КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402619 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171334
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Елютин: Барыня (Партитуры)

У меня имеется довольно неплохая коллекция нот Елютина, но их надо набирать в Music Score, как я сделал с этой обработкой. Не знаю когда будет на это время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nnd31 про Горн: Дух трудолюбия (Альтернативная история)

Пока читал бездумно - все было в порядке. Но дернул же меня черт где-то на середине книги начать думать... Попытался представить себе дирижабль с ПРОТИВОСНАРЯДНЫМ бронированием. Да еще способный вести МАНЕВРЕННЫЙ воздушный бой. (Хорошо гуманитариям, они такими вопросами не заморачиваются). Сломал мозг.
Кто-нибудь умеет создавать свитки с заклинанием малого исцеления ? Пришлите два. А то мне еще вот над этим фрагментом думать:
Под ними стояла прялка-колесо, на которою была перекинута незаконченная мастерицей ткань.
Так хочется понять - как они там, в паралельной реальности, мудряются на ПРЯЛКЕ получать не пряжу, а сразу ткань. Но боюсь

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Макгваер: Звёздные Врата СССР (Космическая фантастика)

"Все, о чем писал поэт - это бред!" (с)

Безграмотно - как в смысле грамматики, так и физики, психологии и т.д....

После "безопасный уровень радиации 130 миллирентген в час" читать эту... это... ну, в общем, не смог.

Нафиг, нафиг из читалки...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

ГГ, конечно, крут неимоверно. Жукова учит воевать, Берию посылает, и даже ИС игнорирует временами. много, как уже писали, технических деталей... тем не менее жду продолжения

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Ларичев: Самоучитель игры на шестиструнной гитаре (Руководства)

В самоучителе не хватает последней страницы, перед "Содержанием".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Орехов: Полное собрание сочинений для семиструнной гитары (Партитуры)

Несколько замечаний по поводу этого сборника:
1. Это "Полное собрание сочинений" далеко не полное;
2. Борис Ким ругался с Украинцем по поводу этого сборника, утверждая, что в нем представлены черновые, не отредактированные, его (Бориса Кима) съемы обработок Орехова;
3. Аппликатуры нет. Даже в тех произведениях, которые были официально изданы еще при жизни Орехова, с его аппликатурой. А у Орехова, как это знает каждый семиструнник, была специфическая аппликатура.
4. В одной из обработок я обнаружил отсутствие нескольких тактов. Не помню в какой, кажется в "Гори, гори моя звезда". Но не буду врать - не помню точно.

P.S. Уважаемые гитаристы, если у кого есть "Полное собрание сочинений" Сихры и Высотского, изданные Украинцем, выложите их, пожалуйста, на сайт.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Ларичев: Степь да степь кругом (Партитуры)

Играл в детстве. Технически не сложная, но довольно красивая обработка. Хотя у В. Сазонова для семиструнки - лучше. Хотя у Сазонова обработка коротенькая, насколько я помню - тема и две вариации - тремоло и арпеджио. Но вариации красивые. Не зря Сазонова ценил сам Орехов и исполнял на концертах его "Тонкую рябину" и "Метелицу".
По поводу "Тонкой рябины" был курьезный случай. Орехов исполнил ее на концерте. После концерта к нему подошел Сазонов и спросил:
- Чья это обработка?
- Так ведь ваша же!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, III) (fb2)

- Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, III) (а.с. Квадратное время-3) 964 Кб, 284с. (скачать fb2) - Павел Владимирович Дмитриев

Настройки текста:



Дмитриев Павел Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, Iii)

— Что это? — без особого интереса спросила Анка.

— Автомобильный знак, — сказал Пашка. — "Въезд запрещен".

— "Кирпич", — пояснил Антон.

— А зачем он? — спросила Анка.

— Значит, вон туда ехать нельзя, — сказал Пашка.

— А зачем тогда дорога?

(с) братья Стругацкие, 1963 год

1. Черные корабли

Москва — Ленинград, февраль 1931, (восьмой месяц с р.н.м.)

Мы поднимаемся по черной лестнице, парадное не про нас. Перила марают рукавицу застарелой ржой, в потемках я этого не вижу, но знаю точно — буржуйки освобожденного пролетариата сожрали деревянные поручни еще в девятнадцатом. Пятый… осталось два.

— Осторожнее! — заранее предупреждаю я Сашу.

— Помню, — задорно смеется в ответ она.

Окна на шестом этаже нет, неделю назад пьяный в хлам идиот с разбега вынес раму вон. Теперь в щербатом проеме среди серебряного тумана звезд плавает Луна. Ее ленивый свет неторопливо гаснет во тьме колодца мрачных стен. Воздух мертв — голуби и вороны покинули голодную Москву. Ругнувшись, я сплюнул вниз, в далекую смердящую кучу вываренных лошадиных ребер, селедочных хвостов и картофельной шелухи. Негодяи, проживающие поблизости от звезд, теперь выворачивают мусор прямо сюда.

— Пойдем скорее, — торопит меня девушка. — Дверь верно опять примерзла, мне одной не отворить.

— А в Берхтесгадене сейчас скийорингом[1] балуются, — невпопад отзываюсь я. — Самый сезон.

Дверь в квартиру и правда не поддается, влажный теплый воздух человеческого жилья нарастил на ней тяжелую шубу из белых ледяных иголок. Но я сильнее.

— Посвети…

Мог бы не торопить — Саша уже зажгла трепетный огонек стеаринового огарка. В его неровном свет мы продираемся к своей двери через заваленный соседским хламом коридорчик. Обидно — электричество в доме есть, но вкручивать исправную лампочку бесполезно — всенепременно сопрут и пропьют. И ладно бы только это! Недоглядишь — инспектор с электростанции увидит пустой, не оклеенный бумажкой с печатью патрон, впаяет немалый штраф. Логика советская — обязанность платить по счетчику сама по себе, категорический запрет подключать мощные устройства, типа утюгов и плиток — сам по себе. Меня, как электрика, потуги контролеров смешат, но покуда население боится темных сил электричества — они с грехом пополам действуют.

Комната за двумя замками. Noblesse oblige — по местным меркам мы богачи. Ключи, три поворота на одном, два на другом. Еще один поворот, но уже бакелитовой крутилки выключателя, и в глаза бьет ослепительный свет двадцати пяти ваттной лампочки. Мы наконец-то дома! Осталось только скинуть и засунуть в специальную коробку смердящие конским навозом калоши.

Дом. Странное название для десятиметровой клетушки без всяких удобств, пусть даже она расположена в самом центре столицы СССР. Странное время — февраль 1931 года. Неформального лидера ВКП(б) называют странной фамилией — Сырцов. Странные зарплаты — за первую неделю текущего месяца я получил на «Электрозаводе» чуть более десяти тысяч рублей ассигнациями. Странные цены — залитые сургучем поллитровки рыковки изредка «выкидывают» в госмагах по тысяче. Газеты трубят про странную опасность энтризма,[2] поливают площадной бранью странный французский «Народный фронт»[3]; как будто более опасных врагов у социализма не нашлось.

Хотя о чем я? Для двух миллиардов жителей планеты Земля история течет своими неспешным чередом. Странным все перечисленное кажется одному лишь мне. Алексею Коршунову, обычному студенту, родившемуся двадцать пять лет назад в Екатеринбурге. Один важный нюанс — не том городе, что остался в счастливом имперском прошлом, а наоборот — том, что когда-нибудь случится в будущем. Кто виноват? Выбор широк: дурацкая шутка провидения, игра непостижимых сил природы, демоническая магия или вмешательство высшей технологии. Обычный вечер энергичного 21-го века, обычная прогулка, обычный подъезд обычного дома… секундная потеря сознания. И вот вместо сияющего огнями Петербурга 2014-го года вокруг меня неласковый Ленинград 1926-го.

Четыре года я кутенком барахтался в старом мире. Не скучал, напротив, приключения вышли на зависть режиссерам Болливуда. Отсидка в камере Шпалерки, побег с Соловков в Финляндию через карельские болота, добыча сокровищ Коминтерна из недр банковской ячейки франкфуртского банка, шальные дни и ночи с Мартой, авантюрная турпоездка из Берлина в Ленинград за оставленным в тайнике смартфоном, безнадежные уговоры изгнанного из СССР Троцкого на правый поворот, медвежья игра на бирже. Говоря проще, есть про что диктовать мемуар.

Четыре долгих года под чудовищным грузом ответственности за десятки миллионов до срока оборванных жизней. Голодомор, Великий террор, Отечественная война — не простые слова. Именно за ними история старого мира прячет непостижимые, абсолютно запредельные гекатомбы. У них нет права на существование — у меня нет права выбора. Нельзя спрятаться, нельзя отойти в сторону, нельзя наблюдать. Только действовать.

Четыре бесконечных года ушло на понимание старой как пятый элемент истины: хочешь сделать хорошо — сделай сам. Своим умом. Своими руками. Своей жизнью.

Два фунта лучшего в мире британского тротила, добрая пригоршня пиленых гвоздей, детонатор — и результат неоспорим. Товарищ Сталин лежит в Мавзолее, Киров закопан под газоном у кремлевской стены, Молотов — безуспешно пытается вернуть здоровье на баден-баденских водах. А люди… они по-прежнему работают, пьют горькую; радуются, любят и ненавидят друг-друга. Никто из них не подозревает, что старый мир стерт из реальности. Я верю, новый будет лучше.

Пока я думал о великом, Саша успела скинуть цигейку. Поежилась:

— Бр-р-р! Опять холодрыга!

— Так я ж с утра тебя предупреждал! — Коротко дохнул в сторону: — Видишь? Пара еще нет! Так что не жмись!

— А мне все равно холодно! — упрямо топнула ножкой девушка.

Скользнула ко мне под расстегнутое пальто, зарылась лицом в колючую шерсть свитера, но тут же передумала, потянулась на цыпочках своими губами к моим. Напрасная игра, я знаю прием получше. Подхватить любимую на руки, плотно прижать к груди, так чтобы каждой клеточкой тела слышать стук ее сердца, закружить, захватить жаркое дыхание, и только потом слиться в беспамятстве поцелуя.

Чудесное мгновение тянулось, тянулось, тянулось… пока разум не взял верх над страстью. Встреченная мной в окрестностях города Глухова дочь профессора-археолога Бенешевича и внучка профессора-филолога Зелинского питает нездоровую слабость ко всему чистому. Чистым чувствам, конечно, в первую очередь. Но еще простыням, белью, рубашкам, волосам и шеям. Ей бы жить в благословенном двадцать первом веке, где после трех проведенных на катке часов так легко закинуть шмотки в стиралку и залезть под душ. Увы, здесь вам не там.

Простым поворотом крана горячую воду не добыть. Хорошо хоть холодная есть, и то — лишь потому, что за стенкой — бывшая кухня, теперь разделенная на три условно жилых комнатушечки. Проживающие там граждане и слышать ничего не хотят про собственные рукомойники, мне пришлось тайно выпилить кусок паркета, чтобы без их ведома врезаться в стояки воды и канализации. Жаль с туалетом такая афера не прошла, он, к сожалению, тут один и с противоположной стороны общего коридора.

Весело у нас и с отоплением. В теории дом имеет собственную котельную[4]. На практике она едва удерживает батареи от замерзания. Спасибо за это надо сказать родному жилкому. Осенью, в разгар первого кризиса снабжения, они вместо дров, или всем знакомого подмосковного бурого угля, купили ворованный кокс. Идея в высшей степени здравая, уж лучше иметь нестандартное топливо, чем никакого. Однако проинструктировать истопников никто из ответственных домоуправителей не удосужился. Результат не заставил себя долго ждать — от чрезмерной температуры котел, или что там заместо него, буквально стек вниз, заузив топку до смешного размера. Теперь окна топорщатся трубами персональных буржуек.

Радости данный факт не вызывает — цена дров, истраченных по первому морозу, повергла меня в ступор. В воздух, и надо заметить совершенно буквально, враз вылетела недельная получка квалифицированного специалиста. Хотя надо признать, с деньгами тут вообще все сложно.

Безрассудно энергичную, но абсолютно беспомощную по части экономической науки Яковлеву, невесть каким ветром занесенную прошлой зимой в наркомфины РСФСР, сырцовско-рыковское Политбюро оперативно задвинуло обратно, в вечные замы-по-административной-работе. В свое собственное, насиженное аж с двадцать четвертого года кресло вернулся товарищ Милютин. Профессиональный дореволюционный большевик, участник штурма Зимнего, верный соратник предсовмина Рыкова. По официальной биографии — сын крестьянина-рыбака и кулацкой дочки. По факту новый-старый нарком финансов прекрасно говорит по-французски, по-немецки, и не сильно скрывает своего родства с древним графским родом.

При всемерной поддержке союзного коллеги Брюханова, сей двуличный господин не замедлил провернуть фарш назад, благо, официально НЭП в СССР отменить не успели[5]. Логику финансистов понять не трудно. Совсем недавно, еще буквально вчера, пролетариат не голодал, нивы колосились, гиганты индустрии послушно вздымали к небу стены и трубы. Всего-то претензий да желаний было — назло буржуям ускорить процесс. Не вышло — что ж, не повод унывать. Под старым лозунгом «эмиссия — опиум для народного хозяйства» большевики вернули коммерческий кредит и вексельное обращение. В рамках борьбы с головокружением от успехов обнулили дополнительный «антикулацкий» налог, срезали план обязательных госпоставок и разрешили торговлю продуктами на рынках[6]. В попытке удержать курс закупили за границей серебро и нашлепали новеньких монет[7]. Довели до разумных величин процент подоходного грабежа частников. И уж совсем невесть зачем, разукрупнили главки обратно в хозрасчетные тресты[8].

Ложечки нашлись, но осадочек остался; в смысле, доведенные до полного разорения нэпачи и крестьяне возвращаться на рынки, в лавки и мастерские не спешили. Тем более что о компенсации понесенных убытков и возврате разворованного гэпэушниками имущества никто из партийных сановников не побеспокоился. В результате даже самое простое и жизненно необходимое, то есть продовольственное снабжение городов,[9] налаживаться само по себе не пожелало.

Впрочем, до продотрядов, как в девятнадцатом, дело не дошло. Рекордный урожай зерна[10] позволил увеличить рабочие пайки, до нового года поговаривали даже об отмене карточек; и отменили бы, верно, да побоялись, что дешевый хлеб сразу пойдет на прокорм скота. Так что нэпачам-спекулянтам приходится отрываться на «роскоши»: дровах, мясе, яйцах, самогоне.

Цены беспощадны, но горожане не ропщут.

Благодаря газетам и радио каждый знает наверняка: просочившиеся на ключевые руководящие посты троцкисты решили бросить молодую Советскую республику в глад и хлад новой войны. Не просто так — а для захвата власти через дискредитацию настоящих большевиков. Сложная задача, однако злодеи измыслили хитроумную комбинацию: под прикрытием левацких лозунгов растратить все ресурсы народного хозяйства на вредительский план сверхфорсированной коллективизации и индустриализации. Осталось совсем чуть-чуть… но тут товарищ Сталин, великий вождь пролетариата, распознал суть нависшей над страной угрозы. За что и был убит, прямо перед обличительным выступлением с трибуны съезда. Страшная утрата должна была сломить волю партии, но коварные враги просчитались. Чекисты недрогнувшей рукой вскрыли заговор предателей коммунизма, напряглись, и с помощью трудящихся масс таки вырвали наполненное ядом жало из гидры мирового троцкизма. То есть вычистили из рядов ВКП(б) двести тысяч пособников и соглашателей.[11] Теперь же — и в этом нет ни малейших сомнений — коммунисты под мудрым руководством ЦК уверенно ведут народ к победе. Надо только чуть-чуть потерпеть. Хотя бы до весны.

Хорошо что никто не догадывается спросить: до какой именно?

Чуда не случилось, инфляцию в новой версии мира большевикам удержать не удалось. Годом бы раньше… тогда, осенью двадцать девятого, имелись все шансы восстановить доверие к ассигнациям: залить рынок серебром по твердому курсу, пустить по миру спекулянтов цветметом. Вовремя не успели, а запоздавшие полумеры больше походили на тушение пожара керосином. К рождеству осознавший всю глубину падения наркомфин призвал зайти с козырей, то есть провести интервенцию золотом, но был резко осажен с высот Политбюро. Подорванная безудержным импортом станков кубышка госрезервов показала дно.

Сегодня за один серебряный целковый дают порядка пяти сотен бумажных, к лету, судя по взятому темпу, дойдет тысяч до десяти. Граждане принимают происходящее со стоическим спокойствием: «пережили романовки, керенки, пятаковки, совзнаки трех мастей,[12] переживем и червонцы». Главное что снова, совсем как пять лет назад, работают биржи, публикуется официальный курс к золоту и серебру. «Все, как было, только хуже» — написал в двадцать пятом году Василий Шульгин. Сегодня, из тридцать первого, впору рекурсировать его слова на зарождающийся НЭП версии 2.0.

… За размышлением о природе денег я не забывал про растопку нашей чудо-печки.[13] В двадцать первом веке такие агрегаты называют буржуйками длительного горения и втихую, сторожась рейдов пожарнадзора, продают на оптовках. В Москве 30-х годов ничего похожего мне найти не удалось, хотя сама по себе конструкция необычайно примитивна. Последнее легко понять по цене: заводской слесарь справился с халтурой за три бутылки казенки, материалы с доставкой обошлись в червонец серебром.

Основа — толстобрюхий ацетиленовый баллон со срезанной верхушкой, чуть меньше метра в высоту, в диаметре сантиметров сорок. Внутри — главный и единственный секрет, подвижный поршень. Он делит топку на две части; внизу под ним горят дрова, над ним — догорают пиролизные газы. Воздух поступает сверху через трубу, которая заодно служит штоком для поршня. По мере выгорания топлива, очаг горения неторопливо ползет вниз. Одной загрузки с запасом хватает на целый день. КПД — заметно выше среднебуржуечного. Золы практически нет, вытряхивать остатки приходится не чаще, чем раз в две недели. Но самое важное достоинство в условиях пораженного кризисом индустриального города — вместо дров можно использовать любой горючий мусор. Как правило — условно бесплатный, то есть честно скоммунизженный с «родного» завода.

Минус один — процесс запуска выходит уж больно мешкотный. Нельзя просто так взять и свалить в топку старые, пропитанные маслом трансформаторные обмотки, отходы тарного цеха и кипу непроданных газет. Приходится чередовать слои, по возможности перемешивая их друг с другом. Ведь печь в спальне вообще штука опасная, а кустарная, да еще длительного горения — опасна втройне. Попадется в небрежной укладке насквозь пропитанная водой чурка, остановит поршень, как результат — обратная тяга и полная комната дыма. Это в лучшем случае, в худшем — можно серьезно, а то и до смерти, угореть.

Огонь ровно загудел в трубе минут через двадцать.

— Ну вот, теперь можно и… бодро начал я, но обернувшись, враз осекся.

Александра спала, свернувшись клубочком под пуховым одеялом. Тазик с ледяной водой оставлен на видном месте, рядом расплывшееся в брусок шоколадного цвета мыло. Бессловесный намек на нелегкий выбор — моржевать прямо сейчас, или подождать часик, пока прогреется комната.

Выбрал первое. Надо успеть получше выспаться, и непременно, на зависть соседям, «доделать» с утра то, что мы не успели сегодня. Следующую пару дней будет не до любви — завтра вечером, сразу после работы, мы едем в Ленинград за спрятанным пять лет назад паспортом 21-го века. Не потому, что он нам позарез понадобился — просто я боюсь, что фантастический документ случайно найдет кто-то другой.

* * *

Привокзальная рюмочная уравнивает граждан не хуже бани. В едком махорочном дыме мерно колеблются крепкие кепки рабочих. Испуганные интеллигентские шляпы жмутся к задорным каракулевым пирожкам мелкоранговых совбуров. В бурую массу сливаются сочащиеся клочьями ваты телогрейки, вытертый дореволюционный рубчик, новый английский драп. Все как один запивают собственный пайковый хлеб торопливым белесым самогоном. Отдельно тут подают только жидкий чай и отвратительные, изготовленные из соевых бобов с сахарином сладости; каждый недовешенный фунт этого добра стоит дневного заработка.

Живительная волна второй версии НЭПа не успела докатиться до массового общепита, кое-как возродились лишь первоклассные космополитические рестораны. То есть «Метрополь» вполне доступен и как всегда великолепен, говорят, нежная молодая стерлядь вновь заполнила стоящий прямо в центре зала бассейн. По вечерам там играет джаз Уитерса, в составе которого знаменитый на весь мир нью-орлеанский саксофонист Сидней Беше и какая-то негритянская певичка. «Националь» пытается взять свое трубачом Скоморовским и любимым уголовной шпаной Утесовым. «Прага», что на Арбате, традиционно нажимает на роскошные перфомансы с цыганами и блины с расстегаями.[14] Есть одна лишь досадная мелочь — везде за ужин придется платить золотом. Столько серебра в кармане не унести.

Все как было, только дороже.

За длинный, липки от грязи стол забегаловки садятся ценители иного: тут по крайней мере дешево, тепло и даже слегка культурно. Вот сосед слева уткнул пропитый багровый нос в подстеленную на манер скатерки «Вечерку», вслух и по складам вычитывает трешь из криминальных сводок:

— В Пугачеве арестованы две женщины-людоедки из села Каменки, которые съели два детских трупа и умершую хозяйку избы. Кроме того, людоедки зарезали двух старух, зашедших к ним переночевать…

Расхожая страшилка, выжатая журналистом из базарного слуха, реальные случаи людожорства чекисты прячут за семью замками. Однако истина в рюмочной никого не интересует. Тут всегда кто-то неправ.

— Брешут окаянные! — анорексичный очкарик напротив перекрыл фальцетом гудение толпы. Спешно вбитый в глотку самогон потек по козлячьей интеллигентской бородке.

— Неужели?! — быстро вставил я в надежде приглушить чужую склоку.

— Ты че?! — непритворно удивился багровоносый. — Газете чтоль не веришь?!

— Отчего не верю? — деланно нахмурился я. — Верю, еще как верю! Однако есть, товарищ, такая штука как релятивизм. Проявляется он исключительно на внешних электронных слоях трансурановых элементов…

— Врут! Все врут кляты жиды! — некстати впряглась в топик буклированная жизнью старушенция.

— Обкурантка! — подорвался любимым словом Бухарина мокробородый очкарик.

— Пропала слободка, — тяжело вздохнула Александра.

— Это что ж такое выходит по вашему? И в газетах жиды врут?! — перескочил на понятную тему любитель прессы. — Так тут вот еще есть: центpотекстиль предложил отпустить нитки в хлебные районы при условии пуд хлеба за катушку ниток…

Зря он, кого волнуют мелкоты? Дело дошло до сокровенного!

— Жиды да большевики, все одна сатана!

— Старая, ты на себя-то хоть глянь в зеркало!

— Заткнитесь, товарищ!

— Кто тут расхрундубачился?!

— А вот те кукишь! Мы русский народ!

— Христопродавцам не место…

— На все воля Божья, — Александра на всякий случай примирительно положила свою руку поверх моей.

— Ох, доиграется чертов капитан с огнем, — проворчал я тихо, в сторону от стремительно раскручивающейся на пустом месте перепалки.

— Поглупели ларионовки, — охотно согласилась моя девушка. — Какую ни возьмешь, все гнусь да грязь.

— Не говори! Как с ума спрыгнули… фронтовички-галлиполийцы!

Ведь реально обидно! Эти самые ларионовки, суть сбрасываемые с воздушных шаров листовки, валятся из-за западной границы на поля и леса СССР аж до Смоленска, Брянска и Новгорода именно по моей подсказке. Знал бы результат — в жизни за один стол с Ларионовым не сел.

Увы, судьба распорядилась иначе. Мы познакомились совершенно случайно, в Хельсинки, вскоре после моего побега из соловецкого концлагеря. В ту наивную пору я еще надеялся найти силу, способную использовать знание будущего для избавление родины от ужасов голода, войны и репрессий. Бравый капитан РОВС, офицер могущественной белогвардейской организации, объединяющей по штабным реляциям сотни тысяч бойцов, тогда казался чуть ли не идеальным кандидатом в друзья и союзники. Мы поговорили, славно выпили, а вот близких отношений, к счастью, не сложилось. Побоялся я ему доверить тайну послезнания, и как видно, не зря. Однако несколько популярных в будущем[15] способов пропаганды подсказать успел.

Кто бы мог подумать, что на этой скудной почве из никчемного террориста, «славного» разве что идиотским взрывом дурацкой гранаты в здании агитпропа Ленинградской коммуны, вырастет герой Карельского освободительного похода, главный идеолог РОВС, правая рука самого Кутепова, кумир горячих сыновей и дочерей русской эмиграции. И ладно бы дело ограничилось только этим. Новый лидер таки сумел забить в гроб и зарыть на погосте замшелую врангелевскую заповедь «армия вне политики». Хотя повести за собой весь общевойсковой союз ему не удалось, зато учредить военизированное молодежное движение «Белая идея»[16] — вполне. Причем императив данного кружка по интересам звучит зловеще: «армия вне политики — организм без души».[17]

В январе, как раз после Рождества, детские шалости внезапно закончились. Рассыпанные по миру осколки великой романовской империи выстрелили парижским меморандумом об объединении всех русских эмигрантов в Российский национальный фронт[18] под занятным девизом «Бог, Нация, Труд!».

Еще более нескучным оказался состав этого триединого православно-национально-социалистического Франкенштейна. Среди главных закоперщиков, кроме давно знакомого Ларионова, — некие Родзаевский, Вонсяцкий и князь Ливен. Первый — генеральный секретарь только что созданной Русской фашистской партии из Харбина, второй — скандальный двоеженец, спонсор Кутепова и заодно лидер Российского фашистского союза со штаб-квартирой в Томпсоне, США. Третий в недавнем прошлом руководитель Латвийского отделения откровенно черносотенного Братства русской правды.[19] Так что в маскотах сборного шапито ходят свастика, православный крест, двуглавый имперский орел и святой Владимир. Причем все одновременно.

Общее у них, судя по радиопередачам из латышской Режици и валящимся с неба листкам, только одно: животный антисемитизм.

Похоже, я оказался единственным человеком в мире, кого испугал факт внеплановой антисоветской консолидации. Советская партийно-хозяйственная элита, судя по газетам, просто не восприняла происходящее всерьез. Фронтом больше, бандой меньше, кто их вообще считает, этих доморощенных борцов за Россию без коммунистов? Что они могут сделать против огромной страны? Мне же послезнание не шептало, а натурально орало в душу: нет и не может быть ничего глупее недооценки идей фашизма. Всего десяток лет, и клевреты дуче и фюрера зальют землю Европы кровью. Да не в переносном, а в самом буквальном смысле этих слов.

Первое время я успокаивал себя: в старом мире большевики продержались у власти целых семьдесят лет; эдакую традицию не сбить с курса пустяком. И мне уж было совсем удалось победить собственные страхи, но тут в тему влез Айзек Бабель, великий писатель и наш с Александрой соратник по «тайному обществу посвященных в историю будущего». Он просто, то есть без всякой особой цели, поделился результатами социологических опросов, просочившейся к нему через Горького (как я ни дулся, дружбу со старым лжецом автор Конармии не оставил).

Картина настроений советской молодежи в свете грядущего расцвета коммунизма выглядела далеко не радужно.[20] В десятипроцентном топе будущих профессий, к моему немалому удивлению, числились учителя. Скучная карьера конторщика привлекала чуть меньше — на нее метили процентов восемь подростков. Длинным трех-пяти процентным шлейфом тянулись инженеры, машинистки, водители, дворяне, попы и прочие экзотические специальности. Комиссарский же пыльный френч поставил оглушительный и обидный антирекорд — всего три десятых процента сторонников! Меньшей популярностью пользовались только военные и милиционеры. То есть советские тинейджеры планировали стать кем угодно, но только не партийными функционерами или их защитниками.

Государство с такой идеологической дырой способен утопить даже поросший мхом зороастризм. Что уж говорить про агрессивный, молодой и, без всякого преувеличения, модный фашизм? Он угроза реальная и смертельная. Пока Ларионов занят междоусобной борьбой, пока его группенфюреры нащупывают подходы к сознанию совграждан, пока его листовки глупы, примитивны и скучны. Пока… а завтра? Как там бишь нынче поют на мотив Преображенского марша?

Крепче бей, наш русский молот,
И рази, как Божий гром.
Пусть падет, во прах расколот,
Сатанинский совнарком…

Ведь на самом деле красиво! С запада стройными колоннами валится парашютный десант на Ленинград, с востока, из самого Харбина, рысит экспедиционный корпус, по центру райкомы сметает повсеместное восстание фашистских конспиративных ячеек. Желтый паук свастики на шпиле Кремля, примирение труда и капитала по итальянскому образцу, «Россия для России», «Союз юных фашисток», «Союз фашистских крошек»…[21] Чуть погодя — священная война за православную веру и воссоединение русских всего мира, секретные лагеря уничтожения недочеловеков, черные клубы над печами крематориев; клеймо национального позора на многие поколения вперед.

Короче говоря, в идеологической борьбе мне теперь приходится подыгрывать красным, как наименьшему злу. Не своими руками — мнение простого рабочего с «Электрозавода» никого не интересует — но посредством Михаила Кольцова. С осени прошлого года этот журналист — четвертый и пока последний хранитель тайны послезнания, иначе говоря, наш с Александрой союзник и соратник. Он все еще не может похвастаться решающей должностью в ЦК, однако как глава акционерного общества «Огонек» и член редколлегии «Правды» вхож в самые высокие сферы, например — чуть ли не пинком открывает двери в кабинет Бухарина.

Чертовски полезная опция. Всего одна записка, за ней короткая беседа, и Кольцов назначен заместителем товарища Рютина, наркома по кинематографии СССР.[22] Да не просто так, а для скорейшего выполнения архисрочного задания ЦК ВКП(б)… нет, не массового производства патриотических широкоэкранных блокбастеров. Партия с моей подачи мечтает о малом, зато реальном: замене киножурналов с беспросветно тупой ура-коммунистической хроникой на полноценные кинофельетоны типа позднесоветских «Фитилей».

Следующим нашим шагом станет…

— Лешка! — вдруг взвизгнула Саша.

Багровоносый любитель прессы таки добился своего — нарвался на чью-то плюху, а затем не придумал ничего лучшего, как завалиться на мою жену. Зажатая в руке болвана газета смела жестяную кружку с остатками чая.

— Что, опять?! — устало пробормотал я, аккуратно выдергивая Александру из-под неуклюже ворочающейся тушки к себе на колени.

— Не опять, а снова, — со смехом подтвердила успокоившая девушка.

— В прошлый раз тебя отбивать пришлось, — я не удержался, потер скулу, с которой только недавно сполз синяк.

— Леш, давай пойдем отсюда! — заметила мое движение Саша.

— Тебе же тогда понравилось? — притворно удивился я в ответ.

— Ты такой сильный!

Совсем девчонка! Ей бы в гимназию, к куклам и поцелуям в щечку. А сейчас… она делает вид что дурачится, а глаза внимательно следят за полупьяной толкотней поборников расовой чистоты. Тогда, в прошлый раз, только метко брошенная ее рукой бутылка спасла меня от жестокого избиения. Против троих вертких шкетов моя сила спасовала.

— Половина восьмого, — взглянул я на часы.

— Вот! Продажу билетов верно открыли!

— Кстати, да! — спохватился я. — Пойдем скорее! Сбежит наш Ванька и пропадет выходной.

Роскошный СВПС до Питера не ходит, а в обычные вагоны[23] продажу билетов тут принято начинать за час перед отправлением поезда. Бронь в теории есть, на практике — она возможна только для мягкого вагона СВ, который… доступен исключительно по специальным справкам с места работы. Строго по канонам социализма — все звери равны, но некоторые равнее. То есть для простых граждан выбор сужается всего до двух зол: мягкой купейной и жесткой общей.

Мы успели как раз вовремя; бойницы касс только-только открылись. Прямо на наших глазах толпа вздрогнула, уплотнилась, отчетливо выделились первые десятки покупателей — все сплошь великовозрастные беспризорники, честно отрабатывающие стоянием в очереди кто осьмушку, а кто и четвертину хлеба. Как ни жаль отдавать, но трястись всю ночь в общем — удовольствие крайне сомнительное.

Ванька не подвел. Через четверть часа мы с билетами и плацкартой в руках выбрались на перрон дебаркадера, прямо в клубящееся на морозе месиво дыма и пара.

— Черт побери! — не сдержал я восклицания. — Стимпанк! Да без всяких романтических соплей, настоящий хардкор!

— Стимпанк? — удивилась Саша. — Что это?

— Писатели-бездельники так назвали вымышленный мир вечной викторианской эпохи, застрявшей в паровых дирижаблях и локомобилях. Читать-то их еще кое-как можно, а вот нюхать, — я демонстративно пошмыгал носом, — как-то не очень.

— То есть в будущем вокзал совсем не так выглядит? — уточнила девушка.

— Конечно же! Дыма и пара вообще нет, кругом яркие электрические фонари, переливаются рекламные экраны. Да ты же наверняка читала!

— Ох, будто ты сам не знаешь! Одно дело читать, другое видеть!

— Извини, — сконфузился я. — Не подумал.

Оглянулся вокруг. По верху, скрывая скаты крышы, стелился жирный угольный дым паровозов. Сизая, остро пахнущая кизяком гарь вагонных печурок металась между составами. Легкими струйками-усами коптили многочисленные керосинки путейцев. Из-под крана кубовой энергично, жизнеутверждающе вырывался пар, клокочущая вода с напором лилась в медные чайники и котелки. Откуда-то из-под вагонов с тихим шипением ползли плотные белые клубы, в которых безнадежно вязли свистки кондукторов и тяжелый лязг буферов. Навьюченные котомками пассажиры метались бестолковыми серыми тенями под колеблющимся светом газовых фонарей.

Остро, совсем как три года назад, навалилась тоска по утраченному будущему. В порыве я вздернул над головой кулак, погрозил невидимому небу:

— Сволочи! Верните меня обратно!

Саша обиженно фыркнула, но спорить не стала. Дернула за руку, как ребенка:

— Пойдем уж, янки из Коннектикута!

Наш шестой вагон оказался седьмым, если считать с головы поезда. Измазанный в саже старичок-кондуктор проводил нас со свечой до купе по темному коридору, привычно ворча по дороге:

— Света покуда нет, господа хорошие, так то во всем составе батареи худые, никак не меняют начальники. Но вы не сумлевайтесь товарищи, вот тронемся, генератор враз закрутится и загорятся лампочки-то. Зато тепло, да-да, прям как в СВ, прицепили-то нас сразу за паровиком![24]

— Темнота друг молодежи, — бодро пошутила Саша.

— Совсем батареи выдохлись? — насторожился я. — Полчаса продержатся, или на каждой станции будем проваливаться в тьму египетскую?

— Какое там полчаса, — задребезжал смехом кондуктор. — На эдаком-то морозе!

— Свечу дадите?

— Не положено! Если каждому свечу, так то пожара недалече!

— А если… — я тряхнул карман так, чтобы звякнули монетки.

Несколько секунд осторожность боролась с жадностью, но победил все же страх:

— Ужо не обессудьте, да бригадир у нас дюже злой!

— Ладно, — не стал настаивать я. — Выкрутимся как-нибудь.

Надоедливый свет утра бьет в закрытые глаза. Тяжелое чугунное ядро неуклюже ворочается в голове, то и дело цепляя обнаженные нервы спазмами боли. Вчера повелся на халяву как пацан. Сам подначил, думал нипочем не поделятся нэповские морды самогоном и салом со случайными попутчиками. Ан нет. Правду говорят, жируют московские спекулянты посреди пролетарского голода. Теперь еще и беседой донимают. Хочешь, не хочешь — все равно слушай:

— … Три десятка лет он состояние семьи упрочал, да как-то в раж вошел, в одну ночь спустил до последнего алтына! Выпьем?

