прежде свойственная ему, с возрастом развилась в своего рода манию. В своей подозрительности этот император под конец жизни дошёл до того, что с помощью астрологов и магов гадал о будущей судьбе внушавших ему опасения людей и казнил тех из них, кому гадатели предсказывали высшую власть (Dio, LVII, 19). Терзаемый страхами, которые усердно разжигал в нём Макрон, и посещавшими порой его душу угрызениями совести, Тиберий искал забвения в разврате (Tac. Ann., VI, 6; Suet. Tib., 43–45, 67).

Он всё более упускал из рук бразды государственного управления, и контроль над ситуацией постепенно переходил в руки префекта преторианцев. Согласно завещанию Тиберия, составленному в 35 г., внуки принцепса Гай и Гемелл становились его равноправными наследниками (Suet. Tib., 76; Calig., 14). Макрон сделал ставку на старшего из них, Гая. Его жена Энния по приказу мужа стала любовницей Калигулы, и тот даже обещал на ней жениться (Tac. Ann., VI, 45–46; Suet., Calig., 12).

В начале 37 г. Тиберий заболел и к марту стал очень плох. Врач принцепса Харикл обещал Гаю и Макрону, что император не протянет и двух дней (Tac. Ann., VI, 50). Они поспешили объявить сбор своих сторонников и разослали гонцов к войскам и наместникам. 16 марта 37 года с Тиберием случился обморок: Гай уже принимал поздравления, как вдруг старый император очнулся. Гай растерялся, среди собравшихся началась паника, но Макрон, сохраняя присутствие духа, приказал задушить Тиберия.

Таков, если верить Тациту, был конец Тиберия (Tac. Ann., VI, 50). Его преемником стал Гай Цезарь. Редко какого принцепса так восторженно приветствовали, и лишь на немногих возлагали столько надежд, как на него (Suet. Calig., 13–14), но все надежды римлян были безжалостно разбиты. Тиберий оказался, таким образом, родоначальником целой династии императоров-деспотов, правивших Римом в течение большей части I в. н. э.


3. Воздействие политических репрессий на римское общество Формирование психологии подданного

Процесс ужесточения императорского режима, усиления его авторитарного характера после смерти Тиберия продолжился. И дело здесь отнюдь не в личных качествах его наследников, хотя и они, разумеется, играли определённую роль. Эволюция системы принципата носила объективный характер и была порождена самой сущностью этого режима, в котором реальное полновластие императора, бывшего фактическим хозяином положения, сочеталось с юридическим дуализмом и господством консервативной республиканской идеологии. В этих условиях политические репрессии в руках уже по сути монархического правительства империи оказались сильнейшим средством давления на общество, давления, с помощью которого властелины Рима стремились вытравить из сознания своих подданных последние республиканские иллюзии. Римская монархия вышла из младенческого возраста: окрепнув и возмужав, она должна была расстаться с республиканизмом, в который долгое время была закутана как грудное дитя в пелёнки.

Воздействие террора Тиберия и его преемников на римское общество было чрезвычайно сильным. Древние авторы и в первую очередь Тацит, всячески подчёркивают то разрушительное влияние, которое политические преследования оказали на римские нравы. В описании процессов о laesa majestas у Тацита буквально всё поражает и ужасает читателя: подлость доносчиков, невероятный характер сфабрикованных обвинений, бессилие подсудимых и та поистине нечеловеческая покорность, с которой получившие от принцепса приказание умереть спешили уйти из жизни. Однако террор имел и другие важные последствия, и на некоторых из них нам хотелось бы остановиться подробнее.

Переход от республики к империи — событие революционного значения для римской истории[456] — вовсе не казался таковым современникам Августа. Те несомненные и ощутимые для каждого блага, которые принёс принципат, гражданский мир, личная безопасность, экономическое процветание, как бы заслонили собой свершившиеся политические перемены.

Веллей Патеркул (II, 89) без тени сомнения пишет о восстановлении Августом старинного государственного строя, то есть — республики. Гораций Флакк, бывший солдат республиканской армии Брута и Кассия (Hodes, II, 7, 1-16), принял режим принципата, принесший мир на измученную войной италийскую землю. Обращаясь к Августу в своих "Одах", он прославляет его как человека, в руках которого находятся благополучие и процветание Рима. Залог спокойствия и счастья римлян — власть Цезаря; никакая опасность не страшна, пока он жив (ibidem, III, 14, 1-16; IV, 5; IV, 14, 1–6; IV, 15). Восхищение, которое вызывал Август у Горация, было, по-видимому, искренним: переживший ужасы гражданской войны поэт испытывал глубокую благодарность к императору-миротворцу.[457]

Осознание всей глубины переворота пришло далеко не сразу. Понадобились несколько десятков лет августова мира (Pax Augusti), в условиях которого ставшая привычной политическая стабильность частично утратила в глазах римлян статус безусловной ценности. Необходимость сохранения власти Цезарей во имя общественной безопасности была куда менее очевидна тому поколению, молодость которого прошла при Августе.

Параллельно изменению отношения римского общества к созданному Августом режиму единоличной власти менялся и сам этот режим, и люди, его представлявшие. По мнению Ж. Гаже, уже преемник Августа Тиберий в период своего правления находился под воздействием новой концепции императорской власти, воспринимая самого себя как живое воплощение величия римского народа (majestas populi Romani).[458] Из первого гражданина принцепс превращается в неограниченного повелителя, вознесённого на недосягаемую для простых смертных высоту и с этой высоты самовластно распоряжающегося судьбами миллионов людей, как провинциалов, так и римских граждан.

Таким образом, авторитарная сущность системы принципата, которую его основателю удалось искусно замаскировать, выступает рельефно в век Юлиев-Клавдиев. В условиях террористического режима (20-60-ые гг. I в. н. э.) республиканизм, за который в силу установившейся политической традиции продолжают цепляться властители империи, превращается в фикцию, которая никого уже не могла ввести в заблуждение. Те, кто пережил репрессии Тиберия, безумства Калигулы, самодурство Нерона, не могли не понимать, что государственный строй Рима в эпоху Августа и его преемников претерпел коренные изменения и само это время начинает осознаваться как исторический рубеж, отделяющий республику сената и римского народа (Senatus Populusque Romanum) от империи Цезарей.

Весьма характерно в этой связи, что противопоставление принципата и республиканского строя впервые ясно обозначено у Сенеки Младшего, юность которого прошла при Тиберии (Senec. De clem., I, 9, 1).

Представление о том, что государственный строй Рима на рубеже старой и новой эры претерпел коренные изменения, получило затем дальнейшее развитие у историков II в. н. э., Корнелия Тацита и Аппиана (Tac. Hist., I, 1; Ann., I, 1–2; App. B. C., I, 5–6). Для Диона Кассия, Геродиана и других авторов III–V вв. н. э. история Рима уже чётко разделена на периоды республики и империи (Dio, LI, 1–2; LII, 13–18; Amm. Marc., I, 6, 4–7; Herod., I, 1; Zos., I, 5, 2–4). В историографии Возрождения и Просвещения эта дефиниция сделалась традиционной[459] и безраздельно господствовала в исторической литературе вплоть до выхода в свет "Римского государственного права" Т. Моммзена.

Те изменения, которые произошли в отношениях принципата с римским обществом, открыли римлянам глаза, став для них чем-то вроде отрезвляющего холодного душа. На смену удовлетворённости существующем положением вещей, свойственной общественным настроениям эпохи Августа,[460] приходит совершенно иное мировосприятие. Мужественная стоическая философия приобретает широкую популярность и в какой-то момент при Нероне и Флавиях даже становится идеологическим знаменем сопротивления императорскому режиму со стороны аристократии, связанной с республиканскими традициями.[461]

Моральная философия стоиков — явление, столь же показательное для римского общества времён Сенеки и Тацита, как легкомысленная поэзия Овидия — для времени Августа. Римский мир, ещё недавно казавшийся воплощением гармонии, обернулся своей теневой стороной — бессилием и беспомощностью личности пред могуществом авторитарной власти. Хуже всего было то, что на этой тирании по существу и покоился Orbis Romanus: огромному государству, созданному в результате длившихся не одно столетие завоевательных войн, требовалась твёрдая рука единовластного правителя. Прежняя аристократическая республика с её перманентными гражданскими распрями, с не прекращающейся ни на миг борьбой кланов и партий, не могла обеспечить даже внутреннюю стабильность, не говоря уже о решении таких задач, как сохранение и, по возможности, расширение империи, или интеграция всех римских владений в единое политическое целое. Лучшие умы Рима отчётливо сознавали, что никакой альтернативы империи Цезарей нет (Tac. Hist., I, 1), и, тем не менее, этот строй, в том виде, какой он принял при преемниках Августа, был для них непереносим.

Стоическая философия с её идеями о внутренней свободе человека, независящей от внешних, в том числе и политических, условий, была просто создана для того, чтобы служить учительницей жизни этим людям, одинаково неспособным принять крайности республиканской свободы и ничем не ограниченного деспотизма. Впрочем, пресловутая внутренняя свобода (???) на практике нередко оказывалась лишь свободой уйти из жизни: для эпохи раннего принципата нам известно немало подобного рода самоубийств.[462] Однако владыки империи пытались посягнуть и на это последнее право своих подданных, считая, без сомнения, что римляне должны не только жить, но и умирать, как им хочется (Suet., Tib., 61).

Террор нанёс сильный удар старой аристократии: в числе пострадавших было немало представителей знатных фамилий: Аврелиев, Домициев, Кальпурниев, Эмилиев, Скрибониев, Элиев. Впрочем, и без него старый нобилитет рано или поздно сошёл бы со сцены, уступив место новым социальным силам. Важнее другое: в условиях террористического режима Юлиев-Клавдиев успело вырасти целое поколение, то самое, которое будет определять облик империи в близкую уже эпоху её расцвета — в годы Флавиев и Антонинов.

Каких же людей создавало это время? Какой тип римлянина, человека и гражданина, стал её положительным итогом? К счастью, у нас есть биография человека, которого с полным правом можно назвать героем этой эпохи. Имя этого человека — Гней Юлий Агрикола.

Тесть Тацита Юлий Агрикола родился 13 июня 40 г. в древней и знаменитой колонии Форум Юлия в Галлии, а умер — 23 августа 93 г. Время его жизни, таким образом, охватывает почти весь период террора: его детство прошло при Клавдии, юность — при Нероне; застал он и последний рецидив репрессивной системы, правление Домициана. Его семья пострадала от политических преследований при Гае Цезаре: отец Агриколы сенатор Юлий Грецин, известный в своё время судебный оратор, получив от Калигулы приказание выступить с обвинительной речью против Марка Силана, отца первой жены императора, отказался и впоследствии сам был предан смерти (Tac. Agr., 4).

Уже в раннем детстве мальчик должен был узнать из семейных преданий о существовании в окружающем его мире страшной силы, олицетворением которой был принцепс. Пройдёт ещё несколько лет, и подросший Агрикола узнает, что служить этой силе всю жизнь — его обязанность как гражданина и римлянина.

Карьера Агриколы представляет собой типичный пример продвижения по служебной лестнице человека "третьей силы" — выходца из среды формирующегося в I в. н. э. класса имперских служащих: прокураторов фиска, сотрудников аппарата принцепса, военных командиров.[463] Видное место в такой карьере по традиции занимала военная служба, которую молодой Агрикола успешно начал в Британии под начальством Светония Паулина, который в 59–61 гг. был наместником этой провинции. Вернувшись оттуда, Агрикола женился на девушке из знатного римского рода Домициев, Домиции Децидиане. Этот брак обеспечил ему влиятельную поддержку, столь необходимую каждому молодому человеку в начале карьеры. Он был квестором в провинции Азия, народным трибуном, а затем претором, не совершив, впрочем, на этих постах ничего примечательного. Обстановка, сложившаяся в Риме при Нероне, вынуждала его благоразумно держаться в стороне от общественных дел (Tac. Agr., 5–6).

Кратковременный принциат Гальбы принёс Агриколе новое отличие: он был избран для ревизии находившихся в храмах даров от государства и частных лиц. В начавшейся вскоре гражданской войне Агрикола сделал верный выбор, встав на сторону Веспасиана. После победы флавианцев он был назначен командиром одного из британских легионов, а затем — наместником Аквитании. В 77 г. только что исполнивший консульскую должность Агрикола был снова послан в хорошо знакомую ему Британию, на этот раз в качестве легата консульского ранга (legatus Augusti pro consule), и прославился там как военачальник. Когда он вернулся оттуда в 86 г., Римом уже пять лет правил Домициан. Агрикола получил полагавшиеся ему по заслугам триумфальные отличия (ornamenta triumphalis), но вскоре попал в опалу: завистники оклеветали его перед Домицианом, ревниво относившимся к чужой военной славе. Снова, как и во времена Нерона, благоразумная осторожность подсказала ему, что в данный момент лучше держаться подальше и от политики, и от императорского двора. Тесть Тацита удалился от дел, и, получив разрешение Домициана, уехал в провинцию. Кончина Агриколы не обошлась без слухов, что его отравили по приказу принцепса, скорее всего, впрочем, недостоверных. Как бы то ни было, в завещании, Агрикола назначил императора одним из сонаследников (ibidem, 6-43).

Некоторые современные исследователи, в частности, Т. А. Дори и Г. У. Трауб, пытаются доказать, что Тацит фактически оклеветал Домициана, обвинив его в зависти к успехам Агриколы в Британии. По их мнению, у императора не было причин завидовать тестю Тацита, так как его собственные военные достижения были ничуть не хуже.[464] Нет никаких оснований рассматривать отказ Агриколы от предложенного ему проконсульства и уход в частную жизнь как следствие внезапной опалы; скорее, это связано с ухудшением его здоровья, по всей вероятности сильно подорванного за годы службы на Британских островах.[465] Работая над биографией тестя, Тацит превратил заслуженного и лояльного к правительству генерала в стоического мученика, тем самым обеспечив своему первому произведению широкий успех у публики в то время, когда антидомициановские настроения были ещё очень сильны.[466]

На наш взгляд, приведённые Т. А. Дори и Г. У. Траубом аргументы не дают оснований для пересмотра традиционной точки зрения. В частности, военные действия на Рейне и Дунае, которыми Домициан руководил лично, не привели к сколько-нибудь существенным территориальным приобретениям, тогда как британские походы Агриколы раздвинули границы римских владений и в перспективе сулили новые захваты. Этот факт, сам по себе, возможно, не очень важный, в глазах общества имел большое значение: людям не сведущим в военном деле присоединение новых провинций и покорение варварских племён, безусловно, должно было казаться куда более славным деянием, чем оборонительные войны с германцами и даками. Таким образом, у Домициана был повод завидовать тестю Тацита, и недоброжелатели Агриколы (у кого их нет?) усердно разжигали в нём это чувство.

Каково же, по словам Тацита, было жизненное credo этого государственного мужа?[467] В двух словах его можно определить так: благоразумная умеренность плюс осторожность (moderatio prudentiaque) (ibidem, 42).[468] Агрикола не стремился стяжать себе славу выставлением напоказ своей непреклонности, не искушал судьбу, бравируя своей независимостью. Он служил государству и власть предержащим, каковы бы они не были, демонстративно лояльный к ныне царствующему императору, будь то Нерон или Веспасиан, Тит или Домициан. Впав в немилость, он покорно отправился в добровольное изгнание, как бы упреждая желание принцепса убрать его подальше. Вся его жизнь может служить иллюстрацией к мысли Тацита, биографа Агриколы, что и при дурных правителях выдающиеся люди могут работать на благо отчизны, если помимо трудолюбия и энергии им свойственны скромность и повиновение. Благодаря своей деятельности на пользу общества они достойны не меньшего, а, может быть, и большего уважения, чем те, кто снискал себе славу решительностью своего поведения и впечатляющей, но бесполезной для государства смертью (ibidem).

Конечно, не только люди, подобные тестю Тацита, но и доносчики, многие из которых были весьма яркими личностями, или сенаторы-оппозиционеры тоже могут претендовать на роль "героев времени". Однако влияние первых на общественную жизнь было исключительно деструктивным, а вторым было суждено кануть в лету вместе с аристократической империей Юлиев-Клавдиев. Будущее Рима принадлежало людям "третей силы", типичным представителем которой являлся Юлий Агрикола.

Нет никакого сомнения, что сильное влияние на формирование жизненной позиции Юлия Агриколы оказала стоическая философия, которой он увлекался в юности, когда учился в Массилии (ibidem, 4). Сыграло свою роль и его происхождение — фактор, весьма существенно сказывавшийся на взглядах и убеждениях граждан Древнего Рима во все времена его истории.[469] Как по отцовской, так и по материнской линии его предки были императорскими чиновниками-прокураторами и, таким образом, представляли новое служилое всадничество (ibidem). Но решающее воздействие, безусловно, оказали обстоятельства его богатой событиями жизни.

Принадлежа к высшему слою римского общества, Агрикола имел возможность наблюдать жизнь принцепсов и все их пороки так сказать с близкого расстояния. Но те же наблюдения открыли ему и другое: именно принцепсы олицетворяли в этом мире римский порядок, державшийся только благодаря их власти. Когда смерть Нерона не на долго ввергла римское государство в пучину анархии, чехарда на престоле не замедлила отразиться на судьбе Агриколы и его близких самым непосредственным образом: опустошавшие лигурийское побережье моряки из флота Отона, очередного халифа на час, убили его мать и разграбили их родовое поместье. Узнав об этом, Агрикола без малейшего промедления присоединился к тому претенденту на престол, который один, как казалось, мог вызволить римскую державу из её бедственного положения. По поручению Муциана, легата Сирии и одного из лидеров флавианской партии, он произвёл набор войск и привёл к присяге Веспасиану XX легион (ibidem, 7).

Испытания, выпавшие на долю семьи Юлия Агриколы в годы гражданской войны 68–69 гг., по-видимому, привели его к пониманию значения твёрдой единоличной власти принцепсов для стабильности и безопасности империи. Горький опыт старшего поколения, равно как и многих его современников, показал, что сопротивляться этой власти бесполезно, а дать малейший повод заподозрить себя в неблагонадёжности — равносильно самоубийству. Таким путём Юлий Агрикола пришёл к безоговорочному принятию режима Цезарей, по мнению Тацита, совершенно оправданному (ibidem, 42).

Политические репрессии Тиберия и его преемников создали именно тот тип подданного, в котором нуждалась складывающаяся мировая монархия. Хотя у людей вроде Агриколы или Тацита было в достатке и инициативы, и энергии, но эта была уже не та бьющая через край энергия, которая отличала знатных граждан Римской республики и побуждала их отдавать последние силы в борьбе за подобающий их имени почёт и положение (dignitas et honor). Кто бы ни занимал императорский престол, для этих людей, также как для всего многомиллионного населения империи, он являлся отныне наделённым высшей властью гарантом стабильности и спокойствия Римского Мира (Pax Romana).

***
Развитие практики закона об оскорблении величия в первые годы принципата Тиберия было продолжением традиций периода Августа. Новые тенденции отчётливо обозначились с начала 20-ых гг., когда завершается процесс трансформации республиканского lex majestatis в имперский закон о неблагонадёжных. Доминирующими они сделались после смерти Друза (23 г.), когда инициативу в возбуждении судебных дел на основании lex majestatis берёт на себя императорская власть.

Главными организаторами кампании репрессий, целью которых был разгром "партии Агриппины" и физическое устранение вдовы Германика и её детей, стали Тиберий и его временщик, префект претория Луций Элий Сеян. Но, запустив террористическую машину, Тиберий в дальнейшем выпустил из рук контроль над ситуацией и процесс нарастания масштабов репрессий приобрёл обвальный характер. Данное обстоятельство само по себе делало неизбежным мрачный финал принципата Тиберия; новый виток политической борьбы, ознаменовавшийся возникновением конфликта между императором и Сеяном, к тому времени — вторым человеком в государстве, только усугубил ситуацию.

Сеян, наряду с Тиберием бывший фактическим создателем репрессивной системы, долгое время действовал как исполнитель "политического заказа" принцепса, организуя травлю семьи Германика. До начала 30-ых гг. цели императора и его фаворита в основном совпадали, но затем между ними возник конфликт, причины которого лежат, по-видимому, в династической плоскости.[470] Казнь Сеяна открыла завершающий период принципата Тиберия (31–37 гг.) и стала прологом массового террора, унёсшего жизни большого числа людей, как в Риме, так и в провинциях. В дальнейшем политика террора была продолжена преемниками этого императора, что позволяет говорить о целой эпохе террористического режима в римской истории (20-60-ые гг. I в. н. э.).[471] Наиболее характерной приметой этого времени стал то ослабевающий, то вновь усиливающийся, но никогда не исчезающий совершенно правительственный нажим на социальную элиту, а её основным итогом явились важные изменения в общественном сознании, главным из которых стало формирование психологии подданного.

Изменение отношений власти и общества в империи было главным, магистральным, но отнюдь не единственным направлением политического развития римского государства в это время. Параллельно с этим процессом шёл другой, и в отдалённой исторической перспективе его значение было не менее, а может быть и более важным. В правление Августа, Тиберия и их преемников римская держава из разрозненного конгломерата покорённых стран и народов трансформируется в единую средиземноморскую империю, а достижения римской цивилизации достигают самых отдалённых уголков Британии и Галлии.

Тиберий, сменивший Августа на престоле и более 20 лет стоявший у руля власти в империи, был одним из тех, чьими усилиями создавалось и поддерживалось политическое единство средиземноморского мира. Его деятельность по управлению Римской империей и станет предметом нашего рассмотрения в заключительной V главе данной диссертации.


Глава V Тиберий и Римская империя

Если проблемы, связанные с развитием в правление Тиберия авторитарных, монархических тенденций, являются, как мы уже не раз отмечали выше, предметом острых научных споров,[472] то по вопросу о провинциальной и внешней политике преемника Августа подобной дискуссии нет. Исследователи, так или иначе затрагивавшие эту тему, стоят, в общем-то, на схожих позициях.[473] Можно считать практически общепризнанным, что внешняя политика Тиберия и его методы управления провинциями были рациональны и высокоэффективны.[474]

Основными чертами внешней политики Тиберия, продолжавшей традиции последних лет принципата Августа,[475] были: отказ от широкомасштабных завоевательных кампаний, чреватых риском больших людских и финансовых потерь, и в экономическом отношении зачастую не оправдывавших затраченных усилий; стремление поддерживать спокойствие на границах империи в первую очередь дипломатическими средствами (Suet. Tib., 37), сдерживая варваров руками самих же варваров; гибкое реагирование на возникавшие время от времени внешнеполитические осложнения. Благодаря такой стратегии Тиберию удалось сохранить относительную стабильность на границах империи на протяжении всего более чем двадцатилетнего царствования и даже добиться некоторого приращения территории империи без существенного роста численности армии, и, следовательно, без увеличения расходов на её содержание и усиления роли военных.[476]

Хотя Тиберий, подобно Августу, придерживался италоцентристского политического курса, он, тем не менее, уделял много внимания положению дел в провинциях, тщательно следя за порядком в системе провинциального управления. Известные нам из источников факты привлечения наместников к суду говорят не только о наличии коррупции, но и о борьбе с ней имперского правительства. Способные правители провинций оставались своих местах в течении длительного времени, что способствовало повышению эффективности управления. Из окружения принцепса вышло немало талантливых администраторов. В целом, положение провинций при Тиберии было благополучным, а бремя налогов не чрезмерным (Suet. Tib., 47; Dio, LVII 10). Благополучие империи не смогли омрачить несколько провинциальных восстаний: правительство Тиберия быстро и эффективно на них реагировало.[477]

Таким образом, даже исследователи, придерживающиеся во многом противоположных взглядов на роль преемника Августа в процессе эволюции принципата, сходятся в позитивной оценке деятельности Тиберия по управлению Римской империей. Основополагающие принципы его политики оставались, по их мнению, неизменными на протяжении почти всего более чем двадцатилетнего царствования; положение стало меняться лишь в последние годы жизни пинцепса, когда состарившийся император выпустил из рук бразды государственного правления.[478]

Что же в таком случае вынуждает нас обратиться к этой, казалось бы, уже достаточно хорошо изученною теме?

В рамках данной работы нам уже приходилось говорить о том, что с 30–40 гг. XX века в западной исторической науке, представители которой уделяли и продолжают уделять Тиберию гораздо больше внимания, нежели историки отечественною школы, утвердилась так называемая традиция "реабилитации Тиберия". Критически настроенные по отношению к дошедшей до нас античной традиции исследователи, такие как Ф. Б. Марш, Ч. Э. Смит и др.,[479] пытаются переосмыслить фигуру преемника Августа и пересмотреть главные выводы Тацита. Важное место в системе оправдания Тиберия в их трудах занимает его провинциальная и внешняя политика, успехи которой разительно контрастируют с тем, что, если верить Тациту, творилось при нём в Риме. Поэтому, хотя нас интересуют в первую очередь проблемы, связанные с развитием императорской власти и эволюцией системы принпипата, мы просто вынуждены посвятить этой теме отдельную главу.

При этом, говоря о провинциальной и внешней политике Тиберия, нам хотелось бы ещё раз подчеркнуть факт, отмеченный в своё время Гастоном Буассье, а именно, как по-разному проявлялась императорская власть в Риме и в провинциях, и как по-разному должны были ощущать ее провинциалы и жители Вечного Города. Принцепсы, чье правление в Риме, подобно правлению Тиберия или Домициана, запятнано многочисленными жестокостями и произволом, заботились о благосостоянии провинция не меньше чем Траян или Август.[480]


1. Римская империя в первые десятилетия новой эры Управление провинциями при Тиберии

На рубеже старой и новой эры римская держава достигла своих естественных границ. Завоевания Цезаря и Августа передвинули северные рубежи империи на линию великих европейских рек Рейна и Дуная; ещё раньше на востоке римляне вышли к Евфрату.