— Наливай.

— Птицу имел родовую, одно загляденье. Перо все больше светло-соловое или красно-мурое, а ноги либо горелые, либо зеленые. Коготь черный, синевой отливает, а глаза как уголья.

— Давай, за наше дело!

— Знаешь, он всего более переярка ценил. Это, значится, тот что вторым пером одеться успел.

— Вот понять который уж раз не могу, иной как кавалергард на параде выступает, мундир блестит, гребень пурпур, а толку чуть.

— Так петуха, как и нашего брата, в строгости держать надо. Чуть жиру понадвесил, сейчас на катушки из черного хлеба и сухой овес. Без правильной отдержки тулово непременно станет как ситный мякиш…

Да они все еще пьют! — искренне восхитился я. — Всю ночь напролет, это же какое отменное здоровье иметь надо!

Не разлепляя век, я перегнулся с полки вниз, скорее на инстинкте, а не расчете ухватил за ручку стоящий на столе чайник. Вытащил к себе наверх, прижался губами к медному носику, втягивая противную теплую влагу.

В голове забрезжил разум, я прохрипел вместо извинения:

— Воистину, утро добрым не бывает!

— И тебе не хворать, — степенно пробасил старший из нэпачей.

— Поспешай, друже, покуда в санитарную зону не въехали, — практично вторил ему младший.

Дельное замечание. Столько лет в прошлом, а все никак не могу привыкнуть, что сток из туалета тут летит прямо на песок насыпи, поэтому гигиену неплохо бы завершить до въезда в город.

Кое-как, бочком, стараясь лишний раз не шевелить головой, я сполз с верхней полки на нервно взбрыкивающий пол вагона. Подтянул снятый из-за жары и кинутый в изголовье пиджак, хлопнул по карманам — зашитый в кожаный блокнот смартфон на месте. Деньги тоже. Подобрал вывалившийся браунинг. Заглянул во взятый для солидности портфель… неужели я так и спал, разбросав по сторонам ништяки и оружие? Расслабился за полгода «стабильности», забыл про доброхотов из ГПУ? Паника холодком пробежала по ногам вверх, приморозила сердце, но так и не смогла пробиться через спасительный барьер головной боли.

Мысль о чудовищном риске, под который я подставил себя и Александру, придется додумывать позже. Сейчас время простых инстинктов — я не удержался, нежно потрепал ладонью соблазнительные окружности спящей напротив жены:

— Саша, подьем! — Попав же под ее недовольный прищур, продолжил нарочито грубо: — Скоро туалет запрут!

Мы успели все. Привести себя в порядок, поправить здоровье горячим чаем и даже отблагодарить нэпачей за добропорядочное гостеприимство жестянкой габаевской «Явы». При свете дня окружающий мир казался простым и надежным, вокзальная суета — пустяковой, а паровоз, весь в беспокойных вздохах и сопениях после трудного ночного перегона — огромной детской игрушкой. Еще лучше вышло с санками — меховая полость скрыла нас от укусов мороза чуть не целиком, в Москве я никогда не встречал у извозчиков подобного богатства.

Пользуясь случаем, мы ненадолго остановились на проспекте Маклина, у того самого злосчастного дома, в котором чуждая эйнштейновским законам сила протащила меня сквозь время. Крепко обняв Сашу, я попробовал вернуть нас обратно в 21-ый век. Обошел все уголки подъезда, нажал на все возможные кнопки смартфона — увы, без малейшего результата. Зато моя милая супруга успела выпытать, что именно я чувствовал тогда, почему оставил артефакт на чердаке, как, и главное с кем, вернулся за ним через два года. За вопросами явственно проглядывала ревность к белокурой баварке, лишь каким-то чудом мне удалось не проболтаться про зажигательное порношоу, устроенном мной и Мартой пятью этажами выше, прямо на глазах у чекистов.

К искомому адресу в Дровяном переулке подкатили хорошо за полуднем. С чистого морозца воздух в коридорчике дряблый, рыхлый и потный; висит на невидимой веревке темной банной простыней. Отворившая двери матрона вместительна и широка, как банный таз. На руках девочка лет двух. За подол линялого сатинового халата держатся парни-погодки постарше, большие головы настороженное крутятся на длинных тонких шейках. С кухни, откуда-то из-за поворота, доносится перемежающийся плеском воды свист стаи примусов.

Встречают по одежке; матрона окинула нас подозрительным взглядом, посторонилась, лишь распознав в моей руке символ власти — кожаный портфель. Недобро нахмурилась, с усталым безразличием буркнула:

— Че нужно-то?

— Мне бы хотелось кое-что забрать, — начал я. — Письма отца…

И тут понял — заранее продуманная история не имеет ровно никакого смысла. Призванные скрыть обман слова пусты и никчемны на фоне неимоверной простоты бытия. С действием, напротив, следует поспешить. Секундная заминка, щелчок пряжки, и я протягиваю матроне вытащенную из портфеля сахарную голову — обернутый в бумагу кусок желтой сладкой субстанции в форме крупной, с мужской кулак, винтовочной пули.

— Возьмите.

Дети равнодушны; они явно не знают как выглядит первейшее лакомство эпохи. Зато пыхнувшие надеждой глаза женщины красноречивы — этого хватит. Но Саша торопливо добавляет к первой голове сахара вторую. Барьеры морали и права рассыпаются в труху — за такое сокровище тут можно все. Вспороть обшивку двери? Всего-то? Ничтожный пустяк, только пожалуйста скорее, пока не увидели соседи.

Старая холстина и войлок легко поддаются под специально припасенным коротким — не напугать бы кого — сапожным ножом. Вот показалась филенка… через мгновение я кричу от радости:

— Нашел!

Конверт в руках. На ощупь понятно — паспорт 21-го века там, внутри, без обмана!

— Большое вам спасибо, — благодарит хозяйку вежливая Саша.

Я далек от подобных сантиментов — уже с лестничной площадки тороплю жену:

— Пойдем, пойдем скорее!

— Га-а-а-ли-а! Кто там пришел?! — несется с кухни вслед нам запоздалый вопрос.

Гнаться за нами, понятное дело, никто не собирается. Но ноги несут сами — я пришел в себя только отмахав чуть не бегом пару кварталов:

— Сашка! Сам себе не верю! Мы это сделали!

— Радуешься?

— Спрашиваешь! Боялся, что поездка обойдется намного дороже!

— Ты обещал, — вкрадчиво напомнила Александра.

— Будут, будут тебе туфельки и чулочки! — беззаботно рассмеялся в ответ я. — Все успеем, у нас уйма времени!

И правда, обратно на вокзал возвращаться рано. Скорые поезда между столицами по древней канцелярской традиции ходят в ночь — сон сокращает путь с чертовой дюжины до пары часов, совсем как машина времени. Командировочные же, назло здравому смыслу, насчитываются бухгалтериями сразу за двое суток.[25] Наглядный пример «все как было, только хуже» — постельное белье к матрасам при большевиках не выдают.

Задержка не огорчает. Провести полдня на улицах великого города — не беда, а удача. Тем более, яркие солнечные прострелы между домами старательно намекают на главный признак весны: конские яблоки уже не замерзают. Обрадованные расширением кормовой базы стаи воробьев соревнуются с дворниками — кто быстрее раструсит навоз в грязи мостовой. Редкие безкалошные граждане проклинают липкую едкую слякоть нежданной оттепели, но наши с Сашей подошвы надежно защищены красным треугольником,[26] так что тепло в радость.

На Невском бурлит водоворот жизни, никакого сравнения с унылой Тверской. Поток прохожих суетливо тащит нас мимо витрин лавчонок, вывесок пивнушек, чудовищного, от Рубинштейна до самой Фонтанки, хвоста очереди за лупошарой копченой треской, матерящих друг-друга приказчиков, дребезжащих трамваев, верениц ломовых телег. Кумачовые растяжки бугрятся привычными лозунгами, далекий репродуктор хрипит обрыдшую демьянбедновскую агитку «нас побить, побить хотели». Но я как-то необыкновенно остро, кожей, сердцем, всем организмом чувствую — мир сдвинулся со старого курса, сдвинулся далеко и необратимо. На лицах петербуржцев нет-нет, да мелькает блеск надежды на перемены к лучшему. Их город — все еще имперская столица, он сильный, он богатый, он выздоравливает быстрее Москвы.

Не удержался, вполголоса забормотал популярные среди аборигенов строчки:

— Мы наш, мы новый мир построим…

— Совсем как у Мейерберга![27] — дернула меня за руку Саша. — Ты только посмотри на них! Вон там, слева, видишь у столпа?!

Выйдя из сумрака мыслей, я обернулся в указанную сторону. Вокруг Александровской колонны скоморох-поводырь тащил на цепочке ряженного в бабский сарафан медведя, толпа вокруг весело приплясывала под дудочные подсвисты.

— Эээ… Где там Мейерберг? — озадачился я. — И вообще, кто он такой?

— Путешественник один, — почему то смутилась Саша. — Картинки всякие разные рисовал, обычаи описывал.

— А, понятно, — не стал я углублять тему.

Но Саша вдруг уточнила, не для меня, а скорее сама для себя:

— Это ли не торжество крестьянской Руси?

— Скоро на Москве так же будет, — с оптимизмом поддержал я жену. — Перед Мавзолеем охрана не позволит, а вот вокруг Василия Блаженного можно устроить недурной хоровод человек на полтораста.

Как видно, снова чем-то обидел. Молча, без смеха или улыбки, Саша потянула меня прочь, вдоль облупившегося фасада генштаба в сторону Мойки. Недалеко — на мощеном брусчаткой горбике ближайшего мостика мы уперлись в стихийный рыночек.[28] Крики, толкотня, все как положено при социализме, на особинку только прокатывающийся от берега до берега рык закутанного в два до безобразия драных тулупа коробейника:

— Лучины! Лучины каленые, березовые!

Пройти мимо такой лютой экзотики я не смог:

— Продай кучку, сделай милость.

— Владей за сто рублей!

— Светец купи, — с насмешкой посоветовала Саша. — Плошку под воду я тебе, так и быть, в хозяйстве найду.

— Это еще что?

— Рогулька специальная, в нем эту самую лучину жгут.

— Надо же, какая канитель, — удивился я. — Всего-то хотел полезный сувенир из Питера привезти, вместо магнитика на холодильник.

Не думаю, что продавец понял точный смысла сказанного, но колебания он уловил точно:

— Не сумлевайся, барин. Добрый товар, седне уж третий мешок зачинаю.

— На каждом углу в Москве найдешь не хуже, — попробовала отговорить меня Саша.

Но я уже успел протянуть коробейнику мажущую свежей краской сотенную купюру:

— Карельские березы мне как родные.

— Благодарствую! — коробейник старательно отмерил охватом ладоней положенное количество темно-коричневых палочек, ловко обернул их в отодранный от газеты лист, передал мне.

— Правда каленые, — отметила Саша. — Хорошо на углях прожарили, коптить не будут.

— Лучше лучин не было и нет, хоть в самом Кремле ищи до старых лет, — похвалился на прощание продавец.

Однако, какой пушкин пропадает![29]

Дальнейший наш путь не отличался особым разнообразием. Рынки и комиссионки, лавки и магазинчики, чтоб им поскорее провалиться в социалистический ад. Обошел бы десятой дорогой, но увы, Александра настойчива и категорична в своих желаниях. Только посмей спорить, когда советский Ленинград снабжается заметно лучше Москвы. Допустимый максимум — плестись на полшага позади, да поминать всуе близость порта, авантюризм спекулянтов или ловкость трансграничных контрабандистов. Хотя куда более вероятно, что все перечисленное — лишь следствие отчаянного старания большевиков сохранить лояльность горожан, растленных постоянно валящимися с неба ларионовками.

Ближе к вечеру я догадался, почему жена так противилась лучинам — она переживала за свободное место в портфеле. Мы приобрели изящные испанские туфли молочного цвета, в тон к ним крепдешиновое платье-тунику со сборчатой пелеринкой вокруг ворота, золотые сережки с маленькими красными камешками, мягкий как шелк шарф из ангоры,[30] французские духи, полдюжины пар шелковых чулок, и еще гору всяких мелочей. Мне перепала неплохая курточка на модной нынче молнии, пошитая из черной чертовой кожи — сомнительная компенсация убитого дня. Ладно хоть пообедали удачно — в подвернувшемся по дороге ресторанчике нашлись картошка и соленые грузди со сметаной, причем за очень, очень доступные деньги.

В купе курьерского московского завалились язык на плече, перед самым отправлением.

* * *

Наконец-то! Мимо окна промелькнули огоньки трех хвостовых керосинок встречного состава, из-за которого мы проторчали добрых полчаса у мелкого полустанка, носящего, если верить дореволюционной схеме, гордое имя станции IV класса «Осеченка». Впереди у стрелки, в ярком луче головного прожектора, дежурный сигналист крутит лебедку, поднимает вверх коромысло семафора. Одновременно по фонарю ползут очки светофильтра, меняя свет с красного на зеленый. Дымный воротник локомотива на глазах чернеет и наливается силой. Скоро двинемся.

На коленях у меня купленная на питерском вокзале «Правда», открыта на передовице с броским заголовком «Наш ответ — НЕТ». Текст написан по-советски — смело, броско, доступно для каждого пролетария: СССР никогда не пойдет на гнилые компромиссы с подлыми буржуями… поэтому не станет платить по своим долгам.

Меня такой подход не удивляет, достаточно вспомнить хотя бы 1998 год. Однако в тридцатых годах мораль не столь гибка, приличные люди после банкротства все еще стреляются![31] А вот у большевиков из ЦК ВКП(б) по этому поводу ни тени раскаяния или стыда, не слышно ни слова об отставке или смене членов Политбюро. Властители огромной страны, без революции, войны или масштабного стихийного бедствия допустили позорный суверенный дефолт,[32] а в их газете одно тупое бахвальство — «как мы ловко обставили этих ту-у-пых». Конечно, на одной шестой части мира «пипл схавает», однако кому от этого легче? Ставлю золотой николаевский червонец против контрамарки в ближайший Дом крестьянина — завтра заголовки западной прессы поволокут в массы одну примитивную, но страшно логичную идею: bankruptcy of the USSR means the failure of communism.

Неожиданно… но не внезапно. К чему-то подобному дело шло давно. Еще осенью Бабель рассказывал, что ЦК принял специальное секретное постановление по усилению контроля над экспортом. Поставили под учет каждый цент, точнее, через согласование на уровне Политбюро проходят все суммы свыше тысячи баксов. Стараются большевики не от хорошей жизни, но для расчета по долгам, наделанным во имя форсированной индустриализации. Тщательно выбивают из России жалкие остатки былой роскоши — музейные картины, статуи, иконы. Кроме традиционного хлеба, леса и яиц на чужбину гонят все еще знаменитое вологодское масло, смелянский сахар, ташкентские фрукты, кавказские вина, русскую водку, ягоды, грибы и лекарственные травы.

Впору радоваться — make sales not revolution! Да только научи дурака Богу молиться… Перевыполнение планов продаж «любой ценой», без оглядки на экономику и здравый смысл, привело к закономерному результату — партийные купцы пустились в бессмысленный и беспощадный демпинг. И тут же нарвались на ответные санкции.[33]

Соединенные штаты по-простецки ввели запретительные пошлины на советские спички, уголь, асбест, марганец и прочее мелочи. А когда не помогло — добавили в список пиломатериалы, нефть и пушнину. Французы пошли лукавым путем; использовав убийство товарища Троцкого и его парижских соратников на Принкипо[34] как прецедент, они развернули широкую и шумную компанию против коммунистического терроризма. «Остановим красную чуму», «бойкот рабского труда», «ни франка Коминтерну» и прочие сентенции в стиле «Кремль должен быть разрушен» заполонили европейские газеты, эфир и трибуны Лиги Наций. Турция закрыла свои порты для советских судов. Римский папа Пий XI объявил «крестовый поход» против СССР. В той или иной степени ограничили торговлю Испания, Италия, Югославия, Венгрия, Бельгия, Польша и Румыния.

«Правда» ехидно смеялась над потугами — дескать, глупые капиталисты сами продадут веревку, на которой их повесят. Не без оснований; с оторванным от разумной себестоимости экспортом нельзя бороться экономическими методами. Тем более контрабанда через Латвию и Германию оказалась делом простым, а для местных спекулянтов — еще и весьма выгодным. Поэтому слухи из коридоров Старой площади еще чуть не вчера были преисполнены оптимизма — «валовая валютная выручка упала менее чем на тридцать процентов, прорвемся, товарищи». Однако же… колосс оказался на глиняных ногах.[35]

Обсудить бы, да не с кем. Александра дрыхнет без задних ног. Попутчик — греет в широких костистых ладонях серебряную рукоять[36] наградного нагана. Орденоносец, ему можно. Выбрит до синевы, подбородок крестьянский, широкий и крепкий, как футбольная бутса. Глаза голубые, волосы светлые. Широкие мускулистые плечи обтягивает сингапурская роба, куртка типа джинсовой, — местный шик-модерн, драгоценная редкость, которую привозят моряки из дальнего плаванья.

Настоящий ариец, даже сообразительностью и чувством юмора не обижен. Жаль — вертухай. Свеженазначенный военком отдельного батальона тылополчения при акционерном обществе «Союззолото»,[37] следует с супругой к месту службы в Бодайбо. Хвала провидению, не опытный палач из концлагеря, а всего лишь начинающий энтузиаст, планирующий половчее принудить к труду советских граждан второго сорта — лишенцев, детей кулаков и попов. А еще, по факту, мелкий спекулянт. Порукой тому три тюка белых штанов в багаже. Не мулатских, из воспетого товарищем Бендером Рио-де-Жанейро, а вполне советских, фабрики «Первомайка». Просто краситель для хлопка — импорт, валюты на его покупку у Советской республики нет.[38]

Коммерции красный орденоносец ни грамма не стесняется, наоборот, успел похвастаться сотней своих прошлых и будущих подвигов. В том числе, как ловко выхлопотал билет в Сибирь из Москвы через Ленинград за казенный счет, будто бы для посещения музея Революции. Как дешево выклянчил у бывшего однополчанина, а сейчас парторга пошивочного цеха, кучу дефицитных штанов. И наконец, как выгодно жена продаст эти самые штаны в далеком Бодайбо.

Печалило будущего комбата тылополчения в жизни только одно: вчера ночью, по пути из столицы, купе обнесли жулики. Вытащить деньги из корсета супруги они не сумели, а вот кожаный бумажник с партбилетом — зачем-то украли. Совсем не пустяк, по местным понятиям. Схватить выговор от ячейки легче простого, если постараться — аж с занесением в личное дело. Так что теперь мысли попутчика сосредоточены на одном — подкараулить воришку и всадить в него пулю. А лучше все те семь, что засунуты в барабан.

За размышлениями о сути дефолта состав успел не только тронуться, но и набрать ход. Каждую секунду я ждал пуска генератора — мерцающий огонек воткнутой между зубов вилки лучины успело изрядно надоесть. Увы, потолочная лампа не думала оживать.

Первым не выдержал орденоносец:

— Где же свет?

— Безобразие! — с энтузиазмом поддержал я его. — Только собрался газету дочитать!

— Надо кондуктора поднимать! — краском решительно потянулся к сапогам.

— Проще спать лечь, — зевнул я. — Если железка сдохла, на перегоне нипочем не починить.

— Ну уж нет! — не поддался на мою провокацию краском. — Пойду разбужу лентяя, заодно проверю, нет ли где в вагоне шпаны.

— Удачи, — пожелал я вслух, про себя же добавил: «Чтоб тебе там до утра собачиться!».

Договориться о поочередном дежурстве с орденоносцем мы не смогли, вернее, даже не попытались. Ставить телефон и паспорт 21-го века в зависимость от способностей вертухай-спекулянта я побоялся. Он же, в свою очередь, не питал особых иллюзий в отношении беспартийного рабочего. Так и коротали ночь… теперь самое время чуток подремать. Судя по настрою, орденоносец от кондуктора быстро не отстанет, и уж верно, пока ругается — не заснет.

… За опущенными веками мгновенно встали черные, клубящиеся в бездонную синеву неба дымные столбы. «Откуда тут столько паровозов? Разве уже Тверь?» — хотел я спросить сам себя, но не успел. Взгляду открылась утонувшая в зеленой кайме тропического леса бухта, а в ней, прямо посередине, страшные черные корабли. Над каждым, поверх неуклюжих тростинок мачт, развевался огромный звездно-полосатый флаг. Крик «что за х…ня!» замер в груди. Ответ нашелся в памяти: эскадра Перри![39] Третьего дня читал про нее в древней как египетские боги «Ниве».

Новейшие колесные пароходы без спроса ввалились в запретную для всех чужаков Японию и бомбическими пушками Пексана с пугающей легкостью растерли в порошок двухсотлетний самодовольный коматоз сегунов. Ни тебе лихих атак на пулеметы с катанами наголо, ни камикадзе на джонках с динамитными минами наперевес, ни выписанных кровью танка перед харакири. Тихое самодовольное банкротство, совсем как в СССР, вид сбоку. Были гордые независимые вожди — стали младшие торговые партнеры. Был собственный золотой червонец — стал его величество доллар.[40] Получите и распишитесь.

От черных кораблей Перри во Фриско не осталось и дров, однако цели командоров не изменились — они намерены торговать исключительно по своим правилам. В истории старого мира СССР каким-то чудом выкрутился из их «ласковых» объятий, вернее, отступил с сохранением лица. Виновника же нынешнего фиаско мне искать не долго: «было лучше, глупец, зачем ты все испортил?! Благими намерениями услана дорога в ад!» Настеганное виной подсознание заметалось в поисках оправданий: «постой, в Ниве не зря упоминали революцию Мэйдзи!»[41]

Сумела бы элита страны восходящего солнца отбросить хвост феодальных сословий без черных кораблей? А сменить пирамиду правящей династии? Реорганизовать армию и флот? Перевернуть с ног на голову мораль и цель жизни целой нации? В конце концов, кто вынудил японцев стать большими европейцами чем сами европейцы? Результат-то вышел на зависть! Быстрый подьем экономики. Невероятный военный триумф Цусимы, захват Кореи и Манчжурии. В эйфории побед — непомерные тихоокеанские амбиции, безумный вызов, брошенный самим Соединенным штатам. Капитуляция после ряда жестоких битв, и снова взлет в экономическом угаре шестидесятых к месту второй экономики планеты… Тойота и Мицубиси отомстили Детройту за Мидуэй!

Выходит, только поражения толкают диктатуры и монархии к модернизации, победы — никогда! Да сырцовский дефолт еще на пользу СССР пойдет![42]

Ну в самом деле, должен же быть хоть какой-то просвет в этом большевистском кошмаре? К примеру, селюки из Политбюро неожиданно сообразят, в какую Мумбу-Юмбу продать зерно и яица. Сырцов, как экономист, догадается через подставных лиц скупить советские госдолги за треть цены.[43] Рыков прикроет подальше от греха гнездо недобитых троцкистов — ненасытный Коминтерн. Скаредные цэкашники обрежут в ноль финансирование братских компартий. Новый главарь ГПУ прекратит террор специалистов, чиновников и управленцев старой царской школы, закроет к чертовой матери концлагеря. Даст продых крестьянам и кулакам, они как-нибудь и без тракторов накормят горожан. Последние — не потащат в Торгсины обручалки и золотые коронки[44] в обмен на самую дешевую муку для своих детей. Разве все перечисленное такая уж нереальная фантастика?

Восторг ли от удачного самооправдания, а может и шорох отворяемой двери, выдернули меня из полудремы. Раздутый сквозняком светляк приугасшей было лучины пыхнул, как электрический разряд. Сделавший шаг в купе малый испуганно отпрянул назад, в темноту коридора. Я успел различить лишь болтающиеся наподобие ленточек у бескозырки тесемки вокруг шапки-финки.

Вопль разорвал стершийся в неслышность перестук колес:

— Вот ты где, сволочь!

Хлестнувший следом выстрел не оставил сомнений — орденоносец навелся на цель.

— Стоять!

Спалившийся на горячем воришка метнулся в сторону, но тут же передумал, влетел обратно в купе. Вскочил на столик у окна, сметая лучину; не щадя руки, в полный размах, врезал по стеклу кулаком, да так что посыпались осколки. Раз, второй, третий — двойные зимние рамы упрямо не давали места для спасительного прыжка.

«Кастет», — догадался я.

— Лешк-а-а! — взвизнула Саша. — Кто тут?!

Ладонь стиснула лежащий в кармане браунинг, но что-то дельное я предпринять не успел. Проем двери заслонил силуэт разъяренного орденоносца. Брать живьем, похоже, он никого не собирался.

Бах! Подсвеченный вспышкой выстрела злодей белкой метнулся вверх, к замершей в ступоре супруге краскома.

Бах! — Не стреляй! — в одном отчаянном вопле воедино слился мужской и женский голос.

Бах! Жена краскома с жалобным стоном распласталась по полке. Воришка в отчаянии рванулся в окно, головой прямо в недобитые осколки.

Бах! Не успел. Подбитый влет мешок тела валится… в мою сторону! Пытаюсь увернуться, но отчаянно не успеваю.

Бах! Хлесткий удар пули в грудь вбивает меня в стенку. Боли нет, только удивление: «за что?» Спихиваю жалобно скулящего воришку прочь, на пол, дрожащей рукой тянусь проверить рану… на ладони густо перемазанные в крови осколки экрана смартфона.

— Пи…дец неизлечим.

Не боль но отчаяние туманит глаза — черные корабли заглядывают в гости не только к генсекам и императорам. Бесценный источник знаний, единственная ниточка к прошлому, архив фотографий, все, абсолютно все в один миг уничтожено безмозглым дуболомом. Пользы для и прогресса ради… прочь бредовые мысли! Как я не догадался вовремя остановить дебила с наганом? Зачем мы вообще куда-то поехали? И вообще, почему мы не рванули через западную границу прошлой осенью? Пусть на носу предательский снег, пусть раскисшие от грязи тропинки и промозглый дождь… все равно это меньший риск, чем жить под носом у чекистов! Наивно надеялись, вдруг к власти в СССР придут вменяемые лидеры? Вот, можно сказать дождались — нам попросту не с чем к ним идти! Хотя идти-то теперь наверняка придется… не к вождям, но через границу, к архиву, оставленному год назад в сейфе швейцарского банка. Только бы дотянуть до лета…

Из самобичевательного транса меня вытащили рыдания Саши:

— Лешенька! Родненький!

— Гражданка, аккуратнее! У его ж ребра изломаны, не дай Боже, чего пропорет у ся внутре!

— Штаны-то у раны держи крепче, пока не перевязали!

— Господи, помилуй нас, грешных…

Оказывается, к нашему купе успела сбежаться куча народа; в достатке принесли и свечей.

Бодро шепчу:

— Сашуль, ты-то хоть сама в порядке?

— Да, да, — через щеки любимой тянутся дорожки слез. — Скажи, что у тебя болит?

— Душа, — пытаюсь пошутить я.

— Дурак! — робкая улыбка преображает лицо жены. — Напугал меня! Замер, как неживой!

— Задумался о судьбе нового мира, — честно ответил я.

— Ты паря не иначе в рубашке родился, — прокомментировал наше воркование незнакомый усач в шинели, накинутой прямо на белье. — Пуля-то прямиком в сердце шла. Ежели бы не зеркальце твое в блокнотике, быть беде.

— Уж лучше сдохнуть… — начал я, и тут же спохватываюсь. Поздно.

— Хи-и-и, — нервно прыснула рядом какая-то дамочка. — И правда дурачок!

— Нет! — вспыхивает в ответ Саша. — Он у меня самый лучший!

Теперь ржет конями чуть не половина вагона. Глупо злиться на нормальную реакцию нормальных людей. Спустя несколько секунд я, переборов боль, смеюсь сам, как бы не громче собравшихся в купе попутчиков.

Увы, недолго.

— Моя Тонечка умерла, — оборвал веселье бесцветный голос орденоносца. — Я ее убил.

Оказывается, наш стрелок-идиот все еще тут! Я повернул голову в его сторону, поймал взгляд.

— Извини, — кивнул орденоносец мне. — Так вышло.

Быстро поднял все еще зажатый в руке револьвер, приставил дуло к виску.

Бах!

— Седьмой, — зачем-то посчитал я.

2. План там правит бал

Москва, апрель 1931 (9 месяц с р.н.м.)

До второго гудка остались минуты. Серые угрюмые люди из серых домов спешат в каменную клетку Электрозавода.[45] Я один их них, жалкая капля в водовороте человеческой реки. Я такой же как все. Мы променяли свежий сумрак весеннего утра на возню у тяжелых машин. Мы ненавидим бурый кирпич стилизованных под крепость стен и спрятанные за ними закопченные палки фабричных труб. Нас тошнит от вида идущих где-то рядом начальников, друг друга и собственного недобритого отражения. Вдобавок, персонально меня бесит растянутый между семиэтажными башнями проходной плакат с профилями Ленина и Сталина.

Перед распахнутыми дверями мужчины резко ускоряют шаг, женщины бегут: скорее, скорее в одну из очередей к табельным часам. К сожалению, тут нет огромных досок под номерные жестяные жетоны, нет и ленивых табельщиков, считающих недостачу с щедрой пятнадцатиминутной заминкой. Буржуйская механика пробивает время на бумажке с точным бездушием, стоит опоздать на долю секунды, и бухгалтерия без малейшей жалости вырвет штраф из получки. Рабочие пожинают плоды советской индустриализации — Электрозавод, вне всякого сомнения, новейшее предприятие Москвы, копия одного из предприятий немецкого концерна AEG. Еще важнее то, что он заказан и построен в тучные годы первого НЭПа,[46] тогда большевики еще не экономили на таких мелочах, как автоматизация кадрового учета.

Своя очередь всегда самая медленная. Минута, вторая, третья… наконец я впихиваю узкий листик личного табеля в прорезь часов, давлю на рычаг штампа, есть! Успел! Лезу за часами, посмотреть, сколько осталось на сей раз, но тут же останавливаю руку — тоскливый вой молотом бьет в уши.

— Су…и, — дежурно матерюсь я вполголоса. — Опять ползти до цеха под гудком!

Хотя большой разницы нет, следующие пять минут от паровой сирены спасения не будет нигде. Никто не знает, зачем пытать уши людей так долго, но изменить ничего нельзя — деды терпели, да нам велели.

— Лимонщик, не спи, замерзнешь! — неожиданный толчок в плечо едва не снес меня с ног.

— Семеныч! — возмущаюсь я. — Тебя как человека просил поберечь ребра!

— Ничо! — бригадир неловко прячет ухмылку в жидких усиках. — Мясо ужо заросло, вчера сам видал!

— Если бы, — по утрам мне особенно хорошо удаются мученические гримасы. — Каждый день микстуры глотаю, а все равно, при восстановлении иннервации сенсорных рецепторов[47] как кнутом стегает.

Таких умных слов наш бригадир не знает, поэтому на всякий случай смущенно хмыкает, мнет в пальцах вонючую самокрутку, и наконец, переводит на знакомое:

— Ну так идем, што ли…

— Никакого уважения к ранбольному, — притворно стенаю я… и переигрываю.

— Шире шаг, шире, — щерит зубы почуявший фальшь Семеныч. — Носочек тяни, симулянт!

— Торопишься? Боишься, ребята без тебя опять набедокурят? — мне не надо долго искать повод для ответной издевки. — Вчера, например, ка-а-а-к врубят на прогоне тридцати пяти кварник сразу под нагрузку, без прослушивания на холостом. Скажи спасибо, газовая защита сработала штатно, а не как обычно!

— Однох…йственно разбирать бы пришлось…

— Заодно от стен кое-кого отскребать!

— Не пужай, ужо пужаные!

— Стяжные болты без изоляции зачем на прошлой неделе в магнитопровод напихали? А ведь это неизбежный «пожар» стали! И ведь еще упирались, прям как бухарские ишаки, переделывать не хотели.

— А то сам не знаешь? Картонные гильзы кончились!

— Самодельные накрутить мозгов не хватило?

— Так это, все одно лаком затянет!

— Кто воздух из бачка термосифонного фильтра не выпустил и масло вскипятил? — вкрадчиво интересуюсь в ответ я. — Силовые шины по высокому марсиане наперехлест сварили? Мало? А кувалдой изолятор на место осаживать чья светлая идея? Это же надо, еще умудрились рацуху на этот варварский метод подать! Красивый лотерейный билетик от «Займа идей» уже получили?[48]

— Не только билетик, но и премию! — в голосе Семеныча неподдельная гордость. — Комиссия со Сталинского райкома приезжала, так директор обязал администрацию любое предложение в течении суток рассматривать…

— Пора по-новой изобрести технологию молотково-кувалдовой зачеканки трещин после сварки! — в притворным воодушевлением воскликнул я. — Эффект с гарантией, пока трансформатор дотрясется по железке на другой конец страны, в нем и капли масла не останется!

— Ты нам это, не мешай закончить пятилетку за три года! — уже всерьез бычит Семеныч. — Шепну профкомовцам, ужо будешь знать!

Пора сдавать назад.

— Сам будешь по техкартам с немецким словарем ползать, — отшучиваюсь я. Про себя же добавляю: «благословенно то время, в котором принято для начала стучат в профком, а не сразу шлют анонимку в ГПУ».

Угораздило меня попасть в детский сад, по нелепой случайности названный ударной хозрасчетной бригадой. Семеныч младше меня на год, месяц как разменял четвертак; он тут единственный как бы инженер с как бы дипломом. Марксизмом подкован что призовой рысак, однако профильные знания застряли на втором правиле Кирхгофа. Уравнения Максвелла держит за шаманизм, мегомметр мнит трасфлюкатором с Нибиру. Уровень образования остальных ФЗУшников и ФАБзайцев оценивать страшно. Дирекция недавно попробовала, да так перепугалась, что вместо культармейских кружков ОДН открыла полноценную вечернюю трехгодичную школу ликбеза на тысячу мест.[49] Зато энтузиазм у всех пузырится как уран в реакторе, запрячь в умформер — хватит осветить жилой квартал.

Живут члены бригады производственно-бытовой коммуной.[50] То есть не во имя торжества идей мирового коммунизма, но ради крыши над головой и профита от совместного хозяйства. Общая комната в бараке, общий койко-фонд, общие деньги на газеты, трамвайные билеты, махру, обеды, походы в кино. Один для всех чайник чая с утра и бачок каши на ужин. Новые вещи — строго по очереди, с разрешения собрания. На первый взгляд — дикий идиотизм, но в нем есть своя «сермяжная правда». Коммуна — суть примитивный клан. Единственная защита от опасностей выбора… даже если он заключается в метаниях между булкой хлеба, походом с девушкой в кино или новыми штанами.

Свобода — детям не игрушка. Особенно в советском социуме, который недалеко ушел от первобытного концлагерного: «сегодня умри ты, а я умру завтра».

Коммунары безмерно сильны в заводских интригах. Чуть не первым делом они подмяли под себя лучший по деньгам участок окончательной сборки,[51] он же, по сути, участок предпродажного ремонта. Да вот беда, манипулировать чужаками оказалось не в пример сложнее, чем старшими товарищами-большевиками. Не прошло и недели, приставленный в помощь ответственный член КПГ сбежал от повернутых на идеологии ксенофобов домой в Берлин. Обиженные потерей места местные специалисты отказались и пальцем пошевелить в пользу страдающей коммунистической мегаломанией молодежи. Опыта нет, вся документация и технологические карты на немецком. Дело встало.

Кинули клич, сперва по классово близким комсомольцам, потом, в отчаянии, — всем желающим. В шутку, чтобы отказали с гарантией, я потребовал от поборников всеобщего равенства и братства две ставки. Те подергались в бешенстве… но, ко всеобщему изумлению, согласились. Принесли свою честь и совесть на алтарь великой мечты — пятилетки за три года. Мне же прилепили кличку «лимонщик», то есть богач-миллионер, и загнали в тупик. Назад не сдашь — комсомольцы народ злопамятный и против врагов дружный, заспинные смешки превратят жизнь в ад. Вперед — без дозы нейролептика к заводу страшно подходить; ненависть и презрение в каждой паре глаз.

Пришлось терпеть — коль попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. То есть, во что бы то ни стало, докажи превосходство пролетарской сметки над продажной девкой буржуинской науки. Сделай то, что досель не смог никто — потому как инженеры AEG свою кислую капусту с сардельками едят не зря, техпроцессы вылизаны до блеска. Каждое движение вокруг стапеля учтено до секунды, тем более, не так уж оно и сложно. Высоковольтный трансформатор тридцатых никак не rocket science, так, глупая махина трехтонная, с газетную будку размером. Движущихся частей нет, железо толстое, шины медные, широкие, допуска большие. Краска и то, лишь по названию диковинная kugelblau, на деле — обычная шаровая. Всерьез навредить такой бандуре невозможно… казалось бы.

Не учли капиталисты пролетарских талантов.[52] Брак идет от поставщиков сырья, на алюминий и медь нельзя смотреть без ужаса. Брак гонят литейщики, станочники, намотчики, тянульщики, термисты и инструментальщики. Брак трансцендентен, чудовищен и вездесущ. Он в раковинах литья, волнах проката, рваных обмотках, протухшем лаке, сорванных резьбах, гнутых корпусах, расползшихся крепежных размерах. От брака нет спасения, он не помещается в немецкий тайминг примерно как библейский верблюд не пролазит в игольное ушко. Поэтому основная сборка, в отличии от окончательной, ведется «по возможности», что есть, что смогли, на что хватило времени.

В погоне за планом товары для совграждан так и отгружают, «не нравится — не бери, очередь длинная». Однако тяжелая энергетика идет исключительно на стройки пятилетки, возить неработоспособный металлолом из одного конца страны в другой не могут себе позволить даже большевики. И вот участок контроля качества превращается… в ремонтный. Лишние, неучтенные планом рабочие и специалисты, особые техпроцессы, не прошедшие через жмотов из AEG финансовые фонды. Свобода и анархия, штурм, напор, словом, идеальное место для внедрения уникальных технологий следующего века.

Одна «маленькая» проблема: высоковольтные трансформаторы очень мало изменятся за следующие сто лет. Да и вообще, все принципиальное нужное в электротехнике «изобретено до нас». Генераторы электростанций синхронные, сети электроснабжения на переменном токе, на нем же работают простые двигатели. Сложный управляемый электропривод, наоборот, исключительно на постоянном. Скорость вращения дешево и сердито регулируют реостатами в обмотках возбуждения, особого горя не знают. Выпрямляют ток кенотронами[53] или ртутными вентилями, в маломощной радиотехнике — экспериментируют с новомодными купроксами[54]. Промышленная автоматика примитивна до дрожи, сервоприводы с контролем положения — уже высокая, как правило военная наука. На лампах — в теории — можно собрать что-то уникально-лабораторное, но никак не более того. Поэтому серьезные перемены в отрасли надо ждать лишь после освоения полупроводников.

Так гора родила мышь. Образования и кругозора будущего хватило ровно на четыре автомобильных колеса. Без всяких шуток — с моей подачи колеса от древнего Фордика приделали к ручному козловому крану-трехтонке, чтобы без помех катать его по гравию и мерзлой земле. А затем пробили стену цеха, расширив тем самым испытательный полигон далеко за пределы отведенной регламентами AEG территории. Механизация на уровне лучших демидовских мастерских,[55] но неквалифицированный труд в СССР и стоит примерно как в петровской России; вчерашние крестьяне с удовольствием готовы отдать свои руки за жратву и койку в бараке, одну на двоих. Зато выставить на высушку и проверку вместо десятка коробок сразу полсотни — не проблема. У бригады появился маневр по срокам, возможность запускать параллельные работы и временно каннибализировать необходимые детали.

Через месяц количество отгруженных трансформаторов прыгнуло вверх чуть не вдвое. Жить стало лучше и веселее. Ну а почетная грамота от заводского бюро ВЛКСМ так и вовсе примирила нас с бригадиром. Но и только, остальные коммунары по прежнему видели во мне скорее классового врага, нежели коллегу.

За обсуждением заводских сплетен мы как-то совсем незаметно вывалились из раздевалки на свой участок.

— Бл…ть! — выматерился Семеныч. — А чего они все синие с утра?!

— Парторг, мать его, — я с трудом удержался от плевка. — Вон смотри, на вчерашнем нежданчике напильником дергает.

В цехе, мягко говоря, не жарко. Если коллектив мельтешит в синих рабочих комбезах, значит рядом высокое начальство, без вариантов. В обычное время все таскают на себе серые ватные телогрейки.

— Может нам дело какое изобресть? — засуетился Семеныч.

— Поздно, — хмыкнул я.

Длинный и тощий как день без хлеба, Васька-парторг уже радостно скалит зубы в нашу сторону из рябого месива щек.

— Учись, бригадир, вот так надо! — махнул он рукой в сторону работающих «с огоньком» ребят. — А ты, белоподкладочник,[56] — добавил персонально мне, — какого х…я от коллектива отрываешься? Быстро схватил напильник и впер-р-ред!

Делать нечего. Василий Крамер хоть обиженный на голову с детства, но все же из цехового треугольника. Да и не сказать, что он так командует со зла — завод не институт благородных девиц, более сложные лингвистические конструкции рабочие просто не понимают.

Принимая из холеных начальственных ладоней инструмент, я с удивлением уставился на объект работы:

— Еб… зачем?! Зачем на дерьмовом фланеце дырки распиливать? Он же на прихватках пока, в секунду кувалдой сковырнем, девчонки пересверлят как положено! А я бы тем временем разобрался с нарушением симметрии на семнадцатом, или хоть листы магнитопровода по-человечески расклинил на тридцать третьем…

— Девчонок пожалей! — хлопнул меня по плечу парторг вместо «до свидания». — Партия сказала: «надо!»

— Они же не в ручную шоркают, — скривился я в спину Ваське.

Вот так всегда. Получить сверхнормативные детали с основного производства взамен бракованных за гранью реальности. Там свои начальники, свои планы, через заводскую бюрократию мелкие вопросы тянутся месяцами. Системно тоже не выходит, за шаг в сторону от священных регламентов AEG директорат полным составом отправят на Соловки, а то и прислонят к холодной подвальной стенке. Немецким инженерам, в свою очередь, никогда не понять, как рабочий умудряется просверлить в несчастном фланце шесть отверстий из положенных двенадцати. И ладно бы равномерно по окружности, глядишь оно бы сдюжило, нет же, все с одной стороны!

Очевидное решение пробили еще до коммунаров — усилили ремонтную бригаду своими станками и станочниками. Техника превосходная, взять к примеру сверловку: на нее выделили новейшие camelback'и от Renner, 1928 года выпуска. Настоящие мерседесы по меркам отрасли: индивидуальный электропривод, сбалансированная закрытая трансмиссия, ничтожное биение. А вот набора кондукторов нет, как нет и стабильного потока деталей одного типа. Оно и понятно — сегодня напортачат тут, завтра там, детерминизм отсутствует как класс. Посему каждую хрень нужно сперва зажать в тяжелые универсальные тисы, затем винтами-крутилками выставить в должное положение, а уж потом… никто подобной чепухой не занимается. Девчата сверлят с руки — быстрее, быстрее, еще быстрее. Какая уж там точность, ладно если в полсантиметра попадут.

Обычно хватает даже этого. Там поставить через шайбы болт потоньше, тут кувалдой прировнять, вторую-третью прокладку засунуть, глядишь края и стянутся. Но бывает не везет, и тогда никуда не деться, бери напильник да подгоняй по месту, с утра и до забора, то есть пока вся обвязка на место не встанет. Обычно этим Колька занимается, простофиля и балбес лет восемнадцати, с oвaльным, как яйцо, безусым лицом. Он и сегодня тут, соседний фланец шкрябает, а я волей высокого начальства его развлекать приставлен. Нерационально, но с другой стороны, почему бы и нет?

— У тебя с Нюркой-то срослось? — поинтересовался я для завязки разговора.

— Эт которой?

— Ну даешь! Забыл что ли? На прошлой неделе гривуазное письмо за тебя писал!

— А-а-а, да таж из рязанских. — Колька на всякий случай прямо через картуз почесал рукавицей затылок. — Покуда не знаю, до ей жеж по железке ехать надоть.

— У тебя их вообще сколько?

Спросил и пожалел. Колька отставил инструмент, сбросил рукавицу.

— Нюрка с мыловарни «Свобода», это раз, — загнул он палец. — Нюрка банщица, — в ход пошел второй палец. — Белобрысая Нюрка с Малой Бронной…

— Стой, стой, — поспешил я остановить перечисление. — Давай уж пилить!

— А те че, имя в душу запало? — продолжил тупить Колька. — Айда с нами к девкам, подведу к той Нюрке, что буржуазка. Ох и справная краля, не зря Адорой кличут. Да больно уж дорого берет! Но ты-то лимонщик, червонцев без счету гребешь, поди как отыщешь на ее серебрушек.

— Вы что, и к проституткам всей гурьбой ходите? — от изумления я чуть не обломил в дыре напильник.

— Пятерками! Чтоб скидка хорошая вышла, да по разу в неделю у всех получилося. А ежли реже, то дохтура говорят, для здоровья шибко вредно.

— И коммуна по всем деньги централизованно распределяет?!

— Дык! Наши ребята все с пониманием![57]

— О святой Фарадей, — схватился я за голову. — Черт с ней, с любовью до гроба, но совсем без чувств как-то стремно! На заводе же отбою от девчонок нет! Выбирай какая нравится, да тащи в кино или театр. Глядишь и сладится. Или им тоже предложишь ходить к этим, которые проституты? По пять подружек за раз, для дисконта?

— Нече ругаться, — обиделся Колька. — Мы, коммунары, люди сознательные. Некогда нам за каждой юбкой бегать, покуда пятилетка не сдана. Не чета всяким белоподкладочникам!

— Не срывайте маски, вдруг под ними морды, — злобно пробурчал я в ответ.

Навел мосты с коллективом, называется. Ведь не жалко ни капли, даже наоборот, полигамную мужскую сущность слегка царапает зависть: у Кольки в каждый выходной трах по-новому. Стоит, опять же, подобное развлечение в СССР сущие гроши. Но чтоб раз в неделю коллективно строиться и с песней направляться на физиологические процедуры? Да еще оправдываться проклятой пятилеткой?! Ну уж нет!

Под размеренное шарканье стали по металлу в голове крутилась всего лишь одна мысль: куда бы подальше свалить от коммунара Кольки и тупой работы. Злость хороший мотиватор — уже через полчаса появилась идея, а чуть позже — детальный план.

— Пойду, — бросил я Кольке, — найду Семеныча.

Ответа не было, да я его и не ждал.

Поиск много времени не отнял. Раскидав текучку по коммунарам, бригадир плотно уперся рогом в замысловато дурящий семнадцатый. Инструкция четкого ответа не давала — очевидно, разом наложилось несколько дефектов. По моим прикидкам, остолопы на сборке перепутали начало и конец вторички на третьей обмотке при включении звезда-звезда, вдобавок к этому на четверть не домотали меди по высокому на первой и одновременно устроили межвитковое на второй. Но коли Семеныч трусливо бросил меня погибать с напильником — пусть расшибает лоб самостоятельно. Или, назло премии, отправляет агрегат обратно, в полный демонтаж.

Предложение я выкатил в лоб, без приличествующих моменту расшаркиваний:

— Меняю сегодняшний день на рацуху с действующим образцом.

— Прямо таки целый день?! — с ходу решил поторговаться Семеныч.

— Всего лишь день, — нажал я. — Сокращу количество брака при сверловке примерно процентов на десять.

— Ого! — крылья широкого бригадирского носа хищно дрогнули. — Долго? Затраты на внедрение?

— Посильно, — небрежно отмахнулся я. — Полпуда железа, моток медного провода, выключатель, по литру спирта и лака, вроде как… — тут я вспомнил о ненасытной прорве домашней печки: — И куб упаковочных досок!

— Бери! — Семеныч поспешно выудил из халатного кармана обмусоленный до густой синевы химический карандаш. — Сейчас, черкну записку.

Ишь засуетился-то как, будто повышенное обязательство перед ВОИЗ подписал!

— Еще книжку ударника до конца месяца, — поспешно дополнил я список требований.

— Ох, ну ты и лимонщик!

— По вопросам пятилетки, — злосчастный напильник лег в руки бригадира, — торг неуместен.

Сами прилепили кличку богача-мироеда, сами и мучайтесь.

Инновация не казалось особо сложной в теории, не выявилось проблем и в исполнении. Сделать на Электрозаводе за поллитра спирта две плитки электромагнитов размером с половину листа писчей бумаги быстрее и проще, чем пройти миссию в Counter-Strike. Установить магниты на тавр-бегунок и закрепить последний в тисы сверлильного станка — не вшей вывести. Еще проще расчертить набор из нескольких пластин толстой жести под все возможные варианты. Теперь для работы достаточно выбрать нужный контур, положить на него деталь, повернуть крутилочку выключателя… все, деталь держится мертво даже за один край, половиной на весу, то есть нет особых проблем ни со сложной формой, ни с размером.

Девушкам-сверловщицам инновация понравилась. Понятно, удобно, да и как-то безопаснее, все же не рукой тяжелую железяку держать. Скорость работы не упала, скорее чуть-чуть возросла. По браку сказать до наработки статистики сложно, но обещанная десятина отнюдь не кажется фантастикой. Короче говоря, на перерыв я уходил в самом лучшем расположении духа: теперь и дрова в хозяйстве есть, и спирта целая бутылка, и страдать напиллингом коммунарам предстоит заметно реже. Плюс к тому, можно зависнуть в заводской лаборатории на целых полсмены. Пусть мелочь против привычного вечернего часа-двух, но и дней до весны осталось всего ничего, только-только успеть протолкнуть через администрацию настоящее, достойное пришельца из будущего изобретение. Такое, что навсегда впишет мое имя в историю нового мира.

* * *

Обед — несомненно лучшее время дня. Лучше лучшего только обед в устроенной по немецким проектам заводской столовой, достойной доброго слова даже с точки зрения стандартов двадцать первого века. Шутка ли, плац общего зала заставлен стильными импортными четырехместными столиками и стульями со спинками. Тонкие спички колонн держат изящные фермы перекрытий. По периметру, вдоль разбитых окнами стен, ряд кадок с монументальными пальмами. Можно было бы принять за недорогой ресторан, да только люди тут все те же, что в любой рюмочной — жадно орудуют ложками в тарелках, не снимая кепок и телогреек. Хорошо хоть лаптей нет, какая-то умная голова из администрации не выдержала позора, кроме спецодежды рабочие бесплатно получают кожаные сапоги или ботинки, вдобавок к ним — деньги на поддержание своей обуви в человеческом виде.

Электрозавод заботится о кадрах всерьез, возможно больше, чем они того заслуживают, эдакая крепость благополучия посреди полуголодной Москвы. Стандартный обед — целых восемьсот калорий, честных, без воровства и недовеса. Вместо городских лавок и рынков — закрытый распределитель со своими буфетами, продмагами, обувью и одеждой. Снабженцы бьются за бартер как львы, а совхоз около Раменского так вообще, тупо входит в штат завода на правах сельскохозяйственного цеха. На вредном производстве молоко, в душевых и туалетах не переводится горячая вода и мыло, одиноким матерям предоставляют бесплатные садики. Заборные книжки дают не только на работников, но и их иждивенцев. Далеко не рай, конечно, но выжить на одну зарплату можно. Если не пить и не болеть.

Но сегодня мне не надо подыскивать местечко в плотно забитом общем зале. Спасибо «Ударнику N1» товарищу Бухарину, для ударников коммунистического труда на каждом приличном заводе предусмотрено усиленное питание, отдельный угол, столы со скатертями и симпатичные официантки-подавальщицы в белых крахмальных чепцах.

Уселся за ближайший, готовый стартовать столик; знакомых у меня тут нет, все чужаки.

— Хорошего аппетита, товарищи!

— И тебе приятно кушать, — неспешно пробасил в замоскворецкую бороду дедок напротив.

Сидящие по бокам, судя по фасонным черным картузам и застегнутым под горло жилетам, мастера из лампового цеха, отделались степенными кивками. Какая-никакая, а все ж культура! Занятые тяжелым физическим трудом сюда не попадают: книжечки едовых привилегий чудесным образом разошлись исключительно по менеджерами среднего и низшего звена.

Габардиновый непарный пиджак, надетый к обеду, выдает во мне равного, поэтому в разговоре коллеги не стесняются ни капли:

— Начальнички х…евы снова поганой погани людям наварили, — брезгливо передернулся левый мастер от запаха из супницы, водруженной официанткой на середку стола. — Где берут-то ее столько?

— Вовсе совесть потеряли нехристи, уж третья неделя пошла! — с готовностью подтвердил правый. Затем сощурил в мою сторону глаза под начавшими седеть кустами бровей: — Скажи-ка нам паря, когда хоть малая мясинка в супе будет?!

— Года через два…

— Ох-хо, грехи мои тяжкие, — избавил меня от продолжения проголодавшийся дедок.

Ловко потянулся к поварешке, мешанул, зацепил со дна погуще и потащил капустно-пшенное варево к себе в тарелку. Следом утянули пайки мастера. Старшинство за столом тут чтут крепче устава ВКП(б), возьмись я первым — тут же, на месте, пресекут с особой жестокостью.

— Остатки сладки, — с недовольной миной я слил себе все оставшееся в супнице.

Выражение лица лишь ширма, ведь суп сварен на превосходном камчатском крабе, видать доехали наши трансформаторы до Владивостока. А в тех самых остатках — целая тарелка небрежно порубленных фаланг. Ковырять крабятину из панциря за столом некомильфо, да и вчерашние крестьяне поймут неправильно — они скорее будут голодать, но к погани не притронутся. Однако забрать еду из советской столовой домой вполне прилично; тем более Александра последнее время очень, очень уважает крабов.

— Собачку подкормлю, — я вытащил из кармана заранее припасенную газету.

— Побольше бумаги-то наверти, чтоб не промокло, — неожиданно добродушно посоветовал дедок. — Был у меня сеттер в твои годы, ох, как же он стоял! А как подранка на топях добирал…

В уголках глаз дедка налились слезы. Неужто он съел своего пса в трудную годину?

— Б-б-бл…ть! — от души, с расстановкой выматерился левый мастер.

— Опять, — констатировал правый, скособочившись при виде поданных на второе тарелок с крабами и картошкой.

— Может возьмешь? — дедок махнул бородой на свою порцию, на сей раз, куда менее аппетитную — осколки панцирей и хорды, давленные вперемешку с белыми волокнами.

— Протечет в кармане, — быстро нашелся я с причиной отказа. — «Правда» у меня хоть большая, да всего одна.

— Зря барствуешь, — дедок брезгливо потыкал в погань вилкой. — Собака, ох, какое же то непростое дело нонче!

— Прикинь, седня ко мне нормировщик подвалил, — решительно сменил депрессивную собачью тему левый мастер. — Такой франтовый, фуражка лаковая, в руке секундомер блестит.

— Не ссы, прорвемся! — отмахнулся правый. — Сам знаешь, у них там в администрации сам черт ногу сломит с нормами.[58] Малехо подергаются и отья…утся.

— Твои слова да богу в уши! Я ж ему как обычно толкую: «только попробуй на мой кожух к фаре дать меньше пяти часов, сей момент ребята на…уй уволятся». А он, суч…ныш, лыбится нагло в лицо, да царапает в бумажке три сорок!

— С-с-скотство! — правый мастер аж прекратил жевать. — Кивнешь на гаденыша?

— Не лаской, так таской, — рассыпался ядовитым мелким смехом дедок. — На нас еще комсомольских активистов не кинули, те, свекор бает, вообще звери! Встанут поодаль незаметно, секундомером щелк-щелк-щелк, попробуй отвертись как операции сведет.

— Повалят же с завода, — попробовал возразить левый.

Да только дедок и слушать не стал:

— Никуда уж никто не пойдет, забудь, чай не двадцать пятый на дворе; нонче народу везде хватает. А как техникум при заводе заработает, так и до вас, мастеров, доберутся.

— Привыкли вбивать у кулаков скрытые резервы…

Подначка левого мастера оборвалась тишиной.

«Начальство!» — оборачиваясь, подумал я.

Не ошибся. За спиной — не спутаешь и во сне — мышиный в клеточку костюмчик-троечка, несвежая гаврилка, кровавый бутон галстука. Васька-парторг подкрался незаметно.

Подал мне руку наново, будто с утра не виделись, энергично кивнул остальным:

— Здорово живете, о чем молчите?

— Да вот, прикидываем тут с товарищами, как ловчее план закрыть, — дедок нарочито выпятил фальшь в голосе. Немного помешкал, смахнул ладонью с бороды крошки: — Чем обязаны, уважаемый?

— Зашел случайно, — искренности улыбки Василия позавидовал бы крокодил. — Вижу, опытные специалисты учат нашего лучшего изобретателя… всякой х…не!

— Обед у нас! — чуть не хором рявкнули мастера слева и справа.

Что им до чужого парторга?

— Надо спасать талант, — Василий покосился на стол с остатками еды. — Алексей, забирай свои пирожки, допивай компот, да пойдем, поговорим.

Он что, соизволил запомнить мое имя?! Плохо, совсем плохо, даже отвратительно! Ради премии-пятипроцентки или лотерейного изобретательского билетика целый цеховой парторг ни за что не пойдет разыскивать простого гегемона в столовую. Явно у кого-то не по-детски пригорает, соответственно, мне следует ждать оказии или по партийной, или по инженерной части. Иному бы впору радоваться шансу на карьерный рывок, да вот незадача, с моими скелетами в шкафу такие финты категорически противопоказаны, отпираться же от них — подозрительно, а значит опасно.

В любом случае, сожалеть о сделанном поздно; оставив мастерам на прощание чеширскую гримасу, я как агнец на заклание поплелся вслед за Василием Крамером. К немалому удивлению — не на выход, а наоборот, на второй этаж столовой, о котором я ранее и не подозревал.

За лестничным пролетом открылся непривычно тихий, плотно заставленный пальмами коридор, глухие нумерованные двери…

— Приватные кабинеты?! — восхитился я вслух.

— Административный блок, — хмыкнул в ответ парторг. — Нам сюда, — он указал на одну из дверей: — Тут все свои, пихай сильнее!

Открывшаяся комната тонула в многослойном табачном кумаре. Полуденный свет с трудом пробивался из тянущейся у самого потолка стеклянной ленты окна к массивному, крытому кумачом столу. Расположившиеся за ним товарищи удивительным образом оставались в тени; впрочем, не узнать их нельзя. Профорга Лукашенко выдает чуб, он так лихо зачёсан, что страшно за жизнь ответственного товарища — вдруг чуб своей тяжестью перетянет гладкобритую голову на сторону, да переломит длинную рахитичную шею. Начальник цеха Петр Петрович привычно скрутил на груди тяжелые рабочие руки. Он всегда такой, что на трибуне, что в заводском коридоре, незлобивый ворчун-коротышка, совсем как мишка Гамми, только с густой, прячущей безвольный подбородок ярко-рыжей щетиной и кустистыми, низко нависшими на тёмно-жёлтые глаза бровями.

— Надымили, прям как на партсобрании, — поморщился вошедший следом Василий.

— Алексей? — на мгновение оторвался от чтения бумаг товарищ Лукашенко. — Проходь, садись.

Недурно устроился на перекус заводской истеблишмент. Отлитая из молочного стекла ваза полна сочной антоновки, в тарелках буженина, колбаса и сыр, отдельно высокая горка белого хлеба, в хрустальном графинчике, готов спорить, напиток покрепче воды.

— Добрый день, — поздоровался я, устраиваясь на стуле.

— Угощайся, — вместо приветствия Петр Петрович подтолкнул в мою сторону полную папирос серебряную шкатулку «Лафермъ».

— Спасибо, не курю. — Когда уже в этом мире развернется антитабачная компания?![59]

— Як не куриш?! — Лукашенко уставился на меня как энтомолог на павлиноглазку. — Який же ты тады м… элэктрозаводчанин?

Ишь ты, акцент не изжить не соизволил, а вот играть словами наловчился, сумел таки вовремя подменить слово «мужчина» на безобидное подобие. Приятная забота, хотя мне не привыкать к роли белой вороны: тут и парни, и девчата смолят с колыбели и до гроба, без остановок на обед и секс.

— Если позволите, — я выразительно покосился в сторону разложенных на блюде кружочков копченой колбасы, от запаха которых натурально сносило голову.

И опять профорг удивил: вместо ожидаемого небрежного кивка он своими руками соорудил мне щедрый бутерброд, затем резкими точными движениями расплескал по стаканчикам водку из графина.

— Ну, давай! За знакомство!

— Будем здоровы! — не нашел лучшего ответа я.

Горячий комок покатился в желудок вместе с вопросом: «успею ли повторить?» Как на грех, тянуть паузу товарищ Лукашенко не стал. Лишь подождал, пока все закусят, да рубанул с плеча топик:

— Мы тут видбыраем людэй для обновления цехового актива.

— К-х-ха! — закашлялся от неожиданности я. — Дело хорошее, да только при чем тут простой рабочий?

— Нам важно мнение каждого, — попробовал отделаться трюизмом Лукашенко.

Но Василий, как и положено авангарду пролетариата, пошел напролом:

— На прошлой неделе ЦК ВКП(б) принял специальное постановление о массовом изобретательстве,[60] — тут его голос забронзовел от пафоса. — Коллектив Электрозавода обязан оказать партии всемерную поддержку.

Петр Петрович поморщился, я же просто рассмеялся в ответ:

— У нас в бригаде только ленивый еще рацпредложения не подал!

— Рацух и правда хватает, — парторг поспешно перехватил инициативу. — Но твоя последняя наиболее, — он щелкнул пальцами, подбирая слово, — кардинальная.

— Вообще-то электротиски сущая мелочь, на потоке от них толку не будет.

— Неважно! — Лукашенко отмел мое недоумение небрежным махом ладони. — Работает, не на бумаге! Теперь есть что показать… а… дивчата-то как рады радешеньки!

— С внедрением у нас всегда затыки, — веско добавил начальник цеха. — Ребята молодцы, дельного придумывают много. Да в дело почитай ничего и не идет!

— Петрович, ты как всегда в точку! — с подозрительным энтузиазмом поддержал начальника цеха Василий. — Регламенты проклятых буржуев всю инициативу масс на корню режут. Троцкисты они нераскрывшиеся, как есть троцкисты!

— Может в райком… — осторожно, как выкручивая взрыватель мины, поинтересовался я.

— Без толку, как есть заговор! — сокрушенно замотал головой Василий. — Собраться бы, заставить их ответить перед партией, да вот зараза, никак не подкопаться под гадские инструкции.

— Авангарду наших изобретателей трэба обратиться на митинге напрямую до масс, — наконец-то раскрыл истинную суть предложения Лукашенко. — Заручиться поддержкой, такий порыв пролетариата никакой райком не удержит!

— Вместе мы сила! — постарался оставить за партией последнее слово Василий.

Я почувствовал себя презервативом, который достали из коробочки и готовятся натянуть — как только появится эрекция. Иначе говоря, парторг, профорг и примкнувший к ним от невеликого ума начальник цеха решили втихушку, за счет меня и других изобретателей-энтузиастов, расчистить себе следующую ступень карьерной лестницы. Дело житейское, конечно, но почему они решили играть с такой дешевой незатейливостью?! Меня что, совсем за дурака держат?

Пора отказываться, но… как бы потянуть время на еще один бутерброд? Мысль сложилась в шутку:

— Галантерейщик и Кардинал — вот где сила!

— Какой такой кардинал? — тут же зло сощурил глаза Василий.

Черт побери, неужели он Дюма не читал?![61] Или у парторга чувство юмора отшибли еще в окопах Великой войны, когда его, в бытность каптенармусом, поймали на воровстве солдатских пайков?

— Вась, охолонь, кажись то с «Трех мушкетеров», — спас меня Лукашенко. — Молодой человек хочет сказать, шо находит наше предложение нэ дуже выгодным.

— Не имею ни малейшего желания учавствовать в заводских интригах, — прямо и на сей раз предельно незамысловато отрезал я. — Зарплата меня полностью устраивает, с работой справляюсь.

— Не дури, — тяжело оперся руками на стол Петр Петрович. — А ну как к лету нормы по сетке подрежут? Будет ваша бригада рвачей получать как все… потянешь ли отдельную комнату и жену-иждивенку? А коли детишки пойдут?

На тыльных сторонах его ладоней блестит нежный золотистый волос, а из-под него желтеют крупные, беззащитные крапинки конопушек. Добрые руки доброго человека. Спросить бы прямо, какого черта он вообще забыл на этом шабаше? Ведь обставят, а чуть погодя сдадут как стеклотару под очередную партхозчистку, еще радоваться будет, коли дело не дойдет до Соловков.

Однако вместо честного вопроса я лишь недоуменно вскидываю вверх брови:

— Перескочу в электросварщики, их на заводе постоянно не хватает.

— Нормы везде пересмотрят, — удивительно, но в голосе Петра Петровича по-прежнему никакого злорадства, только усталость с добавкой искреннего недоумения. Неужели он на самом деле считает, что мне найдется место в грязной игре «доброго» профорга и «злого» парторга?

— Жаль. Мне понравилось работать под вашим руководством. Но буду откровенен: заводов покуда в Москве хватает.

— Брось, Петрович, зарплатой его не проймешь, — вдруг остановил начальника цеха Лукашенко.

Он вытащил из коробки очередную папиросу, неторопливо обстучал ее об стол, смял гильзу. Запалил, жадно втянул дым. Я рассмотрел на его виске несколько бордовых угрей, тёмно-синюю жилку, похожую на замысловатый иероглиф, и как эта жилка часто дёргалась под пергаментно-бледной кожей. «Как бы товарища не схватил инфаркт» — подумал я. — «Пусть уж скорее кричит и гонит к чертовой матери, лаборатория уж меня заждалась».

Однако профорг зашел с неожиданной стороны:

— Биография у тоби на дыво, гхм, правильна. Якщо тоби взять брыгаду? А колы вдасться внедрить изобретения — пидеш у замы до Петровича?

— С чего баня-то упала, — опешил я. — Да только у нас в цехе десяток инженеров, куда мне вперед дипломированных интеллигентов лезть?!

— Значить, не хочеш карьеру строить. — Лукашенко вдруг резко, с размаху вмял недотянутую папиросу в переполненную окурками пепельницу. — Скажи, зачем ты тогда экзамены в нашем ФЗУ сдал? Жаловался всем вокруг, як тоби погано на прошлом месте работы учили. Торопился, кажый день книжки до дому тягал, ночами не спал?

— Мне еще учиться да учиться…

— Тяжело было, да? Едва-едва на удовлетворительно натянул?

— Я очень старался… — Меня начал не на шутку пугать участливый тон Лукашенко.

Не напрасно. Через мгновение профорг ударил — прямо в поддых:

— Ох, чую я, як трудны тоби наши экзамены здалися… после гимназии-то!

— Всегда говорил, белоподкладочник он! Контрик! — вскочил со стула Василий. — Гнать с завода к черту, чтоб пыль за хвостом столбом вилась!

— Вась, тебе бы все гнать! — вступился Петр Петрович. — А кто пятилетку вытянет?

— Сядь, — тихо, но внятно осадил парторга Лукашенко. — Университет наш Алексей тоже закончил. Причем еще тот, — он отстучал пальцами по столу задумчивую дробь. — Политех Санкт-Петербургский мабуть?

— Точно! Ведь думал же! — шлепнул себя ладонью по лбу Петр Петрович. — Вот чего он своего бригадира водит как бычка за кольцо! Хоть тот покуда и телок совсем, но всеж… Леш, ты пяток лет с себя списал, али все десять?

Холодная волна накрыла меня от макушки до пяток. Нет, я конечно всегда подозревал, что мои хлипкие рабоче-крестьянские документы не вызывают особого доверия местных боссов. Но по совету Бабеля особо не переживал — на пятнадцатом году советской власти правдивая биография среди понаехавших москвичей встречается реже, чем невинность у комсомолок. Обнаглевшие в революцию граждане не моргнув глазом правят даты рождения, социальное положение, образование, приписывают, или наоборот, скрывают родственников. Самые отчаянные и дерзкие меняют национальность и вероисповедание. Документов нет, попробуй проверь, поройся в архивах, поищи коллег, соседей, жен или детей.

— Не тушуйся, — подбодрил меня Лукашенко. — Чутка перестарался ты с биографией, бывает. — И тут же добил: — Може ты ще на рояле играешь?

— Еще предложи в партию его принять! — процедил сквозь зубы Василий.

— Кстати да! — тут же согласился Лукашенко, напрочь проигнорировав злой сарказм парторга. — Непременно пропихнуть, покуда он по первой категории идет.[62] Срочно, прямо послезавтра! Кандидатские полгода в рабочих не выходит, но хоть что-то, попроще будет особо бдительным товарищам объяснить назначение в начальники.

— Да ты вообще что…

— Потом объясню. Ты, главное, своих людей к общему собранию подготовить не забудь, — отмахнулся от Василия Лукашенко. — Алексей вот, я бачу, уж уразумел переплет в полной мере.

— Извольте еще бутерброд, — нашелся я с ответом.

— Нам всем не помешает, пожалуй, — Лукашенко потянулся за графинчиком.

Ох, какой мастер! Как технично он подвел ко мне крючок! Наживка со вкусом копченой колбаски на диво хороша, да больно жало острое. Половчее бы увильнуть от этого рыбака. Официальная одиссея за мной значится короткая да слезливая, противоречий в ней не много. Серьезного дознания, конечно, не выдержит… так оно и нестрашно при сырцовском откате в НЭП, особенно если в анамнезе такая мелочь, как отец-поручик или мать-купчиха. За подобную шалость простому рабочему не будет ничего, разве что разок премии лишат. Даже высокий дворянский титул отнюдь не приговор, для ГПУ только и важно, чтоб не окаянный троцкист. Оттого профорг меня не пугает, а манит бутербродами; уж он-то новые веяния чует получше прочих. Да и нет, судя по разговору, у него желания любой ценой расчехлить белоподкладочную контру, напротив, в словах проглядывает необходимость эту самую контру использовать.

Его легко понять, кадровый голод в советской индустрии адовый, не щадят пролетарские революции молодых элитариев. Взять хотя бы нашу бригаду. Подобру таких Семенычей, как наш любимый и единственный бригадир, к ней полагается пяток душ, а командовать ими всеми впору начальнику участка с многолетним опытом за плечами. Почему же всех их нет? Ответ прост: при большевиках — второе дно в подарок. Мало разыскать образованного. Категорически недостаточно преданного и лояльного. Непременно требуется предусмотрительный комбинатор, тот кто загодя, в самое мутное время, додумался справить себе «политически верную» биографию, таким образом — остался формально пригодным для партийно-хозяйственных игр.