Помимо территориального роста владений римлян в это время (конец I в. до н. э.) происходят важные изменения в характере отношений меду Римом и завоеванными территориями. В эпоху республики провинции рассматривались как поместья римского народа и были объектом хищнической эксплуатации. Вслед за Т. Моммзеном, можно сказать, что республиканский Рим видел в провинциях только источник средств, которые и выкачивались оттуда компаниями ростовщиков-публиканов при содействии провинциальных властей.[481]

Впервые черты новой, характерной для эпохи принципата провинциальной политики обозначились на завершающем этапе завоевания Галлии Юлием Цезарем, когда в 50 г. до н. э. римский полководец заложил основы организации власти на этой только что подчиненной территории. Подать, наложенная победителем на галльские общины была невелика, твердо фиксирована и необременительна даже для разоренной войной страны (Caesar. BG., VIII, 48–49). Порядки, установленные Цезарем в Галлии, максимально учитывали местные особенности и были столь разумны и реалистичны, что когда в Риме вспыхнула гражданская война, и в Галлии почти не осталось войск, эта недавно завоёванная область оказалась более верной Риму чем некоторые, казалось бы давно свыкшиеся с римским господством провинции.[482]

Следующим этапом становления имперской провинциальной политики стали реформы Цезаря, проведенные им в бытность диктатором. Давать их подробных очерк не входит в наши планы; подчеркнем лишь факт, отмеченный ещё Т. Моммзеном: реформы Цезаря отнюдь не были простым "латанием дыр", устранявшим отдельные пороки республиканской провинциальной системы. В годы диктатуры Цезаря закладывались первые камни в фундамент будущего мирового государства, в котором прежнее противопоставление италийского центра и варварской периферии должно было, в конце концов, исчезнуть совсем.[483] С именем Цезаря связано начало тех новых тенденций, которые характерны для провинциальной политики эпохи принципата, в противоположность республиканскому времени.

Окончательно система провинциального управления ранней империи складывается при Августе, когда формируются её основные принципы, остававшиеся в общих чертах неизменными в течение всей эпохи принципата. Провинции подразделяются на сенатские и императорские, в которых преимущественно размещаются войска. Сбор налогов с провинциалов частично переходит в руки финансовых агентов принцепса — прокураторов. Действия провинциальных наместников контролируются центральной властью, в общем, более строго, чем при старом порядке. Откупщики, в руках которых все еще оставалось взимание значительной части податей, были существенно стеснены в своих возможностях, выколачивать из римских подданных, сколько им хочется.[484]

Новая система управления благоприятно сказалась на положении провинций и уже при Августе в ряде областей начинается экономический подъём. Возрастание роли периферии заметно уже в эпоху Гражданских войн, в ходе которых некоторые провинции и царства выступали в качестве опорных баз борющихся между собой римских полководцев, тыла и источника пополнения их армий, а отдельные общины, не довольствуясь ролью зрителей, занимали в конфликте определенную позицию. После установления августова мира (pax Augusti) та же тенденция приводит к установлению своеобразного партнерства между Италией и наиболее развитыми провинциями (Испания, Ю. Галлия). Правительство активно содействует романизации варварских областей, хотя и при Августе, и при Тиберии италоцентристский характер государства сохраняется ещё весьма строго.[485]

В общем, к началу нашей эры Рим захватил огромные территории, на которых проживали народы, стоящие на разных уровнях социально-экономического, политического и культурного развития. Главенствующая роль Италии, по-прежнему, была выражена очень ярко, но уже наметились процессы, в перспективе способные преобразовать империю в политически унифицированные и единое в культурном отношении целое.[486]

Наметившиеся при Августе тенденции к объединению конгломерата покорённых Римом земель в единое средиземноморское государство нашли своё отражение в провинциальной политике его преемника. Наши источники, как это свойственно всем римским писателям, уделяют главное внимание событиям в столице империи. Из того, что происходило за пределами Италии, они более или менее подобно описывают военные кампании, тогда как сведения о провинциальных делах приходится собирать по крупицам.

Корнелий Тацит, в общем, положительно характеризует стиль управления Тиберия, отмечая стремление принцепса не обременять провинции чрезмерными тяготами, тщательность в подборе кадров для управленческого аппарата, борьбу с коррупцией и своеволием провинциальных властей (Ann., IV, 6). Светоний и Дион передают фразу из письма Тиберия префекту Египта Эмилию Ректу: "Я хочу, чтобы моих овец стригли, а не снимали с них шкуру" — "praesidibus onerandas tributo provincias suadentibus rescripsit boni pastoris esse tondere pecus, non deglubere" (Suet. Tib., 32; Dio, LVII, 10).

Однако, по мнению наших источников, после того, как умерли Германик и Друз, а император удалился на остров Капри, прежний порядок управления претерпел кардинальные изменения. Тиберий оставил государственные дела и, подстрекаемый Сеяном, всецело предался преследованию неугодных ему людей на основании закона об оскорблении величия (Tac. Ann., IV, 6, 7; Suet. Tib., 39–41; Dio, LVII, 12, 18–19).

Вне всякого сомнения, именно смерть Друза стала переломом в том, что касается развития в правлении Тиберия авторитарных и деспотических тенденций.[487] В отношениях с римским обществом император переходит от характерной для либерального периода политики сотрудничества к силовому диктату, однако, брошенный ему упрёк в том, что на Капри Тиберий перестал заниматься делами империи вряд ли можно счесть справедливым.[488] Конечно, сведения, которыми мы располагаем, довольно скудны, но всё же достаточно красноречивы.

Тот же Тацит (Ann., IV, 13) сообщает, что после смерти Друза Тиберий продолжал активно заниматься делами: в трудах он искал забвения постигшего его горя. Строгий надзор за наместниками провинций оставался, насколько мы можем судить, неизменным на протяжении всего правления. Виновных в вымогательствах и злоупотреблении властью привлекали к суду, в том числе и на основании закона об оскорблении величия (Iibidem, I, 74; III, 38, 66–69; IV, 13; VI, 29). Блестящие успехи Тиберия в финансовой сфере[489] вряд ли были бы возможны без эффективной системы провинциального управления и продуманной налоговой политики, последовательно проводившейся в течение всех более чем 20-ти лет его принципата. При необходимости провинциям давались послабления от податей; пострадавшим в результате стихийных бедствий городам оказывалась финансовая помощь, предоставлялись налоговые льготы и т. д. (Vell., II, 126; Tac. Ann., I, 80; II, 42, 47, 56; IV, 15).

Как косвенное свидетельство относительного благополучия провинциалов при Тиберии может рассматриваться сообщение источников о том, что жители вассальных царств Комагены и Киликии, после смерти их царей, выразили желание перейти под власть Рима (17 г.). Несколько раньше, в конце 15 г., под управление принцепса были временно переданы сенатские провинции Македония и Ахайя, что показывает большую эффективность имперской системы управления в сравнении с сенатско-республиканской (Ibidem, I, 80; II, 42). И в том и в другом случае были существенно сокращены налоги. Снижение при Тиберии налога с торгового оборота в два раза, по-видимому, способствовало оживлению деловой активности.

Тиберий подолгу оставлял наместников провинций на своих постах. Так правителем Нижней Германии, по крайней мере, с 28 г. был Луций Апроний. (ibidem, IV, 74). Легатом верхней провинции долгое время был Лентул Гетулик, родственник Апрония, остававшийся в этой должности до 39 г., когда он был смещен и казнен Калигулой (Suet. Calig., 29). С 25 г. наместником Ближней Испании был Луций Аррунтий (Tac. Ann., IV, 45). Правителем Мезии в течении более чем 10 лет оставался Поппей Сабин (ibidem, I, 80; IV, 46). Причиной такой политики, по-видимому, был недостаток способных кадров для управления гигантской империей (ibidem, VI, 27).[490]

Таким образом, имеющиеся в нашем распоряжении факты говорят о том, что политика Тиберия в отношении провинций оставалась в своих главных принципах неизменной в течение всего правления этого императора. Смерть Друза и переезд Тиберия на Капри, где, скрывшись от людских глаз, принцепс вдвоём с Сеяном готовил расправу с неугодными ему людьми, не повлекли за собой перелома в том, что касается управления империей. В деятельности Тиберия, как, впрочем, и в деятельности других преемников Августа, обнаруживаются как бы две стороны, два аспекта: жестокий террор против аристократии, получивший, пожалуй, наиболее яркое освещение в литературных источниках, и медленное, буквально по крупицам, созидание великого объединения народов древности.[491]

Упреки античных авторов в адрес Тиберия вызваны не тем, что он на самом деле перестал заниматься делами государства. Покинув Рим ради своей островной резиденции, император попрал один из основополагающих принципов полисной государственности, — монополию центра на власть.[492] Пребывая на Капри, он уже не мог, как прежде лично участвовать в заседаниях сената, выступать в суде и т. д. Тем самым Тиберий решительно отверг всю декоративную сторону системы Августа,[493] однако, эта сторона принципата, которую некоторые современные исследователи сравнивают с фиговым листком,[494] была чрезвычайно существенна для римского общества I в. н. э. В ней воплощалось все исконно-римское, традиционное, что было во власти Цезарей, то, что связывало их империю с республикой Брута и Коллатина. Навсегда уехав из Рима в 26 г., Тиберий если не разорвал совсем, то очень ослабил эти связи, и в глазах римлян, его современников, всё пошло по-другому.


2. Принципат и римская армия в правление Тиберия

Несмотря на все изменения в отношениях центра и периферии империи, важнейшим средством для поддержания римского господства в провинциях по-прежнему оставался фактор силы. Армия была главным инструментом римской политики вне Италии, особенно в малороманизированных областях. Роль армии не исчерпывалась её функцией в качестве аппарата принуждения: легионы, вспомогательные войска, колонии ветеранов играли важную роль в деле романизации провинций, а военная служба была главным каналом для получения жителями провинций прав римского и латинского гражданства.

Римская армия при Августе окончательно превращается в постоянную, регулярную и профессиональную. Численность регулярных войск к концу его правления составляла около 300 тысяч человек.[495] Половина из них служила в легионах, половина — во вспомогательных войсках. Эти силы, в общем то, не очень большие, учитывая огромную протяженность границ, были распределены по провинциям для их охраны. При Тиберии значительного роста военных сил не происходило, и число легионов оставалось прежним, — 25. В 23 г. 8 из них стояли на Рейне, 3 — в Испании, 6 — в Дунайских провинциях, 4 — в Сирии, 2 — в Египте и ещё 2 — в Африке, где римляне вели войну с Такфаринатом (Tac. Ann., IV, 5).

Численный рост армии был нежелателен по ряду причин. Во-первых, это потребовало бы увеличения государственных расходов на её содержание; во-вторых, увеличение контингента новобранцев для легионов было невозможно без отступления от главного принципа комплектования, согласно которому легионерами должны были быть римские граждане. Отказ от этой практики мог привести к утрате армией ее римского характера.[496] В-третьих, роста армии старались избежать по политическим соображениям. Суть политики Августа и Тиберия в отношении военных сводилась к тому, чтобы по возможности снизить их политическое влияние, неоправданно возросшие в годы гражданских войн.

Так как путь увеличения армии был для него закрыт, Август старался выжать из имевшихся войск все что можно. Условия службы при нем были тяжелыми, а её продолжительность выросла до 20 лет.[497] По окончании этого срока ветеранов обыкновенно переводили в разряд вексиллариев, где они под другим названием продолжали нести те же самые тяготы и лишения (Tac. Ann., I, 17). В конце правления Августа в связи с общим ростом военного напряжения в период паннонского и германского восстаний злоупотребления особенно усилились.

В 14 г., вскоре после смерти Августа, сразу две большие римские армии выступили против правительства.[498] Солдаты трех паннонских легионов (XIII, IX и ХV) увидели в смене принцепсов подходящий момент для того, чтобы добиваться улучшения условий службы. Восставшие предприняли попытку свести три легиона в один, казнили некоторых наиболее ненавистных им центурионов и предъявили требования, главными из которых были увеличение жалования, не менявшегося со времени Юлия Цезаря,[499] и сокращение срока службы до 16 лет, после чего должна была без всяких проволочек даваться отставка (Tac. Ann., I, 16–23; Suet. Tib., 25; Dio, LVII, 4).

В германской армии, как и в паннонской, восстание началось с предъявления чисто профессиональных требований. Однако, солдаты размещённых в Нижней Германии легионов (V, XXI, I и XХ) пошли дальше и провозгласили императором командующего ими Германика. Легионеры явно рассчитывали добиться удовлетворения своих требований, посадив на престол своего ставленника. Однако Германик наотрез отказался встать во главе мятежников и даже пригрозил подступавшим к нему с настойчивыми просьбами воинам, что покончит с собой. Впрочем, этот жест не произвел особого впечатления на разбушевавшуюся солдатню (Tac. Ann., I, 31–35; Dio, LVII, 5).

В Риме известия о солдатском бунте сразу в двух армиях вызвали сильную тревогу (Tac. Ann., I, 46). Граждане ожидали от Тиберия решительных действий и надеялись, что он лично отправиться к войскам и примет для усмирения мятежа все необходимые меры. Видя, что император не трогается с места, римляне недовольно роптали, однако Тиберий, то ли пребывая в растерянности, то ли верно предугадывая ход событий, то ли просто в силу своего характера склонный к выжидательной тактике, остался на месте, отправив к паннонским войскам своего сына Друза с двумя когортами преторианиев в качестве охраны (Ibidem, I, 24). Чтобы успокоить общественное мнение принцепс сделал вид, что в скором времени сам отправиться к мятежным легионам и приказал произвести все необходимые приготовления, но потом отложил свой отъезд, ссылаясь на неотложные дела и трудности зимнего пути (Ibidem, I, 47).

Ч. Э. Смитт оценивает образ действий Тиберия как единственно верный в тех условиях, и есть основания принять эту точку зрения.[500] В самом деле, если бы принцепс лично отправился в Германию, император и оба его наследника могли попасть в руки мятежников, и, следовательно, будущее династии, равно как и государства, оказалось бы под угрозой. В сложившихся обстоятельствах Тиберию не оставалось ничего другого, как только сидеть в Риме и ждать, что он и сделал.

Друзу не удалось сразу успокоить солдат и обстановка накалилась до предела, когда на помощь сыну императора и его спутникам пришло небесное явление. Ночью 16 сентября произошло затмение Луны, воспринятое суеверными воинами как знак гнева богов. Ловко сыграв на этих настроениях, Друз добился того, что легионеры сами выдали зачинщиков мятежа, которые были тот час же казнены. Чтобы довести до сведения принцепса нужды солдат, были выбраны делегаты: сын командующего паннонской армией Юния Блеза Блез Младший, один из приближенных Друза всадник Луций Апоний, и центурион Юст Катоний. Чтобы легче было поддерживать с таким трудом установленный порядок, командование развело легионы в их зимние лагери (Ibidem, I, 25–30; Dio, LVII, 4).

Солдаты германских легионов были настроены гораздо решительнее и их командующему, Германику, пришлось пойти на уступки. От имени Тиберия он пообещал удвоить завещанные Августом награды и произвел увольнение в отставку отслуживших свой срок воинов. После этого он привел к присяге Тиберию солдат верхнегерманской армии и легионеров I и XX легионов, которые, после того как были удовлетворены их главные требования, успокоились и выдали вожаков. С этими силами Германик выступил в поход против V и XXI легионов, и, окружив мятежников превосходящими силами, послал письмо их командующему Авлу Цецине. Цецина, собрав наиболее надежных и преданных долгу воинов, внезапно напал на зачинщиков бунта и всех перебил. После того, как легионы принесли присягу Тиберию, Германик, в целях укрепления с таким трудом восстановленной дисциплины, предпринял поход на правый берег Рейна (Tac. Ann., I, 36; Dio, LVII, 5).

Хотя оба выступления потерпели, таким образом, поражение, Тиберий был вынужден пойти на уступки и удовлетворить главное требование солдат, касавшиеся сокращения срока службы. Впрочем, это нововведение продержалось недолго, и уже в конце 15 г. прежний порядок службы был восстановлен (Tac. Ann., I, 78). В дальнейшем Тиберий уже не давал воинам поблажек: за редким исключением этот бережливый принцепс не делал никаких подарков войскам и предпочитал не увольнять ветеранов в отставку, а держать их в легионах до самой смерти, чтобы сэкономить деньги (Suet. Tib., 48).[501]

Жёсткая политика Тиберия в отношении армии не способствовала росту его популярности среди солдат. Благожелательные и справедливые начальники, напротив, пользовались чрезвычайною любовью. Так, когда в 34 г. легат Верхней Германии Лентул Гетулик был обвинен своим бывшим офицером Абудием Рузоном в связях с Сеяном,[502] он, уверенный в преданности своих воинов, написал Тиберию, что лучше императору не трогать его, Лентула Гетулика, если только он хочет спокойно управлять империей (Tac. Ann., VI, 30). Непопулярность Тиберия в армии была, по-видимому, одной из причин его миролюбивой внешней политики, за которую его резко упрекали и современники и позднейшие авторы (ibidem, IV, 32).

Зная о своей непопулярности в армии, Тиберий принимал меры, чтобы обезопасить принципат от посягательств со стороны военных. В частности, он стремился не допускать сосредоточения в руках одного лица слишком большой военной власти. Объединенное верховное командование рейнской армией он вскоре после отъезда Германика на Восток раздробил на два и в дальнейшем упорно придерживался этого порядка.[503] Даже когда в 23 г. восставшие фризы[504] нанесли римлянам поражение, убив 1300 человек, Тиберий не только оставил безнаказанной гибель союзников и римских граждан, но даже пытался скрыть эти факты от общественности, чтобы не оказаться вынужденным назначить главнокомандующего (Tac. Ann., IV, 74).[505]

Как мы уже отмечали, политика Тиберия в отношении военных была направлена на то, чтобы не допустить роста их политического влияния и по возможности сократить расходы на содержания армии.[506] Необходимой частью такого курса был отказ от завоеваний, за что его порицает Корнелий Тацит. Отрицательно настроенный по отношению к Тиберию главным образом из-за процессов об оскорблении величия (ibidem, I, 73) Тацит объясняет действия императора низменными мотивами: завистью к успехам Германика и ревностью к чужой власти (ibidem, II, 26). Между тем, важной заслугой Августа и Тиберия была их продуманная военная политика, благодаря которой им удавалось сдерживать ту силу, которая, будучи предназначена для зашиты республики, в эпоху Гражданских войн превратилась в угрозу для государства и внутреннего мира.


3. Тиберий и Германик: две линии во внешней политике ранней империи

Поход 14 г., предпринятый Германиком сразу после усмирения солдатского мятежа, положил начало серии экспедиций, целью которых было осуществление задуманного ещё Августом плана подчинения Германии.

В 15–16 гг. Германику удалось добиться крупных успехов. Римляне нанесли несколько поражений германцам, причём к ним в руки попали жена и новорождённый сын Арминия, вождя антиримского восстания 9 г. В Тевтобургском лесу воины Германика предали земле останки павших легионеров Вара и вернули один из захваченных германцами штандартов. Трофей, сооруженный в 16 г. по приказу Германика после его победы над войсками Арминия, Ингвиомера и их союзников, возвещал о покорении всех народов между Рейном и Эльбой (Tac. Ann., I, 57–58; II, 22, 25; Dio, LVII, 18; Suet. Calig., 3).

В течение летней кампании 17 г. Германик надеялся окончательно подчинить германцев, но в разгар приготовлений его настигло письмо Тиберия с приказом прекратить военные действия и вернуться в Рим (Tac. Ann., II, 26).

Т. Моммзен справедливо подчеркивал далеко идущие последствия этого решения Тиберия.[507] Прекращение римского наступления в Германии было равнозначно отказу от грандиозной попытки подчинения всего варварского запада, предпринятой Августом,[508] хотя отдельные всплески завоевательной активности Рима случались и позднее. Всемирно-историческое значение этого события заставляет нас обратиться к вопросу о мотивах, которыми руководствовались Август и Тиберий, когда, один в 9 г., после гибели легионов Квинтилия Вара, другой в 17 г., после только что одержанных блестящих побед, отказались от покорения Германии, ради которого было принесено уже столько жертв, отныне навсегда оставшихся напрасными.

Корнелий Тацит (Ann., II, 26; IV, 32) в этой связи говорит о том, что Тиберий будто бы завидовал Германику и вообще не слишком заботился о расширении границ империи. По-видимому, какая-то доля истины в его заявлении есть, однако, в столь категоричной форме оно, очевидно, не приемлемо. При Августе Тиберий долго сражался в Германии, совершив туда девять походов, и мог считать подчинение этой провинции своим личным делом, тем более что ради осуществления этой цели погиб его брат Друз. И если он всё же решил отказаться от завоевания Германии, то, надо полагать, это решение далось ему нелегко, и было принято не под влиянием зависти к успехам племянника, а исходя из интересов возглавляемой им империи, как их понимал Тиберий.

Современные исследователи видят в принятом Тиберием решении результат верной оценки ситуации, во многом, основанной на личном опыте. Годы интенсивных военных компаний, возможно, могли бы привести к покорению германцев, по удержание их в подчинении Риму представляло ещё большую проблему, чем завоевание. К такому выводу в конце своего правления придел Август, и Тиберий поступал правильно, придерживаясь его заветов. Не завоевание Германии, а укрепление рейнского рубежа должно было стать целью римской политики в этом регионе.[509]

Всё же было бы неверно совсем отбросить слова Тацита, как это делает, например К. Уеллесли, обвиняющий римского историка в полном непонимании важнейших вопросов национальной обороны.[510] Отзывая Германика, император действительно думал, прежде всего, о государственных интересах, однако, к этому, безусловно, главному мотиву вполне могли примешиваться иные, куда менее благовидные побуждения.[511] Тиберий, вне всякого сомнения, опасался Германика и не доверял ему,[512] и, надо полагать, был не прочь разлучить своего племянника с преданными ему воинами, найдя для этого подходящий предлог.

Стабилизация положения на границе с германцами достигалась при Тиберии не только путем военного укрепления линии Рейна. Важную роль здесь, особенно после 17 г., играла римская дипломатия, как обычно основанная на принципе "разделяй и властвуй".

Ослабление римского давления на Германию вызвало очередное обострение внутригерманской борьбы, причём на этот раз в междоусобной войне скрестили оружие главные противники Рима: херуски под предводительством Арминия, к которым примкнули отпавшие от Маробода семноны и лангобарды, и свебы во главе со своим царем, сторону которых принял Ингвиомер с отрядом зависимых воинов. В битве Маробод и Ингвиомер потерпели поражение, и повелитель маркоманов был вынужден обратиться за помощью к Риму. В этой помощи ему было отказано, но Тиберий всё же направил в Иллирию Друза, которому было поручено следить за развитием событий в Германии и в случае необходимости оперативно реагировать на все изменения обстановки (Tac. Ann., II, 44–46).

Друз проявил себя искусным дипломатом и сумел направить внутригерманский конфликт в выгодное для Рима русло. Не без подстрекательства со стороны римлян в 18 г. в царстве Маробода произошел переворот, возглавленный Катуальдой. Царю ничего не оставалось делать, как отдаться в руки своих прежних врагов: 18 лет он прожил в Италии в Равенне на положении почетного пленника. В случае каких-либо волнений среди свебов Тиберий предполагал вернуть ему власть уже в качестве римского ставленника, но надобности в нём так и не возникло, и он умер вдали от родины (ibidem, II, 63). Маркоманская угроза владениям Рима была, таким образом, ликвидирована.

Последний удар племенному союзу свебов нанесли гермундуры под предводительством Вибилия. Из остатков ещё недавно могущественного варварского королевства было создано буферное вассальное царство во главе с Ваннием из племени квадов. За свои дипломатические успехи Друз получил триумф (Vell., II, 129; Tac. Ann., II, 62–64).

После бегства Маробода единственной силой в Германии, с которой римлянам приходилось считаться, остались херуски Арминия, но тут соплеменники обвинили германского вождя в стремлении стать царём. Борьба между сторонниками и противниками Арминия шла с переменным успехом, пока в 19 г. среди его приближенных не возник заговор, жертвой которого и пал освободитель Германии (Tac. Ann., II, 88).

Таким образом, раздоры между германскими племенами и усилия римской дипломатии ликвидировали варварскую опасность, призрак которой казалось навис над империей после поражения Вара.[513] Закрепление рейнской и дунайской границ, достигнутое к тому же без пролития римской крови, было важной внешнеполитической победой Тиберия и Друза.

Тацит был несправедлив к преемнику Августа, когда в IV книге своих "Анналов" сетовал на отсутствие в его правление подвигов, достойных величия римского народа (ibidem, IV, 32). Мишурному блеску славы завоевателя Тиберий предпочёл прочный мир и надёжно охраняемые границы, что свидетельствует о государственной мудрости принцепса.

Разногласия между Тиберием и Германиком, каждый из которых олицетворял определённую внешнеполитическую линию, связанную с предшествующей традицией и имеющую известные исторические перспективы, проявились вновь при выборе подходов к решению другой острой проблемы в отношениях между Римской империей и внешним миром — армянского вопроса. Армения, расположенная на границе владений двух сверхдержав древности Рима и Парфии, была очагом периодически возникающей напряжённости у восточных рубежей римского мира.