То есть большевики-начальники, из тех кто дружит с головой, и рады бы тащить на руководящие посты контриков, да просто технически не могут. Все серьезные назначения идут через партбилет, а его с дворянскими корнями получить ничуть не проще, чем выжить на Соловках.

Лукашенко видит во мне пройдоху и радуется… сволочь! Интересно, у него самого в анкете честно вписано наследное дворянство, или «сами мы не местныя, отстали от поезда дитем малым»? Не по себе ли он равняет меня за осторожного, циничного карьериста, которому не повезло с пролетарской семьей или всепрощающим дореволюционным стажем? Не наигран ли его малороссийский суржик так же, как моя слабая тройка на сдаче экзаменов ФЗУ? И наконец, не считает ли он свое предложение чем-то по-настоящему щедрым, неотразимым, сравнимым с выигрышем миллиарда в лотерею или женитьбой на любимой дочке директора?

Ведь он так пожалуй и думает!

То есть, выбора у меня нет — от слова совсем. Я просто обязан с уцепиться за предложение, если не с азартным визгом, то хотя бы с осторожным энтузиазмом. Стоит отойти хоть на шаг от образа, отказаться — зверь почует врага. Врагов в Советской Республике принято уничтожать любой ценой.

— Может тебе одного бутерброда мало? — поторопил меня легкий на помине Лукашенко.

Рвать советскую границу по снегу, да с женой — верное самоубийство, а до лета еще слишком далеко. Как бы ни хотелось отказаться, но здесь и сейчас мне придется присягнуть на верность:

— Вообще-то я готовил для администрации Электрозавода что-то типа сюрприза. Недавно мне удалось придумать серьезное устройство, способное принести стране огромный экономический эффект…

— Ну наконец-то! — искренне обрадовался моим словам Петр Петрович. — Давно бы так!

— … для доводки нужен месяц, может быть два.

Лукашенко молча разлил по стаканам остатки графина, поднял свой:

— За изобретателей! — Наклонился ко мне ближе, обшарил серыми въедливыми глазами лицо. — Через две недели в нашем цеху митинг, там доложишь коллективу о внедрении сегодняшней рационализации. Речь согласуешь со мной не позже чем за три дни. Серьезное изобретение готовь до первомаю. Я на тебя надеюсь, не подведи.

— Пить так пить! — я поднял свой стакан. Но про себя продолжил: «сказал котёнок, когда несли его топить».

3. В день Интернационала так можно

Москва, 1 мая 1931 года (10 месяц с р.н.м.)

— Не простит тебя твой кит, и два маленьких бобра, утка может быть простит, ведь душа ее добра, — выводит недавно разученный текст 2013 года запевальщик Ванюшка.

— И, все дружно! — я вмешиваюсь в процесс, взмахивая ложкой как дирижерской палочкой.

— Простит утка проститутка проституточка! — ревет сводный хор бригады так, что прогибается фанера перегородок.

В ответ где-то глубине общаги раздается неразборчивый мат. Там, за стенками, тоже хлещут пшеничный сок без мякоти, только под другие песни. В день Интернационала так можно.

— Ты плохой хозяин был, для животных для своих… — звонкий голос Ванюшки легко перекрывает праздничный гам трех десятков коммунаров.

Издержки эпохи; нет тут никакого звукового сопровождения для застолья, кроме как дружно драть глотку. Первое время процесс меня удивлял, затем — раздражал. На пятом году я втянулся. Выучил местные песни, припомнил свои из школы и вуза. Заодно притерпелся к антисанитарии и тесноте — не так оно и страшно после кромешного соловецкого ада. Пусть в пятисаженную,[63] рассчитанную на шестерых каморку[64] набился чуть не весь состав бригады, пусть обрывки газет вместо тарелок, пусть кислую вонь застарелой потины не может перебить ни «аромат» сивухи, ни густой табачный смрад, ни задувающий из окна майский ветерок, пусть назавтра придется бить вшей. Все равно весело.

Человек скотина социальная, каждому легче идти по жизни со своей стаей, с городом, с нацией. Трудно шаг за шагом пробивать свою колею. За метаниями по миру я и не подозревал, насколько трудно — пока кандидатская карточка ВКП(б) не растворила хитин коммунарского презрения. Теперь никто не поминает былого; ребята в бригаде просты как ситцевые трусы, если вдруг свой — то свой, без оттенков белого, если доверие, то сразу полное, до интима, мыслей, чувств. Водоворот прямодушных отношений мгновенно засосал меня в глубину советской жизни, целый месяц пролетел как счастливое беззаботное детство. Но только месяц — кошмар грядущего сработал как спасательный буй, который вытянул меня из когтей дьявольского, первобытного искушения: раствориться среди «наших», еще и еще раз отложить на будущее решение сложных взрослых вопросов.

Не миновала чаша сия и Александру. Она, как прояснила страшную судьбу родителей, большевиков стала ненавидеть еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее и некуда. Но перед первомаем не удержалась. Купила соколку,[65] красный гарусный беретик, юбку клеш, и буквально навязалась на праздник вместо со мной. Так сказать, для изучения врага в естественной среде обитания. Сейчас прижимается к моему плечу, лицо чуть с зелена, но… как же охотно она смеется над незатейливыми коммунарскими шутками! И слава Богу. Я рад за нее, я вижу, как с нее сползают многие печали знания и послезнания. Ей полезно хотя бы день до вечера побыть недовзрослой советской девчонкой. Такой, как все.

— Кому картошечку?! — в каморку ввалились ребята с огромным парящим бачком в руках.

На костре готовили, во дворе. В день Интернационала так можно.

— Седня без нормы! — с гордостью объявляет Семеныч. — Кто сколько сожрет!

Коммунары ответили восторженным воплем. Кричала даже Саша. Наесться от пуза не частая забава в СССР. Тем паче на столе, кроме картошки и неизменного следующего к ней постного масла, уйма норвежской селедки, маргарин, свежий белый хлеб. Фунтовый кулек соли и деревенская сметана. Царский пир!

— Наливай, за бригадира! — вокруг составленного из кроватей и досок стола понесся очередной тост.

— За бригадира! — с энтузиазмом поддерживаю я.

Тихонько подталкиваю Сашу, она послушно поднимает стакан с белесым пойлом:

— За твое здоровье, Семен!

Делает маленький глоточек, болезненно морщится, и неуклюже вонзает ложку в крупный клубень. Тугой, затянутый в желтовато-бежевый мундир бок поддается с трудом.

— Хороша голландка! — я без затей придерживаю норовящий вывернуться картофель рукой. А в ушко супруги шепчу: — Смотри, тут принято по-простому.

— Ох уж эти спекулянты, — громко сетует в ответ Саша.

Вроде как не в тему, однако скрытый подтекст понимают все москвичи. Перед весенней посевной ЦК ВКП(б) постановило нанести голоду в СССР смертельный удар. На последнее золото, а может, если верить молве, в обмен на императорскую корону Екатерины второй, коммунисты закупили в Нидерландах несколько пароходов превосходной семенной картошки сорта «Бентье».[66] Поначалу ее безуспешно пытались менять у крестьянушек на зерно и молоко, теперь — бесплатно раздают в колхозы по два мешка на двор с одним единственным условием — посадить и качественно обиходить посаженное. Увы, впрок не идет. Селяне, нимало не боясь облав, тащат даренное добро на стихийные рынки. Массированная пропаганда не помогает, впрочем, как и обещание осенних кар. Ленивые пейзане в прогресс не верят и упорно отказываются горбатиться на картофельных полях.[67]

Хоть плачь, хоть смейся, однако рыковско-сырцовский СНК нашел выход из тупика саботажа в прямом решении продовольственного вопроса руками пролетариата.[68] Согласно новому общесоюзному тренду, дирекция Электрозавода уже отвела под посадки «Бентье» как три четверти своих старых полей, так и свежеприрезанные к ним гектары соседнего полудохлого совхоза. Поговаривают о своем тепличном хозяйстве и птицефабрике; судя по тренду, город скорее накормит себя сам, чем заставит работать колхозников.

После третьего стакашка в каморке то тут, то там вскипают пикейножилетные толковища. Любимая тема «как у них негров линчуют» изменилась за сотню лет едва ли на мизинец. В фокусе нечеловеческие издевательства белых сахибов над рабочими в Индии, людоедские настроения лордов в парламенте Британии и конечно, нищета рабочих Нью-Йорка. Последнее, кстати, вошло в застольную традицию задолго до триумфа большевиков; великий лжец Максим Горький никогда не жалел сажи в палитру красок, описывая несчастных американских детей, которые, по его словам, всюду и без малейшей жалости лупцуют друг-друга за шанс ухватить с мостовой корку загнившего хлеба.

Надо отдать должное, коммунары изрядно подкованы далекими бедами. С близкими хуже, чуть нить дискуса сворачивает в сторону границ СССР, так здравый смысл крошится от подспудного страха.

— Встретил намедни старого другана, нынче в латвийском посольстве служит,[69] — делится нешуточным эксклюзивом Семеныч. — Говорит, английский фунт вверх прет как ошпаренный.[70] Значит вот-вот Британия, Франция и США кончат с Китаем да навалятся на нас. Как перехватят Николо-Уссурийскую железку, враз пи…ец всему советскому Приморью.

— Так-то оно так, — уныло соглашается кто-то из бригадных старичков-скептиков. — Армейцев на восток гонят без счета. Племяш мой уж с Читы писал.

— Золото, вот что нужно мировому империализму! — спешит поделиться своим ценным мнением очкастый парнишка с другой стороны стола. — Добыча-то его все падает, пишут вот, золото через десять лет в земле кончится.[71] Останется вот тока чуть в нашей Сибирюшке, вот за нее-то новая мировая драка и случится.

— Воевать мы них…я не готовы, — хмуро соглашается Семеныч — Чертовы троцкисты конкретно нам поднасрали со своим перегибами в коллективизации. Крестьянин в раздрае, тыл не обеспечен. С хлебом х…ня все время… карточки обещали еще осенью отменить!

— Воевать в тайге заяб…сь, — тихо зудит скептик. — С винтарем шасть до ветра, да живо в сторону. Сто лет искать будут!

Не поймешь, в шутку он, или всерьез, однако налицо верный факт — шкурный подход не вызывает отторжения среди коммунаров. Выглядит это на фоне неистового фанатизма по части «догнать и перегнать» чертовски двусмысленно, однако если подумать, вполне резонно. Десяток лет, без выходных и отгулов, пропагандисты месили в дерьмо и кровь врагов внутренних — уклоны, фракции, отходы от линии и прочие рабоче-крестьянские лево-правые оппозиции. По-настоящему озлобить соврграждан против врага внешнего кремлевский ареопаг попросту не успел. А без злобы — что за драка?

— Партия тщательно работает над поддержанием баланса сил в мире, — вступил я с речью, выверенной по свежим посылам советского МИДа. — Наша первейшая цель в мире поддерживать слабейшего, а затем, в результате кровопролитной войны между капиталистическими государствами, укрепиться и усилиться.[72]

Саша судорожно забилась на моем плече, пытаясь сдержать хохот. А вот Семеныч все принял взаправду — выпучил на меня глаза, как на говорящую лягушку. Пришлось в ответ укоризненно покачать головой: бригадиру неплохо бы на будущее знать, о чем и где стоит помолчать. Кто-то же напишет четыре миллиона доносов?

Зато очкастый парнишка воспрянул как боевой конь при звуке полковой трубы. Не иначе, почуял во мне богатый дискуссионный потенциал:

— Вот ведь все верно! Роль СССР принципиально иная, чем Российской Империи! Какой вот основной принцип современных международных отношений? — он обвел компанию многозначительным взглядом поверх линз. — Сосед обязан быть слабаком! Вот когда сосед соседа — то он готов на роль союзника. Немец в Великой войне уж на что силен был, да вот, на два фронта не выдюжил. Зато теперь между нами белополяки, вражины патентованные. Надо вот с немцами сдружиться против них, а если что, вот так вот взять, да зажать, как клещами! Вот нам не все ли равно, кто там у власти: розовые, красные или даже коричневые?![73]

— Что с Францией делать будем? — быстро ляпнул я, вытаскивая тему из разряда опасного бреда на высокую, а потому безопасную пикетножилетную орбиту.

— Так вот они как раз должны полякам помогать! И против Германии, и против СССР.

— Логично, — легко согласился я. Казематы Шпалерки, как и Соловки, надежно лечат от пустого многословия по части политики.

— А ну как поляки с немцами столкуются? — у Семеныча, определенно, сегодня нога попала в колесо. — После на нас скопом навалятся?

— Вот куда им! — затряс очками парнишка. — Стоит полякам начать смотреть в сторону союза с немцами, франки или англы им живо головы-то поокрутят. Соседи, значит враги на всю жизнь.

— Ребята, какие же вы все умные! — попробовал поставить точку уставшая от наивной болтовни Саша. — По мне так все просто: пускай про польских панов в Сером доме[74] думают!

— Да там все больше троцкистов ловят, — недовольно скривился очкастый парнишка. — Вот в мире меж тем великие дела заворачиваются! Из Испании вот король сбежал, скоро, скоро по всему миру революция покатится! Вот не прозевать бы нам!

Пока разогретые самогоном коммунары заваливали очкастого думозвона вопросами типа «что пишут в „Правду“ из Мадрида», я ломал голову: хватит ли Александре самообладания удержаться от смеховой истерики? А что если она послушает речь товарища Литвинова во вздорном пересказе, да сорвется, как от доброго анекдота? И ведь не объяснишь никому, что моя жена часов по десять в день слушает зарубежное радио, что в сочетании с послезнанием делает ее, пожалуй, лучшим политологом не только СССР, но и всего мира.

Спасение пришло откуда не ждал: в нашу комнату залетело, кружась и пританцовывая, «сказочное видение» — мясистая девица в прозрачном газовом пеньюаре.

— Ма-а-альчики-ма-а-альчишечки! Анаша[75] у вас есть? Неужели мы нынче же не устроим афинскую ночь?

— Симка! — имя прорвалось от кого-то из коммунаров сквозь вал скабрезных шуток: — Ты хоть сиськи спрячь!

— Так почему же вы, черти, не идете ко мне? Почему не несете анашу? Ну, скорее! Скорее! Эх, и накурилась бы я!

Выписав неуклюжий пируэт между коммунарскими руками, девица решительно полезла на стол. Под натянувшимся в нужных местах газом сиротливо белели кружева коротких панталон.

— Светится все… — из головы очкастого паренька мигом вышибло всю политику.

— Держите ее, пока стол не своротила! — крикнула Александра.

Кажется, только у нее сохранилась достаточная трезвость рассудка. И слова она нашла на диво верные — желающих подержать оказалось более чем достаточно.

— Любовь красивая, свободная, с полным сознанием существования своей связи только до тех пор, пока есть необходимость друг в друге, — вещала любительница анаши, вяло трепыхаясь в чьих-то мосластых руках. — Ведь марксизм говорит: сознание необходимости — это и есть свобода. Здесь люди дополняют друг друга, и только из этого сочетания может получиться полный человек!

— Вот это приход! — искренне восхитился я.

— Женщины, вы первые должны быть сторонниками и проводниками новой свободной любви, — включился в действие опоздавший к «подержанию» очкастый парень. — Вам нечего терять, кроме своих цепей!

— Бедняжечка, — Саша явно не разделяла общей веселости. — Только глянь!

Кивнула вниз, на выставившиеся из-под приподнятого подола голени девицы, густо расписанные разноцветными синяками. Но меня почему-то пуще всего задели старательно забеленные зубным порошком парусиновые туфельки с бесстыдными заплатками на местах, в которые упираются большие пальцы.

— В заросшую канаву легко падать.

Девица тем временем всецело отдавалась животрепещущей теме:

— … новая любовь это свободная связь на основе экономической независимости и органического влечения индивидуумов противоположного пола…

На одном, как видно особо поднимающем «душу» моменте очкастый парень не выдержал. Резким кивком головы закинул повыше со лба шевелюру, облизал губы, в уголках которых уже белела пена:

— Будем петь и плясать! — заявил он, перекрывая веселый ор бригады. — Зови своих подруг, Симка, сейчас же зови! В день Интернационала так можно!

— Ах, зачем ты меня целовала, жар безумный в груди затая… — послушно, как будто только того и ждал, начал запевала с дальнего конца стола.

Девица ловко выкрутилась из жадных коммунарских объятий, будто того только и ждала. Величаво, как дорогое вечернее платье оправила пеньюар, и вдруг схватилась за прореху:

— Дылда, для какого черта газ прорвал? Да ещё на таком месте! Как я теперь плясать буду?

— Я ништо, я токмо ладошкой прикрыл, — под гогот товарищей начал оправдываться вдруг ставший крайним дылда. — Больно просвечивает!

Вздорная заминка позволила мне собраться с мыслями; еще чуть-чуть, и словами тут никого не остановить. Был бы один, полбеды. Pornotube двадцать первого века показывал оргии похлеще; вошкаться же в свальной грязи меня никто не заставит. Но Александру пора уводить, да чем скорее, тем лучше.

— Охлади людей, бригадир! — я с размаху пнул под столом ногу Семеныча.

Особой надежды остановить накатывающее блядство я не питал, а вот отвлечь коллектив от своего английского ухода казалось делом нелишним.

Однако бригадир не сплоховал, ударил по самому больному:

— Денег нет них…я! — проревел он на полобщаги.

Всего три слова, зато какой потрясающий эффект!

— Так что, анаши не будет? — уточнила девица.

После пространных речей о красивой марксистской любви примитивный цинизм этих ее слов показался мне сущей мерзостью. Скривившись, как от куска лимона, я процедил в сторону «сказочного видения»:

— Кто тут решил, что жратва с неба сама падает?

— Фу-у-ух!

Девица судорожно затряслась всем своим телом, закружилась, так что газ пеньюара встал колоколом сильно выше коленок, никто не успел и глазом моргнуть, как адептка свободной любви просочилось сквозь двери прочь.

— Выпьем, товарищи! — поспешил закрепить успех Семеныч. — За интернационал! За партию! За весь наш советский народ! Полную до дна!

Ловко он придумал, чисто комиссар; попробуй, отверни морду от такого тоста. А после самогона — нужна закуска, там можно еще по одной налить, перерывчик небольшой… в конце концов, банкет-то уже оплачен!

— Леш, проводи, в туалет надо, — прошептала мне на ухо Саша.

— Тут же совсем рядом? — удивился было я.

— Все равно!

Мог бы сам догадаться. На четырех этажах общаги сто двадцать комнат, всего человек семьсот-восемьсот. Шайки хулиганов, а их тут скорее всего не меньше десятка, промышляют то ли спекуляцией самогоном и анашой, то ли рэкетом самих спекулянтов. Из-за тесной взаимосвязанности процессов сложно сказать, где кончается одно и начинается другое. Бонусом идет мордобитие, мелкие грабежи и воровство всего не приколоченного. При этом до поножовщины и смертоубийства среди своих дело доходит исключительно редко — администрация завода имеет годную рускообщинную привычку выкидывать на улицу не только самого нарушителя, но и всех его соседей по комнате. И уж тем более, даже упоротые в хлам отморозки не задевают коммунаров… жаль, на мне или Саше про принадлежность к ним ничего не написано.

С первого шага за дверь понятно, насколько была права Александра. Вечерний сумрак в сочетании со светом двадцатисвечовых лампочек преобразил коридоры в стиле лучших триллеров Хичкока. Подозрительные пятна и подтеки заполонили стены; промеж них маршируют колонны деловых тараканов. Семечная шелуха хрустит под ногами, ее уже впору мести метлой. Рыдания умирающих в степи ямщиков и бродяг с сумой за плечами бьют по ушам со всех сторон, им не помеха ни перекрытия, ни перегородки. Изменились и люди. Спотыкающиеся на каждом шагу аборигены видом, цветом и запахом неотличимы от свежих зомби, хотя, бесспорно, они все еще живы: курящих зомби не бывает.

Около ближайшего туалета толпится добрая дюжина страждущих — судя по изредка проскакивающим в мате словам, все стоически пережидают чью-то разборку.

— Подождем? — заколебалась Александра.

— Потопали в другое крыло, — тяжело вздохнул в ответ я. — Тут девочки, это надолго.

Планировка бывшего доходного дома далека от пролетарского конструктивизма. Где-то на полпути мы умудрились запутаться среди одинаковых дверей. Толкнулся в одну — закрыто, во вторую и третью — с тем же результатом, только четвертая подалась, да так ловко, что мы чуть не уперлись в стоящую посередине комнаты толстую, голую женщину, похожую на серую предгрозовую тучку. За ее спиной трясся высокий голый парень, тонкий, как жердь, и страшно костлявый. Рядом в странном танце под гармонь кружились вокруг друг-друга три бесштанных мужичка. Уж не знаю, в чечетку там, или вприсядку, то сойдутся, то повернутся, то стукнутся каблуками начищенных сапожек. Но у каждого в руке на отлете горящая папироска.

— Помоги мне это развидеть! — застонал я, вывалившись обратно в коридор. — Сейчас вырвет!

— О Боже! — вторила мне Саша. — Марксово семя!

— По ходу, недовзрослые ловят с Маркса неплохой приход…

— Они не с Маркса, а на марксизацию Залкинда[76] сублимируют, — любезно уточнила супруга. — Вредно читать на ночь «Двенадцать заповедей полового поведения пролетариата».

— Тебе легко говорить, — я наконец справился с невольными рвотными позывами. — Помнишь, еще перед Рождеством, ты вычитала в газетке, что «половой акт не должен часто повторяться»?

— Так до утра и повторяли…

— Незачем «Труд» покупать, он для настоящих рабочих. А мы-то всего лишь попутчики.

— «Половой подбор должен строиться по линии революционно-пролетарской целесообразности», — наставительно уперла мне в грудь пальчик Саша. — «В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства».

— А мы по твоему что сейчас видели?

— Дурак! — ткнула меня кулаком в бок Саша. — Их же лечить надо. По настоящему лечить, в больнице!

— У любого с эдакой жизни мозги потекут, — из чувства гендерной солидарности я попробовал защитить мужичков, флиртующих на троих где-то за стенкой. — Представь, их там в каморке десять душ ютится, а денег в обрез, не то что на девок, а пожрать досыта через два дня на третий.

— Думаешь это не опасно?!

— Летом можно в парке под любым кустом лечиться, — попробовал отшутиться я. — Хотя данный случай…

Нужных слов не находилось. Зато, похоже, ответ легко читался с лица, да такой, что Саша поторопилась прийти на помощь:

— Может обратно пойдем?

— Ну уж нет, — взорвался я неожиданно для самого себя.

Бросив громко и зло: «да ходят они же тут как-то?», я влупил с ноги по ближайшим запертым дверям. Новаторский метод тут же выказал высочайшую эффективность — нашелся не только проход, но и еще кое-что. Мой пинок, вместе с дверью, снес с ног привалившегося с противоположной стороны щупленького шпаненка-фзушника. Да так ловко, что его уродская кепочка-мичманка колесом покатилась в дальний конец коридорного закутка… мимо клубка сосредоточенно мутузящих друг-друга тел.

Отступать поздно, да и настроения нет. Первым делом я с модным криком «эх, раскулачу!» пробил в опухший красный нос шаромыге, который с интересом наблюдала за процессом в партере. Затем попробовал добраться до катающихся по полу, но сам отхватил плюху от успевшего оклематься шпаненка. Как тот не был тот хлипок на вид, нежданный удар вышел аж в нокдаун — я свалился в общую кучу. Дальнейшее действо смешалось в круговерть лбов, локтей, коленей и затылков. К счастью, сила и вес имеют значение — накоротке полупьяное хулиганье слабый противник. Тем более что первой их жертвой оказался широкоплечий здоровяк — мало-мальски разобравшись кто за кого, мы объединили усилия и быстро обратили всех пятерых злодеев в беспорядочное бегство.

— Хороши! — громогласно объявила результат битвы Саша. — Герои!

— Сергей, — смущенно представился здоровяк. — Прошу любить и жаловать.

— Александра, моя жена, — представил я супругу. Протянул руку: — Меня Алексеем зовут.

— Должен признаться, вы появились очень вовремя, — стиснул мою ладонь в крепком пожатии новый знакомый. — Еще немного, и… — он вдруг поменялся в лице, и принялся лихорадочно обшаривать карманы. — Украли! Блокнот украли! Там же все мои расчеты!

— Там не он ли? — Саша указала рукой в сторону угла.

— Он! — Сергей опрометью метнулся за своей записной книжкой. — Вы меня снова спасаете!

— Деньги-то на месте? — участливо поинтересовался я, поднимая и отряхивая кепку.

— Похоже сперли, — еще раз ощупал одежду Сергей. — С-с-сволочи! Мало того, что все изорвали, так еще и папиросы в кашу!

Впрочем, особо расстроенным он не выглядел. Напротив, загорелое до черноты лицо растягивала открытая улыбка. Оно понятно, судя по добротному импортному пиджаку — слямзили не последнее; наш новый знакомый имеет весьма и весьма недурные доходы. А принимая во внимание со вкусом подобранный галстук — соответствующее воспитание.

— Молодые люди, вы почиститься не хотите? — удачно вывернула ситуацию Александра. — Где-то тут туалет должен быть.

— Не помешает, — Сергей оглядел себя, подобрал смятую в блин шляпу, потер рукавом поля. Брезгливо дернул щекой. — Опаскудили, крысюки! Да год назад я бы их одной левой раскидал! Спасибо деду-казаку, крепко выучил морды бить! — Кулак, которым он потряс в воздухе, и впрямь оказался раза в полтора крупнее моего, тоже совсем не малого в размере. — Да только нервная горячка,[77] как свалила осенью, так до сих пор дает о себе знать. Слава Богу, успел по весне в Кисловодске нарзанами подлечиться, без того бы враз затоптали.

— Развоевался, — фыркнула Саша. — С брюшным тифом так не шутят!

— Пойдем уже! — перебил я начинающуюся пикировку. — Надеюсь воду в честь праздничка не отключили.

Поиски туалета не затянулись, уже через несколько минут шелушащееся серебром амальгамы зеркало показало полную картину наших потерь. Если я отделался всего полудюжиной грязных пятен, то пиджак и брюки нашего нового знакомого проще выкинуть, чем починить. По крайней мере, так следовало из опыта двадцать первого века… увы, в СССР принято зашивать и не такое.

— Это ты в Кисловодске так загорел? — я попробовал отвлечь нового знакомого от изучения непредусмотренных портными прорех.

— В Коктебеле, — безрадостно отозвался Сергей. — Летать пока не пускают, так хоть на ребят посмотрел.

— Ты что, летчик?! — опешил я.

— Пилот-паритель.[78] В смысле планерист.

— Здорово! — мое самолюбие царапнула зависть. — Всегда мечтал на дельт… планере полетать с птицами наперегонки.

— Это совсем несложно! — Сергей наконец-то оставил безнадежные попытки вернуть шляпе прежнюю форму. — На планере и без самолета можно сделать любую фигуру, даже мертвую петлю![79]

— Ого! — Планер и высший пилотаж в моей голове стыковались плохо.

— Вот к осени долечусь, сам покручу петли!

— Солнце, море, — я расстроенно вздохнул: — Без особой нужды в нашу слякоть не сунешься.

— Не говори, — улыбка опять сползла с лица Сергея. — Я бы и сейчас не приехал, да хочу понять, почему зарубили наш проект тридцатиметрового парителя по типу Кронфельдовской «Австрии».[80] Ильюшин и Юрьев его в план завода поставили, а Антонов ничего слышать не хочет о строительстве. Перестраховщик чертов, отечественным средствам запуска он видите ли не доверяет. Да там аэродинамическое качество целых тридцать три единицы, а ему плевать!

— Пойдем скорее, Саша наверно нас заждалась в коридоре, — перебил я поток малопонятных слов. — Только скажи, каким ветром тебя к нам в общагу занесло?!

— Вчера с отчимом посидели чуток, он у меня, знаешь ли, очень неплохой электромеханик. Заодно как-то незаметно накидали эскиз электрического управления для нового планера. Сегодня стал придумывать, как половчее изготовить в железе, вспомнил про однокашника с приборостроительного, он сейчас ведущим инженером у вас в ламповом. Пошел его искать. И вот…

— Прямо в день Интернационала?! — искренне изумился я. — Нет, может у вас, пилотов-парителей, понедельник и правда начинается в субботу. Но у нас-то на заводе все строго по гудку!

— Уж очень идея красивая!

— Что ж, это меняет дело, — каким-то чудом мне удалось сохранить серьезное выражение лица. — Расскажешь?

— И мне, если можно, — поймала нас прямо на выходе из туалета Александра. — Я уж заскучать успела, пока вы там у себя болтали!

— История длинная… — засмущался Сергей.

— Ты же наверняка в центре живешь? — уверенно предположила Саша. — Пока по Бакунинской, Спартаковской да Марксовой к Садовому идем, можно весь Капитал пересказать!

— Не могу отказать своей спасительнице, — козырнул галантностью наш новый знакомый, — Тем паче, чем позже ворочусь домой, тем позже мать оттянет за ремки.

— Так чего мы ждем? — На мой взгляд, с набором градусов общага становилась все более и более опасным местом. — Хоть на извозчике сэкономим!


Плывущий сквозь первомайский вечер Левиафан электрозаводского быта давно остался за спиной, но кажется, вокруг ничего не изменилось. Разве что расширился горизонт — дома и заборы сменили стены коридора, место стекляшек электроламп заняло зеленоватое пламя газовых фонарей, да на перекрестках тут и там дымятся тошнотным варевом запрятанные в железный бочки костры. Жители столицы за зиму стосковались по весеннему теплу, теперь отрываются где могут, чем могут и с кем могут. Пусть их — все мое внимание забрала беседа.

Оказывается, летчиком-парителем Сергей стал по зову души и совсем недавно. По профессии же он инженер-аэромеханик, выпускник МВТУ, а так же — один из учеников уже знаменитого в СССР Туполева. За спиной, несмотря на молодость, «дипломный» самолет и рекордный планер. Соответственно идея, с которой наш новый знакомый примчался в общагу, далеко не пустячна: радиоуправляемый планер с бомбой на борту.[81] Признаться, услышав такое, я сперва опешил — что-то про телетанки, телекатера и даже телесамолеты мне попадалось, но вошедшая в учебники двадцать первого века история не сохранила ни единого упоминания радиопланеров.[82] Пока я прикидывал, как половчее довести до горе-изобретателя бессмысленность его затеи, он успел выложить столько интересных деталей, что мне пришлось спешно брать свои слова назад.

Кто мог подумать, что попытки переделать самолет в летающую торпеду предпринимались чуть не со времен братьев Райт? Совершенное безумие, на мой взгляд, однако кое-кто преуспел. Под занавес Великой войны годный вариант выдал американец Кеттеринг, тот самый, что недавно прославившийся изобретением холодильников на фреоне.[83] Сконструированный им пра-прадед крылатой ракеты даже пошел в серийное производство, но перестраховка генералов помешал применить чудо-оружие в реальных боях. Их можно понять — направление полета определялось по примитивному гирокомпасу, отсчет расстояния шел по оборотам винта… при прокачанной удаче есть шансы свалить двести фунтов взрывчатки «куда-то во вражеский город». При неудаче — «подарок» чебурахнется на любого, кому не посчастливится оказаться в радиусе сотни километров от стартовой площадки.

С учетом общепринятых, далеко не тотальных методов ведения войн — впору пожалеть и забыть… да только не тому, кто мелким ситом просеял учебники будущего в поисках Wunderwaffe. Ведь «Фау-1», дешево и практично[84] наводившие ужас на Лондон во время Второй Мировой старого мира, оказались немногим совершеннее разработанных Кеттерингом фанерных этажерок. Пусть они раза в три быстрее летят, пусть несут в десять раз больше взрывчатки, все равно точность — в зависимости от примитивной крыльчатки анемометра, плюс-минус шесть километров. Отнюдь не выдающийся прогресс за четверть века.

Сегодняшние генералы, слава Богу, не собираются уничтожать нации или народы. Они мечтают об инструменте точного поражения военных объектов, а не средстве массового устрашения вражеских некомбатантов. Отсюда ультимативное требование радиоуправления. А вот тут-то сразу и неотвратимо накатывают два гироскопа, рулевые машинки с пневмоприводом,[85] компрессор, дополнительный двигатель. Вся эта машинерия даже без бомб тупо не лезет в легкий самолет типа Р-1 или Р-5. Бомбардировщик другое дело, но он, зараза, стоит немалых денег, а значит никак не одноразовый![86]

При таких предпосылках нужно удивляться, почему никто, кроме Сергея, не вспомнил про планеры. Ведь их можно сперва буксировать за самолетом, а затем, в нужный момент, отцепить с троса и «вести» операторами-наводчиками точно на цель. Дешево и сердито — в одноразовый планер из гнутых труб и брезента легко упихать хоть тонну,[87] а стоит он при этом раза в три дешевле захудалого гироскопа. Нужно только заменить управление от пневматики на электрическое — ведь ток, в отличии от сжатого воздуха, легко передавать по кабелю с самолета-матки до самого отцепа. А уж дальше, на десятикилометровом трехминутном боевом курсе, с лихвой хватит небольшого бортового аккумулятора.

В самом деле красивое решение! Есть с чего бросать к черту все мелочи жизни и бежать к знакомым электрикам, а затем, после эскизной проработки — за деньгами к военным. Знать бы еще, какая беда помешала нашему знакомому в старом мире. Репрессии? Административная грызня? Несчастный случай? Идиотская драка в коридоре общаги? Можно ли ему помочь?

Не от великого авиационного ума, в только чтобы сойти за умного, я ляпнул:

— Если думать наперед, то крылатая ракета перспективнее!

— Ракета? — быстро переспросил Сергей. — Хм. Что-то я не думал в этом аспекте. Хотя почему бы и нет. Вот у Готтарда[88] хоть взять, он два года назад сумел ракету аж на триста метров ввысь закинуть. Приспособить к планеру… да только какой смысл, дальше десяти километров визуально все равно не навести. Однако будущее действительно за ракетами, тут я с тобой полностью согласен. Надо же будет как-то до Луны добираться!

— До этого еще страшно долго, — я попытался поскорее вернуть разговор обратно в конструктивное русло.

— От чего же? — удивился Сергей в ответ. — Кондратюк,[89] например, в «Завоевании межпланетных пространств» уже все рассчитал, с промежуточной пересадкой на лунной орбите[90] дело выходит не таким и сложным.

Черт же меня дернул за язык с этими проклятыми ракетами! Забыл, что среди молодежи тема полетов на Луну идет сразу вслед за обсуждением секса и процесса линчевания негров. Всевозможные доклады, лекций, диспуты настолько популярны, что входы в зал частенько пикетирует милиция. И ладно бы туда набивались одни студенты, юным положена толика сумасбродства. Однако же, в межпланетную вакханалию ввязались маститые ученые. Пишут книжки с математическими выкладками, ссылаются на зарубежные работы, обещают регулярное сообщение Земля-Луна как итог четвертой пятилетки. Только попробуй, кому-нибудь скажи, что советский сапог не ступит туда даже через сто лет. Морду набьют!

— Все же кого-то ты мне здорово напоминаешь, — вдруг вмешалась Саша. — Мы часом не могли раньше встречаться?

— В Киеве с лекциями про изучение мирового пространства частенько выступал, — гордо дернул вверх подбородком Сергей. — Может быть там? Или в кружке академика Граве?