Стремление контролировать Армению было присуще как римской, так и парфянской политике, и объясняется не только стратегическим значением этой страны, но, по-видимому, также её материальными ресурсами. Кроме того, через Армению проходили важные торговые пути, соединявшие средиземноморский мир со странами Центральной и Восточной Азии.[514]

С парфянами римляне столкнулись в самом начале I в. до н. э. В 92 г. до н. э. пропретор Киликии Луций Корнелий Сулла провел первые в истории двух народов римско-парфянские переговоры, и этот год можно признать за дату установления дипломатических отношений между Римской республикой и царством Аршакидов (Plut. Sulla, 5).[515] После того как в 64 г. до н. э. Сирия была превращена в римскую провинцию, у Рима и Парфии появилась общая граница по реке Евфрат (Vell., I, 37; Flor, II, 5; App. Hist. XIII, 106; Plut. Pomp., 33).

Военные столкновения 53, 41–38 и 36 гг. до н. э. продемонстрировали равенство сил римской и парфянской империй. Август должен был отказаться от попыток решить парфянскую проблему силой оружия: в своей восточной политике он активно использовал внутреннюю непрочность державы парфян, где происходили почти непрерывные династические смуты. Августу, в частности, удалось посадить на парфянский престол воспитанного в Риме Вонона, но около 10 г. он был свергнут с престола Артабаном II. Армяне, в тот момент оставшиеся без правителя, приняли на царство бежавшего к ним Вонона, но угроза со стороны Артабана заставила его укрыться в римских владениях, где его содержали с царской роскошью, но под стражей (Joseph. AJ., XVIII, 2, 4; Tac. Ann., II, 4).

Армянский престол, яблоко раздора между Римом и Парфией, таким образом, вновь оказался вакантным. В 17 г. Тиберий обратил в провинцию Каппадокийское царство, и в то же самое время скончались цари Комагены и Киликии Антиох и Филопатор, а население их царств выразило желание перейти под прямое управление римлян. Тогда же провинции Сирия и Иудея обратились к императору с просьбой о снижении налогов (Joseph. AJ., XVIII, 2, 5; Tac. Ann., II, 42; Dio, LVII, 17).

Ситуация на востоке требована скорейшего прибытия лица, способного заменить принцепса.[516] Естественной кандидатурой был Германик,[517] к тому времени вернувшийся Рим, где 26 мая он справил триумф над Германией и был избран консулом на следующий год (Vell., II, 129; Tac. Ann., II, 41–42; Suet. Calig., 1). События в Германии показали, что подходы к решению актуальных внешнеполитических задач у Германика и Тиберия не совпадали: наследник престола выступал за проведение более активного внешнеполитического курса.[518] Поэтому Тиберий постарался ограничить свободу действий Германика, назначив легатом Сирии вместо его свойственника Кретика Силана[519] консуляра Гннея Кальпурия Пизона, жена которого Планцина была близкой подругой Августы (Tac. Ann., II, 43).

Трудно было сделать более неудачный выбор: Пизон, человек гордый, неукротимого нрава и не способный повиноваться, ставился в подчинение юноше, в его глазах — почти мальчишке. И если принцепс решился на этот шаг, значит, он сознательно провоцировал конфликт между Германиком и его заместителем.

Германик получил imperium majus над провинциями и в 18 г. отбыл на Восток, где его легат Квинт Вераний аннексировал Каппадокию, а Квинт Сервей — Коммагену. в новых провинциях были несколько снижены налоги. Уже первая встреча Германика с Пизоном дала ему возможность почувствовать глубокую личную неприязнь последнего к нему, которую Пизон даже не попытался скрыть. Однако молодой Цезарь сделал вид, что ничего подобного не замечает. Дальнейшие события показали полную невозможность взаимопонимания между ними (Tac. Ann., II, 43, 53–57).

Германик поставил над армянами Зенона, сына Полемона Понтийского, и провел переговоры с послами Артабана. Царь согласился признать новую границу империи и преобладающие влияние римлян в Армении, при условии, что римляне не будут поддерживать Вонона и удалят его из Сирии, откуда он подстрекал к мятежу своих сторонников в Парфии.[520] Урегулировав таким образом отношения с парфянами, Германик в следующем 19 г. отправился в Египет, оставив Сирию на попечение Пизона. Вернувшись оттуда, он обнаружил, что Пизон, и прежде отказывавшийся выполнять его приказания, отменил или изменил все сделанные им распоряжения. По требованию Германика Пизон должен был покинуть Сирию, но отложил свой отъезд, когда стало известно, что приёмный сын императора опасно болен. Разогнав процессию антиохийцев, молившихся о выздоровлении Германика, Пизон подал повод для подозрений, что он и Планцина отравили Германика, возможно по приказу принцепса (Joseph. AJ., XVIII, 2, 5; Tac. Ann., II, 59–61, 69; Dio, LVII, 18; Suet. Calig., 1–2).

Германик и Тиберий каждый по-своему продолжали курс Августа во внешней политике: первый из них был связан с традицией периода активных завоеваний до начала паннонского и германского восстаний и поражения Квинтилия Вара, а второй унаследовал политику последних лет принципата Августа, когда угасание наступательного порыва империи обозначилось со всей очевидностью. Их подходы к разрешению внешнеполитических проблем отличались оценкой аннексионистских возможностей римского государства, причём более объективно оценивал их, по всей видимости, Тиберий: после войн Августа передышка была нужна Риму как воздух. Однако завоевательный потенциал не был ещё до конца исчерпан: попытки возобновить римское наступление на варварский мир предпринимались Клавдием и его полководцами Светонием Паулином, Авлом Плавтием и Осторием Скапулой, британским наместником Домициана Юлием Агриколой и, наконец, Траяном — последним императором-завоевателем в римской истории.

Римско-парфянское урегулирование 18 г. обеспечило спокойствие на восточных границах империи в течение 15 лет, пока в 34 г. мир не был вновь нарушен. После смерти Зенона, под именем Артаксия возведенного Германиком на армянский престол, Артабан поставил царем над Арменией своего сына Аршака, а также потребовал пересмотра римско-парфянских границ и возвращения казны Вонона (Tac. Ann., VI, 31).

Очевидно, до парфянского царя доходили известия о том, что происходило в Риме в начале 30-ых годов, о раскрытии заговора Сеяна и последовавших затем массовых казнях. Полагая, что Тиберий, всецело поглощённый этими делами у себя в столице, скорее всего не сможет адекватно ответить на его агрессивные выпады, Артабан совершил набег на Каппадокию (Dio, LVIII, 26).

Однако царь допустил ошибку, или вернее сразу две. Во-первых, как показали дальнейшие события, он недооценил Тиберия. Во-вторых, не принял в расчет положение дел в самой Парфии. Возможно, не случайно очередное обострение внутренней борьбы в Парфянском государстве совпало по времени с кризисом в римско-парфянских отношениях: знатные парфяне, выступившие против Артабана, по-видимому, были противниками конфронтации с Римом, к которой вела политика их царя.

Вожди враждебной Артабану партии Синнак и Абд отправили к Тиберию тайное посольство, с просьбой отпустить к ним в Партию кого-нибудь из потомков Фраата IV, в свое время отправленных царем в Рим к Августу (RG., 32). Тиберий передал послам Фраата, младшего сына Фраата IV, а когда тот скончался по пути на родину, направил вместо него Тиридата. Для отвоевания Армении император избрал одного из зависимых от Рима царьков, Митридата, брата Фарасмана Иберийского, и предоставил ему необходимую помощь. Во главе всего предприятия принцепс поставил Луция Вителлия, назначенного легатом Сирии (Tac. Ann., VI, 31–32; Dio, LVII, 26).

Митридат с войском из иберов, альбанов и сарматских наемников занял Артаксату и нанес поражение сыну Артабана Ороду. Парфянский царь сам вторгся в Армению, но был вынужден отступить, когда Вителлий стал угрожать Месопотамии. Подстрекаемые римлянами от Артабана к Тиридату переметнулись многие представители парфянской аристократии, в его окружении зрел заговор, и царь был вынужден бежать на северо-восточную границу, в область гирканов и дагов. Вителлий произвел демонстрацию военной мощи Рима, переправившись с войском через Евфрат, после чего отвёл легионы назад в Сирию, посоветовав Тиридату на прощание хранить верность союзу с римлянами (Joseph. AJ., XVIII, 4, 4; Tac. Ann., VI, 33–37; Dio, LVII, 26).

В 36 г. Артабан вернулся на трон, заставив в свою очередь Тиридата искать спасения в Сирии под защитой римских орлов. Но Митридат удержался в Армении, которая, таким образом, осталась в сфере римского влияния (Joseph. AJ., XVIII, 4, 5; Tac. Ann., VI, 43–47; Dio, LVII, 26).

В целом, восточная политика Рима в период принципата Тиберия основывалась на принципах его предшественника: подобно Августу, Тиберий активно использовал борьбу претендентов на парфянский престол. Присоединение Комагены и Каппадокии придвинуло имперскую границу вплотную к Армении, что способствовало усилению римского влияния в этой стране.


4. Провинциальные восстания и выступления рабов в период принципата Тиберия

Нам уже не раз приходилось сетовать на то, что наши источники обходят вниманием события в провинциях. Но время от времени провинция все же напоминала о себе Городу на семи холмах.

Во-первых, это случалось всякий раз, когда возникали трудности со снабжением хлебом населения столицы. При Тиберии из-за высоких цен на зерно в Риме дважды вспыхивали волнения. В 19 г. принцепс установил максимум цен на зерно и ввел что-то вроде государственной дотации на продажу хлеба: сверх установленной цены продавец получал из императорской казны по два нумма за модий (Tac. Ann., II, 87).

В 32 г. волнения повторились, и для обуздания черни был издан senatus consultum, отличавшийся, по словам Тацита, древней суровостью (ibidem, VI, 13). Вины правительства в периодически возникавших хлебных кризисах не было: снабжение продовольствием населения громадного города представляло сложную задачу, и было предметом постоянных забот Тиберия (ibidem, IV, 6). Продовольственным делом в течение его правления заведовал Гай Турраний (ibidem, I, 7), назначенный на этот пост еще Августом.

Во-вторых, несмотря на в общем-то благополучное положение провинций, в правление Тиберия имели место несколько выступлений провинциалов, и в их числе довольно крупное восстание в Галлии.[521]

Восстание произошло в 21 г. Его возглавили тревер Юлий Флор и Юлий Сакровир из племени эдуев. Вожди восстания были выходцами из среды романизированной галльской аристократии: их предки некогда получили римское гражданство за выдающиеся заслуги перед Римом (ibidem, II, 40; Vell., II, 129). Первыми выступили общины андекавов и туронов, но эти преждевременные выступления были быстро подавлены римскими отрядами, высланными легатом Ацилием Авиолой и наместником Нижней Германии Визеллием Варроном (Tac. Ann., III, 41).

Флор попытался привлечь на свою сторону набранный из треверов отряд вспомогательной конницы, но безуспешно. Именно всадники-треверы из римской армии под командованием Юлия Инда рассеяли кое-как вооруженные отряды Флора, пытавшиеся укрыться в Арденском лесу (ibidem, III, 42).

У эдуев движение успело приобрести большой размах, так что события в Галлии сделались известны в Риме и вызвали сильную тревогу. Тацит во всём винит Тиберия, упрекая его за нерешительность, а также римских командующих, Силия и Варрона, препиравшихся между собой о том, кому возглавить военные действия, и понапрасну терявших драгоценное время. Позднее Гай Силий был обвинен доносчиками в том, что он умышленно затянул подавление движения Сакровира, скрыв имевшуюся у него информацию о подготовке восстания (ibidem, III, 41, 43–44; IV, 18–20).

Однако рассказ Тацита о действиях Силия не дает оснований для подобной оценки. Первым делом Силий принял меры для локализации восстания: римские войска были введены в пограничные с эдуями районы области секванов, соседей эдуев. Задержавшись здесь на непродолжительное время, Силий карательной экспедицией устрашил это галльское племя и удержал его в верности Риму. Этим промедлением он добился того, что Сакровир, введенный в заблуждение мнимой нерешительностью римского полководца, стянул все свои силы (около 40000 человек) в кулак для битвы в окрестностях Августодуна. Судьба восстания решилась в одном генеральном сражении: в мгновение ока два римских легиона рассеяли толпы кое-как вооруженных галлов, а Сакровир, как до него Флор, был вынужден покончить с собой (ibidem, III, 45–46).

Легкая победа римлян стала возможной благодаря избранной Силием верной тактике: понимая, что в открытом поле всё решит превосходство его легионов в вооружении и боевой подготовке, он дал противнику время собрать все свои силы, чтобы уничтожить их одним ударом, и не затянул, а избежал перерастания конфликта в затяжной. Подобное развитие событий было бы возможно, если бы галлы навязали Силию "малую войну", используя как укрытия непроходимые леса своей родины.

Обыватели, критиковавшие императора и его легата за медлительность, были не способны понять выгоды такого образа действий, но опытный в военном деле Тиберий оценил их по достоинству, отметив в письме к сенату заслуги Силия (ibidem, III, 47).[522] С рядовыми участниками восстания римляне обошлись милостиво, и спокойствие в этой части империи не нарушалось ничем вплоть до 68 г.[523]

Причиной галльского восстания 21 г. был рост налогов, вызванный походами Германика,[524] однако, в целом ситуация в провинциях оставалась стабильной, чему в немалой степени способствовала проводимая Тиберием политика жесткой экономии. Сокращение расходов на зрелища, содержание армии, дорогостоящее строительство, beneficia частным лицам позволило Тиберию неоднократно выделять крупные суммы для помощи пострадавшим от пожаров и стихийных бедствий, принять меры для оздоровления финансовой ситуации в Риме и сосредоточить в фиске огромные денежные накопления без усиления налогового гнета в провинциях (Tac. Ann., IV, 6, 62–66; VI, 17, 45; Dio, LVIII, 26; Suet. Tib., 34, 37, 47–48; Calig., 37). Поэтому, волнения происходили в основном на малороманизированных окраинах империи и в зависимых царствах.

Во Фракии в 19–26 гг. боролись проримская и национальная партии; приблизительно в те же годы в Африке нумидиец Такфаринат дезертировавший из римской армии, с войском, набранным из местных воинственных племен, вел войну против сменявших друг друга римских полководцев Камилла, Апрония, Блеза Старшего и Долабеллы. Эта война продолжалась семь лет и характером действий очень напоминала Югуртинскую, более ста лет назад прокатившуюся по этим же местам. Терпя поражение в открытых сражениях, Такфаринат совершал стремительные набеги, разорял страну, нападал на отдельные когорты, оставаясь неуловимым для римлян, пока в 24 г. Корнелию Долабелле не удалось захватить его лагерь. В 25 г. в Испании был убит претор Ближней провинции Луций Пизон; в Сардинии бесчинствовали шайки разбойников. На востоке империи очагом постоянной напряжённости оставалась Иудея: упорное нежелание Пилата[525] считаться с религиозными обычаями местного населения создавало для римлян в этой стране значительные сложности. В 36 г. в Каппадокии восстало племя клитов (Vell., II, 129; Joseph., AJ., XVIII, 3, 1–2; BJ., II, 9, 2–4; Tac. Ann., II, 52, 64–67, 85; III, 20–21, 32, 35, 38–39, 58, 72–74; IV, 23–26, 45–51; VI, 41). Кроме того, немало проявлений недовольства шло по легальным каналам: провинциалы жаловались на наместников и добивались их осуждения, нередко — по закону об оскорблении величия.[526]

Серьезную проблему для государства представляли рабы, в огромном количестве скопившиеся в Италии и, в особенности, в Риме. Одним из источников постоянного притока рабов была варварская периферия, поэтому в главе о провинциальной и внешней политике Тиберия несколько слов о рабах будут вполне уместны.

В 16 г. всадник Саллюстий Крисп захватил раба убитого на Планазии Агриппы Постума. Этот раб по имени Климент пытался освободить своего господина, но опоздал. Тогда он, пользуясь внешним сходством с внуком Августа, стал выдавать себя за него и собрал уже немалый отряд, когда в его окружение проникли подосланные Саллюстием Криспом люди. По приказу Тиберия Климент был тайно умерщвлен в подземелье Палатинского дворца (Tac. Ann., II, 39–40; Suet. Tib., 25).

Нам неизвестно точно из кого состоял отряд самозванца, но предположение, что в нем преобладали деклассированные элементы и беглые рабы, весьма вероятно.[527] Слухи о том, что ему оказывали поддержку какие-то придворные, а также всадники и сенаторы, — только слухи и ничего больше.[528] Тиберий оставил их совершенно без внимания.

Что касается Саллюстия Криспа, то внучатый племянник знаменитого историка, сыгравший важную роль в момент перехода власти к Тиберию и устранивший самозванца-Агриппу, в дальнейшем держался в стороне от общественной жизни и, по-видимому, сознательно предпочитал оставаться частным человеком, обладая в то же время значительным неформальным влиянием. Вплоть до самой своей смерти в 20 г. (Tac. Ann., III, 30) он, благодаря дружбе с императором и близости ко двору, считался одним из самых могущественных людей Рима, и, как показала история Агриппы Постума, был готов при случае выполнить такие поручения принцепса, которые было невозможно доверить официальному лицу. Последнее обстоятельство проливает свет на ту важную роль, которую в период раннего принципата играли императорские amici — доверенные друзья главы государсва, формально не имевшие никакого официального статуса.[529]

В 24 г. некто Тит Куртизий, бывший воин преторианской когорты, попытался поднять восстание среди сельских рабов в окрестностях Брундизия, но дальше тайных сходок дело не пошло. Квестор Кутий Луп рассеял заговорщиков, а трибун Стай захватил и доставил в Рим зачинщика восстания (Tac. Ann., IV, 27).

Против шаек, промышлявших разбоем на дорогах Италии, в рядах которых было немало беглых рабов, Тиберий, как о том свидетельствуют Светоний и Веллей Патеркул, принимал своевременные и эффективные меры (Vell., II, 126; Suet. Tib., 36).

Среди рабов и вольноотпущенников было немало адептов греческих и восточных культов. Тиберий, проводивший жесткую политику в отношении неримских религиозных течений,[530] в 19 г. выслал в Сардинию для борьбы с разбойниками 4000 молодых вольноотпущенников, приверженцев египетских и иудейских священнодействий, полагая, что если они погибнут там, большой беды не будет. Пытавшиеся уклониться от военной службы были по приказу императора подвергнуты казни, а тем, кто по возрасту был к ней непригоден, было предписано покинуть Италию (Joseph. AJ., XVIII, 3, 5; Tac. Ann., II, 85; Suet. Tib., 36).

В целом, хотя сконцентрированные в Италии рабы представляли довольно опасную "горючую массу", серьезной угрозы с их стороны в правление Тиберия не возникало.

***
Провинциальная политика Тиберия отражала новые черты в отношениях Рима и провинций, появившиеся в эпоху империи. Ее главные принципы оставались неизменными на протяжении всего правления Тиберия. В течение своего более чем двадцатилетнего принципата Тиберий уделял много внимания управлению империей, и то, что нам известно о результатах этой деятельности, позволяет говорить о нем как о выдающемся государственном муже.

Тиберий был последовательным сторонником оборонительного внешнеполитического курса. Впрочем, в тех случаях, когда приращение владений Рима могло быть достигнуто без больших затрат и приносило ощутимые выгоды, принцепс не отказывался и от аннексий.

Еще одной существенной особенностью политики Тиберия была преемственность по отношению к курсу Августа, проявившаяся в этих (провинциальной и внешней) областях особенно ярко. И если различие между Августом и его наследником лучше всего иллюстрируют их отношения с римской аристократией,[531] то управление империей при них может служить примером стабильности и преемственности.[532]


Заключение

В настоящей диссертации мы попытались рассмотреть процесс эволюции системы принципата при императоре Тиберии (14–37 гг. н. э.) с позиции доверия к дошедшей до нас античной традиции, в первую очередь — к той информации, которую мы получаем из посвящённых преемнику Августа книг "Анналов" Корнелия Тацита. Важно отметить при этом, что декларируемый нами принцип доверия распространяется не только на сообщаемые Тацитом фактические данные, но, прежде всего, на его суждения и оценки, за которыми, как нам представляется, стоит огромный фактический материал, собранный и проанализированный римским историком.

Воспринятые в таком ракурсе оценки и суждения Тацита оказываются ценным источником информации; более того, мы рискнём высказать предположение, что в ряде случаев, например, при рассмотрении свидетельств древних писателей о терроре Тиберия, именно оценочные суждения автора "Анналов" являются источником первостепенной важности. В самом деле, мы можем лишь предположительно реконструировать принципы, положенные им в основу при отборе тех немногих сравнительно с общим числом политических процессов, которые Тацит называет, останавливаясь иногда более подробно на ходе и существе дела. Следовательно, возникает огромная трудность в использовании этих фактов не только для определения общего числа судебных процессов, но даже для установления периодов относительного роста или спада репрессий.

Не менее, а может быть и более, трудную задачу представляет интерпретация сообщаемого Тацитом фактического материала. Мы уже не раз имели случай упомянуть о том, что многие современные исследователи не видят в приводимых историком фактах свидетельства жестоких политических преследований, осуществлявшихся преемником Августа. Но примечательно в этой связи, что Г. Мерчинг, автор монографии "Император Тиберий", вышедшей в свет в 80-ых годах XIX века, относящийся к Тиберию, в целом, весьма неплохо, рассматривая террор постсеяновского периода и насчитав 34 казни за семь лет, находит возможным писать о вакханалии убийств и реках крови.[533] На него, представителя либерального и гуманного XIX столетия эти цифры произвели куда более гнетущее впечатление, чем на учёных XX века, в течение которого ценность человеческой жизни упала как никогда низко.

Таким образом, те фактические данные, которыми мы, не в последнюю очередь благодаря Тациту, располагаем, допускают различные и даже взаимоисключающие интерпретации в зависимости от исходных ценностных установок. Выбрать верное их толкование можно, мы убеждены в этом, только приняв в расчёт мнение самого автора "Анналов". Свет на политические события той уже бесконечно далёкой от нас эпохи проливают оценки, суждения и характеристики Тацита; общий контекст, а порою, даже тональность его сообщений служат нам путеводным маяком через туманы столетий, скрывших от наших глаз Рим времени первых Цезарей.

В развитии системы принципата при императоре Тиберии можно выделить четыре основных периода. Своего рода путевыми вехами, отмечающими этапы эволюции режима Тиберия, стали следующие события: таинственная смерть Германика в Антиохии на Оронте 10 октября 19 г.; смерть Друза, возможно отравленного Сеяном, в 23 г., и, наконец, казнь Сеяна 18 октября 31 года.

Первый период (14–19 гг.) характеризуется следующими основными особенностями. Для Тиберия это время закрепления положения в новом качестве главы государства и императорского дома. В отношениях с сенатом и обществом в целом он пока стремиться придерживаться образа действий Августа. Дополнительным сдерживающим фактором в этой связи выступает Германик, официальный наследник Тиберия, выдвинутый германскими легионами в качестве альтернативного кандидата на престол (Tac. Ann., I, 31; Suet. Tib., 25; Calig., 5).

В процессах об оскорблении величия, практика которых служит для нас важнейшим показателем постепенного изменения отношений власти и общества в империи, налицо та же тенденция: их не много, и, в основном, они заканчиваются снятием обвинения. В то же время уже в первые годы принципата Тиберия создаются прецеденты преследования на основании lex majestatis за преступления против культа Августа (дела всадников Фалания и Рубрия (15 г.)), словесные нападки на принцепса и других членов правящего дома (дела Грания Марцелла и Аппулеи Вариллы (соответственно 15 и 17 гг.)), оккультную практику против первых лиц государства (дело Либона Друза (16 г.)) (Vell., II, 130; Tac. Ann., I, 73–74; II, 27–32; III, 38; Dio, LVII, 15). Эти и другие подобные действия начинают рассматриваться как политические преступления (crimen laesae majectatis).

Ряд причин способствовал сравнительно спокойному началу правления Тиберия. Это и неуверенность, вполне естественная для человека, оказавшегося в новой, непривычной для себя роли, и стремление приобрести необходимый главе государства авторитет (auctoritas) путём подражания предшественнику,[534] и, наконец, невыгодная для императора династическая ситуация.

В современной исторической литературе прочно укоренилось мнение о том, что первые годы принципата Тиберия были периодом сотрудничества сената и принцепса, временем относительной свободы и политического либерализма.[535] Подобная оценка представляется нам справедливой лишь в сравнении с последующем временем, и, в особенности, со страшным финалом принципата Тиберия. Рост авторитарных тенденций в этот период протекал в скрытой, латентной форме и не сопровождался политическими репрессиями в широком масштабе. Механизм террора пока ещё только отрабатывался.