Мда. Если в двадцать первом веке повесить у деканата объявление о наборе команды для полета на Луну — его примут за идиотский розыгрыш. Но в голодной и холодной Москве тридцатых… Алексей Толстой показал в «Аэлите» совершенно реального Гусева, читающего подобное объявление, и ничуть не удивляющегося ему. Так вот, в данном факте нет ни грана фантазии. Тысячи гусевых сидят в аудиториях вузов и без всяких обиняков верят, что бумажка с нужными словами появится у деканата завтра, край — послезавтра.

— Хм… нет, там вряд ли, — задумчиво протянула Саша. — Где-то фото мелькнуло? В газетах про тебя случайно не писали?

— Не думаю, хотя…

— Будь добр, повернись анфас.

— С удовольствием, — Сергей послушно свернул голову набок. — Если что, моя фамилия Королев.

Сто раз, никак не меньше, я разглядывал в учебниках фотографии главного конструктора ракетно-космической промышленности СССР. Но стоило Дню Интернационала столкнуть нас лицом к лицу — умудрился пройти мимо сходства. Как?! Ведь похож, ей-ей похож, совсем как на том фото, что выдрано из уголовного дела тридцать восьмого года.

— Сергей Павлович? — замерзшим голосом уточнил я.

— Он самый, — подтвердил Сергей коротким кивком. — А ты откуда знаешь?

— Где-то читал, но точно припомнить не могу, — покривил я душой.

Дурацкое объяснение Королев принял, видать сам точно не знал что, где и когда публиковалось. Вот только разговор почему-то сразу расклеился. Вместо школярской открытости и простоты в воздухе повисла настороженность.

На первом же перекресте будущий главный конструктор махнул рукой в сторону:

— Пожалуй, мне пора.

Сказать честно, я растерялся. Держать нельзя отпускать, ставь запятую где хочешь. То есть, что делать-то? Договариваться о следующей встрече? Попробовать можно, да только на кой черт заштатный электрик сдался перспективному авиаконструктору? Вскрываться, рассказывать про будущее? Без доказательств в виде смартфона — пустое дело. Плюнуть и растереть? Надеяться, раз Королев в старом мире справился без чужих советов, то в новом и подавно не пропадет?

— Ты верно решил, что мы из ГПУ? — прямое и острое лезвие Сашиного вопроса застало Сергея врасплох.

— Нет, но вообще-то…

Неужели моя жена попала в точку?!

— Как ты мог такое подумать?! — в сей же момент ринулась в наступление Саша. — Мой отец, академик Бенешевич,[91] в прошлом году сгинул на Пертозерской командировке! Мать, внучка академика Зелинского, замерзла до смерти в вагоне, на пересылке! Алексей вовсе не чекист! Кроме того что электрик, он еще писатель-фантаст. Делает стопоследнюю правку своего романа про Лунную советскую республику, ночами напролет штудирует всякие разные умные книги и журналы.

— Это как «Аэлита»? — пришла очередь удивляться Королеву.

— Лучше! — резким взмахом рук Александра отмела все его сомнения. — Намного лучше, и не я так говорю, а товарищ Бабель. Он помогает Лешке по художественной части.

— Бабель? Тот самый?

— Ну конечно же!

— Познакомить сможешь?!

— Обязательно! Айзек… чудесный собеседник! — Саша хищно улыбнулась, не иначе вспомнила мою эпическую драку с Бабелем и Кольцовым. — И вообще, пойдем к нам, я хоть за чаем твою одежду подлатаю.

Отпираться дольше вежливого Королев не стал, похоже взаправду опасался получить нахлобучку от матери за полуоторванные рукава и висящие на соплях пуговицы. Мне же пришлось до самого дома развлекать будущего главракетчика синопсисом романа.

Задумывалась «Лунная республика» как плагиат с «The Moon Is a Harsh Mistress». Древний хайнлайновский текст мне понравился своей революционностью еще в Берлине, поэтому он не лег в числе многих прочих в швейцарский фотоархив, а остался в смартфоне, в урезанной коллекции книг, предназначенных для ввоза в Советскую Россию. Осенью, когда вопрос выбора сюжета для моего писательского дебюта встал ребром, межпланетная тема показалась вариантом совершенно беспроигрышным, всего-то делов — кастомизировать приключения мятежных лунарей под большевистскую идеологию.

Реализация, однако, пошла традиционным для отечества порядком — гладко только на бумаге. Первым делом Бабель потребовал годный черновик, причем годный не в плане разборчивости почерка, а доказывающий тяжкий многолетний труд автора над своим детищем. Упаси Бог просто взять и переписать слова с экрана в тетрадь, темная история авторства «Тихого дона» на самом пике скандала, посему нового популярного автора коллеги-завистники препарируют без стеснения и жалости, как школяры лягушку на уроке биологии.

Следующий нежданчик состоял в отчетливом игноре Хайнлайном будущего Совсоюза.

Натуральный парадокс — подруга главного героя почти русская. Революция декларирована на троих под литр столичной водки. Текст пропитан транслитерациями как тайский рис перцем — есть Lunaya Pravda, gostaneetsa, da, nyet, bolshoyeh thanks, Bog, gospazha, tovarishch, stilyagi, зубодробительные sp'coynoynauchi и прочие bolshies-большевики. Однако при всем этом активной ролью СССР в делах мирового масштаба даже не пахнет. С другой стороны, в идеологические ворота никак не пролезал раздутый на Сибирь, Малазию и Австралию бармаглот Великого Китая. Восстановить геополитическую справедливость вроде как не сложно, однако из-под заплаты вылезла неприятная логическая западня: если на Земле процветает коммунистическое государство, какого дьявола восставшая колония империалистов не обратились к нему за военной и гуманитарной помощью?!

Пришлось творить всерьез, фактически с нуля. Выворачивать наизнанку жестко ориентированную на free market психологию главных героев. Изобретать разделение поверхности и недр Луны по зонам влияния — как итог первой орбитальной антиимпериалистической войны. Нагружать советскую Лунную коммуну сверхзадачей по подготовке сверхрывка к захвату Марса. Размещать в поясе астероидов секретную базу недобитых троцкистов, вовремя распропагандированную попавшими в плен «студентками, комсомолками, спортсменками, и наконец, просто красавицами». Заменять анархо-республиканские революционные ячейки на коммунистические. По классикам и съездам обосновывать неизбежность стихийного марксизма искусственного интеллекта. Грезить в снах главных героев о межмировой революции, и прочее, прочее, прочее.

Параллельно шла техническая модернизация. В романе появились поля кремниевых солнечных батарей с КПД более тридцати процентов, литиевые сверхаккумуляторы, компьютеры на микросхемах, видеомагнитофоны и смартфоны, дата-центры, лазеры, светодиоды, оптоволокно, Интернет, многочисленные промышленные и бытовые роботы, синтетические ткани и пластмассы, 3-D принтеры для печати котлет хлорелловой пастой, молекулярная гастрономия прочие чудеса 21-го века. Как следствие, ось сюжета пришлось переориентировать с хайнлайновского выращивания пшеницы на добычу редкоземов и экологически вредные производства.

Отдельное спасибо нужно сказать Бабелю и Кольцову. Если бы я с черновиком «Лунной республики» явился в издательство самостоятельно, то верно, попал бы не в Союз писателей, а в одиночку на Лубянке. Теперь же из-под эверестов корректур неторопливо выползает убойный роман-двухтомник.

К счастью, художественные изыски не интересовали Королева ни на грош. Зато в технические «прогнозы» он впился с жадным удовольствием. С позиции специалиста агрессивно бросался оспаривать каждую мелочь, и страшно удивлялся, получая конструктивный отпор. К саге о крайней полезности спутников связи и навигации мы наконец-то добрались до нашей клетушки; тут будущий главный конструктор без стеснения использовал комфорт стола и стула к своей пользе — достал чуть-чуть не потерянный в драке блокнот и принялся аккуратно вписывать в него перспективные идеи.

Не могу сказать, что это меня обрадовало, скорее напугало.

— Не стоит планировать так далеко, — предостерег я Сергея, разжигая примус. — Полет мысли легко сходит с рук фантастам, а вот конструкторам мечтать вредно, на сколько я знаю, от них требуют лишь то, что можно сделать здесь и сейчас.

— Забегать вперед у нас действительно опасно, — погрустнел он. — Недавно отчим рассказывал, — Сергей приостановился на секунду, очевидно решая, достойны ли мы его доверия, но все же решился: — Его хорошего знакомого чуть не арестовали прошлым летом за то, что построил передовой элеватор. Высота вышла с семиэтажный дом, притом что все сделано из дерева, без проекта и единого гвоздя. В народе «Мастодонтом»[92] прозвали.

— Лишнего болтал? — привычно предположила Александра.

— Мало откатил? — в свою очередь попробовал догадаться я.

— Если бы! — презрительно скривился Королев. — Какой-то начальственный невежда решил, что элеватор непременно рухнет, а значит, погубит народное зерно. Тут же пригнали комиссию из центра, давай бумажки ворошить, допросы чинить… только и спасло, что Сталина с Кировым удачно взорвали. До элеваторов ли, когда надо троцкистов из своих рядов чистить?

Хоть кому-то на пользу пошло! — обрадовался я. Вслух же, само собой, выдал совсем другое:

— В принципе, боевые ракеты штука не сложная.

— Насколько несложная, настолько и бесполезная, — мгновенно возразил Королев. — Их со времен Ватерлоо пристроить к делу пытаются, да все без пользы![93]

— Точность никакая, — легко согласился я. — Однако как раз этот вопрос пора бы наконец решить!

— Управление по радио? — скептически нахмурился будущий главракетчик. — Нет! Это же какая здоровенная бандура выйдет! Уж лучше проводами, как у Сименса с его планирующими торпедами.[94]

— Вот даже как! — расстроился я. Опять предки справились без моего послезнания.

Под чай с сушками Королев разложил передо мной еще один скелет Великой войны, на сей раз, в ее морской части. Как известно, ютландская попытка Hochseeflotte прорвать блокаду Grand Fleet закончились если не поражением, то чем-то на него очень похожим. За неимением возможности догнать Британию в числе дредноутов, адмиралы кайзеровского флота занялись поиском недорого wunderwaffe. Подводные лодки подавали большие надежды, однако роль не потянули — прекрасно справлялись с торговыми пароходами, однако против боевых кораблей явно пасовали.

Похожим результатом закончилось применение авиации; неуклюжие этажерки тупо не могли попасть бомбой в маневрирующий корабль. Сперва, помня о будущем владычестве авианосцев над морями и океанами, я не мог поверить в подобную нелепость. Сомнения снял приведенный всезнающим Королевым пример про турецки крейсер Гебен, севший в восемнадцатом году на мель в Дарданеллах. Англичане провели почти три сотни налетов на идеально неподвижную, не имеющую нормальной зенитной артиллерии цель, высыпали пятнадцать тонн бомб — попали всего двумя, не нанеся никакого практического ущерба.[95]

Наконец, в погоне за деньгами Kaiserliche Marine, сумрачный саксонский гений одного из многочисленных Сименсов предложил неожиданное решение — приспособить к обычной морской торпеде крылья, отбрасываемые при посадке на воду. Нехватки носителей такого чуда не наблюдалось — авиация второго рейха имела в своем составе полторы сотни превосходных цеппелинов. Управлять же полетом одноразового торпедоносца предлагалось по проводам. Для технологий начала века расстояние в десять миль оказалось вполне достижимым… не хватило времени на доводку. Адмирал Шеер уже «разлил масло», в смысле, спровоцировал Кильское восстание; сотня боеготовых планирующих торпед сгнила на флотских складах.

Тема натурально взяла меня за живое: неужели я, со знанием истории будущего, не смогу присоветовать великому главракетчику ничего интересного?

— Стартовать сразу к Луне, конечно, здорово, — начал я осторожно. — Но для космических опытов понадобятся поистине космические ресурсы, а так же, — тут я вспомнил о недавнем осуждении известного авиаконструктора Поликарпова на три года лагерей,[96] — покровительство военных. Далекие перспективы суть шаткий фундамент для карьеры, требуется стать совершенно незаменимым здесь и сейчас. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

— Время нынче сложное, — по лицу Королева пробежала отчетливая тень. — Еще как понимаю![97]

— Лучше всего изобрести что-то примитивное, понятное любому фэзэушнику.

— Жаль, над авиационными реактивными снарядами уже давно работают.[98]

— Межпланетные полеты академиков РККА не волнуют…

— Так ты что, предлагаешь вовсе не связываться с радиоракетами, а делать планер-бомбу с проводами?

— Не уверен, — заколебался я, — Радио выйдет заметно дороже, но гораздо перспективнее, ведь система управления чудесно подойдет для больших ракет. Хотя лично я категорически не верю в способность отечественной промышленности создать что-то дельное и помехозащищенное в ближайшую пятилетку. Но ведь дело-то в другом: космос ни то, ни другое не приблизит!

— Ускоритель для планера… — предположил Королев, и тут же сам себе ответил: — Чушь собачья!

— Подведем базис под надстройку, — мне пришла в голову идея зайти с другой стороны. — Управляемая ракета штука недешевая, соответственно цель для нее обязана быть достойной по цене, высокоманевренной, но при этом находиться на расстоянии прямой видимости. В противном случае проще обойтись артиллерией или бомбами.

— Ты опять про корабли, — хмыкнул Королев. — Увы и ах, дредноутные баталии у нас покуда не планируются.[99]

— Леш, а помнишь ты мне прошлым летом про танки рассказывал? — вдруг оторвалась от шитья Александра.

— Пффф! — не сдержал усмешки Королев. — Из пушки по воробьям! То есть, как раз пушками и надо этих неуклюжих чудовищ долбить, а ракеты, да еще управляемые, к чему?!

— Танки?! — в восторге от очевидного развития мысли я вскочил с табуретки. — ПТУРы! Сашка, ты моя умничка!

Да здравствует день склероза! Надо же умудриться забыть про собственный институтский ВУС? А он ни много, ни мало, а про ремонт электроспецоборудования Т-72. Сам по себе, в эпоху самых больших в мире радиоламп, предмет чуть более чем бесполезен. Однако как и чем уничтожают танки — преподы на военной кафедре рассказывали в красках и с удовольствием. Сослаться бы на их авторитет… да только ни рано ли начинать возиться с полноценным ПТУРом в 1931 году? В старом мире что-то подобное появились сильно после Второй Мировой.[100] Так что здесь придется начинать с абсолютного нуля: ракетная теория и практика на стадии школьных опытов, полупроводников нет как класса, производство порохов и взрывчаток замерло в технологическом болоте проклятого царизма. Электрические провода, и те жуткий дефицит.

С другой стороны, из книг старого мира я помню точно — первое полевое испытание ФАУ-1 случилось в 1932 году, серийное же производство — по срочной необходимости, с 1942-го. Советский радиолокатор отдан в разработку в начале 30-х, выпуск весьма сырой конструкции начался в войну. То есть, по меркам эпохи, десятилетний цикл R&D вполне нормален, особенно если результатом считать не первые полурабочие макет, а доведенное до конвейерной кондиции устройство.

Так зачем ждать? Само по себе ничего не произойдет. Любое большое дело начинается с мечты… или оплаченного госзаказа. Королев через авиаторов уже имеет выход на ответственных товарищей, ему достаточно правильно сформулировать задачу, обозначить желаемый результат и пути его достижения. Клиент, в данном случае Наркомвоенмор, откроет проект, выделит ресурсы — тем более, для разработки ПТУР много не надо. Будущий главный конструктор ринется к друзьям и врагам, выбивать фонды, площади и оборудование, сманивать специалистов, рядиться с суровыми заводскими директорами. Водоворот текучки страшен, но Королев, без сомнений, с ним справится.

Дальше проще: при наличии обнадеживающих промежуточных результатов набравший инерцию маховик оборонного госзаказа перемелет в труху любые технологические препоны. Без спешки, шаг за шагом, год за годом. Нет специального пороха для ускорителей? Родина в опасности! Советская промышленность получит волшебный звездюль, мытьем или катаньем научится производить то, что нужно для будущего полета на Луну. Нет диодов и транзисторов? Что за беда! Капиталисты вот-вот выкинут на прилавки магазинов ламповые телевизоры с электронной разверткой,[101] неужели великий и могучий СССР не осилит куда более простой блок управления ракетой?

А там, глядишь, подойдет время тяжелых зенитных ракет. От которых до Луны — один маленький человеческий шаг. Осталось зацепить кончик той логической цепи, которая приведет Королева, а затем и краскомов, к разработке ПТУР.

— Неуклюжие монстры, говоришь? — мой язык опередил мозг. — Под какие мощности двигателей сейчас принято рассчитывать самолеты?

— Обижаешь! Смешной вопрос! Если эм-семнадцать, который лицензия с шестого бээмвэ, то пятьсот лошадей. Хотя Микулин скоро новый[102] мотор выкатит, там уже восемьсот будет.

— То есть тысяча не за горами?

— Надо полагать, — удивился моей настойчивости Королев. — Ты к чему клонишь?

— Вот смотри. — Не зря же я листал в Берлине военные каталоги? — Еще с Великой войны у французов на вооружении остался танк два-эс,[103] весом аж в семьдесят пять тонн. Броня полсотни миллиметров, пушка семьдесят пять, к ней в помощь четыре пулемета.

— Как есть чудовище!

— Теперь на секунду представь, что из него выкинули древние автомобильные двигатели, идиотскую, тяжелую как жизнь батрака электрическую трансмиссию, взамен же засунули авиационный мотор на тысячу сил.

— Скорость вырастет?

— Облегченный тонн до пятидесят монстр поскачет по траншеям так же ловко, как новый Форд по брусчатке Красной площади! И какими средствами, спрашивается, бойцы непобедимой и легендарной должны остановить атаку эдакого сухопутного броненосца? Его разве только трехдюймовка прошибет, и то если не в лоб. Но батарея трехдюймовок на прямой наводке… это ж смертники, хорошо если раз хобот навести успеют. А с закрытых позиций — если попадут, то случайно.

— Возможно, что-то в этом есть…[104]

Скепсис так и сочился из Королева, и я хорошо понимал его причину: ракета в его понимании что-то большое, межпланетно-основательное, но никак не оружие поля боя. Поэтому вместо споров потянулся в ящик стола, к последнему доводу инженеров — пачке бумаги и карандашам «Негро».

— Давай прикинем, — я начал рисовать сечение ракеты от ПТУР «Малютка» так, как помнил его с учебного плаката. — Пары килограммов взрывчатки хватит, все одно в гранату трейхдюймовки напихано в разы меньше.[105] Дальность полета не более трех километров, иначе оператор ничего не разглядит даже в оптику. Гироскоп раскрутим механически, ленточкой, которая выдернется при запуске. Тогда бортовою батарею можно выкинуть к черту, электропитание для единственной рулевой машинки проще подавать по кабелю…

— Погоди, погоди, — прервал меня будущий главракетчик. — Одной машинки явно мало!

— Пришлось фантазировать на похожую тему, — я постарался соорудить хоть какое-то подобие правдоподобной легенды. — Если ракету заставить вращаться в полете, то курсом и наклоном можно управлять одним каналом по-очереди, перемещая насадки-дефлекторы на соплах маршевого двигателя.[106]

— Хмм! А второй набор сопел впереди зачем?

— Они от отдельного стартового заряда, без него будет сложно набрать скорость.

— Тут взрывчатка? — короткий мощный палец Королева уперся в конус кумулятивного заряда. — Почему она так странно уложена?!

— Так многократно увеличивается мощность, тонкая раскаленная струя будет протыкать насквозь самую толстую броню, — я быстро изобразил отдельный рисунок. — Вот, примерно как-то так.

— Похоже на эффект Неймана,[107] — после некоторого раздумья определился Королев. — Остроумное применение, я-то думал, эта штука только для горных работ годится. Надо непременно изучить!

— Управление с джойстика,[108] — я добросовестно старался изобразить пульт в изометрии. — Тут же можно поставить перископ, тогда бойцу вообще не потребуется высовываться из окопа. Саму пусковую платформу с ракетой лучше бы ставить метрах в двадцати, тогда обстрел противником места пуска никому не повредит.

— Хорошо фантазировать на бумаге! — будущий главный конструктор вытянул эскиз из-под моих рук, и принялся его сосредоточенно изучать, тут и там упирая холеный ноготь в карандашные линии на бумаге. — Но как реализовать в жизни? Хотя бы вот это самое одноканальное управление? С сельсином так точно не выйдет!

— Если ракета все время вращается, то в сущности, все равно куда направлена тяга, влево, вправо, вверх, вниз или по диагонали, — стал вспоминать я. — Важно отклонять факел в момент, верный относительно положения в пространстве. То есть, рулевая машинка работает в релейном режиме, а курс идет по результирующей силе. В некотором смысле процесс похож на скольжение щеток по коллектору электродвигателя постоянного тока…

— Абракадабра какая-то, — огорчился Королев. — Даже у немцев не встречал ничего подобного!

— Собственно, машинка управления ничего общего с сельсинами не имеет, просто пара электромагнитов, которые по командам дергают заслонки сопел из одного крайнего положения в другое.

— Все равно ничерта не понял! Ты объясни по человечески!

— Сейчас, — я вытянул из пачки новый листик. — В плане схемотехники там все очень просто, токосъемник гироскопа разделен на четыре сектора, — из под моего карандаша выходила корявая, но все же читаемая схема. — Получается тактовое напряжение с частотой, равной частоте вращения снаряда. Оно подается обратно на наземный контроллер управления, и уже с него, после обработки, команды идут на рулевую машинку.

— Гхм. Для бреда слишком связно…

— Весь цимес в угле сдвига фаз между тактовой частотой с гироскопа и управляющей с контроллера. Так задается опережение или отставание срабатывания электромагнитов от градуса поворота ракеты в пространстве, от чего, собственно, и зависит результирующий момент.

— Ты или сумасшедший, или гений, — Королев потянулся за листком и карандашом. — Давай прикинем вот так…

Следующие часы запомнились мне плохо. Мы наперегонки чертили циклограммы, строили эпюры сил, привлекали на помощь тригонометрию, вращающиеся вектора, меняли системы координат, жестко ругались и радовались найденным вариантам. Точно не помню, когда клюквенная настойка из наших с Сашей закромов перекочевал на стол, откуда взялась сломанная гаванская сигара, зачем разорвали напополам третий том «Hutte Des ingenieurs taschenbush» раритетного пятнадцатого года издания и кто прожег сквозную дыру в январском «Monatshefte fur Chemie». В конце концов, мы забрались в дьявольские дебри математики… и непременно бы проколупались на иной план бытия, да закончились одновременно, как по заказу, настойка и бумага.

Копоть, густо покрывшая за зиму оконные стекла, золотилась светом нового дня.

В день Интернационала так можно.

4. Никогда не путешествуйте с мертвецами

Москва, конец мая 1931 года (10 месяц с р.н.м.)

Много лет меня каждое утро преследует один и тот же вопрос. Нельзя сказать, что он затрагивает глубокие пласты быта или бытия; наоборот, он до неприличия прост. Хотя… спросить совета у любимой жены не помешает никогда:

— Саш, мне сегодня побриться или так сойдет?

— То есть как так? — оторвалась от приведения кровати к дневному виду Александра.

— Ну завтра…

Продолжить реализацию секретного плана «день продержаться да ночь простоять» я не успел.

— Опять все заспал?! — с нежданной экспрессией напустилась на меня супруга. — Нас же Бабель на прием пригласил, в аккурат на сегодняшний вечер. Помнишь, он говорил, писатели будут, чертова прорва чертовых соцреалистов. А у тебя мало что приличного костюма нет, так еще и небритым чучелом заявишься?

— Костюмы это прошлый век!

— Да я моду на сто лет вперед лучше тебя знаю!

— Показал на свою голову! — Похоже, пришло время пустить в ход последний аргумент: — Может я после работы в парикмахерскую забегу?

— Не успеешь! — Одетая в гобеленовую наволочку подушка припечатала покрывало как точка букву «i».

Мне осталось только проворчать:

— Надеюсь там хоть покормят по-человечески…

Вывернув физиономию к серому свету утра, я брезгливо поскреб пальцами двухдневную щетину. Пустяк? Как бы не так! Это в 21-ом веке самого паршивого китайского станка хватает раз на десять, а порезаться им так же сложно, как школьнику постичь суть уравнений Максвелла. В мире интербеллума — совсем иное дело. Безопасные лезвия лучших марок терпимы только на первый раз, второй не рекомендован без ляписа,[109] дальнейшее использование до неприличия смахивает на староиспанскую кровавую пытку. Хуже того, я уже который месяц не могу добыть в Москве контрабандный Жиллет. Местная же торговля предлагает ровно один вариант — бритвочки треста Мосштамп. Как говорят, перед самым кризисом тридцатого года они стали очень и очень приличны, настолько, что легальный, равно как и нелегальный импорт потеряли малейший смысл. Теперь же, после перехода со шведской стали на советскую, шкрябать морду лица Мосштампом стало натурально опасно для жизни.

Однако сопротивление бесполезно: достойный дебют в литераторской тусовке стоит располосованной морды лица.

— Чайник кипяченый? — бриться с водой из-под крана, да еще по весне, я с некоторых пор не на шутку опасался.

— Каждое утро ставлю!

— Что бы я без тебя делал…

— Не подлизывайся, — Саша охотно приняла поцелуй, но затем ловко ускользнула из моих нескромных объятий. — Лучше придумай, что на следующей неделе нашему новоселу дарить будем.

— Нешто Бабель таки достроил домик в Братовщине?

— С кольцовским-то напором? — иронично вздернула бровь Александра. — Еще бы он не построил! Зеленогородской[110] акционерный литколхоз с участием Бабеля станет раз в пять популярнее. Им остается только Горького заманить.

— Старого брехуна с Капри арканом не вытянуть.

— Кольцов другим возьмет, — болтовня ничуть не мешала Саше готовить сандвичи с первым, мелко порезанным зеленым луком, черемшой и постным маслом. — Вчера правки твоего романа забирала, так он похвастался, что начал строить кооперативную птицефабрику.

— Подумать только, — поразился я. — Огоньковские петушки! Скоро на прилавках столицы!

— Ну и что? Вполне в духе постановлений партии и правительства.

— Индустриальное сельское хозяйство — важнейшая задача пролетариата, — послушно отозвался я на заезженный канцеляризм свежим газетным лозунгом. — Всего лишь один механизированный свинарник способен заменить сотню крестьянских дворов.

— Скажешь не так?

— Все так, Саш, все так. Да только лезвия прямо с завода тупые идут. А курицы кольцовские просто сдохнут, причем еще цыплятами.

— Да ну тебя!

— Сама же прекрасно знаешь, что советское животноводство даже антибиотики не смогли вытащить из вечной дупы.

— Знаю… — сникла Александра. И тут же спохватилась: — Ты что, еще бриться не начал? На работу опоздать захотел?

— Уже бегу!

Впрямь, хватит болтать! Скорее, чайник в левую руку, мыльный порошок «Нега» в правую, смешать в чашке, взбить старорежимным помазком из щетины барсука, густо набросать пену на щеки, шею и подбородок. И потихонечку, полегонечку, почти не нажимая провести станком по коже. А потом еще и еще раз, не морщась; количество и глубину ран психологически легче оценивать по окончании процедуры.

— Ты подумай, пока бреешься, что Бабелю дарить, — напомнил Александра.

— Черт, ну под руку-то зачем! — ругнулся я, ощутив первый порез. Вывернул голову, подставляя под зеркало другую сторону лица, и тут ответ сам собой попался на глаза: — Да хоть пейзаж с лодкой со стенки сними!

Одна из стен нашей комнатушки каким-то непостижимым чудом осталась нетронутой с дореволюционных времен. От мебели остались только недовыцветшие силуэты на обоях, паркет разобран и вывезен, а то и стоплен в буржуйках, фанерные перегородки срезали три четверти площади. А вот несколько живописных полотен как висели, так и висят, никому в новом большевистском мире неинтересные и ненужные.

— Картину? — переспросила Саша. — А ведь идея! — Бросив нож на недорезанный лук, она через свежезаправленную кровать метнулась к пейзажу, всмотрелась: — Как же я сама не догадалась! Трогательный образчик луминизма, и рама еще крепкая.

— Скажешь Бабелю, всю мою месячную получку потратила на подарок.

— Старый плут нипочем не поверит, картины нынче в цене дров.

— Может с изнанки год есть?

Саша послушно перевернула раму:

— Сорок пятый!

— Однако! Приличная древность. Автор не подписал?

— Вроде нет… хотя погоди, половина холста под какой-то картонкой. Ого! Да тут письмо!

— Черт! — дернулся я от очередного пореза. — Подождать с открытиями никак нельзя?!

— Как интересно, — Саша уже запустила в конверт пальцы. — Ассигнации, царские, — на кровать посыпались узорчатые листы бесполезных катенек, — еще и записка есть.

— Что там?

— А разве можно читать? Чужое ведь!

— Стесняться надо было в семнадцатом, — неуклюже пошутил я.

— Боже, что я делаю! — записка выпала из Сашиной руки вслед за деньгами, соскользнула с дивана на пол и, как редкая бабочка, распласталось на тряпочном половике.

— Ведь правда, при маменьке я и помыслить не могла вот так взять и засунуть свой любопытный нос в чью-то чужую жизнь!

Ох, как же она неимоверно хороша в своем детском смущении! Теплая, аж до слез, волна чувств накрыла меня с головой. Никчемное раздражение от принуждения к бритью развеялось без следа.

— Мы другие, — отложив станок, я встал от зеркала, и как есть, полубритый, крепко обнял подрагивающие плечи жены. — Великая русская смута выковала из нас великих циников. Мы целесообразны как питекантропы, мы не верим в Бога. Тем не менее, этот мир — наш, а раскрытое письмо — всего лишь ценная археологическая находка.

— Ты… ты думаешь?

— Я уверен!

Не желая дальнейшего спора, я поднял записку и начал:

— Marie, ma chere fille… дьявол его дери, ну и почерк!

— Лучше я прочту, — огоньки извечного женского любопытства с новой силой заиграли в Сашиных глазах. — Иначе ты точно на свой завод опоздаешь.

— Тут совсем немного, — я еще сильнее раззадорил нетерпение Саши. — Вот, слушай: Мари, моя дорогая дочь! Третьего дня бугорчатка доконала твою несчастную мать, я схоронил ее рядом с теткой Анной. В оплату могильщикам отдал наши обручальные кольца и всю муку, что оставалась в доме. Сегодня выезжаю с оказией в Петроград, после, коли Бог даст, направлюсь в Париж. Мне пообещали проводника-контрабандиста, который поведет через границу по льду залива. Нашу квартиру ни за что не бросай, лучше всего, выйди замуж за подходящего большевика. Прощай, и храни тебя Господь!

— И все?

— Прочти сама.

Саша взяла записку, тщательно осмотрела ее со всех сторон, и после недолгого раздумья вынесла неожиданный вердикт:

— Мне почему-то кажется, ты сильно переоценил наш с тобой цинизм.

— Возможно ты права, — не стал спорить я. — Но именно мы извлечем корысть: из этого комплекта выйдет чудесный подарок Бабелю. Он обожает вещи с историей.

* * *

По выданному Бабелем адресу я ожидал увидеть дом культуры, профсоюзный клуб или, в самых оптимистических мечтах, сразу ресторан. Оказалось ни то, ни другое, и уж само собой, ни третье; искомое месте занимал недавно отреставрированный храм.[111] Если, конечно, уместно зачесть за реставрацию штукатурку в небрежный розовый цвет и снос золоченных маковок с крестами.

В сомнениях, уточнил у идущей со мной под руку супруги:

— Айзек с адресом часом ничего не напутал? Это точно Новая площадь, двенадцать?

— Как видишь, — судя по голосу, Саша была озадачена не меньше меня. — Он, правда, обещал сюрприз, но выходит как-то слишком масштабно…

— Даже для Бабеля, — закончил я мысль за отвлекшуюся супругу.

— Взгляни-ка туда, — Саша кивнула в сторону ворот, распахнутых с улицы во внутренний церковный двор. — Зачем-то очередь толпится, да немалая. Может это и есть твои будущие коллеги-писатели?

— Свидетели бозона Хиггса исповеди алчут, или на худой конец причастия, — рассеянно отшутился я, пытаясь получше разглядеть происходящее.

Не вышло. У панели, напрочь перекрывая вид, тормознул лихач. Его задорная кряжистая лошаденка, радуясь долгожданной передышке, с конфузным всхрапом вывалила на брусчатку кучу «яблок». И тут же, будто специально дождавшись неловкого момента, из-под поднятого верха экипажа поднялась интересная, с немалым вкусом одетая дама. За ней — круглоголовый, бородатый мужичок в суконной толстовке и низеньких, с вырезами гусарских сапожках времен Отечественной войны. Взять их по отдельности — получатся совершенно обычные, во множестве встречающиеся на улицах Москвы совграждане. Однако вместе…

— По мне так эта пара потешна ничуть не меньше, чем герои Ильфа с Петровым.

— Точно писатели, — решительно мотнула модной шляпкой Саша. — Больше некому.

— Значит в церкви назначен кагал МАССОЛИТа!

Александра, большая поклонница «Мастера и Маргариты», прыснула смехом:

— Надеюсь, Берлиозу сегодня голову резать не станут.

— Воланд с ним, — отмахнулся я. — Как на счет порционных судачков? Надеюсь, они тут в точности такие виртуозные, как описал Булгаков!

— Банкет бы не помешал, — с энтузиазмом поддержала меня Саша. — Кстати, где наш Бегемот?

— Который Бабель? — Кто еще из писателей так похож на упитанного антропоморфного котика? — Легендарным героям дозволено опаздывать!

— Раз ему так дозволено, пойдем, прогуляемся по рядам. Нечего изображать бедных родственников, — практично обернула ситуацию жена. — Никак бы не подумала, что тут снова бойкая торговля развернется.

Действительно, притулившийся к остатку китайгородской стены рынок успел полностью отстроиться после тотального разгрома тридцатого года. Совсем новенькие, испятнанные выжатой солнцем смолой, ларьки заняли место разбитных колхозниц, ободранных ветошников и дичащихся каждого постового коробейников-ханыг. Схуднувшие с зимы купчики щеголяют обвисшими жилетками, те что побойчее — задорно торгашат с публикой, фланирующей вдоль стыдливо прикрытых товаром прилавков.

— Опять шмотки! — манерно взвыл я, но… часто ли женщин волнуют мужские желания?

Бабель заявился на рандеву спустя добрую половину часа от назначенного, да не просто так, а в здоровенном автомобиле, напоминающим черную ванну на вздувшихся, точно от водянки, шинах. Не один. Задний диван, как тут принято, занимали две мадам, а на страпонтенах,[112] рядом с лысиной нашего долгожданного распорядителя, торчала мосластая моржовоусая башка Горького.

— Бегемот не один пожаловал, но с Мастером[113] — ехидно поддела меня Саша.

— Чума на оба этих дома!

Тесная дружба Айзека с Горьким меня натурально бесила. Два года назад, после публикации насквозь лживого очерка «Соловки», я смертельно возненавидел проживающего на Капри классика советской литературы. Его продажные умиления чекистским скотством мне никогда не удастся ни забыть, ни, тем более, простить. Бабель же на мои чувства не обращал ни малейшего внимания; он последнее время вообще старался дистанцироваться от знания будущего и попыток смягчения живодерских привычек большевиков. Принял как аксиому «сумасшедший генсек-параноик убит, вся история мира пойдет по новому», свыкся, успокоил совесть, да и закопался с головой в сборник рассказов «Великая Криница».[114] Обнаженные там сельхозужастики точно угодили в новый советский мейнстрим, под определение «вредительских троцкистских перегибов». Спустя полгода почитатели айзековского таланта щеголяют друг перед другом крылатыми фразами эпохи массовой коллективизации, гонорары текут в карманы автора рекой, а издатели и книгопродавцы жадно потирают руки в предвкушении продолжения.

Я терплю.

Отправив дам с Горьким в сторону храма, Бабель кинулся обниматься с Сашей. Мне тоже досталось от щедрот — улыбка и крепкое рукопожатие.

— Пойдемте, молодые люди, пойдемте скорее, — с ходу начал уговаривать он нас, будто мы отказываемся. — Экскурсия, верно, уже началась.

— Какая экскурсия?! — удивились мы с Сашей хором.

— Погодите минутку, все сами увидите!

Много времени и правда не потребовалось, вся писательская тусовка уже втянулась внутрь. Мы беспрепятствен добрались до дверей, Айзек уже потянул на себя тяжелую створку, галантно пропуская вперед Сашу, когда мой взгляд остановился на массивной гранитной доске, просто и доходчиво объясняющей суть мероприятия.

— Му-зей Ста-ли-на, — медленно, по слогам, совсем как первоклассник, прочитал я. — На кой дьявол?!

— Случайно вышло, — Бабель использовал самую обезоруживающую из своих улыбок. — Ты же меня сам просил в приличное общество вывести. И правильно, к слову сказать, хватит тебе на заводе дурью маяться. А показ новой экспозиции лучшим писателям и журналистам повод добрый, сам Горький приехал, да с Мурой![115] Так что не пожалеешь… еще и накормить обещают вдосталь!

— Максим снова очерк наврет? — проворчал я.

— Как же живой классик-то без порционных-то судачков а натюрель? — поддержала мой скепсис Александра.

— Желаете прожить очередную обыденку, неволить не стану, — насупился за друга Айзек. И тут же попробовал зайти с другой стороны: — Али поджилки затряслись? Напрасно. Бомбисты убиты, ордена получены, дела сданы в архив. Вот ты попробуй, явись на Лубянку с повинной, да скажи, что и есть настоящий убивец. Живо попадешь не в камеру, а прямиком в дурку, в соседи к Наполеону с Цезарем.

Он мог бы так не стараться. Наживленный любопытством крючок уже проглочен. Как преступников тянет на место преступления, так и меня влекло внутрь бывшего храма. Да с такой охотой, что Бабель лишь укоризненно покачал головой при виде моего рывка к стеклам витрин мимо принимающего пригласительные охранника.

Изнутри ничто не напоминало храм. Незатейливое лакированное дерево, четкие контуры прямых углов, выдержанный, строгий стиль. Первые ряды экспонатов во всех персонифицированных музеях мира в сущности одинаковы. В какой семье родился, как и с кем учился, на ком женился, и прочая бытовуха. Трепанные книги, сношенные сапоги, шапки и миски времен ссылки, стихи о великом, вот уж никогда в жизни не думал, что Сталин их писал; всю эту совершенно неинтересную часть я проскочил быстро. Зато перед возвышением бывшего алтаря мое сердце заколотилось как яйцо в кипятке — там, в здоровенной, установленной на каменном кубе стеклянной банке, плавал заспиртованный человеческий мозг.[116]

— Неужели сталинский? — прошептал я.

— Нет, — Саша, не отстававшая от меня ни на шаг, ткнула пальцем в табличку: — Алексей Обухов… все что от него осталось.

— Бл…я!

Что тут еще сказать? Мало того, что парень погиб из-за меня и вместо меня. Так большевики еще и обошлись по-скотски с его телом. Кулаки сжались сами собой:

— Рас-схерачить весь балаган! С-спалить к чертовой матери!

— Прекрати! — одернула меня жена. — Кругом писатели!

— Дикари! Какие же они все дикари!

— Сам-то ничуть не лучше, — с неожиданной силой потянула меня подальше от заспиртованного мозга Саша. — Погляди, да тут чуть не половина музея про убийство!

На экспозицию, посвященную обстоятельствам гибели большевистского генсека, устроители музея не пожалели квадратных метров. Отвели весь второй этаж.[117] Осколки, я хорошо помню, как мы с Блюмкиным их пилили. Тот самый телефонный шкаф, в который мы засунули мину, его остатки бравые безбожники приперли в бывший храм целиком. Яшкин извозчицкий армяк, его опаленная огнем стальная челюсть в кости черепа, и конечно записка о причинах теракта — то есть все, что осталось от самого известного диверсанта эпохи. Распластанный в лоскуты френч и облитый черной запекшейся кровью кусок асфальта. Чей-то пробитый насквозь партбилет. Личное соловецкое дело Обухова, заботливо разобранное под стеклом. Скрупулезное расследование обстоятельств побега в Финляндию. Листы книги регистрации посетителей из отеля на острове Принкипо, как доказательство тесных связей Обухова с Троцким. Вырезки из эмигрантской прессы. Многие сотни фотографий. Следователи поработали на славу — они даже каким-то чудом выудили из подмосковной болотины переделанный во взрывмашинку телефон и восстановили схему коммутации цепи подрыва!

Забыв про всякую осторожность, мы с Сашей сновали между шкафов, стендов и витрин, тыкали пальцами в тот или иной экспонат. Шепотом сравнивали обстоятельства «дела» — как планировали, как было, и как оно обернулось на самом деле.

Бабель подкрался незаметно:

— Так и знал, что вам понравится!

— Ох! — схватилась за сердце Саша. — Напугал!

Я молча разжал пальцы — правая рука схватила в кармане пустоту, браунинг остался в домашнем тайнике. Неужели Айзек на самом деле не понимает, что мы чувствуем себя в музее как живые лисы в меховом магазине? Или таким хитрым способом, через испуг, он пытается доказать, что СССР нет никакой опасности? Надеется убедить нас остаться в Москве, а не ломиться через границу — подставляя под смертельный удар, в случае захвата, как его самого, так и коллегу Кольцова?

Обидный трюк, однако на повод для ссоры никак не тянет. Я и сам много раз подумывал отложить побег. Оплатить хранение архивных пленок в банковском сейфе на следующие несколько лет можно чеком, через заграничных друзей Бабеля или Кольцова. Средства для жизни не проблема, «Пасынки вселенной», «Звездный десант», «Тоннель в небе»… да мне переписывания одного лишь Хайнлайна хватит на три пятилетки.

Советский быт, конечно, давит сильно. Но продснабжение в Москве на излете весны определенно наладилось, призрак голода, душивший столицу всю зиму, отступил. Цены на рынках откатились до разумных величин. Вот только что, у китайгородской стены, видел яйца и куриц — вполне по моему, далеко не самому толстому, кошельку. Годика два потерпеть, а там, глядишь, удастся пробиться в кружок популярных писателей. Завести, подобно Бедному Демьяну, обставленную мебелями осьмнадцатого века квартиру, горничную, повара и немца-лакея. Выхлопотать выезд за границу на какую-нибудь конференцию, и уж там… но зачем? Нет ни малейшего смысла сбегать от известности, гонораров, прогрессорских проектов, наконец. Будет величайшей глупостью начинать с нуля в какой-нибудь дыре типа Сен-Тропе то, что давно достигнуто на родине.

— Пойдемте, — поторопил Бабель. — Иначе все съедят без нас. И выпьют!

Непросто сказать что-нибудь доброе в защиту зависти. Однако надо войти в наше с Сашей положение: рядом с храмом, под скромным фасадом монашеских келий, скрывался превосходный, блестяще отреставрированный зал с двойным светом. Сводчатые потолки расписаны лиловыми лошадьми с ассирийскими гривами, на полу натертый до сияния наборный паркет, длинные шеренги столов плотно заставлены снедью и бутылками. А еще, между спинами публики, тут и там проглядывают…

— Саша, смотри, — прошептал я — Бананы!

— Ты точно уверен? — настороженно переспросила она, затем добавила, как бы извиняясь: — Я же только на картинках в твоем смартфоне их видела.

— Не сомневайся! Надо бы втиснуться поближе к фруктовой этажерке, оно того стоит.

— Но как эти бананы едят? — тут же озадачилась жена. — Мне кажется, или они поданы прямо в кожуре?

— Как рыбу, — припомнил я слышанный в детстве совет. — Хвостик и головку отрежь, потом шкуру прорезай вдоль, заворачивай, и вилкой, по кускам.

— Так, ребята, — прервал нашу гастрономическую тему Бабель. — Вы пока пристройтесь где-нибудь, а как друзья до оптимального градуса дойдут, я вас вытащу и представлю. Только я вас умоляю, сами на спиртное не налегайте!

Дождавшись, когда бабелевская спина укатится прочь, Саша отметила:

— Нервничает товарищ.

— Боится за Горьковскую морду, — я демонстративно потер об ладонь костяшки пальцев правой руки.

— Ты серьезно?

— Конечно… нет. Я же не самоубийца!

— Надеюсь, — облегченно выдохнула Саша. И тут же сменила тему: — Как ты думаешь, та Мари, что упомянута в найденном утром письме, нашла себе большевика в мужья?

— Почему спрашиваешь? — озадачился я. — Или…

Она проследила мой направленный на сидящих за столами людей взгляд:

— Да! Ты правильно догадался.

Сложно не обратить внимание на глубокий контраст между дамами и господами. Первые, по большей части, красивы той специфической красотой, что возникает от частого общения с автомобилями, ресторанной прислугой и неиссякаемой горячей водой в кране у ванны. Они щеголяют хорошо подобранными вечерними туалетами, в их размеренных ловких движениях чувствуется порода, или, как минимум, finishing school.[118] Мужчины, напротив, демонстративно не заморачиваются манерами — кое-кто из них, не иначе как по вбитой в подкорку кабацкой привычке, взгромоздился за банкетный стол не снимая картуза.

— Победитель получает землю, золото и женщин, — я по-новому посмотрел на супругу.

Непонятная для меня, но наверняка модная шляпка, привезенное из Питера крепдешиновое платье-туника, изящные испанские лодочки молочного цвета. Вокруг шеи — стильное колье с настоящими рубинами. Подчеркнутая природная красота — против сносного разве что по меркам Электрозавода пиджака и пыльных, далеко не новых ботинок.

Расстроенно покачал головой:

— Легко сойдешь за свою!

— Надеюсь, не будешь никому доказывать, что прошел вне конкурса? — рассмеялась в ответ Александра. — Ты же по всем признакам истинный пролетарский писатель, качественная, свежая, большевицкая кровь. Не тушуйся, а пользуйся. Коллеги поймут правильно, я готова спорить, тут три четверти дел прокручивается через жен.

— Таких, как Дарья Богарнэ?[119]

— А что ты хотел?! За ними связи старых родов, заграничная родня, имперское образование и многовековой опыт интриг.

— Их мужья, выходит, невежды, да вдобавок и подкаблучники?

— Кошелек и социальный статус, — изящно повела плечами Саша. — Однако они не догадываются, ведь жены-то умные.

— Циничка, — исковеркал я термин. — Хитрая циничная циничка.

— Которая хочет бананов, — поспешно напомнила о главном Саша.

— Раз такая умная, выбирай место сама!

Возражать супруга не стала, восприняла мою шутливую попытку уязвить как должное. Позицию выбрала на зависть любому завсегдатаю — от начальства подальше, к кухне, то есть экзотическим ягодам, поближе. Светским чередованием мужчин и женщин писатели пренебрегали, так что Сашиной соседкой оказалась подсушенная временем дама с окровавленными импортной помадой губами. Меня она приветствовала легким наклоном украшенной стеклярусом шляпки, Сашу — снисходительно-оправдывающей улыбкой. Мне с соседом повезло меньше — высоколобый бородач лет сорока зыркал в нашу сторону из-под кустиков бровей с такой неизбывной тоской, что казался совестью поколения.

Дичились друг-друга мы недолго; я по-простецки тяпнул рюмки водки, налитой бородачем с горкой, и его взгляд сразу подобрел, даму очаровала Сашина ловкость в обращении с бананом. Под яйца-кокотт с шампиньонным пюре и перепелов по-генуэзски покатила обычная застольная беседа: одной частью о погоде, другой о международном положении. Бородач, назвавшийся писателем Зазубриным,[120] слово за слово втянул меня в неспешное перемывание костей господину Муссолини как личности, как политику, но в основном — как великому экономисту. Заурядная тема; благодаря скороспелому белогвардейскому еврофашизму, среди интеллектуальной «элиты» нет темы популярнее. Разномастные листовки-ларионовки и забитые агитками Российского Национального Фронта радиопередачи из латышской Режици сами по себе не позволяют выстроить сколь-нибудь достоверную картину мира. Однако в сочетании с межстрочным прочтением подозрительно благожелательных к Италии[121] советских газет — порождают в мелкобуржуазных головах пикейных жилетов чувство причастности к большой европейской игре.

Надо признать, основной посыл сочувствующих фашистам недовзрослых весьма похож на правду: «Италия при дуче воскресла, как Лазарь». История сего чуда крайне незатейлива. Подогретые социалистами, уставшие от парламентского бардака жители Рима, Милана и Неаполя возжелали поскорее и без лишних либеральных сложностей получить простые человеческие радости — жилье, еду и зрелища. В то же время, примитивный большевистский промфинплан «все отобрать и поделить» в мелкобуржуазных душах отклика не находил; требовался вариант похитрее. Третий путь Муссолини, он же корпоративизм, эдакий социальный компромисс между профсоюзами, капиталистами и чиновниками, идеально подошел на в качестве бесплатного сыра.

В двадцать третьем мышеловка захлопнулась; в нагрузку к прогрессивной надстройке[122] народ Италии получил первобытный авторитарный фундамент. Знаменитый робеспьеровский девиз «свобода, равенство, братство» сменил мрачный паллиатив «дисциплина, иерархия, патриотизм». Следующий гениальный финт дуче, а именно подмена желанного народом национального благополучия на доктрину величия национального лидера, прошел естественно и незаметно. Собственного Гемпдена[123] в Италии 20-го века не нашлось.

Спустя примерно час, то есть к подаче горячего, тема меня достала до печенок, я и вспылил:

— Спорить не буду, падение экономики Италии при фашистах прекратилось, пошел рост. Притом достаточно быстрый в их курьезный ультра-либеральный[124] период. Но еще более быстрый рост начался во Франции годом раньше, а в Германии двумя годами позже. И теперь, спустя восемь лет, разрыв в подушевом госдоходе между ними и Италией вырос раза эдак в полтора.

— Разве можно так взять, и сравнить! — удивленно вскинулся от антрекота Зазубрин. — У немцев и французов что ни год, то кризис, постоянно растет безработица, множество людей голодает, забастовки и стачки непрерывно. Не сегодня, так так завтра до революции дело дойдет.

— Тем временем прикормленные Муссолини журналисты исправно рапортуют об успехах комплексной мелиорации в долине реки По и окончательном разгроме мафии на Сицилии.

— В этом же нет ничего плохого!

— Действительно, все отлично, — презрительно фыркнул я. — Вот только хоть ты тресни, а экономика соседей, со всем их перманентным парламентским блядством, растет заметно быстрее. И году к сороковому, из расчета на человека, обгонит итальянскую чуть ли не вдвое. При том что в восемнадцатом они стартовали ровнехонько с одного уровня.

Легко строить прогнозы, зная историю наперед.

— Позвольте, позвольте, молодой человек, — до Зазубрина наконец-то дошло, что разговор выкатился далеко за рамки пикейножилетного трепа. — Вы удивительно неплохо разбираетесь в политэкономии для…

— Заводского электрика?

— Вот именно!

— Обязательно соответствовать? — я отложил нож и ухватился правой за вилку как за ложку. — Так лучше?

— Несомненно, — помрачнел Зазубрин. Завис на десяток секунд, а затем так же как я сменил нож на вилку. — С некоторых пор принято врагов не слушать, а сразу уничтожать.

— Только кровь дает бег звенящему колесу истории, — мне вспомнились недавние газеты. — Так вроде бы говорил Муссолини?

— Разве ты можешь возразить?!

— Что этот макаронник может знать про настоящую кровь и грязь! — зло осклабился я в ответ. — То ли дело у нас… мозги, и те стали собирать в банку, а не честно разбрызгивать пулей по стенке.

Зазубрин вздрогнул всем телом. Уперся в меня заледеневшими глазами.

— А ты видел, как крысы с визгом, в драку, выгрызают из земляного пола человечью кровь? Их языки острые, красные, как всполохи огня!

— Неужели ночные кошмары? — я отмел дьявольский образ подальше от своего сознания. — Распространенная болезнь среди… ох!

Острый носок лаковой туфельки с размаху ударил по моей лодыжке.

— Тут случайно Булгакова нет? — резко повысила голос Саша.

— Как? — отозвалась сидевшая рядом с ней дама. — Милочка, вы разве еще не в курсе?

— Что ним случилось? — неподдельно испугалась Саша.

— Так его же выпустили!

— Откуда? — тут же переключился на новую тему я. — Неужели из лагеря?

— Да нет же, из СССР, насовсем, — с величавым спокойствием разъяснила ситуацию дама. — Сам Сырцов разрешили, вот Миша и укатил к брату в Париж, еще до первомая.

— Сбежал, контра! — со странным полувосторгом-полузлорадством констатировал Зазубрин. Дотянулся до бутылки, и под тихий бульк пробормотал: — Правильно сделал, сук…н сын, все равно тут никому нах…й не нужен.[125]

При виде щедро расплескиваемой по скатерти водки я поторопился сам наполнить вином бокалы Саши и ее соседки; безобразные красные разводы совсем не то, что требуется нашему столу.

— Что ж, товарищи, выпьем за продолжение «Белой гвардии», — поднял неожиданный тост Зазубрин.

— Ему не придется писать смертельный «Батум»… — тихо добавил я скорее для себя, чем собеседников.

Однако был услышан:

— Вы так хорошо знаете Михаила? — вопрошающе подняла брови дама.

— К сожалению нет, — признался я и, поднимая рюмку, в полный голос заявил: — Но совершенно уверен, Булгаков тут единственный, кого потомки будут с удовольствием перечитывать через сто лет.[126] То есть был тут.

Над нашим краем праздничного стола повисла бестактная тишина.

Каждый писатель уверен в собственной нетленке. Каждый мнит себя великим. Мы тут никто — они все. Сплоченные в редакциях и коллегиях, десятках авторских союзов, сбитые на пьянках рабкоров, пер…трахавшие по кругу женщин своего круга, их сестер, подруг и, боюсь, многих братьев и мужей. В их шкафах спрятаны штабели скелетов. Они сплоченная, злобная, склочная стая. Мы никчемные чужаки. Только авторитет Бабеля дает нам шанс влиться, стать своими за свински ломящимся столом.

— Браво, молодой человек! Браво! — без усилий сорвала флер напряженности дама. — Давно я не слышала столь тонких комплиментов.

Она склонилась поближе к Александре, и принялась что-то ей тихо рассказывать по-французски. С каждым словом глаза моей супруги все больше и больше расширялись, пока не приняли совсем уже неприличный вид. При первой же паузе Александра быстро ткнулась в мое ухо, и на одном дыхании выпалила, почему-то тоже по-французски:

— Любовь Евгеньевна[127] — жена Булгакова!

— Oh mon Dieu! — схватился за голову я.

— Держи, поможет! — Зазубрин недрогнувшей рукой протянул мне новую, полную дьявольской жидкости рюмку. — Все проблемы в нашей жизни от женщин! Они лучше нас, мужчин, умнее, даже умирают они красивее!

— Красиво нужно жить, а не умирать, — проворчал я. Однако рюмку принял.

В борьбе с успевшим подостыть антрекотом я краем уха прислушивался к тихому щебетанию: Саша рассказывала новой знакомой историю про найденное утром письмо. Наболело у нее, не иначе; и все бы хорошо, да только с каждым словом жены глаза Любовь Евгеньевны все сильнее наливались тоскливой болью. Угрызений совести по этому поводу я не испытывал, меня раздирало на части любопытство. Кажется, я незаметно для самого себя достиг того странного состояния, когда подсознание уже решило для себя что-то очень важное, а вот сознание — все еще ждет финального толчка.

— Спаси вас Бог, милочка! — наконец прервала затянувшийся монолог госпожа Булгакова. — Тогда, в восемнадцатом, я с большевиком не смогла.

Саша не осталась в долгу:

— Собралась умирать, да встретила Алешу, — так удивительно просто она изложила историю нашего знакомства. — Не допустила Пресвятая Богородица греха тяжкого.

— О, та жизнь, что колеблется все время на краю! — очень по-своему истолковала слова моей жены Любовь Евгеньевна. — Чужие лица, незнакомые слова, узкие кривые улицы. Грязный Константинополь, провонявший рыбой Марсель, серый мокрый Берлин. Тогда все вокруг казалась мне кошмарным сном. Каждый вечер я мечтала проснуться на утро, а за окном Литейный, пушистый белый снег, дворник у ворот о чем-то ругается с посыльным, — тени прошлого мира скользнули по ее лицу. — А получала нескончаемые, глупые тараканьи бега в пыли, по жаре или стуже, да редкие танцульки ради куска хлеба. Если бы не Миша, я бы там верно погибла!

Тут, как раз на упоминании всуе тараканьих бегов, я вспомнил булгаковский «Бег». Конечно не саму пьесу — но снятый по ней кинофильм, а в нем нелепый, вяло плывущий по мужским рукам образ Серафимы. При девушке осталось все нужное для жизни: молодость, здоровье, образование и манеры, недурная внешность, знание европейских языков. С таким заделом ничего не стоит устроиться в любой стране огромного мира. Вместо этого она весь сюжет ошивалась возле сломавшихся генералов разбитой армии, а в финале, уже совсем от полной безнадеги, кинулась на шею юродствующему, здорово смахивающему на князя Мышкина, приват-доценту.

Видели мы с Мартой во множестве подобных фиф, когда запускали в Берлине торговлю воздушными шариками. Угораздило тогда меня попытаться подсобить бедствующим на чужбин соотечественникам, дать объявление о найме продавщиц в эмигрантской газете. Отклик вышел на удивление слабым, итоговый результат — того хуже. Кандидатки заваливали тесты все как одна — вместо улыбки на лице гримаса, тупой ступор, а не действия в сложной ситуации, про расторопность в обращении с кассой и говорить не приходится.

Сможет ли подобная дама научить нас с Сашей жизни?!

— Простите великодушно, Серафима Евгеньевна, — намеренно сбился я в имени. — Никак не могу поверить, что полки универмага Wertheim не помогли вам проснуться.

Я рассчитывал, что жена Булгакова обидится, и наконец-то прекратит мучать Сашу и меня своей опасной патетикой. Но не тут-то было.

— Вы очень… необычный молодой человек, — обратила гнев в натянутую улыбку Любовь Евгеньевна. — Милочка, — переключилась она на Сашу, — вы уверены, что ваш муж не большевик с дореволюционным стажем, или тем паче, не чекист?

— Абсолютно!

Вот ведь наказание, что ни новое знакомство, то супруге приходится открещивать меня от службы в ГПУ. Прямо повод задуматься, чем же так похож на чекиста?!

— Тем более удивительно! — сокрушенно покачала стеклярусом на шляпке Любовь Евгеньевна. — Но я все равно побоюсь поинтересоваться у вашего мужа, где ему удалось ознакомиться с Мишиной пьесой.[128]

— Он ее не не видел и не читал!

— Не надо, — изящным движением ладони Любовь Евгеньевна отмела сомнения. — Так проще, я же все понимаю. Всем проще.

— Афиноген-то на кой черт тут объявился? — беспардонно вломился в наш междусобойчик Зазубрин. — Он же вроде как в актеришки подался?

— После гонорара в двадцать тысяч золотом[129] можно не только в кино… — брезгливо поморщилась Любовь Евгеньевна. — Членство в партии не помешало ему купить четырехкомнатную в Газетном переулке и нанять прислугу.

— Это кто у нас в Москве так здорово зарабатывает? — поразился я.

— Наловчился тут один товарищ, — по теме квартирного вопроса Зазубрин выступил в удивительном согласии с женой Булгакова. — Перелицовывает передовицы «Правды» в пьески.

— Вы еще посмотрите, эким он франтом вырядился! — Любовь Евгеньевна отвесила выверенный кивок в сторону совсем молодого парня, подзадержавшегося около соседнего ряда столов.

— Ничего себе!

Да у нас на Электрозаводе за такой прикид можно партбилет положить на стол. Кроваво-рыжие туфли на пухлой подошве, над туфлями, несмотря на лето, толстые шерстяные чулки, над чулками — шоколадными пузырями штаны до колен. Вместо пиджака приталенная замшевая куртка, а на голове — берет с коротким хвостиком. Полный набор признаков мелкобуржуазного перерождения, хоть сейчас в стенгазету!

— Бедный, бедный Алексей Максимович! — фальшиво принялся стенать Зазубрин.

— Он что, ученик Горького?! — опешил было я. — Хотя чему удивляться-то…

— Обидчик, — улыбнулась моей промашке Любовь Евгеньевна. — Афиногенов всю Москву измучил «партийностью литературы». Досталось от его проклятого РАППа[130] на орехи и Горькому, и красному Толстому, — тут улыбка пропала с ее лица, — а Володю Маяковского, царство ему небесное, эта банда травила до самой смерти, как стая шакалов — раненного льва.

— Боже, пропал калабуховский дом! — мне зачем-то вспомнились слова профессора Преображенского.

Сомнительной наградой стал очередной пинок в лодыжку.

— Развели скуку, — Зазубрин устало растер лицо широколапой пятерней.

Нашарил в кармане портсигар, тяжело поднялся и похромал в сторону дверей. На его пиджаке, ровно под левой лопаткой, сидела аккуратная заплата.

— L'amour ne se commande pas, les jeunes,[131] — неожиданно перешла на французский Любовь Евгеньевна. — Смотрю на таких вот Афиногеновых, и кошмарным сном мне видится Москва. Знаете почему? — она заглянула Саше в глаза. — Жить с писателем, слава Богу, совсем не то, что жить с большевиком. Да только нынче писатели сами становятся большевиками. И самое ужасное в этой истории то, что их, по большому счету, никто не заставляет. Сами, они всего добиваются сами, в этом дьявольском РАППе чуть не пять тысяч членов. Да-да, не спорьте, именно сами писатели спешат за победившим классом, угодливо потакают его вкусам и чувствам, или вернее сказать, их неуклюжему отсутствию…

— Но ведь возможен обратный процесс! — попробовала возразить Саша.

— Если бы! — Любовь Евгеньевна многозначительно повертела в руках свой пустой бокал. — Как дико, неистово я жалею, что вернулась в советский потерянный рай! Ведь настоящий писатель только лишь потому и писатель, что все пропускает сквозь свою многогрешную душу. Легче простого продать перо, да тут каждый второй его продал! Pourquoi pas, bon sang!?[132] За золото, квартиру, паек. Но читателя-то не обманешь, выбирай, или творишь для него, или для души. Хоть стреляйся, как Володя, хоть пей горькую, как Олеша, хоть беги в Париж… спасенья нет.

— Pourquoi pas? — я поспешно добавил вино в бокалы дам. — Действительно, почему нет? — Вспомнив, что именно писали маститые литераторы в тридцать седьмом, щедро плеснул водки себе. Поднял рюмку в руке, на манер черепа Йорика, и с шутливой серьезностью продекламировал: — Je l'ai connu, Horatio, этот истинно русский способ самоубийства.

Супруга Булгакова шутки не приняла:

— Больно много ты понимаешь для юного большевика!

— Алексей не большевик! — немедленно вступилась за меня Саша.

— Милочка, ваш муж пока не большевик, — Любовь Евгеньевна выделила голосом слово «пока». — Сейчас не боится ни Бога, ни Дьявола, вы молоды, он может схватить тебя в охапку, увезти на Кавказ и начать жизнь заново. Но попробуй, представь его лет в сорок, перекрученным радикулитом, с тремя детьми, тещей и дачей, или, — тут ее губы язвительно покривились, — оторви его от бананов два раза в год. Что выберет он? Что выберешь ты?!

— Выберу водку, что тут непонятного? — я опрокинул рюмку в горло, дождался, пока жгучая волна прокатится по горлу и дальше вниз, до самого желудка. — Интересно, как она через желудок попадает в душу?

— Леш, пойдем домой? — в голос Саши пробились нотки паники.

Писать для денег или для души? Мое сознание рывком сдвинулось на следующий уровень понимания: мне не нужно ни того, ни другого! Для денег надо было год назад ехать с Мартой в штаты, а не к Троцкому и Блюмкину на Принкипо. Что же касается души… пора, наконец, сказать честно хотя бы самому себе: я инженер, инженер, черт возьми, а никакой не писатель. У меня нет воображения, я не умею ничего выдумывать. Я должен знать все до последней прожилки, иначе я ничего не смогу написать. Какое там к черту моцартианство, веселье над рукописью и легкий бег воображения! Самый маленький текст требует от меня работы землекопа, грабаря, которому в одиночку предстоит срыть до основания Эверест. Перелицовка Хайнлайна никакое не творчество, а расчетливое ремесленничество. То есть на этом банкете я самозванец!

Коварный план Бабеля раскрылся передо мной во всем своем мрачном блеске. В руку каким-то мистическим образом попала загодя наполненная Зазубриным рюмка.

Тост родился сам собой:

— Никогда не путешествуйте с мертвецами!

Издание книги затянет время. Промедление убьет волю. Без воли мы поедем в ад в компании мертвецов. Горький уже подрядился к ним Хароном.

— Саша, ты как всегда права! Нам пора отсюда валить. Срочно, насовсем.

— Ах, какой он у вас решительный, — притворно восхитилась, а на самом деле, верно, испугалась Любовь Евгеньевна. — Берегите его, милочка, вам крупно с ним повезло. Но погодите, — она запустила руку в лежащую на коленях маленькую сумочку, пошарилась в ней, и скоро вручила Саше сложенный вдвое конверт. — Насколько я помню, вы любите читать письма. Попробуйте это, но только дома.

— Спасибо, — поблагодарила Саша.

— Спасибо, — вторил я ей, поднимаясь со стула. — В которой стороне выход из этой чертовой мышеловки?

Писательскую пирушку мы покинули в высшей степени вовремя. Дрянная водка, да с непривычки… дорогу до дома я запомнил весьма фрагментарно, а как уснул — забыл и вовсе.

Утро, кроме долгожданного чувства определенности, принесло закономерное похмелье. Плюнуть на обрыдшую работу не позволили остатки совести; пусть побег не за горами, подводить ребят-коммунаров не стоит. Так что про письмо Любовь Евгеньевны мы вспомнили уже за вечерним чаем, когда спорили, оставаться на новоселье Бабеля, или уезжать раньше.

Охнув, Саша метнулась к сумочке, вытащила конверт, нетерпеливым молниеносным движением оторвала край, и тут же недовольно скривилась:

— Ларионовка!

— Тоже мне, ценность, — обиделся я. — Она бы еще трамвайный билет тебе подарила.

— Древняя-то какая! — Саша бегло просмотрела текст. — Эти новости недели три назад по радио передавали.

— Сожги, — посоветовал я. — Хотя нет! Давай бумажку сюда, есть вариант проще, — я кивнул в сторону туалета. — Заодно и прочту.

Обратно в комнату я вломился уже через минуту, размахивая ларионовкой как флагом.

— Ты знаешь, что теперь человека из СССР можно выкупить за деньги?![133]

— Ну конечно же! — удивилась моей экзальтации Саша. — Про это, кажется, даже где-то в советских газетах писали.

— Так почему ты мне сразу не сказала? Это же все меняет!

— Ты цену-то видел? — скепсис легко читался с Сашиного лица.

— Десять тысяч рублей с носа! Пять килобаксов! Всего-то!

— Всего-то?! Ты вообще в своем уме?! Да это же невообразимая гора денег, нам за сто лет не заработать! Разве что у этого, который Афиноген, гонорар отобрать. И то, пожалуй, не хватит.

— Саша! — я понизил голос до шепота. — Вспомни, сколько раз я говорил тебе — в банке, который в Швейцарии, отложены совсем неплохие деньги!

— Неужели… прямо столько?!

— Больше!

— Так то в Швейцарии…

— Пустяки, — я отмел возражения. — Биография у тебя настоящая, выдержит любую гэпэушную проверку. В преступлениях ты не замечена, двоюродную тетушку или одноклассника отца за границей найдешь?

— Зачем?! Моего деда Фаддея, ну, который Зелинский, в двадцать втором сам Луначарский с вокзала провожал преподавать в Варшавский университет!

— Дед? Живет в Польше? — обрадовался я. — Вот к нему-то ты и поедешь!

— А как же ты?

— Выберусь, чай не первый раз!

Душа пела. Будущее раскрасилось в благостные розовые тона: рвать нитку границы одному, или с довеском в виде любимой жены, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Шансы на успех, которые ранее я оценивал в недопустимо низкие восемьдесят процентов, прыгнули вплотную к сотне.

— Постой…

Возражения жены я слушать не стал. Подхватил ее на руки, и закружил, шалея учащенного биения родного сердца.

— Запомни! Все будет хорошо!

5. Особенности отечественного рабовладения

Москва, лето 1931 года (почти год с р.н.м.)

— Озверел, скотина?! — я едва успел выдернуть Сашу из-под колес протобайкера, который решил протиснуться в арку Ильинских ворот мимо телег ломовиков. — А ну стой, гад!

Куда там… только и мелькнула затянутая в кожу спина за обсаженным мухами лошадиным крупом. Нет в Москве места, которое я ненавижу больше, чем кварталы между Красной площадью и Китайгородской стеной. Здесь каждый булыжник мостовой, каждый закуток, все знакомо до боли, исхожено на сотни раз. Не просто так: год назад, совсем рядом, в Черкасском переулке, мы с Блюмкиным взорвали генсека Джугашвили и его друга Кострикова. Теперь сюда же, по соседству, как в насмешку, большевики втиснули музей товарища Сталина, а с ним зловещий экспонат, заспиртованный мозг моего альтер эго — без вины виноватого скаута Обухова.

— Вот и пришли, — прервала мой ретроспективный экскурс Александра. — Нам в западный флигель, интересно, с которой он стороны?

— Самой дальней от Ильинки, как пить дать, — мрачно отшутился я. — Куда еще энкэвэдешники могут засунуть ненавистный иностранный отдел?

— Ты серьезно?

— Пойдем направо, по Часовой линии, — я взял Сашу за руку, как маленькую девочку. — Прошлым летом я где-то в Дальнем дворе видел на подъезде нужную табличку.

Кто бы мог подумать, что я по доброй воле поведу жену «сдаваться» в центральное, покрытое куполами, гнездовище НКВД РСФСР?[134] Однако же… одно утешение, к охране госбезопасности нынешний наркомат внутренних дел не имеет ни малейшего отношения.[135] В чисто его сотрудников входят милиционеры, пожарные, следователи угрозыска, и прочие жилкомовцы. А еще, в довесок к этому пестрому набору, на НКВД возложена выдача общегражданских заграничных паспортов и виз. То есть, то, что остро необходимо Саше в данный исторический момент.

Скоро узкая пыльная кишка черного хода привела нас на третий этаж; я толкнул дверь — открылась забитая столами и барышнями комната. Прямо в лицо, из-за сизой завесы табачного дыма, простучала недовольная очередь пишмашинки.

— Простите…

— Научитесь читать! — ближайшая машинистка злобно ткнула в сторону пришпиленного к стене листочка. — Паспорта налево и прямо.

Еще один коридорчик, в котором нужно протиснуться между ящиком с бумагами и расколотой пополам крышкой рояля, и вот оно, советское присутственное место. Клерки за метровой кирпичной стеной, общаться с ними нужно согнувшись, через тоннель забранной решеткой дыры. Окна до половины заклеены газетами, чернильницы и засохшие перья выложены на широких старорежимных подоконниках. Побитая штукатурка стены стыдливо прикрыта образцами многочисленных анкет, рукописных заявлений и прочим хламом.