Второй период принципата Тиберия начался смертью Германика и последовавшим затем судом над его заместителем легатом Сирии Кальпурнием Пизоном (Tac. Ann., II, 71–72; III, 13–15; Dio, LVII, 18). Смерть племянника, в котором после восстания германских и паннонских легионов в 14 г. Тиберий не мог не видеть потенциального соперника, очень укрепила его положение, особенно в династическом плане. Закрепившись у власти принцепс постепенно меняет курс: в начале 20-ых гг. в политике Тиберия происходит поворот в сторону усиления репрессивного начала. По инициативе Луция Элия Сеяна, сумевшего за эти годы подняться до положения ближайшего помощника императора, разбросанные по Италии преторианские когорты были сконцентрированы в столице (Tac. Ann., III, 29; Dio, LVII, 19). Стиль процессов об оскорблении величия сделался более жёстким: в этом плане знаковыми представляются дела Эмилии Лепиды (20 г.) и Клутория Приска (21 г.) (Tac. Ann., III, 22–23, 45–51; Dio, LVIII, 20). Таким образом, характерными чертами второго периода (19–23 гг.) правления Тиберия были укрепление позиций принцепса в качестве признанного главы государства и дома Цезарей, ужесточение императорского режима и рост влияния префекта претория.

В 23 г. ушёл из жизни сын и наследник Тиберия Друз, возможно отравленный Сеяном (Tac. Ann., IV, 3, 7-11; Suet. Tib., 62). Это печальное событие стало для принцепса не только тяжким моральным ударом: смерть наследника престола обострила династическую борьбу, внеся раскол в придворные круги. В этих условиях Тиберий, стремившийся укрепить императорскую власть и сохранить её за наследниками своей крови, обратился к репрессиям как к средству решения стоявших перед ним задач. Главным организатором репрессий, юридическим основанием которых был закон об оскорблении величия (lex majestatis), стал доверенный друг императора префект претория Луций Элий Сеян.

Судебные процессы о laesa majestas, инспирированные Тиберием и Сеяном и направленные против внушавших им опасения или просто неугодных лиц, определяли политическую ситуацию в течение третьего периода принципата Тиберия (23–31 гг.). Их главной целью был разгром так называемой "партии Агриппины" (дела Гая Силия, Клавдии Пульхры, Тития Сабина и проч. (Tac. Ann., IV, 18–20, 52, 68–70; Dio, LVIII, 1)) и физическое устранение детей Германика, нежелательных принцепсу в качестве вероятных кандидатов на роль его преемников. Однако репрессии, рост деляторства и влияния Сеяна создали в обществе крайне опасную и напряжённую обстановку: доносы оказались лёгким средством свести старые счёты, сделать карьеру, или поправить своё материальное положение. Поэтому, вряд ли стоит удивляться, что многие обратились к этому доходному промыслу, а волна политических процессов буквально захлестнула Рим. Всё это происходило при полном попустительстве со стороны императорской власти: хотя отдельные деляторы и подвергались иногда наказаниям, бороться с явлением в целом император даже не пытался.

Тиберий и не мог эффективно бороться с доносчиками, так как сам нередко прибегал к их помощи для организации травли ненавистных ему людей. Деляторы, многие из которых были связаны с Сеяном и пользовались его покровительством (Луканий Лациар, Порций Катон, Петилий Руф, Марк Опсий, Секстий Пакониан, Сатрий Секунд, Пинарий Натта и др.), являлись важным звеном механизма подавления, с помощью которого осуществлялось целенаправленное развитие авторитарных тенденций, особенно усилившихся в принципате Тиберия после переезда императора на остров Капри (26 г.).

Казнь Сеяна и последовавший за ней массовый террор явились логичным завершением правления Тиберия. Важно отметить, что гибель фактического создателя репрессивной системы не повлекла за собой изменения политического курса, но сыграла роль катализатора процесса. Данный факт, отмеченный уже древними (Suet. Tib., 61), свидетельствует о том, что процесс развития изначально заложенного в системе Августа авторитарного начала, ярчайшим проявлением и, одновременно, главным орудием осуществления которого были преследования инакомыслящих на основании печально знаменитого lex majestatis, носил объективный и закономерный характер.

Поколение римлян, выросшее в условиях террористического режима Тиберия и его преемников усвоило себе новый взгляд на принцепса и его место в системе римского мира (pax Romana). Расставшись с последними республиканскими иллюзиями и надеждами, которые ещё их отцы продолжали в тайне лелеять, "новые римляне" приучались видеть в каждом очередном Цезаре наделённого непререкаемым авторитетом повелителя, а в себе — его послушных подданных. Это поистине революционное изменение римской социальной психологии подготовило почву для политического компромисса между властью и обществом империи, которое и сделало реальностью "Золотой век" Антонинов.

Сползание Римской империи в пропасть террористического режима иногда пытаются объяснить слабостью императорской власти в I в. н. э. Не имевшие прочной социальной опоры, если не считать таковой профессиональную армию, окружённые враждебной аристократией, Цезари из династии Юлиев-Клавдиев были вынуждены систематически прибегать к открытому насилию, бороться с оппозицией методами индивидуального террора.[536]

Мы не можем согласиться с такой точкой зрения, так как, на наш взгляд, факты говорят как раз об обратном: императорский режим в I в. н. э. был очень силён и становился всё сильнее и сильнее. После Тиберия, который, будучи тираном, всё же обладал несомненными административными способностями, на престол один за другим взошли безумец Калигула, Клавдий, безвольный раб своих жён и либертинов, и, наконец, Нерон, которому наряд греческого комедианта подошёл бы куда больше, чем пурпурная императорская тога. Двое из этой троицы были убиты, третий — покончил с собой, когда против него восстали войска, а сенат объявил его низложенным, но здание империи всё это время стояло непоколебимо. Пороки, жестокость и безумие владык не могли дискредитировать саму идею принципата: избавившись от одного императора, римляне тотчас же ставили на его место другого.

Нам кажется, что всё это говорит ни о чём ином, как о силе императорского режима в I в. н. э. Империя была сильна именно как система: её правители сплошь и рядом не соответствовали высокой роли принцепса, но на государстве в целом это отражалось далеко не столь сильно, как можно было бы ожидать.

Несомненным свидетельством прочности режима Юлиев-Клавдиев и их преемников, Флавиев, является успешное государственное строительство, продолжавшееся на протяжении практически всего I в. н. э. Достойный вклад в этот процесс был внесён императором Тиберием, чья продуманная внешняя политика, строгий надзор за деятельностью провинциальной администрации, выдающиеся достижения в финансовой сфере являют собой резкий контраст с теми ужасами, которые, судя по всему, творились при нём в Риме.

Указанное противоречие нередко служит современным исследователям удобным поводом, чтобы усомниться в объективности Корнелия Тацита как историка, но нам кажется, что дело здесь совсем в другом.

В ходе гражданских войн I в. до н. э. верховная власть в Риме сделалась добычей цезарианской партии и её вождей, сначала Юлия Цезаря, а затем — Октавиана Августа. При Августе и его преемниках (в том числе и при Тиберии) в Римской империи развернулось активное поступательное развитие государственных структур; однако в условиях авторитарного режима указанное развитие осуществлялось на фоне подавления властью Цезарей свободной человеческой личности. Детерминированный этим обстоятельством конфликт власти и общества империи составил характернейшую черту общественно-политического развития римского государства в течение первого столетия новой эры и получил вполне адекватное отображение в главном труде величайшего римского историка — в "Анналах" Корнелия Тацита.


Список основных источников и литературы

I. Сочинения античных авторов
1. Dio Cassius. Histoire romaine. Texte etabli, trad. et commente par M.-L. Freyburger et J.-M. Roddaz (текст паралл. на греч. и фр. языках). Vol. I–II. Paris, 1991–1996. — Дион Кассий. Римская история. кн. LVII–LVIII // Методическое пособие к семинарам по истории Древнего Рима: "Римская империя в I в. н. э." Ч. I–IV / Сост.: В. М. Строгецкий, С. К. Сизов и др. Горький, 1982–1987.

2. Eutropius Flavius. Breviarium ab urbe condita (текст паралл. на лат. и рум. языках). Muzeul brajlei, 1997. — Евтропий. Краткая история от основания Города / Пер. с лат. А. И. Донченко // Римские историки IV века. М., 1997.

3. Flavius Josephus. Historia judaica antiqua // Flavii Josephi opera. Ed. et apparata critico instruxit B. Niese. Ed. 2. Vol. I–IV. Berolini, 1955. — Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. I–II / Пер. с греч. Г. Г. Генкеля. М., 1996 (репр.: СПб., 1900).

4. Flavius Josephus. Bellum judaicum // Flavii Josephi opera. Ed. et apparata critico instruxit B. Niese. Ed. 2. Vol. VI. Berolini, 1955. — Иосиф Флавий. Иудейская война / Подг. текста., предисл. и примеч. К. А. Ревяко и В. А. Федосика / Пер. на русск. яз. Я. Л. Чертка (выполнен с нем. перевода). Минск, 1991 (репр.: СПб., 1900).

5. Flavius Josephus. Contra Apionem // Flavii Josephi opera. Ed. et apparata critico instruxit B. Niese. Ed. 2. Vol. V. Berolini, 1955. — Иосиф Флавий. О древности иудейского народа или против Апиона // Иосиф Флавий. О древности иудейского народа или против Апиона. Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю / Пер. О. Л. Левинской. Москва-Иерусалим, 1994.

6. Philo Judaeus Alexandrius. Contra Flacco // Philonis Alexandrini opera quae supersunt. Ed. L. Cohn et P. Wendland. Vol. I–VII. Berolini, 1962–1963. — Филон Александрийский. Против Флакка // Иосиф Флавий. О древности иудейского народа или против Апиона. Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю / Пер. О. Л. Левинской. Москва-Иерусалим, 1994.

7. Philo Judaeus Alexandrius. De legatio ad Gaium // Philonis Alexandrini opera quae supersunt. Ed. L. Cohn et P. Wendland. Vol. I–VII. Berolini, 1962–1963. — Филон Александрийский. О посольстве к Гаю // Иосиф Флавий. О древности иудейского народа или против Апиона. Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю / Пер. О. Л. Левинской. Москва-Иерусалим, 1994.

8. Plinius Secundus Major, Gaius. Histoire naturelle. Introd. de A. Ernout (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–XXXVII. Paris, 1950–1985. — Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве / Пер. с лат., предисл. и примеч. Г. А. Тарояна. М., 1994.

9. Plinius Caecilius Secundus Minor, Gaius. Letters. Texte etabli et trad. par A.-M. Guillemin (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–IV. Paris, 1967–1989. — Письма Плиния Младшего / Пер. с лат. А. И. Доватура, М. Е. Сергеенко и др. Изд. 2е. М., 1984.

10. Seneca, Lucius Annaeus. Ad Marcia de consolatione // Seneca Lucius Anneus. Dialogorum libros XII // L. Annei Senecae opera quae supersunt. Ed. E. Hermes. Vol. I, fasc. I. Lipsiae, 1905.

11. Seneca, Lucius Annaeus. De bieneficiis. Texte etabli et trad. par F. Preche (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–II. Paris, 1972. — Сенека Луций Анней. О благодеяниях // Римские стоики / Пер. П. Краснова, вступ. статья и подготовка текста В. В. Санова. М., 1995.

12. Seneca, Lucius Annaeus. De la clemence. Texte etabli et trad. par F. Preche (текст паралл. на лат. и фр. языках). Ed. 3. Paris, 1967.

13. Seneca, Lucius Annaeus. L. Annaei Senecae ad Lucilium epistulae morales. Recogn. et adnotatione critica instruxit L. D. Reynolds. Vol. I–II. Repr. Oxonii, 1978–1980. — Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луциллию / Пер. и прим. С. А. Ошерова, отв. ред. М. Л. Гаспаров. М., 1993.

14. Seneca, Lucius Annaeus. Octavia // Seneca lucius Annaeus. Tragedies (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–III. Paris, 1982–1999. -Луций Анней Сенека. Октавия // Луций Анней Сенека. Трагедии / Пер. с лат. С. А. Ошерова. М., 1983.

15. Seneca, Lucius Annaeus. Phiestus // Seneca lucius Annaeus. Tragedies (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–III. Paris, 1982–1999. — Луций Анней Сенека. Фиест // Луций Анней Сенека. Трагедии / Пер. с лат. С. А. Ошерова. М., 1983.

16. Strabo. Geographie. Introd. par. G. Aujae et F. Lassevre. Texte etabli et. trad. par G. Aujae (текст паралл. на греч. и фр. языках). Vol. I–IX. Paris, 1969–1981. — Страбон. География / Пер. Г. А. Стратановского М., 1994.

17. Suetonius Tranquillus, Gaius. Vies des douze Caesars. Texte etabli et trad. par H. Aliloud (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–III. Paris, 1989–1993. — Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей / Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1990.

18. Tacitus, Publius Cornelius. De vita et more Cn. Julii Agricolae // Tacitus, Publius Cornelius. Opera minora. Recogn. brevique adnotatione instruxerunt M. Witterbotton et R. M. Ogilvie. Oxonii, 1975. — Корнелий Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы // Корнелий Тацит. Сочинения. Т. I / Пер. с лат. А. С. Бобовича. М., 1993.

19. Tacitus, Publius Cornelius. Annales // Cornelii Taciti libri qui supersunt. Iterum ed. E. Koestermann. Vol. I. Lipsiae, 1965. — Корнелий Тацит. Анналы // Корнелий Тацит. Сочинения. Т. I / Пер. А. С. Бобовича, М., 1993.

20. Tacitus, Publius Cornelius. De oratoribus // Tacitus, Publius Cornelius. Opera minora. Recogn. brevique adnotatione instruxerunt M. Witterbotton et R. M. Ogilvie. Oxonii, 1975. — Корнелий Тацит. Диалог об ораторах // Корнелий Тацит. Сочинения. Т. I / Пер. А. С. Бобовича, М., 1993.

21. Tacitus, Publius Cornelius. Historia // Cornelii Taciti libri qui supersunt. Iterum ed. E. Koestermann. Vol. II. Lipsiae, 1969. — Корнелий Тацит. История // Корнелий Тацит. Сочинения. Т. II / Пер. Г. С. Кнабе. М., 1993.

22. Valerius Maximus. Fatcis et dictis memorables. Texte etabli et trad. par R. Combes (текст паралл. на лат. и фр. языках). Vol. I–III. Paris, 1995–1997.

23. Velleius Paterculus, Gaius. C. Vellei Paterculi ex historiae Romanae libris duobus quae supersunt. Post C. Halmium iterum edidit G. Stegman. Lipsiae, 1933. — Веллей Патеркул. Римская история //Три малых римских историка / Пер. А. И. Немировского и М. Ф. Дашковой. М., 1996.

24. Victor, Sextus Aurelius. Abrege des Cesars. Texte etabli, trad. et commentee par M. Festy (текст паралл. на лат. и фр. языках). Paris, 1999. — Аврелий Виктор. О Цезарях / Пер. с лат. В. С. Соколова // Римские историки IV века. М., 1997.

II. Научная литература
25. Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской Империи. М., 1995.

26. Бартошек М. Римское право. Определения, понятия, термины. М., 1989.

27. Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Т. I–II. М., 1966.

28. Бокщанин А. Г. Социальный кризис Римской империи в I в. н. э. М., 1954.

29. Болтинская Л. В. Выступления паннонских и германских легионов в период правления Тиберия // Из истории Древнего мира и Средних веков. Красноярск, 1967. С. 3–26.

30. Болтинская Л. В. Положение солдат римских легионов в период правления династии Юлиев-Клавдиев // Вопросы всеобщей истории. Вып. 4. Красноярск, 1967. С. 27–51.

31. Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II / Пер. с фр. В. Я Яковлева. СПб., 1993.

32. Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М., Киев, 1994.

33. Виллемс П. Римское государственное право. Киев, 1890;

34. Виппер Р. Ю. Очерки истории Римской империи. (2е изд.) Берлин, 1923.

35. Виппер Р. Ю. Этические и религиозные воззрения Сенеки // ВДИ. 1948. № 1. С. 14–35.

36. Гаспаров М. Л. Новая зарубежная литература о Таците и Светонии // ВДИ. 1964, № 1. С. 176–191.

37. Герье В. И. Август и установление империи // Вестник Европы. 1877, № 6–8.

38. Гиббон Эд. История упадка и разрушения Великой Римской Империи. Т. I. М., 1997.

39. Грант М. Двенадцать Цезарей. М., 1998.

40. Гревс И. М. Тацит. М.-Л., 1946.

41. Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I–I. СПб., 1900–1901.

42. Дидро Д. История в "Энциклопедии" Дидро и Д' Аламбера / Пер. и прим. Н. В. Ревуненковой. Л., 1978.

43. Драгоманов М. П. Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит. Ч. I–II. Киев, 1869.

44. Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864.

45. Дуров В. Поэт золотой середины // Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб., 1993.

46. Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–162.

47. Егоров А. Б. Принципат Домициана. Историческая традиция и особенности политического развития // Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Сборник научных статей. Ставрополь, 1999. С. 136–149.

48. Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985.

49. Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1991.

50. Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Автореф. дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1992.

51. Елагина А. А. Тацит и его историческая концепция. Автореф. дисс… кан-та ист. наук. Казань, 1984.

52. Игер О. История Рима. СПб., 1876.

53. История Древнего Рима. Под ред. проф. В. И. Кузищина. М., 1981.

54. Кнабе Г. С. 1) Multi bonique pauci et validi в римском сенате эпохи Нерона и Флавиев // ВДИ. 1970, № 3. С. 63–85.

55. Кнабе Г. С. К биографии Тацита // ВДИ. 1978, № 2. С. 111–130.

56. Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней Империи. Автореф. дисс… д-ра ист. наук. М., 1983. С. 20–25.

57. Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I — начало II вв.). Дисс… д-ра ист. наук. Л., 1982.

58. Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. М., 1981.

59. Кнабе Г. С. Понимание культуры в Древнем Риме и ранний Тацит // АН СССР, Институт философии. История философии и вопросы культуры. М., 1975. С. 62–130.

60. Кнабе Г. С. Римская биография и "Жизнеописание Агриколы" Тацита // ВДИ. 1980, № 4. С. 53–73.

61. Кнабе Г. С. Римский гражданин Корнелий Тацит // АН СССР, Институт мировой лит-ры им. А. М. Горького. Античность и современность. М., 1972. С. 340–351.

62. Ковалёв С. И. История Рима. (изд. 2е) Л., 1986.

63. Коллингвуд Р. Д. Идея истории // Идея истории. Автобиография / Пер. с англ. М., 1980.

64. Кудрявцева Т. В. Чрезвычайные полномочия полководцев как источник формирования императорской власти в Риме. Диссертация… канд-та ист. наук. Л., 1990.

65. Машкин Н. А. История Рима. М., 1947.

66. Машкин Н. А. Принципат Августа. М.-Л., 1949.

67. Межерицкий Я. Ю. "Республиканская монархия". Метаморфозы идеологии и политики принципата Августа. М., 1994.

68. Мерчинг Г. Император Тиберий. Варшава, 1881.

69. Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888.

70. Модестов В. И. Тацит и его сочинения. СПб., 1864.

71. Моммзен Т. История Рима. Т. V. СПб, 1995.

72. Нажотт Э. История латинской литературы. М., 1914.

73. Немировский А. И. и Дашкова М. Ф. "Римская история" Веллея Патеркула. Воронеж, 1985.

74. Немировский А. И. Три малых римских историка // Малые римские историки. СПб., 1996.

75. Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. Т. I–II. Харьков, 1906.

76. Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1910.

77. Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения // Пер. с 4ого нем. изд. СПб., 1910.

78. Нони Д. Калигула. Ростов-на-Дону, 1998.

79. Ошеров С. А. Сенека. От Рима к миру // Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луциллию. М., 1977. С. 324–352.

80. Ошеров С. А. Сенека — драматург // Луций Анней Сенека. Трагедии. М., 1983. С. 351–381.

81. Покровский М. М. История римской литературы. М.-Л., 1942.

82. Покровский М. М. Толкование трактата Цицерона "De re publica". М., 1913.

83. Портнягина И. П. Delatores в Римской империи: судебная практика и общественное отношение // Античный мир. Проблемы истории и культуры. Сборник научных статей к 65-летию со дня рождения проф. Э. Д. Фрололва. СПб., 1998. С. 309–323.

84. Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс… кан-та ист. наук. Л., 1983.

85. Ростовцев М. И. Рождение Римской Империи. Пг., 1918.

86. Сергеев В. С. Очерки по истории Древнего Рима. Л., 1938.

87. Сергеев В. С. Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79–94.

88. Сергеев Д. Д. Представление о государстве и государственной власти римских писателей эпохи Августа // Античный мир. Сборник научных статей к 65-летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 294–308.

89. Соболевский С. И. и Грабарь-Пассек Н. Е. История римской литературы. Т. I–II. М., 1962.

90. Тарн В. В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949.

91. Тома Э. Рим и Империя в первые века новой истории. СПб., 1899.

92. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965.

93. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

94. Фаминский В. Религиозно-нравственные воззрения Л. Аннея Сенеки (Философа) и их отношения к христианству. Киев, 1906.

95. Ферреро Г. Величие и падение Рима. Т. I–II. СПб., 1998.

96. Фролов Э. Д. Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979.

97. Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1986.

98. Циркин. Ю. Б. Древняя Испания. М., 2000.

99. Шифман И. Ш. Цезарь Август. М., 1990.

100. Alfoldy G. La politique provinciale de Tibere // Latomus. XXIV, 1956. P. 824–848.

101. Allen W. The death of Agrippa Postumus // TAPhA. Vol. LXXVII, 1947. P. 131–139.

102. Allison J. E. & Cloud J. D. The lex Julia majestatis // Latomus. Vol. XXI, 1962. P. 711–131.

103. Atkinson T. Constitutional and legal aspects of the trials of Marcus Primus and Varro Murena // Historia. Bd. IX, 1960. S. 459–472.

104. Baldson J. P. V. D. The principates of Tiberius and Gajus // ANRW. Bd. II, T. II, 1975. S. 86–94.

105. Balsdon J. P. V. D. The "Murder" of Drusus, son of Tiberius // ClQ. New Ser. Vol. I, 1951. P. 75.

106. Bauman R. A. Impietas in principem. Munchen, 1974.

107. Bauman R. A. Tiberius and Murena // Historia. Bd. XV, 1966. S. 420–431.

108. Bernario H. W. Arcanus in Tacitus // Rheinischen Museum. Bd. CVI, 1963. S. 356–362.

109. Bernario H. W. Recent work on Tacitus (1974–1983) // ClW. Vol. LXXX, 1986. P. 78–152.

110. Bernario H. W. Tacitus and the Principate // ClJ. Vol. LX, 1964 /65. P. 97–106.

111. Beranger J. Recherches sur l' aspect ideologique du principat // Schweizerishe beitrage zur Altertumswissenschaft. Basel, 1953. Hf. VI.

112. Bernolli J. J. Uber den Character des Kaisers Tiberius. Basel, 1859.

113. Bingel J. Seneca und die Dichtung. Heidelberg, 1974.

114. Bird H. W. L. Aelius Sejanus and his Political Significance // Latomus, Vol. XXVIII, 1969. P. 61–98.

115. Bird H. W. L. Aelius Sejanus: Further Observation // Latomus, Vol. XXIX, 1970. P. 1046–1050.

116. Bleickem J. Senatsgericht und Kaisergericht. Goettingen, 1962.

117. Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 1–16.

118. Boissier G. Tacite. 2e ed. Paris, 1904.

119. Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 603–652.

120. Chilton C. W. The Roman law of treason under early principate // JRS. Vol. XLV, 1955. P. 73–81.

121. Cowell J. R. The Revolution of Ancient Rome. Oxford, 1968.

122. Daly L. Augustus and the murder of Varro Murena (cos. 23 B. C.) // Klio. Bd. LXVI, 1984. S. 157–169.

123. Dessau H. Geschichte der Roemischen Kaiserszeit. Bd. I–II. Berlin, 1928–1930.

124. Detweiler R. Historical perspective on the death of Agrippa Postumus // CJ. Vol. LXV, 1970. P. 289–295.

125. Donne W. B. Tacitus. Edinburg & London, 1873.

126. Dorey T. A. "Agricola" and "Germania" // Dorey T. A., Burn A. R., Costa C. D. N., ets. Tacitus. London, 1969. P. 1–18.

127. Dorey T. A. Agricola and Domitian // G&R. 2nd Ser. Vol. VII, 1960. P. 66–73.

128. Downey G. R. "Tiberiana" // ANRW. T. II, Bd. II, 1975.

129. Dudly D. R. The World of Tacitus. London, 1968.

130. Eisenhhult W. Der Tod des Tiberius Sonnes Drusus // Museum Helveticum. Vol. VII, 1950. P. 123–128.

131. Fabia Ph. La carriere senatoriale de Tacite // Journal des savants. Vol. V, 1926. P. 194–207.

132. Fabia Ph. Les sources de Tacite dans les "Histoires" et les "Annales". Paris, 1893.

133. Fabia Ph. Wuillemier P. Tacite. L' home et l' oeure. Paris, 1949.

134. Freytag L. Tiberius und Tacitus. Berlin, 1867.

135. Fritz K. von. Tacitus, Agricola, Domitian and the problem of the Principate // ClPh. Vol. LII, 1957. P. 73–97.

136. Furneaux M. The Annals of Tacitus. Vol. I–II. Oxford, 1896.

137. Guff P. S. Tacitus' Annales I, 72 // ClR. Vol. XIV, 1964. P. 136–139.

138. Gage J. Les classes sociales dans l'empire romaine. Paris, 1964.

139. Gardthausen V. Augustus und seine Zeit. Bd. I–V. Berlin, 1891–1904.

140. Gelzer M. Julius (Tiberius) // RE. Bd. X, 1917. Sp. 478–535.

141. Gollub W. Tiberius. Munchen, 1959.

142. Goodyear F. R. D. Tacitus. Oxford, 1970.

143. Grant M. Aspects of the principate of Tiberius. New York, 1950.

144. Grant M. From imperium to auctoritas. Cambridge, 1946.

145. Grant M. Greek and Roman historians: information and misinformation. London, New York, 1995.

146. Hammond M. The Augustan Principate in theory and practice during the Julio-Claudian period. Cambridge Mass., 1933.

147. Hanslik R. Tiberius // Kleine Pauli. Bd. V, 1975. Sp. 813–818.

148. Heinze R. Auctoritas // Hermes. Bd. LX, 1926. S. 348–349.

149. Hennig D. L. Aelius Sejanus. Untersuhungen zur Regierung des Tiberius. Munchen, 1975.

150. Herzog E. Geschichte und System der Roemischen Staats. Leipzig, 1884–1891.

151. Holleman A. W. J. Tacitus — Tiberius — Respublica // Hermeneus. Bd. XXXVIII, 1966. S. 98-107.

152. Inge W. R. Society in Rome under the Caesars. London, 1888.

153. Jens W. Libertas bei Tacitus // Hermes. Bd. LXXXIV, 1956. S. 331–352.

154. Joannis Miltoni Angli defensio, pro populo Anglicano, contra Claudii Anonymi, alias Salmassii defensionem regiam // Claudii Salmassii defensio regia, pro Carolo I Rege Angliae et Joannis Miltoni defensio, pro populo Anglicano… Londini, 1651.

155. Karlowa O. Roemische Rechtsgeschichte. Bd. I–II. Berlin, 1885.

156. Kienast D. Nerva und das Kaisertums Traianus // Historia. Bd. XVII, 1963. S. 51–71.

157. Klingner F. Tacitus uber Augustus und Tiberius. Interpretationen zur Eingang der Annalen. Munchen, 1954.

158. Klingner F. Tacitus und die Geschichtsschriber des ersten Jh. N. Chr. // Museum Helveticum. Bd. XV, 1958. S. 194–206.

159. Klingner F. Tacitus // Klingner F. Roemische Geisteswelt. 3 Aufl. Munchen, 1956. S. 451–471.

160. Khoche U. Zur Beudeitung des Kaiser Tiberius durch Tacitus // Gymnasium. Bd. LXX, 1963. S. 221–226.

161. Koestermann E. Der Sturz Sejans // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350–373.

162. Koestermann E. Die Feldzuge des Germanicus 14–16 n. Chr. // Historia. Bd. VII, 1957. S. 429–478.

163. Koestermann E. Die Majestatprozesse unter Tiberius // Historia. Bd. V, 1955. S. 72-106.

164. Koestermann E. Die Mission des Germanicus in Orient // Historia. Bd. VIII, 1958. S. 331–375.

165. Koestermann E. Tacitus und Transpadana // Athenaeum. Bd. XLIII, 1965. S. 200ff.

166. Kokkinos N. Antonia Augusta: Portrait of the Great Roman Lady. London, New-York, 1992.

167. Kornemann E. Das Prinzipat des Tiberius und der "Genius Senatus". Munchen, 1947.

168. Kornemann E. Tiberius. Stuttgart, 1960.

169. Last X. Imperium majus, a note // JRS. Vol. XXXVII, 1947. P. 157–164.

170. Laugier J. L. Tacite. Paris, 1969.

171. Levick B. Abdication of Agrippa Postumus // Historia. Bd. XXI, 1972. P. 674–697.

172. Levick B. Poena legis majestatis // Historia. Bd. XXVIII, 1979. S. 361–373.

173. Levick B. Tiberius the politician. London, 1976.

174. Libeschutz W. The Theme of liberty in the "Agricola" of Tacitus // ClQ. Vol. XVI, 1966. P. 126–129.

175. Lo Cassio E. State and coinage in the late Republic and early Empire // JRS, LXXI, 1981. P. 85–86.

176. McMullen R. Enemies of the Roman order. Cambridge, Harvard, 1967.

177. Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931.

178. Mason E. Tiberius. New York, 1960.

179. Meissner E. Sejan, Tiberius und die Nachfolge im Prinzipat. Erlangen, 1968.

180. Memoirs du prince de Taleyrand. Vol. I. Paris, 1891.

181. Mendell. Cl. W. Tacitus. The Man and his work. London, New Haven, 1957.

182. Merivale Ch. A History of the Romans under the Empire. Vol. I–VIII. London, 1865.

183. Meyer Ed. Caesars Monarchie und das Principat des Pompeius. Innere Geschichte Roms vom 66 bis 44. Stuttgart und Berlin, 1919.

184. Michel A. Tacite et destieu de l? Empire. Paris, 1966.

185. Millar F. The Emperor, the senate and the provinces // JRS. Vol. LVI, 1966. P. 156–166.

186. Millar F. The Roman empire and its neighbours. London, 1966.

187. Miller N. P. Dramatic speech in Tacitus // AJPh. Vol. LXXXV, 1964. P. 279–296.

188. Miller N. P. Style and content in Tacitus // Dorey T. A., Burn A. R., Costa C. D. N., ets. Tacitus. London, 1969. P. 98–116.

189. Miller N. P. Tiberius speaks. An Examination of the utterances ascribed to him in the "Annals" of Tacitus // AJPh. Vol. LXXXIX, 1968. P. 1–19.

190. Mipsulet Cl. Les institutions politiques des Romains. Vol. II. Paris, 1883.

191. Momigliano A. The Classical foundations of modern historiography. Los Angeles, Oxford, 1990.

192. Mommsen Th. Cornelius Tacitus und Cluvius Rufus // Hermes. Bd. IV, 1870. S. 295–325.

193. Mommsen Th. Roemische Staatsrecht. Bd. I–II. Leipzig, 1887.

194. Muller J. Kritische und exegetische Studien zu Tacitus. Wien, 1912.

195. Paratore E. Tacito. Milano, 1951.

196. Pekary T. Tiberius und Tempel Concordia im Rom // Roemissche Mitteilungen. Bd. LXXIV /LXXV, 1966 /67. S. 105–133.

197. Pernice G. Seneca morale. Tortona, 1964.

198. Pippidi D. Autour de Tibere. Bucuresti, 1944.

199. Plecket H. W. Domitian, the Senate and the Provinces // Mnemosyne. New Ser. Vol. XIV, 1961. P. 296–315.

200. Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen des Prinzipats. Munchen, 1937.

201. Ritter J. Die taciteische Charakterzeichunng des Tiberius. Rudolfstadt, 1895.

202. Rodewald C. Money in the age of Tiberius. Manchester, 1976.

203. Rogers R. S. A Group of Domitian's treason trials // ClPh. Vol. LV, 1960. P. 19–31.

204. Rogers R. S. Criminal trials and criminal legislation under Tiberius. Middletown, 1935.

205. Rogers R. S. Tacitian pattern in narrating treason trials // TAPhA. Vol. LXXXIII, 1962. P. 279–317.

206. Rogers R. S. The case of Cremutius Cordus // TAPhA. Vol. XCVI, 1965. P. 359ff.

207. Rogers R. S. Treason in the early Empire // JRS. Vol. XLIX, 1959. P. 90–94.

208. Rostovtyeff M. J. A History of the Ancient world. Vol. II. Oxford, 1928.

209. Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. (2nd edition) London, 1930.

210. Salmon E. T. A History of the Roman world from 30 B. C. to A. D. 138. London, 1957.

211. Schiller H. Geschichte der roemischen Kaiserzeit. Bd. I–II. Gotha, 1883.

212. Seager R. Lex Varia de majestate // Historia. Bd. XVI, 1967. S. 37–43.

213. Seager R. Tiberius. London, 1972.

214. Sealy R. The Political Attachments of L. Aelius Sejanus // Phoenix. Vol. XV, 1961. P. 97–114.

215. Seneca / Ed. By C. D. N. Costa. London, Boston, 1974. Sorensen V. Seneca: Ein Humanist an Neros Hof. Munchen, 1985.

216. Shotter D. C. A. Ea simulacra libertatis // Latomus. Vol. XXV, 1966. P. 265–271.

217. Shotter D. C. A. Election under Tiberius // CIQ. New Ser. Vol. XVI, 1966. P. 321–332.

218. Shotter D. C. A. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. 44–52.

219. Shotter D. C. A. The trial of C. Junius Silanus // CPh. Vol. LXXII, 1972. P. 126–131.

220. Shotter D. C. A. The trial of C. Silius // Latomus. Vol. XXVI, 1967. P. 712–716.

221. Shotter D. C. A. The trial of Clutorius Priscus // CR. Vol. XVI, 1969. P. 14–18.

222. Shotter D. C. A. The trial of M. Scribonius Libo Drusus // Historia. Bd. XXI, 1972. S. 88–98.

223. Shotter D. C. A. Tiberius and the spirit of Augustus // G&R. Vol. XIII, 1966.

224. Shotter D. C. A. Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida // Historia. Bd. XV, 1966. S. 312–317.

225. Shotter D. S. A. Tacitus, Tiberius and Germanicus // Historia. Bd. XVII, 1968. S. 194–214.

226. Sivers G. R. Tacitus und Tiberius. Hamburg, 1851.

227. Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942.

228. Stahr A. Tiberius. Leben, Regierung, Charakter. 2 Aufl. Berlin, 1873.

229. Starr Ch. G. Civilization and the Caesars. The intellectual revolution in the Roman Empire. New-York, 1954.

230. Steidle W. Tacitusprobleme // Museum Helveticum. Vol. XXII, 1965. S. 81-114.

231. Stockton D. Primus and Murena // Historia. Bd. XIV, 1965. S. 18–40.

232. Strachan-Davidson. J. L. Problems of the Roman law. Vol. I–II. Oxford, 1921.

233. Sutherland C. H. V. Roman history and coinage 44 B. C. - A. D. 69. Oxford, 1987.

234. Sutherland C. H. V. Two "virtutes" of Tiberius: a numismatic contribution to the history of his reign // JRS. Vol. XXVIII, 1938. P. 129–140.

235. Syme R. M. Vinicius (cos. 19 B. C.) // Danubian Papers. Bucarest, 1971. P. 32–33.

236. Syme R. Mendacity in Velleius // AJPh. Vol. CLX, 1978. P. 45–63.

237. Syme R. Obituaries in Tacitus // Syme R. Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 87–97.

238. Syme R. Senator as historian // Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 1–10.

239. Syme R. Tacitus. Vol. I–II. Oxford, 1958.

240. Syme R. The political opinion of Tacitus // Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 121–140.

241. Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939.

242. Szaivet W. Die Munzpragung der Kaiser Tiberius und Gaius (Caligula) // MIR. Bd. XIII, Wien, 1984.

243. Tanner R. G. Tacitus and Principate // G&R. 2nd Ser. Vol. XVI, 1969. P. 94–99.

244. Taub H. W. Agricolas' refusal of governorship // ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 253–259.

245. Thierry A. Tableau de l?empire romain. Paris, 1862.

246. Timpe D. Untersuchungen zur Kontinuitat des fruhen Prinzipats. Wiesbaden, 1962.

247. Tompson A. A History of historical writing. Vol. I–II. New York, 1942.

248. Traub H. W. Agricolas' refusal of a governorship (Tac. Agr., 43, 3) // ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 255–257.

249. Vissher F. de. La caduta di Sejano eil suo macchinatore Macrone // Rivista di cultura classica et medioevale. Vol. II, 1960. P. 245–257.

250. Walker B. The Annals of Tacitus. A Study in the writing of history. Manchester, 1952.

251. Waters K. The Reign of Trajan and its place in the contemporary scholarship // ANRW. Bd. III. P. 385–391.

252. Urban R. Histoische Untersuchungen zum Domitianbild des Tacitus. Munchen, 1971.

253. Waters K. Trajanus Domitiani Continuator // AJPh. Vol. XC, 1969. P. 385–404.

254. Wellesley K. Tacitus as a military historian // Tacitus. Ed. T. A. Dorey. London, 1969.

255. Wickert L. Neue Forschungen zur roemische Prinzipatus // ANRW. Bd. II. T. 1. New-York, Berlin, 1974. S. 1-76.

256. Wickert L. Princeps (civitatis) // RE. Bd. XXII, Stuttgart. 1954. Sp. 2295–2296.

257. Wiessen D. Isdem artibus victus est. Tacitus Annales, IV, 1, 3 // Mnemosyne. 4th ser. Vol. XXIII, 1970. P. 402–407.

258. Woodman A. Question of date, genre and style of Vellius Paterculus // ClQ. 1975, Vol. XXV. P. 296ff.

259. Woodman A. Vellius Paterculus: The Tiberian and Augustian Narrative. Cambridge, 1977.

260. Woodman A. Vellius Paterculus // Kraus C. S. & Woodman A. J. Latin historians. Oxford, 1997. P. 83–84.


Список сокращений

1. Сборники источников, справочные пособия, общие труды
ANRW. — Aufstieg und Niedergang der romischen Welt. Berlin-New York.

BMC. Emp., I–Coins of the Roman Empire in the British Museum. Vol. I (from Augustus to Vitellius) / Coll. by H. Mattingly. London, 1923.

CAH. — The Cambrige Ancient History. Vol. I–XII. Cambridge, (1923) 1924–1939 (2nd ed., 1970).

CIL. — Corpus inscriptionum latinarum. Vol. I–XVI. Berolini, 1863 sqq.

Cohen — Cohen M. Descripthion historique des medailes frappees sous l'empire romain. 2 ed. Vol. II. Paris, 1882.

Dig. — Digestae Justiniani Augusti // Corpus juris civilis. Vol. II. Recogn. Th. Mommsen, retractavit P. Crueger. Berolini, 1915. — Дигесты Юстиниана / Пер. с лат. И. С. Перетерского // Памятники римского права. М., 1997.

Eckhel — Eckhel J. Doctrina numorum veterum. Ed. 2. Vol. VI. Vienna, 1828.

Ehrenberg — Documents, illustrating the reign of Augustus and Tiberius / Coll. by V. Ehrenberg and A. H. M. Jones. Oxford, 1949.

Kleine Pauli — Der Kleine Pauli. Lexikon der Antike. Bd. I–V. Munchen, 1964–1975.

ILS. — Dessau H. Inscriptiones latinae selectae. Vol. I–III. Berolini, 1892–1916.

MIR., II — Szaivet W. Die Munzpragung der Kaiser Tiberius und Gaius (Caligula) // Moneta Imperii Romani. Bd. II. Wien, 1984.

RE. — Pauly Realencyclopedie der classischen Altertumswissenchaft. Neue Bearbeitung. Stuttgart, 1893-.

RG. — Res gestae divi Augusti // Augustus Gaius Julius Caesar Octavianus. Res gestae et fragmenta. With introd., notes and vocabulary by R. S. Rogers, K. Scott and M. M. Ward. Boston, New-York, 1935. — Деяния Божественного Августа / Пер. с лат. И. Ш. Шифмана // Шифман И. Ш. Цезарь Август. М., 1990.

RIC., I — Roman imperial coinage. Vol. I (from Augustus to Vitellius) / Coll. by H. Mattingly and E. Sydenham. London, 1923.

Rushforth — Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. (2nd edition). London, 1930.

2. Периодические издания
ВДИ. — Вестник древней истории.

AJPh. — American Journal of Philology.

ClJ. — Classical Journal.

ClPh. — Classical Philology.

ClR. — Classical Review.

ClQ. — Classical Quarterly.

ClW. — Classical World.

JRS. — Journal of Roman Studies.

G&R. — Greece and Rome.

TAPhA. — Transactions and Proceedings of the American Philological Association.


Примечания

1

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 103, 108, 129, 220.

(обратно)

2

Mommsen Th. Romische Staatsrecht. Bd. II. Leipzig, 1887. S. 747, 840, 872–873.

(обратно)

3

Ibidem. S. 875.

(обратно)

4

Ibidem. S. 107.

(обратно)

5

Ibidem. S. 754ff. — Его элементами были, в частности, императорский культ и взгляд на принцепса как на dominus (ibidem, 755–763).

(обратно)

6

Karlowa O. Romische Rechtsgeschichte. Bd. I. Berlin, 1885;

Виллемс П. Римское государственное право. Киев, 1890;

Herzog E. Geschichte und System der Romischen Staats. Leipzig, 1884–1891;

Игер О. История Рима. СПб., 1876;

Тома Э. Рим и Империя в первые века новой истории. СПб., 1899;

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1910;

Meyer Ed. Caesars Monarchie und das Principat des Pompeius. Innere Geschichte Roms vom 66 bis 44. Stuttgart-Berlin, 1919.

(обратно)

7

Meyer Ed. Caesars Monarchie… S. 95, 123–125.

(обратно)

8

Ферреро Г. Величие и падение Рима. Т. II. СПб., 1998. С. 404–405, 465.

(обратно)

9

Драгоманов М. П. Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит. Ч. I–II. Киев, 1864;

Герье В. И. Август и установление империи // Вестник Европы. 1877, № 6–8;

Mipsulet Cl. Les institutions politiques des Romains. Vol. II. Paris, 1883;

Виппер Р. Ю. Очерки истории Римской империи. (2е изд.) Берлин, 1923.

(обратно)

10

Gardthausen V. Augustus und seine Zeit. T. II. Bd. I. Hbd. 1. Berlin, 1891–1904. S. 235.

(обратно)

11

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 1–35, 216.

(обратно)

12

Там же. С. 217.

(обратно)

13

Там же. С. 248–249.

(обратно)

14

Там же. С. 218.

(обратно)

15

Там же. С. 220.

(обратно)

16

Там же. С. 242.

(обратно)

17

Ростовцев М. И.

1) Рождение Римской Империи. Пг., 1918. С. 128–130;

2) A History of the Ancient world. Vol. II. Oxford, 1928, P. 181.

(обратно)

18

Rostovtseff M. J. A History… Vol. II. P. 179–181, 190.

(обратно)

19

CAH. Vol. X, 1934. P. 587, 589 f.

(обратно)

20

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen des Prinzipats. Munchen, 1937. S. 22–32.

(обратно)

21

Ibidem. S. 40–43, 68–70.

(обратно)

22

Ibidem. S. 120–123.

(обратно)

23

Ibidem. S. 174–175.

(обратно)

24

Ibidem. S. 132–133.

(обратно)

25

Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 490.

(обратно)

26

Ibidem. P. 338.

(обратно)

27

Ibidem. P. 322, 346.

(обратно)

28

Ibidem. P. 516.

(обратно)

29

Роль военных диктатур эпохи Гражданских войн в процессе генезиса императорской власти была впоследствии подробно проанализирована в диссертации Т. В. Кудрявцевой: Чрезвычайные полномочия полководцев как источник формирования императорской власти в Риме. Дисс… канд-та ист. наук. Л., 1990.

(обратно)

30

Машкин Н. А. Принципат Августа. М.-Л., 1949. С. 400–401.

(обратно)

31

Там же. С. 606.

(обратно)

32

Wickert L. Neue Forschungen zur romische Prinzipatus // ANRW. Bd. II. T. 1. New-York, Berlin, 1974. S. 1-76.

(обратно)

33

Wickert L. Princeps (civitatis) // RE. Bd. XXII, Stuttgart, 1954. Sp. 2295–2296.

(обратно)

34

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней Империи. Автореф. дисс… д-ра ист. наук. М., 1983. С. 20–25.

(обратно)

35

Егоров А. Б.

1). Рим на грани эпох. С. 103, 218;

2). Становление и развитие системы принципата. Дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1991. С. 275.

(обратно)

36

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 129, 150.

(обратно)

37

Там же. С. 217слл.

(обратно)

38

Mommsen Th. Romische Staatsrecht… S. 840, 872–873. — Последующая историография усвоила этот тезис Моммзена, и в работах по принципату он стал, практически, общим местом.

(обратно)

39

Егоров А. Б.

1) Становление и развитие системы принципата. Дисс… С. 430–431;

2) Становление и развитие системы принципата. Автореф. дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1992. С. 32.

(обратно)

40

Ростовцев М. И.

1) Рождение Римской Империи… С. 128–130;

2) A History… Vol. II. P. 181; CAH. Vol. X. P. 587, 589f;

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen… S. 132–133;

Syme R. The Roman revolution. P. 516–518;

Wickert L.

1) Princeps… Sp. 2295–2296;

2) Neue Forschungen… S. 76.

(обратно)

41

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen… S. 132–133;

Cowell J. R. The Revolution of Ancient Rome. Oxford, 1968. P. 174–179.

(обратно)

42

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 221.

(обратно)

43

Там же. С. 221–222.

(обратно)

44

Тарн В. В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949. С. 64–67.

(обратно)

45

Фролов Э. Д. Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979. С. 157.

(обратно)

46

Характеризуя государственную деятельность Дионисия Старшего, Э. Д. Фролов указывает, что сделанное им следует рассматривать лишь как приступ к созданию правильной державной организации, хотя и весьма успешный (Там же. С. 155).

(обратно)

47

Там же. С. 5–8.

(обратно)

48

Ковалёв С. И. История Рима. Л. 1986. С. 529, 535;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 203.

(обратно)

49

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I — начало II вв.). Дисс… д-ра ист. наук. Л., 1982. С. 72–73.

(обратно)

50

Подробнее об этом см.: Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1986. С. 95, 100, 102–103, 111–113, 242, 244–246.

(обратно)

51

Там же. С. 70 слл.

(обратно)

52

Значение постепенно складывающегося в эпоху Августа и его преемников средиземноморского единства подчеркивают, в частности, авторы соответствующего раздела "Кембриджской древней истории" С. Кук, Д. Литт, Ф. Эдкок, М. Чарльсуорт (CAH. Vol. X. P. 589ff).

(обратно)

53

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 222.

(обратно)

54

Сергеев В. С. Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79–94;

Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–162. — Впрочем, во многих работах по римской истории более общего характера, вышедших из под пера отечественных учёных, принципату Тиберия отведено достойное место, что несколько компенсирует почти полное отсутствие специальной литературы.

(обратно)

55

О нём см. главу I.

(обратно)

56

Немировский А. И. и Дашкова М. Ф. "Римская история" Веллея Патеркула. Воронеж, 1985. С. 29;

Немировский А. И. Три малых римских историка // Малые римские историки. СПб., 1996. С. 248.

(обратно)

57

Далее все даты, кроме отмеченных особо, новой эры.

(обратно)

58

Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. С. 570–576;

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 377–378;

Syme R.

1) The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 393;

2) Tacitus. Oxford, 1958. Vol. II. P. 570–571;

3) Mendacity in Velleius // AJPh. Vol. CLX, 1978. P. 45–63.

(обратно)

59

Нажотт Э. История латинской литературы. М., 1914. С. 540;

Woodman A.

1) Question of date, genre and style of Vellius Paterculus // ClQ. 1975, Vol. XXV. P. 296ff;

2) Vellius Paterculus: The Tiberian and Augustian Narrative. Cambridge, 1977. P. 10, 32;

3) Vellius Paterculus // Kraus C. S. & Woodman A. J. Latin historians. Oxford, 1997. P. 83–84;

Gooodyear F. R. D. History and biography // The Cambridge history of classical literature. Vol. II, 1982. P. 640–641;

Немировский А. И. Три малых римских историка. С. 250–252, 261–263.

(обратно)

60

Егоров А. Б.

1) Рим на грани эпох. С. 130;

2) Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–168.

(обратно)

61

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 368.

(обратно)

62

Соболевский С. И. и Грабарь-Пассек Н. Е. Веллей Патеркул // История римской литературы. Т. II. М., 1962. С. 35–41.

(обратно)

63

Downey G. R. "Tiberiana" // ANRW. T. II, Bd. II, 1975. S. 98.

(обратно)

64

Sutherland C. H. V. Two "virtutes" of Tiberius: a numismatic contribution to the history of his reign // JRS. Vol. XXVIII, 1938. P. 129–140.

(обратно)

65

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 378–381;

Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 470.

(обратно)

66

О провинциальной политике Тиберия см.: Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 134–159;

CAH. Vol. X. P. 643–652;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 184–214, 233–251;

Millar F. The Emperor, the senate and the provinces // JRS. Vol. LVI, 1966. P. 156–166. — Несколько иную точку зрения см.: Alfoldy G. La politique provinciale de Tibere // Latomus. XXIV, 1956. P. 824–848. — Автор указывает, что, хотя Тиберий был, в общем-то, благоразумным и предусмотрительным правителем, далеко не во всех случаях он оказывался способен проводить избранный политический курс с достаточной последовательностью.

(обратно)

67

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II / Пер. с фр. В. Я Яковлева. СПб., 1993. С. 31.

(обратно)

68

Работа над "тибериевыми" книгами "Анналов" была закончена Тацитом приблизительно к 114 /115 г. (Кнабе Г.С. Корнелий Тацит. М., 1981. С. 172).

(обратно)

69

Общая тенденция современной историографии заключается в том, чтобы реабилитировать Тиберия как политика и государственного деятеля. По этому поводу см.: Downey G. "Tiberiana". S. 121ff. Обзор важнейших проблем, связанных с характеристикой Тиберия у Тацита, и основной литературы вопроса смотрите во введении к немецкому переводу "Анналов" Э. Кёстерманна: Cornelius Tacitus. Annalen. Bd. I. Heidelberg, 1963. S. 8-22.

(обратно)

70

Mommsen Th. Cornelius Tacitus und Cluvius Rufus // Hermes. Bd. IV, 1870. S. 295–325.

(обратно)

71

Hanslik R. Tiberius // Kleine Pauli. Bd. V, 1975. Sp. 813–818.

(обратно)

72

Bernario H. W.

1) Arcanus in Tacitus // Rheinische Museum. Bd. CVI, 1963. S. 356–362;

2) Tacitus and the Principate // ClJ. Vol. LX, 1964 /65. P. 97–106.