— Кто последний? — сориентировалась быстрее меня Саша.

— Стой за мной, дочка, — отозвался усатый седой старикан с живыми, чуть смеющимися глазами.

Очередь показалась мне совсем небольшой, всего лишь в дюжину человек. Контингент подобрался дисциплинированный: никто не лез вперед, не толпился у окошка, мешая наблюдать за процессом оформления бумаг. Стоящая первой гражданка постбальзаковского возраста доставала из пухлой папки украшенные печатями бумажки, затем нервно, по одной, пропихивала их невидимой паспортистке. На отлете, в свободной руке, гражданка зачем-то держала отдельный развернутый лист с вклеенной фотографией.

Скормив ненасытной бюрократии последнюю справку, она порывисто прижала этот самый лист к груди, поверх тускло блеснувшего фальшивыми бриллиантами колье:

— Уж вы простите меня великодушно, господа, только бы срок продлили. Ненадолго… даст Бог.

«Заграничный паспорт» — прочитал я надпись на бумаге под гербом СССР. И тут же рядом на французском: «Passeport pour l'etranger».

— А как же серпастая и молоткастая книжица?! — от удивления я не заметил, что произнес последние слова вслух. Чуть подумав, добавил, чтобы не выглядеть совсем уж глупо: — Выходит, наврал Маяковский?

— Не то что наврал, — усмехнулся в усы старикан. — Помнится, еще на прошлую Пасху мою бумаженцию в красную корочку скобочкой р-р-раз, — старикан пристукнул по полу тростью, имитируя стук степплера, — и вшили. Притом бесплатно! А вот нонче услугу по желанию измыслили, десять рублей вынь да положь.

— Золотом! — подчеркнула дороговизну постбальзаковская гражданка.

— Пять баксов, — перевела курс Саша. — Нет, мне такого не надо!

— Говорят тем, кто не покупает корочку, отказывают чаще, — вмешался курносый розовощекий блондин, стоящий в середине очереди.

— Врут, паскуды! — отмахнулся старикан.

Спор закипел. Скоро неофиты, то есть мы с Сашей, знали буквально все. Как обойти щекотливые моменты в двадцати восьми вопросах анкеты и без помарок написать подробную автобиографию. Почему с нас причитается за оформление бумаг триста рублей, а не сто, как с настоящего трудового народа. Про необходимость торопиться с простановкой заграничных виз — срок действия паспорта до выезда — жалкие три месяца. Стоимость обязательных марок Красного Креста. Размер штрафов за переезд из одного консульского округа в другой. И самое актуальное для нас: механизм выкупа за деньги.

В деле продажи совграждан большевики превзошли коварством самих иезуитов. А точнее, изобрели оригинальный фискальный инструмент под названием «Патент на работу вне территории СССР». Формально все выглядит красиво, не просматривается ни малейшей политики — раз выплата налогов во всем мире дело святое, почему государство рабочих и крестьян должно стать исключением? Таким образом, на радость функционерам Лиги наций и прогрессивному человечеству, выезд из СССР при Сырцове наконец-то стал полностью «свободным». И более того. Стоимость патента — в рублях — заметно меньше месячной зарплаты среднего рабочего. Есть только одна «маленькая», тщательно незамечаемая из Парижа или Лондона деталь — а именно, разница в четыре порядка между ценой золота и бумажки.

За разговорами и заполнением анкет очередь подошла незаметно. К моему немалому удивлению, упирать на помарки и недостаток справок, как это обычно принято, паспортистка не стала. Только проворчала, сгребая бумаги кучей в большой конверт:

— Коммерческих, вроде тебя, чекисты вообще проверять перестали.

— Отчего же, позвольте узнать? — тут же вылез из-за Сашиной спины я.

Паспортистка, прыщавая перестарка с волосами, затянутыми в тугой узел на затылке, оторвала от стола взгляд, презрительно оглядела сперва меня, затем Сашу, и выдала не подлежащий сомнению вердикт:

— Такие гражданки нашей стране не требуются!

— Совсем? — изумился я.

— Готовность через две недели. — Паспортистка с злобно пихнула заполненную квитанции о сдаче бумаг через туннель окна. — У нас с этим нынче строго!

— Так быстро?! Спасибо! — Саша приняла бумажку, подвинулась, освобождая место следующему в очереди, и вдруг метнулась обратно:

— Мужа с собой взять никак нельзя?!

— Можно, тебе все можно! — с притворной любезностью откликнулась паспортистка. — Такие вот трудоспособные… иждивенцы, как он, — она выразительно зыркнула в мою сторону, — уезжают от нас со специальной скидкой! Надеюсь, у твоего деда найдутся лишние восемь тысяч?!

Я потеснил в сторону Сашу и склонился к окошку:

— Спасибо, не требуется!

— Ни в чем себе не отказывай!

Из бойницы сочился елейный яд, паспортистка ни секунды не сомневалась, что я или проклятый нэпач, или вовсе контра.

Как я и боялся, идею семейного выкупа Саша не оставила.

— Лови ваньку, да порезвее, в темпе дуй на завод, — безапелляционно заявила она, едва мы вылезли под лучи солнца из подъезда НКВД. — Оформляй справку из отдела кадров и выписку из личного дела. Потому гони в жилконтору. По дороге заскочи в фотоателье, помнишь, там где мне делали. Еще домой, за документами… а я пока заполню анкеты и займу очередь. О! Заодно позабочусь, чтобы мымра не сдала в чека мой пакет.

— Да за такие деньги уж как-нибудь сам пробьюсь…

— Не дури!

— На их жадную глотку золота не напасешься!

Конечно, я лукавил. Смертельный риск перехода границы дороже любых денег, иначе говоря, от платного выезда, пусть и за полный прайс, меня удерживал исключительно страх подвести жену своей липовой биографией.

— Ты хорошо все расслышал? — в словах супруги зазвенела сталь. — Не проверяют коммерческих.

Уничтожить мою легенду, в общем-то, крайне несложно. Достаточно отправить грамотный запрос с фотографиями и приметами по месту рождения и отрочества. Как это сделать? Гонять через полстраны нарочного чекиста ради каждого эмигранта никто не станет. Действующих факсов, или, как их тут называют, бильдтелеграфов, в СССР ровно два — в Москве и Ленинграде.[136] На востоке, за Волгой, связь застряла на довоенном уровне — жалкую трехлинейку до областного Свердловска с большой помпой сдали всего лишь год назад, как раз тогда, когда я работал телефонистом. Так что до моего «родного» уездного городка телефонная линия гарантированно отсутствует.[137] Остается пересылка бумаг, дело весьма небыстрое, только на поезд туда и обратно уйдет дней десять. Принять пакет, разобрать, зарегистрировать в картотеке, составить запросы, отправить по инстанциям… получить, передать местному оперуполномоченному, или как их там сейчас называют. Вдобавок кому-то придется добраться до городка, найти и опросить свидетелей.

Сможет ли ГПУ уложиться в положенные две недели?! Нет, однозначно нет! Ненаучная фантастика!

— Паспорт выдадут, проверку продолжат, — сменил я линию сопротивления. — Пока визы проставим, пока до границы доберемся… там-то нас и сцапают!

— Вот еще! Нынче стране нужна валюта, а не новые лагерники!

— Баксы — стране, чекистам — зека.

— Вожди, верно, специально срок нереальный установили, — нашла неожиданное объяснение Саша. — Установили регламент, чтоб ретивые болваны никому палки в колеса не вставляли.[138]

Попробуй, поспорь, хотя…

— Может разведемся? — пустил я в ход последний аргумент. — Подадимся через месяц, по-отдельности.

— Леш, хватит чепуху придумывать, — дернула меня за руку Саша. — Мы пойдем вместе. Всегда, до конца. И кстати, — она вытянулась на носочках и впилась коротким жарким поцелуем в мои губы, — откуда у худородного пролетария возьмутся эдакие деньжищи?

— Это ж столько бумаг сейчас придется собрать…

Вроде просто пожаловался на жизнь, а получилось — дал согласие.

— Ты уж постарайся, ладно? — категорически ласково поставила точку супруга.

…Побегать пришлось изрядно, но я действительно успел все сделать вовремя. Сдача документов не затянулась, вот только с выпиской из моего личного дела вышла накладка. Увидев строчку «кандидат в члены ВКП(б) с апреля 1931 года», паспортистка поменялась лицом. Пренебрежение к «иждивенцу» обернулось удивлением, злостью, растерянностью, затем все ее чувства поглотила пугающая, ехидная, мстительная радость.

— Какая-то проблема? — я поспешил узнать причину.

— Ваши документы в полном порядке, — улыбке паспортистки позавидовал бы флоридский аллигатор. — Через две недели не забудьте принести квитанции об оплате пошлин, справку о наличии денег на счету, а еще, — тут ее голос сорвался на детский фальцет, — рекомендацию из своей партячейки.

— В смысле?! — остолбенел я.

— Так положено, — отчеканила стерва. — Члены партии и кандидаты обязаны предоставить положительную рекомендацию[139] из ячейки по месту своей регистрации.

— Зачем?

— Променял партию на юбку? — Без всякого политеса добила меня паспортистка. — Теперь порадуй своих товарищей!

Не было печали, купила баба порося…

* * *

Отдых на полном пансионе за счет трудового народа — товар остродефицитный. За него аки львы дерутся всесильные наркоматы. Ради лишней квоты профкомы заводов и фабрик готовы подписать родные трудовые коллективы на повышенный промфинплан. Однако максимальный профит все равно получает цеховой треугольник. Треть положена передовикам от станка,[140] это святое. Треть — конторским специалистам по вылизыванию анусов. Пути «жалких остатков» поистине неисповедимы. Мне путевка обошлась в пять рублей, плюс какие-то копейки в электрозаводскую кассу. Цинично, зато теперь я точно знаю, что погубило социализм: мелочная, бытовая коррупция. Зимой брали по-простому, хлебом. С возвращением нэповского благосостояния в ход пошли папиросы и шоколад; особо прогрессивные секретарши требуют серебро.

Доставка в санаторий обставлена с особым шиком. Два раза в день с Тверской, от здания Моссовета, отправляется новенький Lancia Omicron[141]. Большевики по весне как-то хитро извернулись, взяли у фашистов в лизинг аж несколько тысяч автобусов — на радость столичного и питерского пролетариата. Очень правильно и своевременно, «овес нынче дорог», а прорваться через толпу в трамвай стало сложно даже мне.


До Валуево не близко, скоро час как мы тащимся по разбитой гравийке через пристоличные деревеньки. Но мне в радость сытое урчание мотора, ветер и солнце сквозь открытые окна. Если закрыть глаза, все совсем как когда-то, в сказочно прекрасном 21 веке. Заткнуть бы еще распушившего за моей спиной хвост павлина-экономиста, решившего просветить сослужебницу по части новейшей геополитики. Хотя, признаться, я бы и сам не отказался просветить такую девушку в чем-нибудь интересном. Русая коса с руку толщиной через плечо, анимешные голубые глаза на картинном лице, щедро налитые молодой силой бедра и грудь. Слишком мощный типаж для меня прежнего, сейчас, после пятилетнего вкусового дрейфа, кажется вполне подходящим… как минимум для флирта.

В попытке выкинуть из памяти «случайно» расстегнувшуюся пуговицу блузки, я прислушался к разговору:

— Новая система клиринговых расчетов между Советским Союзом и Турцией выгодна обоим странам, — настойчиво втирает чепуху в симпатичные розовые ушки экономист. — У нас превосходный рынок сбыта для их сельхозпродуктов и хлопка, туркам нужен наш керосин, металл, зерно и пиломатериалы.

Девушка в ответ загадочно улыбается, складывая сердечком пухлые темно-алые губы,

подозреваю, международная торговля — последнее, что ее интересует в жизни. Увы, политически подкованному донжуану невдомек ее чувства. Вместо того, чтоб приобнять, да по-простецки пожулькать на ухабах бюст коллеги, он усердствует в пересказе передовиц:

— Поэтому Оттоманский банк предоставили советским импортерам уникальный кредит с плавающей суммой в турецкой валюте для оплаты импорта их товаров, причем соответствующая сумма в рублях по государственному курсу автоматически депонируется в нашем Внешторгбанке под будущие нужды их импортеров…

В будущую эпоху завязанного на доллар глобализма героизм советских торгпредов может показаться смешным. Здесь — все серьезно. Рубль не конвертируется, новая турецкая лира тоже; валюты и золота нет ни у тех, ни у других. Турцию обдирают как липку по долгам султана, СССР вбил все резервы в глупый недострой большого скачка. Сторговать условия и курсы в таких условиях, да еще, судя по месту депонирования, в свою пользу — дорого стоит.

Случилось ли подобное в старом мире? Ведь где-то я точно читал про что-то похожее. Не в «Правде», а в смартфоне, еще до выгрузки основного массива учебников на пленку. Англия? Франция? Германия… неужели?! Дрему снесло как рукой: да это же схема доктора Шахта! Ловкая финансовая ловушка, в которую Германия заманила Грецию в начале тридцатых. Неужели товарищ Сырцов получал не зря экономическое образование?! А может Рыков постарался? Или как всегда, с идеей кто-то из немцев подсуетился?

Если я не ошибаюсь… скоро советские синдикаты примутся скупать в Турции все, что не приколочено, затем — продавать купленное за баксы и фунты в Англию или Америку. Благодаря фактической оплате из обесцененных курсовой игрой рублевых авуаров, наши доморощенные делопуты всегда смогут давать турецким коммерсантам лучшие цены. Остановить бешеный рост ненужного кредита турки вовремя не успеют — их же собственные предприниматели сожрут с потрохами. В конечном итоге, спасать перекошенный торговый баланс придется государству. Как? Способ, по сути, один — закупить в СССР что-нибудь нужное… и вот тут советская внешнеторговая монополия выкатит такие цены, что марже позавидуют пайщики старой доброй Ост-Индской компании.

В который уже раз хочется плюнуть в глаз школьной училке истории, пытавшейся толковать эпоху НЭПа как засилье мелких галантерейных спекулянтов, артелей по пошиву платьишек-штанишек и прочих легкопромышленных заводиков. Реальный советский НЭП — царство всесильных госбанков, госсиндикатов и гострестов. Неповоротливых, малоэффективных, однако при грамотном управлении — способных проворачивать сверхвыгодные полукриминальные операции вполне мирового масштаба. Интересно, додумаются ли в ЦК ВКП(б) до следующей, уже гениальной аферы Шахта — пирамиды векселей MEFO?![142]

Под мысли о снимании личного гешефта на будущем турецком горе, дремота навалилось с новой силой; проспал я до самого санатория. Разбудил водитель:

— Това-а-арищи! Поспешите с выходом! — призвал он пассажиров. — Учтите, скоро обед!

— Вот вы какие, остатки былой роскоши! — ляпнул я вслух, едва продрав глаза.

Санаторий оказался старой помещичьей усадьбой. В центре — двухэтажный господский дворец с фасадом аж в шесть ионических колонн,[143] поперек которых натянута кумачовая растяжка-транспарант с непременным идиотским лозунгом. На сей раз — про туризм: «проблему рабочего отдыха и туризма разработать так, чтобы каждое мероприятие давало реальный здоровый отдых». Полумесяцем в обе стороны — открытые назло климату колоннады, заканчивающиеся флигелями. Парадную лестницу охраняют два огромных чугунных льва. Посмотришь, и сразу начинаешь лучше понимать революционеров — такой недвижимостью не должны обладать отдельные господа!

Тем временем, возбужденные новой обстановкой и предстоящими приключениями, попутчики побросали узлы и худые фибровые чемоданчики на наборный паркет холла, и чуть не бегом ломанулись смотреть на разрекламированный кем-то в дороге действующий фонтан, а с ним — каскад из трех прудов — «Красного», «Золотого» и «Темного».

Наверно, все они и правда великолепны. Однако мне не нужен профсоюзный отдых, мне нужен профсоюзный лидер моего цеха. Уже вторую неделю он отдыхает где-то здесь.

Наблюдательную позицию я занял в столовой, у широко распахнутого окна. Удивительно приятное место. Немолодые, зато по-деревенски свежие официантки разносят обеды согласно четырем диетическим столам. Свежий ветер играет высокими тюлевыми шторами, то показывая парк, то скрывая его, как невесту, под фатой. Странно, что не видно любителей терренкура,[144] отсыпанные желтым речным песком дорожки так и манят — причудливо вьются сперва между цветочных клумб, затем, чуть дальше, как-то совсем незаметно, оказываются в зарослях роз и сирени, а после — исчезают в старой липовую роще. Пойти бы, прогуляться… увы мне, время не ждет.

Профорг спустился к обеду почти вовремя; не прошло и получаса, как я увидел в дверях его тяжелый чуб на бритой голове. Один, вот удача, не придется ждать, пока поест в своей компании, можно сразу тащить в уютный уголок.

— Това-а-а-рищ Лукашенко, — я подорвался из-за столика и подлетел к нему с полупротянутой для пожатия рукой,

— Алексей?! И що ти тут забув? — Подозрительно уставился на меня профорг. Хорошо хоть ответить на рукопожатие соизволил.

— Хочу составить вам компанию!

— Вот как? — моя прямота явно сбила Лукашенко с толку, он аж забыл про свой обычный акцент и суржик. — Что-то серьезное стряслось?

— Можно сказать и так.

Усадив Лукашенко за столик, я подозвал официантку. Выдал ей красноречиво булькнувший газетный сверток и серебряный рубль:

— Хотелось бы чайку к обеду…

— Сей же час подадим! — блеснула хорошо сохранившимися зубами тетка.

— Уж будьте так любезны!

— Ты, смотрю, качественно подготовился, — проводил сверток голодными глазами профорг. — Что там?

— Армянский бренди, — признался я. — Хоть послереволюционный, да недурной.

— Дивлюсь, ти и в коньяках разумеешь?

— Всего лишь любитель!

— Нехай… — откинулся на стуле Лукашенко. — Говори, с чем приехал-то?

— Жене дед прислал приглашение из Польши, — не тянуть я. — Еще и денег отвалил.

— Мое як дило? — сперва удивился, а затем сразу насупился профорг.

— Для выезда за границу по новым правилам партийным и кандидатам нужна рекомендация.

— Так то к парторгу!

— Наш Василий… — я на секунду задумался в поисках политкорректного термина. — Несколько импульсивен.

— Що есть то есть, — заулыбался Лукашенко. — Всих собак на тебе повисить. Вылетишь с партии швидше поросячого вереску. Як тоби що за бида? Беспартийным рекомендаций не треба.

Тут к столу подоспела с официантка с выставленным на подносе гарднеровским чайником и чашками, следом вторая — уже с самим обедом. Как раз вовремя — профорг добрался до самого щекотливого вопроса. С формальной точки зрения, никаких сложностей нет. Избавиться от кандидатской карточки не просто, а очень просто. Написать заявление, обновить выписку из личного дела, вот и делу конец. Но есть нюансы. Если вступление в ряды ВКП(б) рубль, то исключение — никак не меньше червонца. Едва я стану неинтересен цеховому треугольнику, как в ту же секунду парторг Василий, чтоб его в аду жарили черти, вцепится мертвой хваткой в меня, ненавистного белоподкладочника, ставшего, вдобавок, для всех предателем. Страшно представить размер свиньи, которую мне непременно подложит буйная большевистская фантазия.

Затягивая момент, я разлил грамм по семьдесят «чая». Лукашенко довольно крякнул, поднимая чашку, но все же не удержался, подменил тост едва прикрытой угрозой:

— Подвел ти мене, Альоша, ох як сильно подвел!

— Понимаю, на каждого гимназиста должно быть дело, — я опрокинул в рот бренди, дождался, когда теплая волна докатится до желудка, и продолжил: — Ваське флаг в руки и барабан на шею, пусть копает мое прошлое хоть до усрачки. Чисто там.

— Тогда… — Лукашенко указал на чайник. — На кой черт все это?!

— Очень уж пришлись мне по душе цели и задачи нашей партии, — признался я со всей возможной искренностью. — Изобретать технику для Советского Союза я могу и за границей. Партвзносы в консульстве принимают, я спрашивал. Буду прислать вам письма, а через полгода или год — уговорю жену переехать обратно. Не верю я, что ей Польша понравится. Вот тут-то ваша рекомендация мне как раз и сгодится.

Интересно, поверил ли товарищ Лукашенко моему лицедейству хоть на чуть-чуть? Притом что три четверти советских заводских парней, окажись они вдруг на моем месте, легко бы выложили подобную мечту на полном серьезе?

— Умеешь ты озадачить, — из голоса профорга начисто пропал акцент. — Предложение у тебя интересное, но согласись, просто так поверить, что ты из-за границы поможешь нам… делу нашей революции, несколько наивн… неосмотрительно.

— Вы хотите, чтобы я доказал свою эффективность как изобретатель? — притворно обиделся я. — Почему? Ведь вихретоковый дефектоскоп, который мы с ребятами собрали и сдали в эксплуатацию еще до Первомая, успел дать нашему заводу огромный экономический эффект!

Show must go on! Не важно, поверил или нет мне Лукашенко, главное, такой шутовской путь явно выбивает его из колеи! А что до дефетоскопа, то пусть он примитивен и фактически неработоспособен, зато слова про эффект — чистейшая правда. Девочки-операторы, тыкающие щупом в отливки перед их расточкой на станках, так боятся новую технику, что находят трещины сами, визуально.

— Этого мало, — поморщился профорг.

— Сделанное дело ничего не стоит, — тяжело вздохнул я, поднимая кружку. — Понимаю. Наверно, так и надо, пока еще коммунизм не победил повсеместно.

Главное в троллинге — не переступать за грань.

— Хорош борзеть! — как-то равнодушно, устало, а потому особенно зловеще, осадил меня Лукашенко. — Есть что предложить — предлагай. Нет — проваливай к чертовой матери!

— Что, даже бренди не допьем? — огрызнулся я. — Ладно, ваша взяла. Есть у меня изобретение, при хорошей раскрутке оно вполне достойно высшей государственной премии. Совершенно новая, специальная сталь для сердечников трансформатора. Ее свойства поистине необыкновенны: магнитное насыщение на пятьдесят процентов больше, потери на гистерезисе в четыре раза меньше.[145]

— Еще бы понимать, что это значит, — не постеснялся признаться в невежестве Лукашенко.

— Это значит, что в два раза уменьшатся потери на токи Фуко!

— И что с того?

«Чертов гуманитарий!» — выругался я про себя. Вслух же аккуратно разжевал: — Ток Фуко — вихревой, объемный, для трансформатора — суть паразитный. Эдакая электромагнитная инерция, которая влечет за собой нагрев сердечника. Сейчас в атмосферу без всякой пользы скидывается порядка трех-четырех ватт на каждый килограмм стали. На тонну — четыре киловатта, то есть двести лампочек. Если снизить потери вдвое — народное хозяйство СССР получит возможность подключить лишнюю сотню лампочек с каждого нашего изделия. Плюс экономия на охлаждении самого трансформатора — потребуется меньше масла, не две тонны, а всего лишь полторы, к ним меньше радиатор, меньше объем баков. Все вместе, да в масштабе страны — десятки миллионов золотых рублей!

— Бл…ть!

Лукашенко выключился из потока реальности… и тут же включился обратно:

— А ты не врешь ли?

— Все точно. Если договоримся, хоть завтра отдам образцы для исследований.

— Просто так?!

— Чего их жалеть для хорошего человека? — я привычно попробовал сыграть в просточка, но вспомнив про найденную ранее грань троллинга, быстро исправился: — Без подробного описания технологию производства никто не повторит и за пятилетку. Мне сказочно повезло, совершенно случайно наткнулся на полезный эффект.

Хороший специалист справится с задачей за месяца за четыре, по крайней мере, столько времени у меня занял подбор режимов проката и нагревания. Опыт с успехом заменит знания, почерпнутые из учебников будущего века. Однако профоргу про это знать не следует.

— Государственная премия, — еще раз, уже куда более осмысленно, протянул мои слова Лукашенко. — Мда! Она точно того стоит?

— Кто?

— Твоя жена, конечно.

— Странный вопрос, — фыркнул я в ответ. — Госпремия… это же смешно! Мелочь, сущее ничто по сравнению с любимым человеком!

Лукашенко как-то странно на меня посмотрел и потянулся к чайнику:

— Смачный у тебя коньяк!

В ответ я взялся за ложку; премия премией, а обед — по расписанию. Тем более кормили в санатории недурно. На первое — борщ с перловкой, на второе — та же перловка, но залитая настоящим мясным гуляшом. Десерт — густой, терпкий брусничный кисель — неожиданно удачно дополнил бренди.

Сытый и подвыпивший партнер — что может быть лучше для успеха переговоров? Ни мало не сомневаясь в результате, я поспешил поставить окончательную точку:

— Выгодный обмен, не правда ли?

Лукашенко нервно покрутил в руках пустую чашку, отвел глаза:

— За рекоменданта-невозвращенца с парторга спросят ох как строго. Строгач влепят, як пить дать, да еще с занесением!

— От Василия не убудет, — хмыкнул я. — Он на хорошем счету, если дружно навалитесь с начальником цеха, через месяц выговор снимут.

— Ты не понимаешь! Одно изобретение на двоих никак не делится!

Благодушие и веселость смахнуло как рукой, кровь хлынула к голове: я предлагаю отраслевое открытие века за никчемную бумажку, а он еще и кочевряжится!? Да пусть катится к чертовой матери, жадная сволочь! Проклятые большевики, все и каждый, ничего от меня не получат! Завтра же свалим с Сашей в Питер, подальше от кретина парторга, переждем волну, а там снова подадимся на паспорт. Полгода погоды не сделают.

— Мы делили апельсин — много наших пролегло, — процедил я зло.

Затем вскочил, подыскивая обидные слова, и уже было открыл для них рот, как озарение заставило плюхнуться обратно на стул: профорг просто напросто трусит! Он бы и рад разделить славу с парторгом, директором, секретаршей, да хоть с самим чертом, но не понимает как это сделать. Самой по себе идеи новой стали на госпремию не хватит, изобретение непременно придется внедрять в производство. Кому это делать, как не автору? То есть проект выходит слишком масштабный и многодельный для невеликого уровня технической компетенции Лукашенко. А я еще сватаю ему в нагрузку недалекого болтуна Ваську… и как мне себя назвать после этого? Дураком, натуральным дураком! Вместо одного серьезного изобретения надо было предлагать две простейших рацухи, мелким партийным чинодралам хватило бы с лихвой.

— Хорошо, — я медленно протолкнул воздух сквозь зубы. — Будет Ваське рацуха.

— Сколько же тебе лет на самом деле? — почему-то поинтересовался Лукашенко.

— Все что есть — мои! А на работе с такими как вы, так вообще, год за два считать надо!

— Это еще почему?!

— Ртутный выпрямитель в общих чертах, надеюсь, ты представляешь?

— Устройство несложное, — Лукашенко не поморщившись съел обращение на ты. — В работе видел, у нас же, как и у всех, цеховой электропривод через них запитан.

— Так вот, небось слышал, что главная проблема — запуск, или зажигание дуги. Старые модели вообще кошмар, их приходится наклонять вручную, чтобы ртуть замкнула цепь с зажигающим электродом. В новых — под лужей ртути предусмотрен цилиндр с поршнем и соленоид, который это все приводит в действие. Для зажигания на него подается импульс тока, ртуть вылетает из цилиндра струей до зажигающего анода. На словах вроде как все просто, на деле — восемьдесят процентов отказов выпрямителей происходит из-за этой дурацкой механики.

— На прошлой неделе два часа цех стоял как раз из-за этой гадости!

— Вот! Я к тому и клоню, слабое место.

— И ты, конечно, знаешь как от него избавиться?

— Всего-то добавить специальный поджигающий электрод. Идея достаточно старая, можно сказать тривиальная, да уж больно требования к материалу и его форме противоречивые и непростые.

— Тебе, конечно, удалось его подобрать?!

— В отличии от некоторых, умею не только говорить, но и работать руками! — грубо пресек я недоверие профорга. — Кстати, ничего особо дорого и редкого не потребовалось, работает прекрасно.

— Не понимаю я тебя, — вместо вызова в голосе Лукашенко прорезалось искреннее недоумение. — Как тебе не жалко такие находки… отдавать просто так?!

— Пустяки, — отмахнулся я. — Мелочи, я таких могу десяток в год придумать, если не больше.

В конце концов, потеря и правда невелика. За границей игнитрон[146] или уже изобретен, или будет изобретен в ближайшую пару лет. В любом случае, защитить его продуманной системой международных патентов я не успею ни в СССР, с помощью Электрозавода, ни за границей, самостоятельною. Долго, безумно дорого, вдобавок абсолютно бессмысленно без собственной шайки лойеров. А главное, не требуется для успешного бизнеса. Самое интересное в игнитроне — вовсе не возможность избавиться от механики в поджиге, но возможность полупериодного управления током через выпрямитель посредством сдвига момента зажигания дуги. До появления недорогих силовых тиристоров — очень, очень жирная тема. Я в ней непременно отмечусь — если вдруг звезды сойдутся в подходящую комбинацию.

— Зря уезжаешь! — вновь, вроде как уже искренне, посетовал Лукашенко.

Конечно зря, если смотреть на ситуацию без шор послезнания. Перспективы для изобретателя в СССР ого-го! Как и риски. Пусть Сталин в мавзолее, да вот большевики-то остались прежними.

— Любовь превыше всего, — со всей возможной серьезностью отказался я. — Так что, по рукам?

— Убедил, — Лукашенко протянул навстречу моей руке свою.

Рука профорга оказалась мягкой и холодной. Несколько часов, вплоть до самого дома, меня не отпускало ощущение, что потискал лягушку.

* * *

Изрядно беспокоивший Александру вопрос денег на поверку оказался самым простым в решении. Все же хорошо быть богатым. Зарытого в тайнике под Одессой запаса долларов и золота на выкуп из советского рабства, конечно, не хватило — в сумме не набралось и полутысячи долларов. Зато там, между купюрами, лежало несколько пустых листиков моей чековой книжки. Конечно, в теории чек можно выписать хоть на салфетке или банановой кожуре, в теории он будет вполне действительным, но… в реальности, даже в патриархальной глубинке Соединенных Штатов, чужак таким экзотическим способом сможет оплатить разве что стаканчик виски в баре.

Типографский же бланк, на мой взгляд, вызывает чрезмерное доверие. Подделать его проще простого, однако для немца или американца нет ничего более обычного, чем положить заполненный и подписанный чек в почтовый конверт, затем отправить как обычное письмо продавцу, партнеру или, если приспичит, куда-нибудь в Африку, на благотворительность.[147] Таким образом Саша не стала исключением из правил — она «получила» на свое имя чек от старого «друга» деда, некого Хорста Кирхмайера, гражданина Германии.

Дальше — проще, благо, НЭП доллары или фунты в частных руках не отрицает. Еще зимой Наркомфин разрешил Внешторгбанку открывать для советских граждан текущие счета в иностранной валюте.[148] Типа «А» — для тех, кто находится за границей, типа «Б» — для тех, кто находится в СССР. Когда владелец пересекает границу — счет меняет статус. В остальном — все как в любом заграничном банке, абсолютно никаких отличий. Те же конторки, те же окошки, те же тихие, обходительные клерки старой имперской школы. Одни лишь комиссии — поистине советские. Конвертация — пять процентов. Открытие счета — сто золотых рублей, они же двести баксов. Проверка чека в обычном порядке, за месяц, — всего десятка. А вот по нужному нам срочному тарифу — уже полтинник. Еще и ждать десять дней, пока письмо с чеком дойдет до Union Bank of Switzerland, пока там убедятся в совпадении почерка и подписи, да отобьют телеграмму-акцепт в СССР.

Сколько нервов сгорело и лопнуло за время ожидания — сложно передать словами. Я спал с тщательно вычищенным и смазанным браунингом под подушкой, на улицам передвигался не выпуская руки из правого «боевого» кармана пиджака, постоянно отирался возле витрин, проверяясь на слежку. Саша не отходила от меня ни на шаг, успокаивала, подшучивала, но я видел — она тоже оглядывается по сторонам, а под ее глазами — все заметнее и заметнее сизые круги бессонницы. За советскими паспортами, собрав все нужные справки, мы собирались как на последний решительный бой. И напрасно — получение заветных бумаг прошло до обидного буднично, как будто забрали в магазине три кило картошки по карточке. Единственным крошечным пятнышком грязи стало едкое напутствие расстроенной в лучших чувствах паспортистки:

— Поторопитесь с визами… господа!

Ну, это она от бессилия и злобы ругается. Въездную визу дочери профессора Бенешевича и внучке профессора Зелинского глава польского консульского отдела Адам Зелезинский проставил буквально через час, то есть собственноручно и без малейшей заминки. Да и меня, то есть ее мужа, не забыл, с видимым удовольствием поздравил, а едва узнав, что я инженер-электрик — не стал слушать возражений, написал рекомендательное письмо своему знакомому, в Варшавский политех.

Как вышли, Саша не выдержала, в слезах бросилась ко мне на шею прямо на крыльце посольства:

— Поверить не могу!

— Ну все, все! — я шутливо раздул ее выбившиеся из-под шляпки локоны. — Только не плачь! Еще два денька в поезде, и доберемся до Варшавы. А потом сразу рванем в Берлин, покажу тебе Wertheim![149] Ей-ей, тебе там понравится, я точно знаю!

Лучше бы я тогда промолчал!

6. Не прощаясь

Москва — Баку. Лето 1931 года (год и один месяц с р.н.м.)

У ограды ревет корова. Она требует трех вещей: свежей травы, солнца и секса. Ревет она упрямо, забирая все выше, вытягивает от привязи морду и глупо таращит глаза. С таким откровенным характером ей легко живется на свете. А вот нам с Сашей — тяжело. Позади городок Тихорецк и пять верст пыльной дороги, вьющейся по выжженной солнцем степи. Впереди, за заваленными наземь жердями ограды, несколько нелепых сараев. Не видно ни указателя, ни вывески, ни одного живого человека.

— Эге-гей! — заорал я во всю мочь. — Есть тут кто живой?

В ответ — рев коровы. Она тут за главную.

— Мы часом дорогой не ошиблись? — осторожно поинтересовалась Александра.

— Вроде не должны, — приподняв шляпу, я поскреб давно не мытый затылок. — Тут дорога-то всего одна. Вот же, глянь сама! Там, за поворотом, калиточка виднеется, как раз возле нее нас ночью часовой и пугал.

— И куда этот кретин провалился?

— Сейчас посмотрим…

— Только осторожно, ради Бога! Пальнет еще!

— Этот может!

Мы подошли ближе. Ночью на пятачок у калитки светил со столба карбидный фонарь, невдалеке перекликались полупьяные голоса, в ногах крутилась, пытаясь ухватить меня на икры, злобная собаченция. А отмороженный на всю голову красноармеец заведенно, как граммофон, талдычил прямо в лицо: «никого пущать не велено! Кто подойдет ближе, чем на сто шагов, того буду застреливать!» Теперь же, под светом раннего утра, тут не оказалось никого. Толкнув незапертую калитку, я добрался до дверей главного сарая. Постучался, сперва легко, костяшками пальцев по табличке «Укрповпрушлях», потом вдарил кулаком, по филенке, под конец — с ноги, в полный размах и куда попадет.

— Они что, вымерли все?

— Может на квартиру в Тихорецк вернемся? — предложила Саша. — Всего-то три версты.

— А смысл бегать туда сюда? — расстроился я. — Проще на ступеньках в дверям привалиться, да подремать. Все равно рано или поздно кто-то, да придет.

— Хоть так, — легко согласилась супруга. — Страсть как спать хочется!