(обратно)

73

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 131.

(обратно)

74

Pippidi D. Autour de Tibere. Bucuresti, 1944. P. 69.

(обратно)

75

Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 781.

(обратно)

76

См.: Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 688–692.

(обратно)

77

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I — начало II вв. н. э.). Дисс… д-ра. ист. наук. Л., 1982. С. 3, 81–83.

(обратно)

78

Там же.

(обратно)

79

Судьба произведений Тацита в Новое время и процесс возникновения научной дискуссии вокруг его литературного наследия не так давно был подробно исследован Г. С. Кнабе. См.: Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима… С. 2–44.

(обратно)

80

Там же. С. 17–24.

(обратно)

81

Там же. С. 24.

(обратно)

82

Joannis Miltoni Angli defensio, pro populo Anglicano, contra Claudii Anonymi, alias Salmassii defensionem regiam // Claudii Salmassii defensio regia, pro Carolo I Rege Angliae et Joannis Miltoni defensio, pro populo Anglicano… Londini, 1651. P. 25–27, 56, 58, 60sqq.

(обратно)

83

Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М., Киев, 1994. С. 91, 419.

(обратно)

84

Дидро Д. История в "Энциклопедии" Дидро и Д' Аламбера / Пер. и прим. Н. В. Ревуненковой. Л., 1978. С. 80.

(обратно)

85

Memoirs du prince de Taleyrand. Vol. I. Paris, 1891. P. 442.

(обратно)

86

Thierry A. Tableau de l?empire romain. Paris, 1862;

Merivale Ch. A History of the Romans under the Empire. Vol. VIII. London, 1865. P. 83–91;

Мерчинг Г. Император Тиберий. Варшава, 1881. С. 7–15;

Драгоманов М. П. Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит. Киев, 1869. С. 350–353;

Gelzer M. Julius (Tiberius) // RE. Bd. X, 1917. Sp. 478–535.

(обратно)

87

В историографии XX века известны попытки применения методов, опробованных на материале тибериевых книг "Анналов", для реабилитации некоторых других римских императоров, и, в частности, — Домициана. Многие исследователи скептически относятся к сообщаемым древними авторами (Тацитом, Плинием Младшим, Дионом Кассием) сведениям о терроре Домициана, подчёркивают преемственность политики последнего Флавия по отношению к его предшественникам (Веспасиану и Титу), отмечают наличие континуитета между эпохой Флавиев и временем первых Антонинов (Нервы и Траяна).

См.: Traub H. W. Agricolas' refusal of a governorship (Tac. Agr., 43, 3) // ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 255–257;

Dorey T. A. Agricola and Domitian // G&R. Sec. Ser. Vol. VII, 1960. P. 66–73;

Rogers R. S. A Group of Domitian's treason trials // ClPh. Vol. LV, 1960. P. 19–31;

Plecket H. W. Domitian, the Senate and the Provinces // Mnemosyne. Vol. XIV. New ser., 1961. P. 296–315;

Kienast D. Nerva und das Kaisertums Traians // Historia. Bd. XVII, 1963. S. 51–71;

Tanner R. G. Tacitus and Principat // G&R. Sec. ser. Vol. XVI, 1969. P. 94–99;

Waters K. 1) Trajanus Domitiani Continuator // AJPh. Vol. XC, 1969. P. 385–404; 2) The Reign of Trajan and its place in the contemporary scholarship // ANRW. Bd. III, 1976. P. 385–391;

Urban R. Histoische Untersuchungen zum Domitianbild des Tacitus. Munchen, 1971.???ее традиционную точку зрения см.: Егоров А. Б. Принципат Домициана. Историческая традиция и особенности политического развития // Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Сборник научных статей. Ставрополь, 1999. С. 136–149.

(обратно)

88

Sivers G. R. Tacitus und Tiberius // Sivers G. R. Studien zur Geschichte der romischen Kaiser. Berlin, 1870. S. 103–104;

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 1–15;

Tompson A. A History of historical writing. Vol. II. New York, 1942. P. 84–87;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 1–12;

Walker B. The Annals of Tacitus. A Study in the writing of history. Manchester, 1952. P. 1–8, 82, 195f;

Fritz K. von. Tacitus, Agricola, Domitian and the problem of the Principate // ClPh. Vol. LII, 1957. P. 73–97;

Rogers R. S. A Group of Domitian's treason trials. P. 19–31.

(обратно)

89

Seager R. Tiberius. London, 1972;

Levick B. Tiberius the politician. London, 1976;

Грант М. Двенадцать Цезарей. М., 1998. С. 16–17;

Grant M. Greek and Roman historians: information and misinformation. London, New York, 1995. P. 41, 43, 50, 62, 83f, 103f.

(обратно)

90

Гревс И. М. Тацит. М.-Л., 1946. С. 176–178, 184;

Syme R. Tacitus. Vol. II. Oxford, 1958. P. 546.

(обратно)

91

Гревс И. М. Тацит. С. 176–178, 184.

(обратно)

92

Елагина А. А. Тацит и его историческая концепция. Автореф. дисс… кан-та ист. наук. Казань, 1984.

(обратно)

93

Mendell. Cl. W. Tacitus. The Man and his work. London, New Haven, 1957. P. 212f;

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 317–320, 428f;

Miller N. P.

1) Dramatic speech in Tacitus // AJPh. Vol. LXXXV, 1964. P. 279–296;

2) Tiberius speaks. An Examination of the utterances ascribed to him in the "Annals" of Tacitus // AJPh. Vol. LXXXIX, 1968. P. 1–19.

(обратно)

94

Гревс И. М. Тацит. С. 142.

(обратно)

95

О них мы можем судить по сохранившимся трагедиям Сенеки. См. ниже.

(обратно)

96

Momigliano A. The Classical foundations of modern historiography. Los Angeles, Oxford, 1990. P. 110ff.

(обратно)

97

О нём см.: Plin. Sec. Epist., III, 4, 4;

Tac. Agr., 45, 1–2, 5;

Histor., IV, 50; Juv. Sat., I, 35.

(обратно)

98

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 430, n. 1.

(обратно)

99

Ibidem.

(обратно)

100

О ней см.: Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 63–72;

Vol. II. P. 621f;

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. С. 64–67.

(обратно)

101

Гревс. И. М. Тацит. С. 176.

(обратно)

102

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 1–15;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 1–12, 162–163;

Walker B. The Annals of Tacitus. A Study in the writing of history. P. 162;

Mendell Cl. W. Tacitus. P. 68–69;

Klingner F. Tacitus und die Geschichtsschreiber des ersten Jh. N. Chr. // Museum Helveticum. Bd. XV, 1958. S. 194–206;

Rogers R. S. A Group of Domitian's treason trials. P. 19–31;

Грант М. Двенадцать Цезарей. С. 103.

(обратно)

103

Немировский А. И. Три малых римских историка. С. 248.

(обратно)

104

Syme R. M. Vinicius (cos. 19 B. C.) // Danubian Papers. Bucarest, 1971. P. 32–33.

(обратно)

105

В честь этого события была отчеканена серия серебряных монет (сестерциев), реверс которых был украшен изображением Тиберия, восседающего на sella curulis и надписью: "CIVITATIBVS ASIAE RESTITVTIS" (BMC. Emp., I, 70ff; RIC., I, 19; MIR., II, 19).

(обратно)

106

Цит. по русскому переводу А. С. Бобовича: Корнелий Тацит. Анналы // Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I. М., 1993. С. 129–130.

(обратно)

107

Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 547–548.

(обратно)

108

Ibidem. Vol. I. P. 58.

(обратно)

109

По мнению некоторых исследователей (И. М. Гревс, Э. Параторе), своего рода гарантией от новых рецидивов "террористического режима" Тацит считал адоптивную систему престолонаследия (см. ниже). Более справедливой, однако, представляется точка зрения Р. Сайма, согласно которому, Тацит не придавал системе престолонаследия особого значения (Syme R. The political opinion of Tacitus // Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 134). Для римского историка важны не отвлечённые политические доктрины, но персоналии, capaces imperii.

(обратно)

110

Принято считать, что Луций Анней Сенека родился в 4 г. до н. э. Следовательно, в год смерти Августа ему было 17–18 лет, и около 40 — в год смерти Тиберия.

О его жизни и творчестве см.: Фаминский В. Религиозно-нравственные воззрения Л. Аннея Сенеки (Философа) и их отношения к христианству. Киев, 1906;

Виппер Р. Ю. Этические и религиозные воззрения Сенеки // ВДИ, 1948, № 1;

Ошеров С. А. 1) Сенека. От Рима к миру // Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., 1977. С. 324–352; 2) Сенека — драматург // Луций Анней Сенека. Трагедии. М., 1983. С. 351–381;

Pernice G. Seneca morale. Tortona, 1964;

Bingel J. Seneca und die Dichtung. Heidelberg, 1974;

Seneca / Ed. By C. D. N. Costa. London, Boston, 1974;

Sorensen V. Seneca: Ein Humanist an Neros Hof. Munchen, 1985.

(обратно)

111

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях. С. 77–78.

(обратно)

112

Покровский М. М. Толкование трактата Цицерона "De re publica". М., 1913. С. 61, 134.

(обратно)

113

Фрагменты трагедий Сенеки цит. по русскому переводу С. А. Ошерова: Луций Анней Сенека. Трагедии. М., 1983. С. 208–209, 211.

(обратно)

114

Цит. по русскому переводу А. С. Бобовича: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I. С. 178–179.

(обратно)

115

Одну показательную в этом плане фразу Нерона сохранил для нас Светоний (Nero, 37). Хотя Тиберий вступил на престол далеко не в столь юном возрасте, как Нерон или Калигула, но и он, в конце концов, поддался действию дурмана ничем не ограниченной власти.

(обратно)

116

Нам кажется, что в творимом римскими императорами (Тиберием, Калигулой, Нероном, Домицианом) произволе, в жестокостях, уничтожающих само понятие "человечности" (Tac. Agr., 2), в разврате, оскорбляющем наши представления о нравственности и моральной норме, нельзя не усмотреть стремление принцепсов продемонстрировать обществу, что власть, которую они олицетворяют, стоит выше всех писаных и не писанных норм, выше законов божеских и человеческих. В условиях I в. н. э., когда республиканские традиции всё ещё продолжали играть заметную роль, подобное нарочитое попрание всех почитаемых в глазах общества установлений и институтов — семьи, традиционной религии, старинных магистратур (в этой связи уместно вспомнить историю с конём Калигулы (Suet., Calig. 55)) — выражало определённую политическую линию. Её суть состояла в том, чтобы сделать императора единственным источником закона и права (ibidem, 34), превратить принципат в монархо-теократическую систему (Suet. Dom., 13).

(обратно)

117

Эти слова, сказанные М. Л. Гаспаровым более 30 лет (Новая зарубежная литература о Таците и Светонии // ВДИ. 1964, № 1. С. 176–191), вдвойне справедливы сегодня. Интерес к творчеству великого римского историка не ослабевал, и в 70-80-ые гг. корпус научных трудов, посвященных Корнелию Тациту, пополнился рядом новых работ. Обзор некоторых из них см.: Benario H. W. Recent work on Tacitus (1974–1983) // ClW. Vol. LXXX, 1986. P. 78–152.

(обратно)

118

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима… С. 2–72.

(обратно)

119

Freytag L. Tiberius und Tacitus. Berlin, 1867;

Ritter J. Die taciteische Charakterzeichung des Tiberius. Rudolfstadt, 1895;

Pippidi D. Autour de Tibere. Bucuresti, 1944;

Klingner F. Tacitus uber Augustus und Tiberius. Interpretationen zur Eingang der Annalen. Munchen, 1954;

Khoche U. Zur Bedeutung de Kaiser Tiberius durch Tacitus // Gymnasium. Bd. LXX, 1963. S. 221–226;

Bernario H. W. Tacitus and the principate // CJ. LX, 1964 /65. P. 97–106.

(обратно)

120

Первое издание книги Г. Р. Зиверса увидело свет в 1851 г. (Sivers G. Tacitus und Tiberius. Hamburg, 1851).

(обратно)

121

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего… С. 45.

(обратно)

122

Bernolli J. J. Uber den Character des Kaisers Tiberius. Basel, 1859;

Thierry A. Tableau de l'empire romain. Paris, 1862;

Stahr A. Tiberius. Leben, Regierung, Charakter. 2 Aufl. Berlin, 1873;

Merivale Ch. History of the Romans under the Empire. Vol. VIII. London, 1865. P. 83–91.

(обратно)

123

Sivers G. R. Tacitus und Tiberius. S. 103.

(обратно)

124

Ibidem. S. 104.

(обратно)

125

Ibidem. S. 55.

(обратно)

126

Ibidem. S. 95.

(обратно)

127

См., например, общую характеристику источников по истории Римской империи во введении к V тому "Истории Рима" Т. Моммзена (История Рима. Т. V. СПб, 1995. С. 9–10). Имя Тацита не упоминается, но ясно, что остриё критики направлено в первую очередь против него.

(обратно)

128

Mommsen Th. Cornelius Tacitus und Cluvius Rufus. S. 295–325.

(обратно)

129

Ibidem. S. 321.

(обратно)

130

Merivale Ch. A History of the Romans under the Empire. Vol. VIII. P. 83–91;

Schiller H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I. Gotha, 1883. S. 139–140.

(обратно)

131

См.: Muller J. Kritische und exegetische Studien zu Tacitus. Wien, 1912;

Gelzer M. Julius (Tiberius). Sp. 478–535.

(обратно)

132

Драгоманов М. П. 1) Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864; 2) Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит.

(обратно)

133

Драгоманов М. П. Император Тиберий. С. 108.

(обратно)

134

Там же. С. 45.

(обратно)

135

Там же. С. 24–25.

(обратно)

136

Там же. С. 38, 108.

(обратно)

137

Donne W. B. Tacitus. Edinburg & London, 1873.

(обратно)

138

Ibidem. P. 186ff.

(обратно)

139

Ibidem. P. 189f.

(обратно)

140

Fabia Ph. Les sources de Tacite dans les "Histoires" et les "Annales". Paris, 1893.

(обратно)

141

Ibidem. P. 105f, 132f, 136–138, 167-170f, 276, 286.

(обратно)

142

Ibidem. P. 266f, 330f.

(обратно)

143

ibidem. P. 287.

(обратно)

144

Sivers G. R. Tacitus und Tiberius. S. 104.

(обратно)

145

Fabia Ph. La carriere senatoriale de Tacite // Journal des savants Vol. V, 1926. P. 194–207;

Fabia Ph. Wuillemier P. Tacite. L' homme et l' oeure. Paris, 1949.

(обратно)

146

Taub H. W. Agricolas' refusal of governorship // ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 253–259;

Dorey T. A.

1) Agricola and Domitian // G&R. 2nd Ser. Vol. VII, 1960. P. 66–73;

2) "Agricola" and "Germania" // Dorey T. A., Burn A. R., Costa C. D. N., ets. Tacitus. London, 1969. P. 1–18 (see especially: P. 4–7ff);

Rogers R. S. A Group of Domitian's treason trials // ClPh. Vol. LV, 1960. P. 19–31;

Tanner R. G. Tacitus and the principate // G&R. 2nd Ser., Vol. XVI, 1969. P. 94–99.

(обратно)

147

Коллингвуд Р. Д. Идея истории // Идея истории. Автобиография / Пер. с англ. М., 1980. С. 38–39.

(обратно)

148

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 1–13.

(обратно)

149

Ibidem. P. 222–229.

(обратно)

150

Ibidem. P. 45, 51, 63–67.

(обратно)

151

Ibidem. P. 114, 167–194, 284–289.

(обратно)

152

Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 630–632, 640–643, 651–652.

(обратно)

153

Grant M. Aspects of the principate of Tiberius. New York, 1950.

(обратно)

154

Grant M. From imperium to auctoritas. Cambridge, 1946.

(обратно)

155

Grant M. Aspects of the prinvcipate… P. 103–104, 134.

(обратно)

156

В этой связи нельзя не отметить влияние, оказанное на развитие исторической науки французской школой "Анналов". Это влияние, естественно, затронуло в первую очередь медиевистику, но и такая, в целом, более консервативная область знания, как наука об античности, не осталась совершенно в стороне от него.

(обратно)

157

Walker B. The "Annals" of Tacitus. Manchester, 1952.

(обратно)

158

Ibidem. P. 1–8ff, 78ff.

(обратно)

159

Ibidem, P. 195–196.

(обратно)

160

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942;

Grant M. Aspects of the principate of Tiberius. New York, 1950;

Mendell Cl. W. Tacitus. The Man and his Work. New Haven, London, 1957.

(обратно)

161

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 148, 222–223.

(обратно)

162

Ibidem. P. 162–163, 179–181.

(обратно)

163

Mendell Cl. W. Tacitus. P. 219–220.

(обратно)

164

Ibidem.

(обратно)

165

Ibidem. P. 221.

(обратно)

166

Ibidem. P. 64–66.

(обратно)

167

Ibidem. P. 66–69.

(обратно)

168

Ibidem. P. 70.

(обратно)

169

Kornemann E. Tiberius. Stuttgart, 1960.

(обратно)

170

Kornemann E. Das Principat des Tiberius und der "Genius Senatus". Munchen, 1947.

(обратно)

171

Kornemann E. Tiberius. S. 109f, 146, 223ff, 246.

(обратно)

172

Seager R. Tiberius. London, 1972. P. 30, 56, 177, 249.

(обратно)

173

Levick B. Tiberius the politician. P. 222–225.

(обратно)

174

Ibidem. P. 225.

(обратно)

175

Shotter D. C. A. Tiberius and the spirit of Augustus // G&R. Vol. XIII, 1966. P. 25.

(обратно)

176

Модестов В. И. Тацит и его сочинения. СПб., 1864. С. II–III;

Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. С. 716–718;

Boissier G. Tacite. 2e ed. Paris, 1904. P. 113–114.

(обратно)

177

Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. С. 716–717.

(обратно)

178

Boissier G. Tacite. Р. 156.

(обратно)

179

Модестов В. И.

1) Тацит и его сочинения. С. 62–63;

2) Лекции по истории римской литературы. С. 701–721;

Boissier G. Tacite. Р. 8.

(обратно)

180

Модестов В. И.

1) Тацит и его сочинения. С. 63;

2) Лекции по истории римской литературы. С. 717;

Boissier G. Tacite. Р. 175.

(обратно)

181

Klingner F. Tacitus // Klingner F. Romische Geisteswelt. 3 Aufl. Munchen, 1956. S. 451–471;

Гревс И. М. Тацит. М.-Л., 1946; Paratore E. Tacito. Milano, 1951;

Syme R. Tacitus. Vol. I–II. Oxford, 1958.

(обратно)

182

Klingner F. Tacitus. S. 453–454.

(обратно)

183

И. М. Гревс критикует Г. Буассье за то, что французский учёный, по его мнению, склонен приписывать Тациту монархические взгляды (Тацит. С. 205). Однако, его интерпретация политических взглядов Корнелия Тацита (см. ниже) оказывается созвучной многим выводам Г. Буассье.

(обратно)

184

Там же. С. 193, 206–207.

(обратно)

185

Там же. С. 194, 207–209, 214.

(обратно)

186

Там же. С. 210–212. Практическим воплощением этой жизненной позиции для Тацита выступает его тесть Гней Юлий Агрикола.

(обратно)

187

Там же. С. 138–139, 217–220.

(обратно)

188

Там же. С. 218–219.

(обратно)

189

Paratore E. Tacito. P. 53–55, 101–104, 106ff.

(обратно)

190

Ibidem. P. 9.

(обратно)

191

Ibidem. P. 60–70, 329–339.

(обратно)

192

Ibidem. P. 446–464, 510, 525–546, 848.

(обратно)

193

Ibidem. P. 628ff.

(обратно)

194

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. V.

(обратно)

195

Ibidem.

(обратно)

196

Ibidem. Vol. I, P. 63; Vol. II, P. 582–584, 611–613;

Syme R. The political opinion of Tacitus // Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 140.

(обратно)

197

Для Р. Сайма, Корнелий Тацит — продолжатель традиции сенаторской историографии, наследник Катона Старшего, Саллюстия и Цицерона (The political opinion…, P. 140). Принадлежность автора к высшему сословию Римской империи наложила сильнейший отпечаток на его сочинения (Syme R. Senator as historian // Ten studies in Tacitus. P. 1–10).

(обратно)

198

Syme R. The political opinion… P. 138–139.

(обратно)

199

Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 549.

(обратно)

200

Syme R. The political opinion… P. 121f.

(обратно)

201

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 28f.

(обратно)

202

Ibidem; Syme R. The political opinion… P. 122.

(обратно)

203

Syme R. Tacitus. Vol. II, P. 548–549.

(обратно)

204

Syme R.

1) Tacitus. Vol. I. P. 207–209;

2) The political opinion… P. 137f. — Эти слова Корнелий Тацит вкладывает в уста Эприя Марцелла, обвинителя Тразеи Пета. В этом, по Р. Сайму, проявляется ирония автора, составляющая одно из характерных свойств Тацита (Ibidem. P. 138f).

(обратно)

205

Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 547–548, 564–565.

(обратно)

206

Syme R. The political opinion… P. 132.

(обратно)

207

Ibidem. P. 136–137.

(обратно)

208

Dudly D. R. The World of Tacitus. London, 1968. P. 23–26.

(обратно)

209

Laugier J. L. Tacite. Paris, 1969. P. 84–87.

(обратно)

210

Michel A. Tacite et destiu de l? Empire. Paris, 1966. P. 15.

(обратно)

211

Miller N. P. Style and content in Tacitus // Dorey T. A., Burn A. R., Costa C. D. N., ets. Tacitus. London, 1969. P. 115.

(обратно)

212

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. С. 107.

(обратно)

213

Докторская диссертация Г. С. Кнабе представляет собой итог целого ряда частных исследований, которые русский учёный вёл в течение предшествующих лет:

Кнабе Г. С.

1) Multi bonique pauci et validi в римском сенате эпохи Нерона и Флавиев // ВДИ. 1970, № 3. С. 63–85;

2) Римский гражданин Корнелий Тацит // АН СССР, Институт мировой лит-ры им. А. М. Горького. Античность и современность. М, 1972. С. 340–351;

3) Понимание культуры в Древнем Риме и ранний Тацит // АН СССР, Институт философии. История философии и вопросы культуры. М., 1975. С. 62–130;

4) К биографии Тацита // ВДИ. 1978, № 2. С. 111–130;

5) Римская биография и "Жизнеописание Агриколы" Тацита // ВДИ. 1980, № 4. С. 53–73.

(обратно)

214

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима… С. 389.

(обратно)

215

Там же. С. 389–390.

(обратно)

216

Там же.

(обратно)

217

Goodyear F. R. D. History and biography. P. 642–655.

(обратно)

218

Ibidem. P. 654f.

(обратно)

219

Напомним, что важнейшим принципом, положенным Тацитом в основу его творческого метода, был принцип исторической объективности (Tac. Hist. I, 1; Ann., I, 1).

(обратно)

220

ibidem.

(обратно)

221

Momigliano A. The Classical foundations… P. 131.

(обратно)

222

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях. С. 237–250.

(обратно)

223

Гревс И. М. Тацит. С. 207.

(обратно)

224

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 252.

(обратно)

225

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 427–428.

(обратно)

226

Goodyear F. R. D.

1) Tacitus and writing of history // Goodyear F. R. D. Tacitus. Oxford, 1970. P. 31–34;

2) History and biography. P. 649–650.

(обратно)

227

Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 471–473;

Vol. II. P. 768–770. — Датировку Р. Сайма принимает, в частности, Э. Кёстерманн (Tacitus und Transpadana // Athenaeum. Bd. XLIII, 1965. S. 200ff.).

Высказывавшееся в научной литературе возражения против датировки Р. Сайма были суммированы Г. С. Кнабе в его рецензии на книгу "Тацит" Ж. Л. Ложье (ВДИ. № 2, 1970. С. 216).

(обратно)

228

Syme R. Vol. I. P. 473;

Vol. II. P. 776–782.

(обратно)

229

Ibidem. Vol. I. P. 488.

(обратно)

230

Laugier J. L. Tacite. P. 140, 144, 146, 153.

(обратно)

231

Ibidem. P. 112–115.

(обратно)

232

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима… С. 72.

(обратно)

233

Goodyear F. R. D. Tacitus… P. 31–34;

Downey G. R. Tiberiana. S. 119–123.

(обратно)

234

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения // Пер. с 4ого нем. изд. СПб., 1910. С. 400;

Dessau H. Geschichte der Romischen Kaiserszeit. Bd. II. Berlin, 1930. S. 32-103;

Tarver J. C. Tibere le tyran. Paris, 1934;

Gollub W. Tiberius. Munchen, 1959; Mason E. Tiberius. New York, 1960.

(обратно)

235

Koestermann E. Die Majestatprozesse unter Tiberius // Historia. Bd. IV, 1955. S. 72–81.

(обратно)

236

Baldson J. P. V. D. The principate of Tiberius and Gajus // ANRW. Bd. II, T. II, 1975. S. 86–94.

(обратно)

237

Baldson J. P. V. D. Review of the book "The Reign of Tiberius" by F. B. Marsh // JRS. Vol. XXII, 1932. P. 241–243.

(обратно)

238

Guff P. S. Tacitus' Annales I, 72 // ClR. Vol. XIV, 1964. P. 136–139.

(обратно)

239

Сергеев В. С. Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79–84;

Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–162.

(обратно)

240

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 249.

(обратно)

241

Там же. С. 248.

(обратно)

242

Сергеев В. С.

1) Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79, 83, 89, 94;

2) Очерки по истории Древнего Рима. Л., 1938, С. 417–421;

Машкин Н.А. История Рима. М., 1947. С. 400;

Ковалев С. И. История Рима. С. 529–534;

Бокщанин А. Г. Социальный кризис Римской империи в I в. н. э. М., 1954. С. 66–67;

История Древнего Рима. Под ред. проф. В. И. Кузищина. М., 1981. С. 206–207.

(обратно)

243

Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–162.

(обратно)

244

Егоров А. Б.

1) Рим на грани эпох. С. 135, 137;

2) Политическое развитие принципата при Тиберии. С. 135–162.

(обратно)

245

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 142–143, 147, 150–151, 154.

См. также докторскую диссертацию А. Б. Егорова: Становление и развитие системы принципата. Л., 1991. С. 339–354.

(обратно)

246

О том, что отсутствие в римском обществе сил, способных противостоять деспотизму принцепсов, способствовало развитию их тирании, см.: Драгоманов М. П. Император Тиберий. С. 54.

(обратно)

247

Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии. С. l35-162.

(обратно)

248

Моммзен Т. История Рима. Т. V. С. 9–10.

(обратно)

249

С 4 г. имя Тиберия встречается на римских денариях с легендой: "TI. CAESAR. AVG. F. TR. P. XV."

См.: Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской Империи. М., 1995. С. 348–349.

(обратно)

250

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 135;

Levick B. Tiberius the Politician. London, 1976. Р. 223.

(обратно)

251

Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 652.

(обратно)

252

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. Т. II. Харьков, 1906. С. 27.

(обратно)

253

Там же. С. 27–29.

(обратно)

254

Gelzer M. Julius (Tiberius) // RE. Bd. X, 1917. Sp. 478–485.

(обратно)

255

Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 45. — Другую точку зрения см.: Hammond M. The Augustan Principate in theory and practice during the Julio-Claudian period. Cambridge Mass., 1933. P. 384–385;

Beranger J. Recherches sur l' aspect ideologique du principat // Schweizarische beitrage zur Altertumswissenschaft. Hf. VI. Basel, 1953. S. 152, 159, 218f;

Timpe D. Untersuchungen zur Kontinuitat des fruhen Prinzipats. Wiesbaden, 1962. S. 37.

(обратно)

256

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С. 27–29;

Millar F. The Roman empire and its neighbours. London, 1966. P. 21–22.

(обратно)

257

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen des Prinzipats. Munchen, 1937. S. 186–187, 194–195;

Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 322, 330, 346;

Машкин Н. А. Принципат Августа. М-Л., 1949. С. 400–401;

Wickert L.

1) Princeps (civitatis) // RE. Bd. XXII. Stuttgart, 1954. Sp. 2287–2290;

2) Neue Forschungen zur romische Prinzipatus // ANRW. Bd. II. T. 1. New-York, Berlin, 1974. S. 74;

Егоров А. Б.

1) Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 99–100;

2) Становление и развитие системы принципата. Дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1991. С. 263–265.

(обратно)

258

Heinze R. Auctoritas // Hermes. Bd. LX, 1926. S. 348–349;

Grant M. From imperium to auctoritas. Cambridge, 1946. P. 443–445ff.

(обратно)

259

Grant M. From imperium to auctoritas. P. 443–445ff.

(обратно)

260

Срок триумвирских полномочий Октавиана истёк ещё 1 января 33 г. до н. э.

(обратно)

261

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965. С. 268.

(обратно)

262

4 месяца в году подвоз хлеба в Рим осуществлялся из Египта.

(обратно)

263

Mommsen Th. Romische Staatsrecht. Bd. II, S. 872;

Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I. Berlin, 1928. S. 53;

CAH. Vol. X, 1934. P. 139–140;

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen…, S. 266;

Syme R. The Roman revolution. P. 336;

Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 474.

(обратно)

264

Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I, S. 53.

(обратно)

265

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 90.

(обратно)

266

Last H. Imperium majus, a note // JRS. XXXVII, 1947. P. 157–164.

(обратно)

267

В системе полномочий принцепса пожизненный трибунат играл роль своеобразной замены консульской власти.

См.: Salmon E. T. Evolution of Augustus' principat. Wiesbaden, 1956. P. 456.

(обратно)

268

См., например, монеты ближайших преемников Августа, Тиберия и Гая Калигулы, описанные в издании "Монеты Римской Империи": Szaivet W. Die Munzpragung der Kaiser Tiberius und Gaius (Caligula) // MIR. Bd. XIII, Wien, 1984, S. 53–63. В частности, из 63 серий монет Тиберия 52 имеют на реверсе легенду "TRIBVNICIAE POTESTATATIS ANNUS…" (сокращённо "TR. POT." или "TRIBVN. POTEST." с соответствующей римской цифрой).

(обратно)

269

Ковалёв С. И. История Рима. С. 475.

(обратно)

270

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 139–140.

(обратно)

271

Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen… S. 233.

(обратно)

272

Ibidem. S. 231–232.

(обратно)

273

Syme R. The Roman revolution. P. 336.

(обратно)

274

Syme R. The Roman revolution. P. 333. — К сожалению точная датировка заговора Мурены и Цепиона представляет значительные трудности, поэтому сослагательное наклонение здесь неизбежно.

(обратно)

275

Об этом см. ниже.

(обратно)

276

Об этом см.: Allen W. The death of Agrippa Postumus // TAPhA. Vol. LXXVII, 1947. P. 131–139;

Detweiler R. Historical perspective on the death of Agrippa Postumus // CJ. LXV, 1970. P. 289–295;

Levick B. 1) Abdication on Agrippa Postumus // Historia. XXI, 1972. P. 674–697;

Tiberius the politician. London, 1976. P. 64–67.

(обратно)

277

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 135.

(обратно)

278

Некоторые исследователи полагают, что заседаний было два.

См.: Premerstein A. von. Vom Werden und Wesen… S. 58;

Klingner F. Tacitus uber Augustus und Tiberius. Munchen, 1953. S. 33;

Timpe D. Untersuchungen zur Kontinuitat… S. 41.

(обратно)

279

Впрочем, по мнению некоторых учёных, поведение Тиберия во время заседания 17 сентября 14 г. свидетельствует о том, что преемник Августа всерьёз задумывался над тем, чтобы передать власть сенату, но отбросил эту мысль, осознав всю утопичность подобного проекта.

См.: Holleman A. W. J. Tacitus — Tiberius — Respublica // Hermeneus. Bd. XXXVIII, 1966. S. 98-107.

(обратно)

280

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. Т. II. С. 28–29;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 26–35;

Millar F. The Roman empire… P. 21–22, 26–27;

Levick B. Tiberius the politician. P. 68–80.

(обратно)

281

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 155.

(обратно)

282

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 135.

(обратно)

283

О них см. ниже в главе III.

(обратно)

284

Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды… С. 399, 414. Таб. XII, 1–4;

Машкин Н. А. Принципат Августа. Таб. VII, 2; X, 8, 11.

(обратно)

285

Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды… С. 398.

(обратно)

286

Современные исследователи согласны в том, что народное собрание при Тиберии не было полностью отстранено от выборов должностных лиц, хотя его значение сильно упало.

См.: Shotter D. C. A. Election under Tiberius // CIQ. New Ser. Vol. XVI, 1966. P. 321–332;

Millar F. Imperator in the Roman world. New-York, 1977. P. 302–305.

(обратно)

287

Это был Апоксиомен работы греческого скульптора Лисиппа. Народное недовольство, вызванное присвоением этой статуи, было столь велико, что Тиберий, который по выражению Плиния, в то время ещё держал себя в руках, вынужден был вернуть статую на прежнее место (Plin. Major. Nat. Histor., XXXIV, 62).

(обратно)

288

Millar F. The Roman empire… P. 23–24, 27ff.

(обратно)

289

Smith Ch. E. Tiberiu and the Roman Empire. P. 223.

(обратно)

290

Millar F. The Roman empire… P. 26–27.

(обратно)

291

Когда сын Тиберия Друз, посланный императором для переговоров с восставшими солдатами паннонских легионов, предложил воинам передать список их требований сенату, это вызвало бурю возмущения среди мятежников. Речь, вложенная Тацитом в уста одного из главарей бунта, некоего центуриона Климента, показывает, сколь болезненно воспринимался профессиональными военными даже намёк на вмешательство сената, и вообще гражданских лиц, в вопросы армейской жизни: "novum id plane quod imperator sola militis commoda ad senatum reiciat. eundem ergo senatum consulendum quotiens supplicia aut proelia indicantur: an praemia sub dominis, poenas sine arbitro esse?" (Ann., I, 26).

(обратно)

292

Syme R. The Roman revolution. P. 490–508;

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 177;

Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 401.

(обратно)

293

О финансовой поддержке императорами представителей сенаторского сословия см.: Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс… кан-та ист. наук. Л., 1983. С. 40–47.

(обратно)

294

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 109.

(обратно)

295

Shotter D. C. A. Ea simulacra libertatis // Latomus. Vol. XXV, 1966. P. 265–271.

(обратно)

296

Убеждённым республиканцем, начисто лишённым каких-либо монархических устремлений, считает Тиберия, в частности, Э. Корнеманн (Tiberius. Stuttgart, 1960. S. 109–110, 146, 223–227, 246).

(обратно)

297

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 71–72, 284.

(обратно)

298

Там же, С. 67–73.

(обратно)

299

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях. С. 82–83.

(обратно)

300

О римской оппозиции и формах, в которых проявлялись оппозиционные настроения см.: McMullen R. Enemies of the Roman order. Cambridge, Harvard, 1967. P. 18–45, 242–243.

(обратно)

301

Ibidem. P. 131.

(обратно)

302

Там же. С. 57, 69–70.

(обратно)

303

Там же. С. 87–89.

(обратно)

304

Психологический портрет Тиберия см.: Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864. С. 18–25.

(обратно)

305

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 65–68;

Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 610;

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития… С. 270–273;

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 37–39.

(обратно)

306

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 147–149.

(обратно)

307

Тот факт, что в отношениях между Тиберием и Германиком господствовала атмосфера враждебности и недоверия, признают и некоторые современные исследователи.

См.: Shotter D. S. A. Tacitus, Tiberius and Germanicus // Historia. Bd. XVII, 1968. S. 194–214.

(обратно)

308

О попытке Германика реализовать далеко идущие завоевательные планы Августа, оставленные им после уничтожения легионов Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу в 9 г., см.:

Моммзен Т. История Рима. Т. V. СПб., 1995. С. 40–46;

Koestermann E. Die Feldzuge des Germanicus 14–16 n. Chr. // Historia. Bd. VII, 1957. S. 429–478.

(обратно)

309

Драгоманов М. П. Император Тиберий. С. 53;

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 150;

Shotter D. C. A. Election under Tiberius. P. 326–328.

(обратно)

310

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 137.

(обратно)

311

Об идеологии принципата см.: Шифман И. Ш. Цезарь Август. М., 1990. С. 91–177;

Межерицкий Ю. Я. "Республиканская монархия". Метаморфозы идеологии и политики принципата Августа. М., 1994.

(обратно)

312

Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 106–107, 114, 183, 208, 284–294;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 179–181;

Salmon E. T. A History of the Roman world from 30 B C to A D 138. London, 1957. P. 131–134;

Rogers R. S.

1) Treason in the early Empire // JRS. Vol. XLIX, 1959. P. 90–94;

2) Tacitian pattern in narrating treason trials // TAPhA. Vol. LXXXIII, 1962. P. 279–317;

Kornemann E. Tiberius. Stuttgart, 1960. S. 129–131;

Allison J. E. & Cloud J. D. The lex Julia majestatis // Latomus. Vol. XXI, 1962. P. 711–731;

Levick B. Tiberius the politician. London, 1976. P. 183–200.

(обратно)

313

Guff P. I. Tacitus Annales I, 72 // CR. Vol. XIV, 1946. P. 136–139;

Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 287ff;

Shotter D. C.

1) Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida // Historia. Bd. XV, 1966. S. 312–317;

2) The trial of C. Silius // Latomus. Vol. XXVI, 1967. P. 712–716;

3) The trial of Clutorius Priscus // CR. Vol. XVI, 1969. P. 14–18;

4) The trial of C. Junius Silanus // CPh. Vol. LXXII, 1972. P. 126–131;

5) The trial of M. Scribonius Libo Drusus // Historia. Bd. XXI, 1972. S. 88–98;

Balsdon J. P. V. D. The principates of Tiberius and Gajus // ANRW. Bd. II, T. 2, 1975. P. 86–94.

(обратно)

314

Rogers R. S.

1) Treason in the early Empire. P. 90–94;

2) Tacitian pattern in narrating treason trials. P. 279–317.

(обратно)

315

Chilton C. W. The Roman law of treason under early principate // JRS. Vol. XLV, 1955. P. 73–81. — Мы оставляем в стороне историографический аспект их полемики, а именно: могут ли сочинения Ульпиана и других юристов эпохи поздней империи использоваться как источник по истории развития римского законодательства о laesa majestas в I веке н. э.

(обратно)

316

Rogers R. S.

1) Treason in the early Empire. P. 90–94;

2) Tacitian pattern in narrating treason trials. P. 279–317.

(обратно)

317

Kubler B. Majestas // RE. Bd. XIV, 1928. Sp. 545;

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс… кан-та ист. наук. Л., 1983. С. 114.

(обратно)

318

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 293.

(обратно)

319

Balsdon J. P. V. D. The principates of Tiberius and Gajus. P. 91.

(обратно)

320

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития риской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 286, 319.

(обратно)

321

Сергеев В. С.

1) Очерки по истории Древнего Рима. Л., 1938. С. 417–421;

2) Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79–94;

Машкин Н. А. История Рима. М., 1947. С. 400;

Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 504–505, 508–509.

(обратно)

322

Егоров А. Б.

1) Политическое развитие системы принципата при Тиберии (14–37 гг. до н. э.) // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–162;

2) Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 140–151;

3) Становление и развитие системы принципата. Автореф. дисс… д-ра исторических наук. Л., 1992. С. 23–26.

(обратно)

323

Выражение И. М. Гревса. См.: Гревс И. М. Тацит. М-Л., 1946. С. 185.

(обратно)

324

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 282–285.

(обратно)

325

Kubler B. Majestas. Sp. 542–544;

Drexler M. Majestas // Aevum. Bd. XXX, 1956. S. 195–212.

(обратно)

326

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 110–111.

(обратно)

327

Там же.

(обратно)

328

Б. Кюблер (Majestas. Sp. 542) называет lex Gabinia 139 г. до н. э. первым законом о laesa majestas, но делает это с некоторым сомнением. Не исключено также, что комиссия, учреждённая по предложению трибуна Гая Мамилия Лиметана и действовавшая в 110–109 гг. до н. э., производила расследование на основании специально принятого по этому случаю lex de majestate. См.: Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1991. С. 339.

(обратно)

329

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 111.

(обратно)

330

Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс… С. 339.

(обратно)

331

Seager R. Lex Varia de majestate // Historia. XVI, 1967. S. 37–43.

(обратно)

332

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 111;

Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс… С. 132, 339–340.

(обратно)

333

Kubler B. Majestas. Sp. 548.

(обратно)

334

Levick B. Tiberius the politician. P. 184–186.

(обратно)

335

Ibidem.

(обратно)

336

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 106–107.

(обратно)

337

Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 626;

Bauman R. A. Impietas in principem. Munchen, 1974. S. 17.

(обратно)

338

По Р. А. Бауману (Tiberius and Murena // Historia. XV, 1966 P. 421) — в quaestio majestatis. Однако традиция рассмотрения дел о laesa majestas в сенате должна была развиться уже при Августе. Во всяком случае, именно в сенате слушались первые из известных нам дел о laesa majestas при Тиберии (Tac. Ann., I, 73–74; II, 27–32). Маловероятно, чтобы Тиберий, в начале своего правления стремившийся опереться на авторитет Августа и во всём следовавший его примеру, осмелился грубо нарушить традицию в столь важном вопросе. Как бы то ни было, перенесение дел о laesa majestas из quaestio majestatis в сенат не повлекло за собой дальнейших изменений юридической процедуры, поскольку правила ведения дел в judicium publicum и in senatu в основном совпадали. См.: Mommsen T. Romische Staatsrecht. Bd. I. Leipzig, 1887. S. 121ff.

(обратно)

339

Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I, 1924. S. 50;

Gelzer M. Iulius (Tiberius) // RE. Bd. X, 1917. Sp. 481;

Atkinson T. Constitutional and legal aspects of the trials of Marcus Primus and Varro Murena // Historia. IX, 1960. P. 462;

Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 325, n. 5, P. 333, n. 3.

(обратно)

340

Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 420–431.

(обратно)

341

См.: Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. S. 50;

Syme R.

1) The Roman revolution. P. 325 n. 5, 333 n. 3;

2) Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 366;

Grant M. From imperium to auctoritas. Cambridge, 1946. P. 83–84;

Atkinson K. Constitutional and legal aspects of the trials of Marcus Primus and Varro Murena. S. 459–472;

Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 420–432.

(обратно)

342

Stockton D. Primus and Murena // Historia. Bd. XIV. 1965. S. 18–40.

(обратно)

343

Ibidem. S. 39.

(обратно)

344

Levick B. Poena legis majestatis // Historia. Bd. XXVIII, 1979. S. 361–373;

Daly L. Augustus and the murder of Varro Murena (cos. 23 B. C.) // Klio. Bd. LXVI, 1984. S. 157–169.

(обратно)

345

Levick B. Poena legis majestatis. P. 373.

(обратно)

346

Daly L. Augustus and the murder of Varro Murena… P. 160, 169.

(обратно)

347

Strachan-Davidson. J. L. Problems of the Roman law. Vol. II. Oxford, 1921. P. 50–51.

(обратно)

348

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. C. 111–112.

(обратно)

349

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 123.

(обратно)

350

Allison J. D. & Cloud J. D. The lex Julia majestatis. P. 711–731.

(обратно)

351

Starr Ch. G. Civilization and the Caesars. The intellectual revolution in the Roman Empire. New-York, 1954. P. 121ff;

Baldson J. P. V. D. The principate of Tiberius and Gajus. P. 92.

(обратно)

352

Syme R. Roman revolution. P. 10–27.

(обратно)

353

Гримм Э.Д. Исследования по истории развития… Т. I. С. 291–292.

(обратно)

354

Bauman R. A. Impietas in principem. P. 19–21.

(обратно)

355

Bleicken J. Senatsgericht und Kaisergericht. Gottingen, 1962. S. 59.

(обратно)

356

См. ниже.

(обратно)

357

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 120–122.

(обратно)

358

Вероятно, он поступил так, чтобы не тратить деньги на новую скульптуру.

(обратно)

359

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 282;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 172;

Бокщанин А. Г. Социальный кризис в Римской Империи в I. в. н. э. М., 1954. С. 87–88;

Schotter D. C. The trial of M. Scribonius Libo Drusus. P. 88–89;

Rogers R. S. Tacitean pattern in narrating treason trials. P. 282;

Levick B. Tiberius the politician. P. 149–152.

(обратно)

360

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 142.

(обратно)

361

Так называемая процедура damnatio memoriae обыкновенно применялась в отношении опасных государственных преступников и предусматривала изъятие имени осуждённого из списков магистратов (fasti), уничтожение его статуй и любых других изображений и вообще, по возможности, всех следов его жизни и общественной деятельности. См.: Бартошек М. Римское право. Определения, понятия, термины. М., 1989. С. 98.

(обратно)

362

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 289–290;

Chilton C. W. The Roman law of treason under early principate. P. 76.

Ср.: Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс… кан-та ист. наук. Л., 1983. С. 126.

(обратно)

363

Портнягина И. П. Delatores в Римской имерии: судебная практика и общественное отношение // Античный мир. Проблемы истории и культуры. Сборник научных статей к 65летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 314.

(обратно)

364

Сергеев В. С. Принципат Тиберия. С. 79–94.

(обратно)

365

В 21 г. по решению сената римские всадники Консидий Экв и Целий Курсор понесли наказание (какое именно не уточняется) за ложный донос на претора Магия Цецилиана (Tac., Ann., III, 37).

(обратно)

366

Shotter D. C. A. Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida // Historia. Vol. XV, 1966. S. 313, 317.

(обратно)

367

Rogers R. S. Criminal trials and criminal legislation under Tiberius. Middletown, 1935. P. 56.

(обратно)

368

Так как в данном случае crimen falsi был непосредственно связан с делом об адъюлтере, Эмилия, вероятнее всего, понесла наказание за оба преступления. Falsum по lex Cornelia de falsis карался лишением воды и огня и конфискацией имущества; за прелюбодеяние по lex Julia de adulteriis coercendis полагалась ссылка на отдалённые острова с конфискацией двух третей имущества (Paul. Sent., II, 14, 26).

Другие точки зрения см.:

Furneaux M. The Annals of Tacitus. Oxford, 1896. Vol. I. P. 418–419 (note ad loc.);

Rogers R. S. Criminal trials and criminal legislation… P. 55.

(обратно)

369

Shotter D. C. A. Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida. P. 317.

(обратно)

370

Квириний занимал пост наместника Сирии дважды: в 3–2 гг. до н. э. и в 6 г. Встреча с Тиберием на Родосе произошла входе первой командировки Квириния на Восток. Тогда же Квириний завершил перепись населения, начатую его предшественником Квинтилием Варом (Luc., 2, 1–2; Eus. Hict. Eccl., I, 5, 2). В 6 г. Квириний, помимо исполнения обычных обязанностей наместника, произвёл новую перепись населения Сирии и обратил в провинцию владения этнарха Архелая (Joseph. AJ., XVII, 13, 5; XVIII, 1, 1; BJ., II, 8, 1; VII, 8, 1).

(обратно)

371

О нём см. ниже.

(обратно)

372

Подробнее об этом см.: Syme R. Obituaries in Tacitus // Syme R. Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 87.

(обратно)

373

Публий Сульпиций Квириний скончался в 21 г. (Tac. Ann., III, 48). По настоянию Тиберия он удостоился торжественных похорон за государственный счёт.

(обратно)

374

Shotter D. C. Q The trial of Clutorius Priscus. P. 14–18.

(обратно)

375

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144.

(обратно)

376

Bauman R. A. Impietas in principem. P. 58.

(обратно)

377

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 293.

(обратно)

378

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 116.

(обратно)

379

Там же.

(обратно)

380

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144–145.

(обратно)

381

Charlesworth M. P. Tiberius. P. 625;

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 166–167;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 152;

Eisenhhult W. Der Tod des Tiberius Sonnes Drusus // Museum Helveticum. Vol. VII, 1950. P. 123–128;

Hennig D. L. Aelius Sejanus. Munchen, 1975. S. 39–40, 157;

Levick B. Tiberius the politician. P. 161.

(обратно)

382

Salmon E. A history of the Roman world… P. 134–137;

Нони Д. Калигула. Ростов-на-Дону, 1998. С. 110;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144–145.

(обратно)

383

Balsdon J. P. V. D. The "Murder" of Drusus, son of Tiberius // ClQ. New Ser. Vol. I, 1951. P. 75.

(обратно)

384

О том, что фигура Германика в "Анналах" несёт на себе отпечаток идеального образа истинного принцепса, заботящегося о том, чтобы в государстве сохранялась libertas, и в этом смысле противопоставляется автором принцепсу-тирану Тиберию, см.: Jens W. Libertas bei Tacitus // Hermes. Bd. LXXXIV, 1956. S. 331–352.

(обратно)

385

Charlesworth M. P. Tiberius. P. 622–623.

(обратно)

386

Freeman A. The consular brothers of Sejanus // AJPh. Vol LXXVI, 1955. P. 70–76.

(обратно)

387

О том, что в начале своего принципата Тиберий испытывал острое чувство неуверенности и даже страха, см.: Suet. Tib., 25–26.

(обратно)

388

Charlesworth M. P. Tiberius. P. 628–631;

Korneman E. Tiberius. S. 223–227.

(обратно)

389

Hennig D. L. Aelius Sejanus. S. 44–47, 64–67.

(обратно)

390

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146.

(обратно)

391

Smith Ch. E. Tiberuus and the Roman Empire. P. 223.

(обратно)

392

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 148.

(обратно)

393

Там же. С. 145.

(обратно)

394

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 145.

(обратно)

395

Shotter D. C. The trial of C. Silius // Latomus. Vol. XXVI, 1967. P. 715;

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 117.

(обратно)

396

Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 427.

(обратно)

397

Ibidem. S. 422.

(обратно)

398

Ibidem. S. 423–424.

(обратно)

399

Mendell. Cl. W. Tacitus. The Man and his work. London, New Haven, 1957. P. 212f;

Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 317–320, 428f;

Miller N. P.

1) Dramatic speech in Tacitus // AJPh. Vol. LXXXV, 1964. P. 279–296;

2) Tiberius speaks. An Examination of the utterances ascribed to him in the "Annals" of Tacitus // AJPh. Vol. LXXXIX, 1968. P. 1–19.

(обратно)

400

Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 423–424.

(обратно)

401

О подавлении римлянами движения галлов под руководством Юлия Сакровира Тацит рассказывает на страницах третьей книги "Анналов" (Tac., Ann., III, 40–47). В главе, посвящённой провинциальной и внешней политике Тиберия, мы подробно разберём его сообщения и постараемся показать, что действия Силия, как они описаны у Тацита, не дают никаких оснований подозревать его в намеренном затягивании подавления гальского восстания. Пока лишь заметим, что в реляции сенату, написанной сразу же по получении известия о благополучном завершении войны и умиротворении Галлии, Тиберий с похвалой отозвался о Силии и отметил его заслуги (ibidem, III, 47). По иронии судьбы именно успешная кампания против мятежников оказалась удобным поводом для привлечения Силия к суду три года спустя, когда многие бывшие соратники Германика оказались в опале.

(обратно)

402

На греческом Востоке — Деметра (Ehrenberg, p. 87, no. 129).

(обратно)

403

Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. London, 1930 (2nd edition). P.68.

(обратно)

404

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146.

(обратно)

405

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146–147.

(обратно)

406

Bauman R. Impietas in Principem. P. 103.

(обратно)

407

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 132.

(обратно)

408

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 292–293.

(обратно)

409

Rogers R. S. The case of Cremutius Cordus // TAPhA. Vol. XCVI, 1965. P. 359.

(обратно)

410

О том, что сообщения Сенеки, Тацита, Светония и Диона не противоречат друг другу, а, наоборот, дополняют, см.: Steidle W. Tacitusprobleme // Museum Helveticum. Vol. XXII, 1965. S. 81-114.

(обратно)

411

Агриппина и Нерон были сосланы без суда на основании личного приказа Тиберия.

(обратно)

412

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 138.

(обратно)

413

Koestermann E. Die Majestatprozesse unter Tiberius // Historia. Bd. V, 1955. S. 72-106.

(обратно)

414

Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие… С. 154–155;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 145, 148.

(обратно)

415

Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 192–199, 304–310.

(обратно)

416

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge. 1942, P. 152.

(обратно)

417

Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 384, 403, n. 1.

(обратно)

418

Ibidem. P. 406.

(обратно)

419

Sealy R. The Political Attachments of L. Aelius Sejanus // Phoenix. Vol. XV, 1961. P. 97–114.

(обратно)

420

Gage J. Les classes sociales dans l'empire romaine. Paris, 1964. P. 77.

(обратно)

421

Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 4–5, n. 10.

(обратно)

422

Ibidem. Р. 14–16.

(обратно)

423

Ibidem. P. 12–13, 16.

(обратно)

424

Bird H. W.

1) L. Aelius Sejanus and his Political Significance // Latomus, Vol. XXVIII, 1969. P. 61–98.

2) L. Aelius Sejanus: Further Observation // Latomus, Vol. XXIX, 1970. P. 1046–1050.

(обратно)

425

Hennig D. L. Aelius Sejanus. Untersuchungen zur Regierung des Tiberius. Munchen, 1975.

(обратно)

426

Ibidem. S. 70–75, 150–156, 158–159.

(обратно)

427

См.: Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350–373.

(обратно)

428

Командующий верхнегерманскими войсками Лентул Гетулик намеревался выдать за сына Сеяна свою дочь. После того как префект претория был низложен и казнён, данное обстоятельство послужило поводом для предъявления Гетулику обвинения в оскорблении величия (Tac. Ann., VI, 30).

(обратно)

429

Об Антонии Младшей и её роли в устранении Сеяна см.: Kokkinos N. Antonia Augusta: Portrait of the Great Roman Lady. London, New-York, 1992.

(обратно)

430

Нони Д. Калигула. Ростов-на-Дону, 1998. С. 77–78, 132.

(обратно)

431

Как сын Германика Калигула приходился Тиберию внучатым племянником, но поскольку его отец был в усыновлён своим дядей по настоянию Августа, Гай считался внуком принцепса.

(обратно)

432

Нони Д. Калигула. С. 132.

(обратно)

433

Vissher F. de. La caduta di Sejano eil suo macchinatore Macrone // Rivista di cultura classica et medioevale. Vol. II, 1960. P. 245–257;

Hennig. D. L. Aelius Sejanus. S. 151.

(обратно)

434

Shotter D. C. A. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. P. 44–46.

(обратно)

435

О титуле princeps см.: Wickert L. Princeps (civitatis) // RE. Bd. XXII, Stuttgart, 1954. Sp. 2004ff.

(обратно)

436

Shotter D. The fall of Sejanus. P. 46.

(обратно)

437

Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. London, 1930 (2nd edition). P. 69–70.

(обратно)

438

"SALVTI·PERPETVAE·AVGVSTAE / LIBERTATIQVE·PVBLICAE / POPVLI·ROMANI" "GENIO·MUNICIPIO·ANNO·POST / INTERAMNAM·CONDITAM / DCCIIII·AD·CN· DOMITIVM / AGENOBARBVM M. Furium / Camillum Scribonianum COS" "PROVIDENTIAE·TI·CAESARIS·AVGVSTI / NATI·AD·AETERNITATEM / ROMANI· NOMINIS·SUBLATO·HOSTE / PERNICIOSSIMO·P·R / FAVSTVS·TITIVS LIBERALIS·VI·VIR / AVG·ITER / P(ecunia) S(ua) F(aciendam) C(uravit)". — Не может быть никакого сомнения в том, что под hostis perniciossimus скрывается Сеян. Надпись была выбита год спустя после его казни (32 г.) в городе Интерамна неким sevir Augustalis (см.: Ruschforth G. McN. Latin historical inscriptions… P. 70). Несколько посвятительных надписей pro salute Tiberii были сделаны в римском храме Согласия (Concordia) в 32 году. О них смотрите специальное исследование Т. Пекари: Pekary T. Tiberius und Tempel Concordia im Rom // Romische Mitteilungen. Bd. LXXIV /LXXV, 1966/67. S. 105–133. — На римских монетах, относящихся к последнему периоду правления Тиберия, также встречается девиз "PROVIDENT." (BMC. Emp., I, 146ff; RIC., I, p. 95, no. 6; MIR., II, 27).

(обратно)

439

Возможные интерпретации фразы Тацита "isdem artibus victus est" см.: Wiessen D. Isdem artibus victus est. Tacitus Annales, IV, 1, 3 // Mnemosyne. Ser. IV. Vol. XXIII, 1970. P. 402–407.

(обратно)

440

Meissner E. Sejan, Tiberius und die Nachfolge im Prinzipat. Erlangen, 1968. S. 52–53.

(обратно)

441

Charlesworth M. P. Tiberius // САН. Vol. X, 1934. P. 628–631;

Kornemann E. Tiberuus. Stuttgart, 1960. S. 223–227.

(обратно)

442

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 319–320.

(обратно)

443

Подробнее о кризисе 32–33 годов см.:

Rodewald C. Money in the age of Tiberius. Manchester, 1976. P. 70–71;

Lo Cassio E. State and coinage in the late Republic and early Empire // JRS, LXXI, 1981. P. 85–86.

См. также: Sutherland C. H. V. Roman history and coinage 44 B. C. - A. D. 69. Oxford, 1987. P. 59–61.

(обратно)

444

Причина гибели этих людей до конца не ясна. Скорее всего, их погубило родство с неким Феофаном из Митилен, близким другом Помпея Великого, которому после его смерти греки воздавали почести как богу (Tac. Ann., VI, 18).

(обратно)

445

Едва вступив на престол, Гай Калигула лично перевёз прах матери и своего брата Нерона, погибшего ещё при Сеяне (30 г.), в Рим и поместил их останки в мавзолее Августа. (Suet. Calig., 15) До наших дней сохранились мраморные урны с надписями: "OSSA / AGRIPPINAE·M AGRIPPAE·F / DIVI·AVG·NEPTIS·VXORIS / GERMANICI·CAESARIS / MATRIS· C·CAESARIS·AVG / GERMANICI·PRINCIPIS" и "OSSA / NERONIS·CAESARIS / GERMANICI·CAESARIS·F / DIVI·AVG·PRON·FLAMIN / AVGVSTALIS· QVAESTORIS". (CIL., VI, 886, 887; Rushforth, no. 70, p. 54, 55) В память Агриппины по решению сената была отчеканена серия бронзовых монет с надписью "AGRIPPINA M. F. MAT. C. CAESARIS AVGVSTI" и головой Агриппины на аверсе; на реверсе помещалась надпись "S. P. Q. R. MEMORIAE AGRIPPINAE" и изображение двуколки, запряжённой парой мулов (BMC. Emp., I, Cal. 81; RIC., I, 42; MIR., II, 21; Eckhel, VI, 213; Rushforth, p. 71, no. 57). По свидетельству Светония (Suet. Calig., 15, 23) и Диона Кассия (Dio., LIX, 20), Калигула стремился выдвинуть на первый план ту ветвь императорского дома, к которой принадлежал сам, — потомков Друза, младшего брата императора Тиберия. Таким образом, монеты данной серии являются не просто памятником сыновней любви Гая Цезаря, но ценным источником информации о династической политике этого принцепса. Об использовании монет в качестве своего рода династических манифестов смотрите: Абрамзон Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской Империи. М. 1995. С. 398.

(обратно)

446

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 151.

(обратно)

447

Портнягина И. П. Delatores в Римской Империи: судебная практика и общественное отношение // Античный мир. Сборник научных статей к 65-летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 319.

(обратно)

448

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. М., 1981. С. 163–164.

(обратно)

449

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 151.

(обратно)

450

Там же.

(обратно)

451

Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии. // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–168.

(обратно)

452

Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 284–292;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 162–163, 179–185;

Rogers R. S.

1) Tacitean pattern in narrating treason trials. // TAPhA, LXXXIII, 1952. P. 274–311;

2) Treason in the early Empire. // JRS, XLIX, 1959. P. 123–127;

3) The case of Cremutius Cordus. // TAPhA, CVIII, 1965. P. 351–359.

(обратно)

453

Корнелий Тацит. Анналы // Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I / Пер. А. С. Бобовича. М., 1993. С. 157–158.

(обратно)

454

Деляторы, пользовавшиеся покровительством Сеяна. Сатрий Секунд был одним из обвинителей историка Кремуция Корда (Tac. Ann., IV, 34).

(обратно)

455

Тот факт, что Тиберий был тираном, и что по его вине погибли невиновные, не пытаются отрицать даже некоторые поклонники этого императора. См.: Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864. С. 107.

(обратно)

456

Термин "революция" применительно к событиям римской истории рубежа старой и новой эры был введён в научный оборот М. И. Ростовцевым в небольшой монографии "Рождение Римской Империи", вышедшей в Петрограде в 1918 году. В дальнейшем теория "римской революции" была развита М. И. Ростовцевым в его фундаментальном труде "Социально-экономическая история Римской Империи" и приобрела широкую популярность в научных кругах (Ростовцев М. И. 1) Рождение Римской Империи. Петроград, 1918; 2) The social and economic history of Roman Empire. Oxford, 1927; Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939; Cowell J. R. The revolutions of ancient Rome. Oxford, 1968). В отечественном антиковедении, где, по понятным причинам, концепции М. И. Ростовцева и его последователей не получили такого распространения, как на Западе, термин "революция" для обозначения перехода от республики к империи также используется (Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 505). Таким образом, можно сказать, что данный термин прочно закрепился в исторической науке и удачно отражает суть коренного перелома в развитии римского государства в конце I века до н. э.

(обратно)

457

См.: Покровский М. М. История римской литературы. М-Л., 1942. С. 214;

Дуров В. С. Поэт золотой середины // Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб., 1993. С. 7;

Сергеев Д. Д. Представление о государстве и государственной власти римских писателей эпохи Августа // Античный мир. Сборник научных статей к 65-летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 299–301.

(обратно)

458

Gage J. Les Classes sociales… P. 60, 71.

(обратно)

459

Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М., Киев, 1994. С. 413, 418–419, 454, 468;

Монтескье Ш. Л. Рассуждение о причинах величия и падения римлян // Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 75;

Гиббон Эд. История упадка и разрушения Великой Римской Империи. Т. I. М., 1997. С. 160.

(обратно)

460

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 99–100.

(обратно)

461

Starr G. Civilization and the Caesars. The intellectual revolution in Roman Empire. New-York, 1954. P. 135–142.

(обратно)

462

Inge W. R. Society in Rome under the Caesars. London, 1888. P. 70–73.

(обратно)

463

О термине "третья сила" см.: Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. С. 38–53.

(обратно)

464

Dorey T. A. Agricola and Domitian // G&R. Sec. Ser. Vol. VII, 1960. P. 67–68.

(обратно)

465

Ibidem, P. 70–71;

Traub H. W. Agricolas' refusal of a governorship (Tac. Agr., 43, 3) // ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 255–257.

(обратно)

466

Dorey T. A. Agricola and Domitian. P. 71.

(обратно)

467

По мнению Р. Г. Таннера, Тацит взялся за написание биографии своего тестя, руководствуясь исключительно личными мотивами эгоистического характера. Следовательно, о каком-либо credo, о какой-либо принципиальной позиции в его сочинении не приходиться и говорить (Tanner R. G. Tacitus and Principate // G & R. Sec. ser. Vol. XVI, 1969. P. 98–99). Нам кажется, что наличие у того или иного автора личных причин, побуждающих его взяться за перо, ещё не означает, что в написанном таким образом произведении не может содержаться никаких принципиальных политических установок.

(обратно)

468

Подробнее о moderatio как особом жизненном принципе см.:

Модестов В. И.

1) Тацит и его сочинения. СПб., 1864. С. 62–63;

2) Лекции по истории римской литературы. СПб., 701–721;

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Г. Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 239–242, 247–249; 2) Tacite. Paris, 1904. P. 8;

Liebeschutz W. The Theme of liberty in the "Agricola" of Tacitus // ClQ. Vol. XVI, 1966. P. 126–129.

(обратно)

469

Буассье Г. Цицерон и его друзья // Сочинения Гастона Буассье. Т. I. СПб., 1993. С. 65.

(обратно)

470

Meisser E. Sejan, Tiberius und die Nachfolge… S. 52–53, 56–57.

(обратно)

471

Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986.

(обратно)

472

Сравните, например, взгляды Ф. Б. Марша, чей классический труд "Правление Тиберия" представляет доминирующую в современной западной историографии традицию реабилитации Тиберия, с выводами российских исследователей, также обращавшихся к этой теме.

См.: Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 45, 106–107, 114–115, 114–115, 208–209, 225, 227, 284–294;

Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864. С. 35–108;

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 250–320;

Сергеев В. С. Принципат Тиберия //ВДИ, 1940. № 2. С. 79–94;

Егоров А. Б.

1) Политическое развитие системы принципата при Тиберии // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135–168;

2) Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 130–157;

3) Становление и развитие системы принципата. Автореф. докт. дисс. СПб, 1992. С. 23–27.

(обратно)

473

Сравните: Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 134–159;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 102–157.

(обратно)

474

CAH. Vol. X. P. 643–652.

(обратно)

475

Моммзен Т. История Рима. Т. V. СПб., 1995. С.457.

(обратно)

476

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 182–214;

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 134–159;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 152–157.

(обратно)

477

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 182–214, 233–256;

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 134–159;

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 152–157.

(обратно)

478

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 150.

(обратно)

479

Marsh F.B. The Reign of Tiberius;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire;

Charleswovth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X. P. 607–652;

Korneman E. Tiberius. Stuttgart 1962;

Seager R. Tiberius. London, 1972;

Levick B. Tiberius the politician. London, 1976.

(обратно)

480

Буассье Г. Оппозиция при Цезарях // Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 31, 54–56.

(обратно)

481

Моммзен Т. История Рима. Т. III. С. 366–370.

(обратно)

482

Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 185–186.

(обратно)

483

Моммзен Т. История Рима. Т. III. С. 370–372.

(обратно)

484

Машкин Н. А. Принципат Августа. М.-Л., 1949. С. 468–474.

(обратно)

485

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 116–118, 152;

Циркин. Ю. Б. Древняя Испания. М., 2000. С. 204, 209–210.

(обратно)

486

Циркин. Ю. Б. Древняя Испания. С. 200.

(обратно)

487

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 145.

(обратно)

488

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 163–165;

Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864. С. 38.

(обратно)

489

Своему преемнику Тиберий оставил 2700 миллионов сестерциев, истраченные Калигулой меньше чем за год (Suet. Calig., 37).

(обратно)

490

Другое объяснение нежеланию императора менять однажды назначенных должностных лиц находит Иосиф Флавий (AJ., XVII, 6, 5). По мнению этого писателя, Тиберий руководствовался, прежде всего, заботой о благополучии римских подданных, полагая, что частая смена наместников приведёт к росту коррупции и вымогательств с их стороны, поскольку каждый будет стремиться в кратчайший срок удовлетворить свою страсть к стяжательству.

(обратно)

491

Драгоманов М. П. Император Тиберий. С. 82–83.

(обратно)

492

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 147–148.

(обратно)

493

В отличие от Тиберия, Август всегда голосовал в своей трибе как простой гражданин, выступал свидетелем в суде, лично агитировал за своих кандидатов и т. д. (Suet. Aug., 56).

(обратно)

494

Шифман И. Ш. Цезарь Август. Л., 1990. С. 103.

(обратно)

495

САН. Vol. X. P. 228–229.

(обратно)

496

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 134–135.

(обратно)

497

Подробнее об этом см.: Болтинская Л. В. Положение солдат римских легионов в период правления династии Юлиев-Клавдиев // Вопросы всеобщей истории. Вып. 4. Красноярск, 1967. С. 3слл.

(обратно)

498

Подробнее об этом см.: Болтинская Л. В. Выступления паннонских и германских легионов в период правления Тиберия // Из истории Древнего мира и Средних веков. Красноярск, 1967. С. 27слл.

(обратно)

499

Жалование рядового легионера равнялось при Тиберии десяти ассам в день (Tac. Ann., I, 17), что составляло в год около 225 денариев (Millar F. The Roman Empire and its neighbours. London, 1967. P. 120). Повышенное жалованье, соответственно по одному и по два денария в день, получали солдаты городских когорт и воины преторианской гвардии. Та же пропорция соблюдалась и при раздаче войскам подарков и наград: так, например, по завещанию Августа легионеры получили по 300, солдаты городских когорт — по 500, и преторианцы — по 1000 сестерциев (Suet. Aug., 101).

(обратно)

500

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 55–56.

(обратно)

501

Уходя в отставку, легионер получал на руки до 3000 денариев (Millar F. The Roman Empire and its neighbours. P. 122). В случае его смерти, естественно, никаких выплат не производилось и причитавшиеся солдату деньги оставались в военной казне.

(обратно)

502

Ранее, по совету Тиберия, Гетулик намеревался выдать за сына Сеяна свою дочь (Tac. Ann., VI, 30).

(обратно)

503

Моммзен Т. История Рима. Т. V. С. 43.

(обратно)

504

Восстание началось из-за вымогательств римских центурионов, посланных для сбора бычьих шкур.

(обратно)

505

Впрочем, некоторые современные исследователи склонны объяснять отсутствие реакции на выступление фризов со стороны Тиберия незначительностью этого события в масштабах огромной державы. См.: Wellesley K. Tacitus as a military historian // Tacitus. Ed. T. A. Dorey. London, 1969. P. 79.

(обратно)

506

Не случайно Тиберий так набросился на Юния Галлиона, предложившего предоставить преторианцам право сидеть в амфитеатрах среди всадников (Tac. Ann., VI, 3). То, что дело имело место вскоре после раскрытия заговора Сеяна, придавало ему особую остроту.

(обратно)

507

Моммзен Т. История Рима. Т. V. С. 46.

(обратно)

508

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 117–118.

(обратно)

509

Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 95; CAH. Vol. X. P. 67–68;

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 79;

Shotter D. C. A. Three notes on Tacitus, Ann., books 1 and 2 // ClPh. Vol. LXII, 1967. P. 116–118;

Wellesley K. Tacitus as a military historian. P. 70; Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 137–138, 155. — Впрочем, традиционная точка зрения также присутствует в современной исторической литературе.

См.: Koestermann E.

1) Die Feldzuge des Germanicus in 14-16n. Chr. // Historia. Bd. VI, 1957. S. 429–478;

2) Die Mission des Germanicus in Orient // Historia. Bd. VII, 1958. S. 331–375.

(обратно)

510

Wellesley K. Tacitus as a military historian. P. 82f.

(обратно)

511

Бокщанин А. Г.

1) Социальный кризис в Римской империи в I в. н. э. М., 1954. С. 66, 84–88;

2) Парфия и Рим. Т. II. М., 1966. С. 171.

(обратно)

512

Shotter D. C. A. Tacitus, Tiberius and Germanicus // Historia. Bd. XVII, 1968. S. 194–214.

(обратно)

513

О том, сколь серьёзно в Риме воспринимали германскую угрозу, свидетельствует, например, тот факт, что после злополучного поражения 9. г. римляне так никогда и не решились восстановить в своей армии номера легионов XVII, XVIII, XIX. Они навсегда сделались для них несчастливыми. — Моммзен Т. История Рима. Т. V. С. 45.

(обратно)

514

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Т. II. С. 172.

(обратно)

515

Целью парфянского посольства к Сулле было — подогреть конфликт между Римской республикой и царём Армении Тиграном. Последний к тому времени усилился настолько, что стал представлять угрозу для экспансии парфян в западном направлении. Однако поведение Суллы, презрительно третировавшего послов варварского царя, сделало переговоры безрезультатными. См.: Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Т. II. С. 27–28.

(обратно)

516

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 138.

(обратно)

517

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 81–82. — Стоит учесть также точку зрения Тацита, увидевшего в этом назначении желание принцепса разлучить Германика с преданными ему воинами (Tac. Ann., II, 5).

(обратно)

518

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 138.

(обратно)

519

Дочь Силана была помолвлена со старшим сыном Германика, Нероном.

(обратно)

520

В 19 г. он погиб при попытке вернуться в Армению.

(обратно)

521

Подробно об этом см.: Бокщанин А. Г. Социальный кризис Римской империи… С. 89–98.

(обратно)

522

Мы уделяем такое внимание действиям Силия по усмирению восстания 21 г. в том числе и с целью доказать верность тацитовской версии процесса Гая Силия 24 г. Не его действия на посту наместника Верхней Германии, а близость к Германику и Агриппине была истинной причиной преследования Силия, как о том и пишет Тацит (Tac. Ann., IV, 18–20).

(обратно)

523

Силий запретил своим воинам убивать бросивших оружие.

(обратно)

524

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. C. 154.

(обратно)

525

Понтий Пилат был прокуратором Иудеи с 26 по 36 гг.

(обратно)

526

О связи некоторых процессов об оскорблении величия с делами о вымогательствах см.: Драгоманов М. П. Император Тиберий. С. 34–35. 42.

(обратно)

527

Бокщанин А. Г. Социальный кризис Римской империи… С. 81.

(обратно)

528

Сравните: Там же, С. 87–88. Предположение А. Г. Бокщанина, что Климент Агриппа был выдвиженцем сенатской оппозиции и каким-то образом связан с Либоном Друзом, ничем, кроме разве что близости этих событий по времени (самозванец Агриппа был взят в том же году, когда состоялся процесс над Друзом) не подтверждается.

(обратно)

529

Портнягина И. П. Друзья принцепса: общественный статус и отношение к власти // Античное общество-3. Тезисы докладов научной конференции. СПб., 1999. С. 45–47.

(обратно)

530

Он, в частности, изгнал из Рима магов и астрологов в 16 г., а в 22 г. значительно сократил старинное право убежища в греческих храмах (Tac. Ann., III, 60–63; Suet. Tib., 37).

(обратно)

531

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 163–165.

(обратно)

532

Charlesworth M. P. Tiberius. P. 652.

(обратно)

533

Мерчинг Г. Император Тиберий. Варшава, 1881. С. 154–160.

(обратно)

534

Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Автореф. дисс… д-ра ист. наук. СПб., 1992. С. 24.

(обратно)

535

Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Roge, 1942. P. 223.

(обратно)

536

Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 504–505.

(обратно)

Оглавление

  • Введение Принципат как политическая система
  • Глава I Принципат Тиберия в трудах античных и современных историков
  •   1. Античная традиция о принципате Тиберия Образ преемника Августа в "Анналах" Корнелия Тацита и проблема его достоверности
  •   2. "Анналы" Тацита перед судом исторической критики (вторая половина XIX–XX вв.) Реабилитация Тиберия
  • Глава II Либеральный период принципата Тиберия (до смерти Германика в 19 г.)
  •   1. Проблема престолонаследия в римской монархии Роль персонального фактора (auctoritas)
  •   2. Заседание сената 17 сентября 14 года и его историческое значение
  •   3. Политическая ситуация в Риме в первые годы принципата Тиберия
  • Глава III Практика закона об оскорблении величия (lex majestatis) при Тиберии Политические процессы 15–31 гг
  •   1. Республиканские leges de majestate Изменения в практике закона при Августе
  •   2. Lex majestatis в первые годы принципата Тиберия (до смерти Друза в 23 г.) Превращение закона об оскорблении величия в орудие политических преследований
  •   3. Династический кризис 23 г. и его последствия Репрессии 23–31 гг
  • Глава IV Падение Сеяна и террор последних лет правления Тиберия Воздействие политических репрессий на римское общество
  •   1. "Isdem artibus victus est" Заговор Сеяна и контр-заговор Тиберия
  •   2. Террор 31–37 гг Конец принципата Тиберия
  •   3. Воздействие политических репрессий на римское общество Формирование психологии подданного
  • Глава V Тиберий и Римская империя
  •   1. Римская империя в первые десятилетия новой эры Управление провинциями при Тиберии
  •   2. Принципат и римская армия в правление Тиберия
  •   3. Тиберий и Германик: две линии во внешней политике ранней империи
  •   4. Провинциальные восстания и выступления рабов в период принципата Тиберия
  • Заключение
  • Список основных источников и литературы
  • Список сокращений
  • *** Примечания ***