Я уселся на ступеньку крыльца, Саша рядом, пристроила голову на мое плечо, и тут же уснула. Попробовал было последовать ее примеру, но сон никак не шел. Скоро, отчаявшись, я принялся в очередной раз разбирать цепочку событий, которая занесла нас в глухой городишко посреди поистине бескрайних полей.


… На вокзал, за билетами, мы отправились прямиком из посольства Польши. Пусть поезд пойдет не сразу в Варшаву, а хотя бы в Питер, Минск или Одессу, задерживаться в Москве я не собирался и лишнего часа, причем при любом исходе паспортного вопроса. Все долги закрыты. Подробные инструкции на изобретения с утра обменяны у Лукашенко на рекомендацию парткома. Жалкие пожитки — розданы коммунарам из бригады. Единственный ценный агрегат, мощный радиоприемник, подарен бригадиру. Самое необходимое, то есть белье, платье и туфли — легко уместилось в легком фибровом чемоданчике. Туда же, ровно в размер, легла вытряхнутая из рамы картина, та самая, которую мы с Сашей прикидывали отдать в подарок Бабелю.

Беспризорники, специалисты по стоянию в очередях, прямо с парадных сдвоенных арок Октябрьского вокзала огорошили нас новостью — они перестали брать за свою работу хлеб, яйца и прочую снедь. Взамен — ультимативно потребовали серебро, на худой конец, бумажные червонцы, но по откровенно грабительскому курсу.

— Куда прикажете припасенную булку девать? — недовольно пробурчал я, озабоченно оглядываясь по сторонам в поисках более сговорчивой ватажки.

— Голубям скормите, товарищ! — ощерил гнилые пеньки зубов вожак.

— Упродкомов на вас нет! — аж поперхнулся я; голодной зимой за столь кощунственную идею дружки могли и прирезать.

Попробовал отыскать в лексиконе подходящие ситуации слова, и тут… среди снующих в толчее людей, совсем рядом, взгляд наткнулся на знакомое лицо. «Ведь я его сегодня видел, и уже не раз!» — мелькнула мысль, недреманное око паранойи тут же сорвалось на беззвучный визг: — «Пасут!!!» Логическая связь выстроилась без труда: достаточно вспомнить лоснящуюся, безмерно довольную морду Лукашенко. Сдал, паскуда! Ведь еще поинтересовался, вражина, про черновики, а я ляпнул, не подумав — «на кой черт они мне сдались»? А он получил все бумаги и сдал, сука, сдал как стеклотару! Эдак дело для ГПУ выйдет совсем чистым — проклятый белоподкладочник бежит за границу с секретами трудового народа. Моя позиция даже с черновиками слаба донельзя, не котируется в СССР слово контры против цехового партогра и профорга. Без подкрепления лабораторными журналами — вовсе безнадежно. Хотя в действительности разницы нет: что так, что эдак, в застенки Лубянки мне живыми попадать нельзя никак. Ладно сам сгину, так еще и Сашу с Бабелем и Кольцовым за собой к стенке уволоку.

Почему следят, а не не повязали нас прямо на выдаче паспортов, по телефонному звонку? Так то понятно, НКВД — для чекистов вражеский наркомат, про свой промах, выдачу разрешения заведомой контре, они нипочем коллегам не сообщит. А вот как у посольства не прихватили, просто чудо! Или, что куда более вероятно, the benefit of the bureaucracy. Для слежки надо как минимум принять заявление, передать по инстанции и открыть оперативное дело. При всей возможное спешке, обед и перекур в ГПУ ни за что не пропустят, вот только ближе к вечеру и управились.

Если бы не прошлые две недели моральной муштры, я бы непременно сорвался на фатальную глупость. Однако готовность обнаружить «хвост» в любую секунду помогла подавить панику, я досчитал про себя до-десяти, а затем громко и вальяжно дооформил заказ билетов:

— Занимайте очередь на скорый ночной до Ленинграда! — Небрежно, совсем по-барски швырнул вожаку ватажки запрошенный двухгривенный аванса, добавил: — Смотрите мне, чтоб к открытию твои орлы в числе первых стояли у окошка, без халтуры. А то весь первый класс расхватают, во втором нам невместно!

Повернулся к Саше:

— Пойдем, дорогая! Ты, помнится, хотела перед отъездом зайти на Красную площадь.

Лицо жены залила смертельная бледность — упоминание Красной площади, по нашему с ней уговору, означало наблюдение или слежку.

— Неужели?! — тихо ответила она, заваливаясь на мою руку.

— Ты как хочешь, сперва поужинать, а потом погулять, или наоборот? — краем глаза я видел, как, снимая последние надежды на случайность, прислушивается к нашей беседе соглядатай. — Хотя, о чем тут думать, ведь мы с утра толком не ели. Завернем в первый же попавшийся ресторанчик!

Двинулись в сторону центра, топтун, не особо прячась, потянулся следом. Хоть мы и выглядим безобидно, арестовывать сразу двоих, вдобавок на улице, он не станет. Будь на дворе 21-й век, нас бы, верно, уже крутила прибывшая по телефонному звонку группа быстрого реагирования. Слава Эрстеду, нет в тридцатых никакой оперативной связи, а помощника филеру ради таких как мы фраеров начальники пожадовали. Понять легко — лучшие кадры в дефиците, они всегда заняты борьбой с троцкистами, фашистами и прочими террористами. Да и рассудить здраво, много ли у нас с Сашей вариантов попасть в Варшаву? Достаточно узнать, каким поездом мы едем, и можно, взяв с собой дежурный милицейский наряд, паковать прямо в купе, без шума, пыли и шанса на побег или сопротивление.

«Случайно» сорвать одиночный хвост труда не составит. Вопрос в другом — что делать дальше? Потеряв нас в Москве, чекисты логично решат, что мы передумали, закутили, проспали, а потом — удачно просочились мимо ленивого топтуна либо в сторону Минска, либо на Одессу, либо все в тот же Ленинград, но каким-то другим поездом. По крайней мере, ничего невероятного в этом нет. Устраивать великий всесоюзный шмон из-за контрика, самого обыкновенного, то есть одного из многих тысяч, никто не станет. Максимум — прошерстят по вокзальным кассам фамилию, а скорее, не станут делать и этого. Разбирать рукописные документы удовольствие ниже среднего, да и нет тут жесткого контроля через паспорт с фотографией, назовись хоть Иваном Ивановым, в доказательство — покажи справку со смазанным штампом, и поезжай спокойно хоть на край ойкумены.

Поэтому гэпэушники поступят умнее. Они спокойно подождут, когда «белоподкладочник с бабой» сам явится на границу. Погранпереходов в Европу не наберется и десятка, разослать по ним ориентировки — дело простое и привычное. То есть легальный выезд для нас закрыт наглухо. Нервы, хлопоты, огромные деньги, все, абсолютно все пошло прахом из-за одного жадного негодяя.

— Надо бы его пристрелить!

— Кого? — удивилась Саша. — Топтуна? Он за нами все еще идет?

— Профорга, с…ку!

— А слежка?

— Филера сейчас скинем, а вот дальше ума не приложу, что делать. Наверно опять к Бабелю на дачу, он хоть и сволочь, но сдать нас побоится. Подарок, опять же, для него имеется, — вспомнил я про картину. — Переждем пару дней, выправим левые справки, с ними доберемся до Минска. А уж там — прорвемся через границу лесами. Вот смеху у жолнежей будет, когда увидят наши паспорта с визой!

— По-другому никак? — мой притворный оптимизм совершенно не впечатлил Сашу.

— По-другому, — я задумался, — угнать бы самолет, жаль, пилотировать не умею, хотя… Добролет![150] Сашка, — лишь сверлящий затылок взгляд филера удержал меня от радостных объятий, — мы спасены! Помнишь, ты мне рекламу в газете показывала, про авиаперелеты Москва — Берлин?! Там еще писали, что на линию вышли новые восьмиместные самолеты Дорнье?

— Ты полагаешь…

— У чекистов посконно-плоскостное мышление! Они в жизни не додумаются аэропорт проверить, тем более после того, как прихватили нас на вокзале за заказом билетов.

— Так чего мы ждем?!

— Пролетку!

Как бы невзначай, лавируя между прохожих, мы сместились на край панели, ближе к мостовой. Свободный извозчик в Москве попадается нечасто, но минут через десять нам улыбнулась удача. Серебряный рубль лег в желтую от лошадиного пота и навоза ладонь:

— Уважаемый, правь к Праге, ну, которая нынче Моссельпром, — громко, в расчете на слух филера, распорядился я. — Да поживее!

— Там обеды вкусны, — поддержала меня Саша расхожей цитаткой Маяковского, — Пиво не мутно!

Через час, надежно избавившись от слежки и сменив двух лихачей, мы добрались до Ходынки.[151] Внешний вид главного аэропорта СССР меня изрядно напугал — он представлял собой набор разномастных избушек, стоящих в рядок между дорогой и полем. Единственное, что хоть как-то выдавало принадлежность места к авиации — низкая, смахивающая на мавзолей с окнами «башня» диспетчерской. Идея улететь из подобной деревни прямо за границу попахивала Босхом. Только вбитое 21-ым веком доверие к авиатранспорту удержало меня от немедленного разворота — на электричку до Братовщины, в нежданные гости к Бабелю или Кольцову.

К счастью, первое впечатление оказалось обманчивым. Несмотря на вечер, грохочущие винтами самолеты один за другим останавливались перед избушкой-терминалом, высаживая и принимая пассажиров. Персонал таскал туда-сюда багаж и мешки с почтой прямо по дороге, между припаркованных на обочине пролеток и автомобилей. Избушка-столовая манила запахом подгорелого постного масла. Командировочные и транзитники в немалом числе курили у бочки с водой, вкопанной перед крыльцом избушки-зала-ожиданий. А далеко в стороне, под светом ярких электрических фонарей, за гигантской кумачовой перетяжкой «Даешь аэровокзал к годовщине Великой Революции», спешно достаивалось новое, огромное здание из стекла и бетона.[152]

В избушку-кассу мы протолкались не без труда, желающих приобрести билеты в крохотный вестибюль набилось немало.

— Вот оно, — я торжествующе упер палец в прибитый прямо к бревнам стены перечень воздушных сообщений. — Компания «Дерилюфт», линия Москва — Смоленск — Каунас — Кенигсберг — Берлин, самолет Дорнье Меркур, ежедневно, вылет в семь утра! Транзитную визу, без сомнений, литовцы нам дадут на месте. Остановка в триэсэрии всего лишь одна, в Смоленске с девяти до десяти. Мы будем за границей раньше, чем спохватятся на Лубянке!

Счастье щерилось в тридцать два зуба недолго; через полчаса затянутая в строгий форменный костюм кассирша жестко приземлила наши надежды на землю:

— На ближайший Дерилюфт билетов нет!

Мое сердце пропустило удар, пересиливая отказывающий голос, я уточнил:

— Это который завтра с утра?!

— Да, все уже продано, — девушка даже не стала заглядывать в лежащие перед ней таблицы. — Могу предложить два места на среду, через неделю.

— Как жаль, кгх-кгх! — за притворным кашлем мне кое-как удалось скрыть поистине смертельное разочарование. — Неужели нет совсем никаких вариантов?

— Если хотите прокатиться непременно на самолете, летите до Ленинграда, а дальше на поезде, — несколько странно истолковала мое желания кассирша. — Хотя ночным скорым все равно выйдет удобнее. Или попробуйте через Минск, так даже быстрее, — она пробежалась остро очиненным карандашом по листам своих бумаг. — Вылет в тринадцать десять.

— Спасибо большое, подумаю, — отвалился я от окошечка.

Бледная, ошеломленная отказом, Саша молчала, в уголках ее глаз блестели слезы.

— Мы непременно прорвемся, — я стиснул в своих руках ее мертвенно-холодные ладони. — Уверен, выход есть, нам всего лишь надо его разыскать!

— Поедем к Бабелю? — смущенно улыбнулась Саша, стараясь не пустить по щекам мокрые дорожки.

— Погоди! Долететь до Минска, пока никто не спохватился, вообще-то идея вполне здравая. По крайней мере, оттуда на порядок легче выдвинуться в сторону границы. Или есть место получше?

Я метнулся к расписанию, пробежал по сточкам:

— Ташкент, Тифлис, Сталинабад, Иркутск, Риддер, хм, это где интересно, Сочи, так… а это что такое? Через Баку и Пехлеви в Тегеран?![153] Блюмкин, помнится, мне все уши прожужжал рассказами о своей героической роли в деле персидской революции. Советских спецов и чекистов там, конечно, болтается до хрена и более, но тем лучше, мы никого не удивим. Да и виза не нужна, насколько я понял Якова в свое время, приезжих без проблем регистрируют на месте.

— А как мы из Тегерана выберемся? — попробовала возразить Саша.

— Хоть на верблюдах до Залива! — отмахнулся я от вопроса. — Пойдем скорее, займем очередь кассу, только не к той девушке, что отказала с Дерилюфтом, а в соседнюю.

Продавать билеты до названного из осторожности Баку нам отказались, но совсем не по причине их отсутствия, а из-за банального незнания ситуации дальше Харькова. То есть линия недавно присоединенного к Добролету общества Укрвоздухпуть в природе однозначно существует, самолеты летают регулярно, но вот билеты все же необходимо приобретать на месте. Страшно недовольное лицо я изобразить перед кассиром не забыл, однако на самом деле изрядно обрадовался — чем больше бардака, тем лучше, главное выбраться из Москвы до того, как на Лубянке поймут — контра просочилась мимо загребущих лап.

Коротать время до вылета в толпе мы не рискнули; я поймал извозчика, и мы с Сашей, обнявшись, завалились спать в пролетке, под приванивающим навозом пологом. Полный сюрреализм — лошадь, хрумкающая в торбе овсом, ее погонщик, храпящий сидя на козлах, и тут же, в соседнем сарае, мат механиков, стук инструментов, взрыкивание моторов, временами, по прихоти капризного ветерка, толика масло-бензинового кумара.

С рассветом остановленные на ночь полеты возобновились, жестяной репродуктор принялся каждые десять-двадцать минут приглашать пассажиров на посадку. Наш борт подогнали к терминалу на удивление, минута в минуту по расписанию. Без четверти пять утра — с одной стороны, уже не темно, с другой — удобное прибытие в Харьков как раз к началу рабочего дня.

Новенький АНТ-9 за номером СССР-453 на примитивную этажерку походил очень слабо. Скорее, из-за огромных окон с легкомысленными занавесочками, он напомнил мне автобус Богдан, только с крыльями и хвостом. Изнутри, впрочем, сходство сразу пропало — пол, поднимающийся длинными ступеньками в сторону кабины пилотов, выпирающие тут и там металлические ребра силового каркаса, вместо мягких диванов — плетеные из камыша одноместные креселки, стоящие друг за другом, четыре с одной стороны салона, пять — с другой.

Отдельную радость доставил краткий инструктаж пилота: с мест не вставать, туалет в теории исправен, но в него не ходить, разве что будет совсем невмоготу, в багажное отделение не соваться ни при каких условиях, грозит катастрофой. Окон на высоте не открывать, и без того щелей полно. При взлете — следить за шасси, если колесо останется на земле или оторвется в воздухе, сообщить летчикам.[154] Ну и главное, в любой ситуации — не хлюздить, у нас на борту три превосходных импортных мотора «Райт», даже если один сдохнет — доберемся до ближайшего аэродрома на двух оставшихся. Саша от таких заявлений украдкой крестилась, да не она одна. Меня, наоборот, глодало запоздалое раскаяние — полетели бы мы весной в Ленинград на самолете, вместо проклятого поезда, — был бы цел и невредим смартфон.

Стартовали неуклюже, с отчетливым чавканьем вязнущих в грязи колес. Сам же по себе перелет прошел без тряски и болтанки, можно сказать комфортно, если, конечно, не обращать внимания на дьявольский грохот моторов и вонь выхлопа. Самолет скользил над землей невысоко и неторопливо, почти как автомобиль по шоссе. Внизу, от горизонта к горизонту, тянулось полотно железной дороги. Летчики, похоже, использовали его вместо компаса, высотомера, спидометра и прочих приборов. Промежуточная посадка в Орле прошла штатно, бортмеханик обежал со стремянкой самолет по кругу, поколдовал над двигателями, долил при помощи воронки и ведра бензин в запрятанные в крыльях баки. Пассажиры, в свою очередь, посетили местный туалет типа сортир. На перегоне до Харькова я, со скуки и пользуясь сном соседей, отковырял от креселка латунный шильдик «Merkur». Сомнительная память о побеге из Москвы.

Столица Украины[155] встретила нас жарой разгорающегося дня. До пассажиров нашего рейса никому не было дела — я напрасно тискал в кармане браунинг. Ближайший к выходу товарищ самостоятельно открыл дверь, все попрыгали на низко покошенную траву и пошли, чуть пошатываясь, к рубленной из кругляка трехэтажной башне диспетчерской.

Удача, между тем, не торопилась поворачиваться к нам лицом. Кассирная барышня, едва услышав про Баку, двинула вперед засыпанную лучшей в мире советской пудрой цыплячью грудку:

— У нас билеты только до Минеральных вод!

— Хорошо, — не стал спорить я. — Когда?

— Завтра! — Лаконичности барышни позавидовал бы сам царь Леонид.

— А сегодня?

— Все наши самолеты уже на маршрутах!

— Мда… спасибо!

— Всегда пожалуйста!

Интересно, за что она меня так невзлюбила? Критические дни? Парень бросил? Премии лишили? Хотя, нам бы ее проблемы… нет, конечно из Москвы мы выскочили удачно, спору нет. Билеты умудрились купить по Сашиному свидетельству о рождении, то есть на неизвестную Лукашенко фамилию. Но сложно ли опросить кассиров и пилотов аэропорта? Среди двух-трех сотен прошедших через них за сегодня пассажиров нам не затеряться никак. Когда по нашим следам полетят телеграммы? Сегодня? Завтра? А может быть, наряд уже ждет за ближайшей дверью? Я опустил руку на пистолет… нет, хватит параноить! ГПУ ни за что не выделит серьезных оперативных ресурсов ради простого контрика. Однако останавливаться на ночевку в Харькове все равно страшно.

Отослав Сашу в столовую добыть что-нибудь поесть, я вышел на аэродром — охраны тут нет и в помине. Смотреть, впрочем, тоже нечего. На поле из пассажирских всего один самолет, да и тот, судя по суете вокруг, неисправный.

Для очистки совести я подошел к авиатору, который неспешно стирал грязь с рук воняющей бензином ветошью:

— Простите великодушно, вы куда-нибудь сегодня летите?

— До Минвод, — слава лапласиану, авиатор не стал строить из цели великую военную тайну. — Как победим чертов шестой цилиндр, так сразу.

— Вот же удача! — сорвался я на радостный вскрик. — А билеты отчего не продают?

— Потому что дура, — спокойно и безнадежно махнул рукой авиатор. — Нет, мы конечно от графика уже на четыре часа опаздываем, но взять тебя можем.

— А двоих?

— Хоть пятерых! Всего три пассажира у нас, ежели они на поезд не сбежали. Ну, еще почты накидали много в багаж.

— Вы нас спасаете!

— Ты сперва подумай, — попробовал остановить мой напор авиатор, — может по чугунке-то оно проще будет? Ведь все равно, придется по дороге…

— Вы точно без меня не улетите? — я не стал дослушивать возражений.

— Точно… еще как точно, полчасика провозимся, никак не меньше.

— Так в кассу и передам!

Обратно, к Саше, я не шел, а летел: ветреная девка, она же удача, снова с нами!

Починка затянулась чуть дольше обещанного. Мы не только успели оформить билеты, но и наскоро перекусили густым, наваристым, совсем не московским борщом. Уж не знаю, когда на Украине Старого мира начался Голодомор, в Новом мире не заметно никаких его признаков либо предпосылок. Доступ в столовую совершенно свободный, очередь по меркам СССР заурядная, особой дороговизны то же не наблюдается. Совграждане вокруг не выглядят голодными, хлеб хоть и берегут, но с собой украдкой не тащат. Если так пойдет и дальше — можно смело записывать в свой актив несколько миллионов спасенных жизней. Страшные, непостижимые разумом цифры…

Неужели мне все же удалось изменить мир?

Неужели я провалился в прошлое не зря?!

Где-то на краю сознания мелькнула полная самодовольного пафоса мысль: «за такой результат и погибать нестрашно». Представилась могила на верхушке холма, огромный памятник, выбитая в благородном сером граните эпитафия с подробным перечислением заслуг. Так явно, что пришлось одернуть себя — отправляться на тот свет в прекрасный солнечный день, да на полный желудок, можно ли придумать что-то более аморальное? А еще… нужно твердо помнить — гештальт не закрыт. Пусть Голодомор развеялся мерзким туманом, пусть сорван Великий террор, на моей совести остается Вторая Мировая война. Предотвратить бойню, да еще без негативных побочных эффектов — ради этого стоит жить. И не просто так, а по заветам несостоявшегося «отца народов» — лучше и веселее.

Именно с этим простым человеческим желанием я поднялся по короткой приставной лесенке в салон самолета. Огляделся по сторонам, и невольно улыбнулся: «dreams come true!» Кресла мягкие! Конечно не как диваны Аэрбаса или Боинга, но что-то типа толстых перовых подушек на плетеных креселках все же имелось. Вдобавок, все что можно и нельзя, оказалось обшито для звукоизоляции войлоком, а поверх него, для красоты, плотной узорчатой тканью.[156] На полу, вообще, чудо чудное — красная ковровая дорожка с высоким ворсом. Шедевр удобства и комфорта, особенно в сравнении с аскетичным до схимы АНТ-9. Интерьер портила всего лишь одна единственная деталь: длинная, густо изляпанная черным маслом лестница, уложенная бортмехаником вдоль прохода.

В полной уверенности иностранного происхождения машины, я поинтересовался у пилота:

— Это у вас Дорнье или Юнкерс?

— Наш самолет, советский, — с гордостью ответил тот. — Калинин пятый!

— Надо же! — искренне восхитился я. — Так хорошо сделали!

— Для кого хорошо, — недовольно буркнул устроившийся на свободном месте бортмеханик. — А для кого и не очень.

Раскрывать подробности он не стал; да я и не интересовался — недостаток, если сильно постараться, можно отыскать в любом сложном механизме.

Взлетели мы подозрительно легко, с короткого разбега, даром что мотор на этой модели всего один. Сделали зачем-то круг над Харьковом и неторопливо попилили вдоль рельсов прямо в сторону полуденного солнца. Саша полностью отошла от страхов первого полета и теперь не отрывалась от окна. Меня же быстро сморили размеренная вибрация и качка, проснулся только при посадке. Ждал Луганск или Донецк — оказалась какая-то Лозовая, меньше часа лета от республиканской столицы. Местные наземные службы, представленные вооруженным берданкой сторожем дощатого сарая, на наш борт не обратили ни малейшего внимания. Зато механик без лишних слов вытащил лестницу и полез копаться в двигателе, то и дело обжигаясь и матюкаясь. Покрутил какие-то гайки, почистил свечи, долил масло. Хлопнул жестянкой капота, махнул рукой, чтобы любопытные, типа меня, живее лезли обратно в салон.

Снова взлетели, я уж думал — теперь-то непременно дотянем до самого Ростова. И ошибся — минут через сорок мы резко пошли на посадку под натужное чихание мотора. Да не на аэродроме, а прямо посередь случайно подвернувшегося покоса. Кочки неподготовленной полосы едва не вытряхнули нас с Сашей из кресел.

— Все, дальше пешком?! — кипя и негодуя, я напал на бортмеханика. — Спасибо, что не убили!

— Чепуха, — небрежно отмахнулся грязной рукой тот. — Первый раз, что ли?[157]

Так дело и пошло. Час летим — полчаса чинимся, остается лишь позавидовать нашим несостоявшимся попутчикам, которые предпочли самолету поезд. В круговерти взлетов и посадок до ночи добраться в Минеральные Воды не успели; закат застал нас у станции Тихорецкая. Ничуть не расстроившись задержкой, пилот назначил наш следующий вылет на четыре утра, попросил не опаздывать, а еще лучше — прийти за час. Обидно, но ничего не поделать, в темноте авиация тридцатых не летает принципиально. Ситуация для Укрвоздухпути явно штатная — редкий К-5 долетит за день из Харькова до Минвод. Начальник аэродрома, товарищ Гусев, лично отвез нас на телеге в городок — устраиваться на ночлег к извозчику со звучной фамилией Освальд. Жаль, имя у него не Ли Харви, а просто Ося… на этой мысли дремота, похоже, окончательно сморила мой организм.


Проснулся оттого, что Саша трясла меня за плечо:

— Идет кто-то!

— Давно пора, — стряхивая сумбур воспоминаний вчерашнего дня, я потянулся, в охотку, широко, с хрустом суставов. — Кого там несет?

— А ты посмотри!

Вспомнив про наш шаткий статус, я поспешно вскочил на ноги. Нащупал в кармане пистолет, и даже успел сделать несколько шагов к калитке, когда она широко распахнулась — на службу шествовал товарищ Гусев собственной персоной. Его вялый, вываленный из пиджака живот раскачивался на ходу, как флаг капитуляции в безветренный день. Слева и на шаг позади, как положено порядочной спутнице жизни, семенила с блестящим бидоном в руке грузная тетка в раздражающе пестром сарафане.

— Ну, и где же обещанный вами вылет?! — я начал ругаться с ходу, вместо вместо приветствия.

— Механики и пилоты возились до полночи, устали сильно, — обезоруживающе развел руками начальник. — Вы уж извините, так неудобно получилось. Через часик они проснутся, сразу и полетите.

Улыбка товарища Гусева была такой искренней и доброй, что весь мой немалый запал злости удивительным образом развеялся без следа. И то правда, несколько часов нас не спасут и не погубят.

— У нас с вчора залишилися сладки пироги, — окончательно примирила меня со срывом сроков супруга начальника. — Молочко вот ще, — она приподняла в руке бидон, — парное!

— Спасибо вам, — Саша все решила за меня. — С удовольствием!

Завтрак вышел очень к месту — кроме сэкономленного на беспризорниках хлеба, мы ничего не ели с прошлого утра. В качестве бартера пришлось пересказать хозяевам стопятьсот свежих московских сплетен, этого добра мне не жалко, а Саше так и вовсе в удовольствие. Тем временем, аэродром за окошечком начальственного кабинета потихоньку оживал. Подтянулись механики, пилоты, вылез из какой-то подворотни пугавший нас ночью красноармеец. Я предвкушал скорое продолжение путешествия, однако беда пришла откуда не ждали. За воротами требовательно загудел клаксон автомобиля, а чуть погодя, навстречу выметнувшемуся из домика товарищу Гусеву, на поле резво выкатил похожий на большую черную лоханку автомобиль.

Беседа начальника аэродрома с единственным сановным пассажиром вышла недолгой — товарищ Гусев вернулся к нам с поникшей седой головой:

— Приехал персек нашего горкома…

— В Москву собрался, — догадался я. — Смелый он у вас, самолетами-то летать.

— Нет, в Харьков… срочно, а у нас только один аэроплан готов.

— А как же билеты, расписание? — расстроился я, ругаться с теми, кто так любезно поделился едой, у меня недостало наглости: — И куда же нам теперь податься?

— Да на кой вам сдалась эта шайтан-машина, прости господи! — несказанно обрадовался моему спокойствию товарищ Гусев. — До Минеральных Вод добираться по чугунке куда как с добром! И время самое подходящее, как раз через час мимо нас поезд пойдет из Новороссийска в Баку, на нем прекрасно до своего минводовского курорта доедете. Письмо начальнику станции напишу, по нему за билеты не возьмут ни одной копеечки!

«Баку!» — я с трудом удержался, чтобы не воскликнуть вслух, незачем кому-то знать нашу реальную цель. «Вот удача!». Перелета из Харькова вполне хватило для понимания — на поезде по окраинам СССР передвигаться быстрее, безопаснее и, надеюсь, комфортнее.

— Ежели так, то пожалуй, — согласился я с притворной неохотой.

— Сей же час! — товарищ Гусев ловко перетек за свой служебный стол. — У меня и бланк специальный на такой случай имеется!

Интересно, этот чертов Укрвоздухпуть вообще до Минвод когда-нибудь долетает, или тут принято всех на поезд пересаживать?[158]

* * *

Билеты на поезд по письму товарища Гусева начальник железнодорожной станции выдать согласился без малейших колебаний и вопросов. Но с одним «маленьким» нюансом: «размещайтесь… если найдете место, а лучше подождите московского скорого, он будет через два дня». Поначалу я не испугался — в отсутствии скрупулезной автоматической системы продаж, в поездах просто обязан существовать какой-то запас свободных мест. За красивые глаза их не отдадут, но разве сложно коррумпировать одного из кондукторов?

Реальность, как обычно, превзошла самые мрачные прогнозы. В составе обнаружился всего один вагон второго класса. Все остальные — жесткие общие, с лавками, плотно забитыми жаркой вонью сто лет немытых тел, едким махорочным дымом, нелепыми узлами, квохчущими курицами, истошно орущим детьми и прочими чудесами сурового советского быта. Втиснуться можно, в конце концов, в иных московских трамваях еще теснее. Не заразиться какой-нибудь заразой[159] за двое суток пути со всеми остановками, или просто не сойти с ума от бесконечной шумной суеты, — mission impossible!

Вагон второго класса порадовал… отсутствием кондуктора. Его попросту не было, совсем и напрочь. Оставалось одно — теснить уже имеющихся пассажиров. За первой дверью нас ждала многоженная и многодетная семья местного Абдуллы, за второй кутили чинуши немалого ранга, третью просто никто не открыл. Четвертая внушила осторожную надежду — два парня, две девушки, на вид — студенты или свежеиспеченные инженеры.

— Не найдется ли у вас местечка свободного… — начал я, и осекся.

Шаблон, составленный в стиле «заплачу за уголок сколько скажете и даже больше», в данном случае вызовет в лучшем случае смех, в худшем — агрессию или презрение. Хотя без последнего все равно не обошлось:

— Закройте дверь, господин хороший, — не дал мне продолжить уговоры старший из компании, парень лет тридцати с белым сабельным шрамом по загорелой щеке.

— Интеллигентам не подаем, — тряхнула копной пепельных волос толстушка с крупными, неистово голубыми глазами.

— Вообще-то электротехник, — невпопад обиделся я. — С чего в интеллигенты записали?

— Ты бы ярлык носил на шляпе, что электротехник, — уже без особой желчи в голосе заметил старший парень. — А то я уж думал, ты из контры, больно уж вид у тебя скверный.

— Без пяти минут партийный, — для того, чтобы поставить на место купейного заводилу, я вытащил из кармана пиджака кандидатскую карточку, махнул ей в воздухе. — Кстати, в Москве многие шляпы носят, хоть товарища Рыкова в пример возьмите. Когда он контрой успел стать?!

— Пойдем, Леш, — вмешалась Саша. — Нам тут не рады.

— Категорически не рады, — согласился я с женой. — Счастливо оставаться!

Мы успели отойти на пару шагов, когда в спину донеслось на несколько голосов:

— Погодите, погодите!

— Стойте, да стойте же!

— Ребята, мы же потеснимся? — особо старалась голубоглазая толстушка.

— Точно не помешаем? — на всякий случай уточнил я.

— Уж заваливайте скорее, — отрубил сомнения старший. — Неужто мы нелюди какие?

Вот она, партийная магия! Кто бы мог подумать, что из кандидатской карточки, сохраненной благодаря рекомендации подлеца Лукашенко, выйдет хоть какая-то практическая польза? На вид — идиотский кусочек красного картона, даже без фотографии. Зато каков эффект! Озлобленные на весь мир чудовища мигом обратились улыбчивыми и дружелюбными молодыми людьми. Не слушая возражений, а вернее, упирая на скорую порчу продуктов от жары, они потащили нас за свой стол, подкрепиться домашним салом, пышным, совсем не московским белым хлебом и чудесным, чистым как слеза самогоном. Под него и перезнакомились.

Парень со шрамом, Иван, оказался ровесником века. Биография незатейлива — из казаков, начал гражданскую за зеленых. Раненый попал в плен, в госпитале «изучал Маркса, сгоняя тараканов с его страниц», перековался — успел повоевать за красных, а затем протиснуться в ряды ВКП(б). Младший, Микола, чувственный, тонкокостный юноша — коренной новороссиец, единственный сын счетовода с цементного завода. Девушки-комсомолки оказались сестрами, пусть не родными, а двоюродными. Обе изрядные болтушки, но при этом внешне — абсолютно непохожие друг на друга. Супруга Ивана, «резкая как „нате!“»[160] голубоглазая пышка Лариса и Рита, подруга Миколы, стройная тихоня с роскошными черными волосами, широко рассыпавшимися по плечам свободными, чуть вьющимися прядями.

Насчет студенчества я немного ошибся, ребята оказались выходцами из нарождающейся пролетарской элиты. Девушки работали на стройке Новороссийской ГРЭС нормировщицами, Иван — бригадиром арматурщиков, Микола — младшим экономистом. После успешного пуска электростанции[161] решили все вместе сорваться из тесного Новороссийска в огромный, стремительно прирастающий нефтепромом Баку. Без разведки и приглашений, просто увидели плакат и поехали… искать приключений. Любый слухи о новой, лучшей жизни они ловили жадно, меня тут же распотрошили на предмет реалий столичного Электрозавода. Зарплаты, условия жизни в общаге, стоимость съема комнаты, возможность получить образование, короче говоря, выпытали все что можно и нельзя, вплоть до размеров столовских порций и цен на трамвай.

Быстренько посовещались на предмет разворота в сторону советского default city и, неожиданно для меня, решительно отказались от идеи: тут, на южной окраине бывшей империи, с жильем сильно попроще, да и жизнь выходит ощутимо сытнее. Оказывается, на Северном Кавказе не видели ничего похожего на голод, накрывший Москву и Ленинград прошлой зимой. Ребята даже не могли представить, каково это, на тринадцатом году революции получать весовые кусочки хлеба по карточкам.[162]

Следующем разрывом шаблона стала авиация. Узнав, что мы добирались до Тихорецка на самолете, и первоначально хотели так попасть в сам Баку, Микола поменялся в лице:

— Как, просто купили билеты и полетели? И мы так же могли?!

— Скорее всего, — состорожничал я, помня ненавязчивый сервис Укрвоздухпути.

— Ребята, ребята, а давайте в Минводах сойдем, да на самолет пересядем? — с горячечной убежденностью принялся убеждать своих друзей Микола. — Всю жизнь мечтал летать! Ну что нам стоит?

Поддержки коллектива не снискал; девушки откровенно побаивались, Иван ленился двигаться хоть куда-нибудь из уютного купе. Мы с Сашей, тем более, не горели желанием лишний раз мыкаться по полевым аэродромам. Расстройство парня оказалось так искренне и велико, что мне стало его жаль:

— Хочешь, нарисую штуку, на которой ты сможешь летать сам, без всякого самолета?

— Планер? — вспыхнул и тут же погас Микола. — Да я целый год в нашу планерную школу ходил! Всю зиму чертов планер клеили да шкурили, с весны запускали лыжей по земле в полнатяга с резинового шнура, учились балансу. Лишь однажды свезло, сподобился… поднялся над землей аж на целую сажень!

— Так мало? — удивилась Саша. — Знакомый пилот как-то хвастался, они в Крыму чуть не по часу парят.

— То в Крыму, — Микола непритворно хлюпнул носом. — Там та-а-а-кие потоки! А у нас… короче, разбили мы наш планер, да так, что и чинить стало вовсе нечего.

— Хорош унывать, — перехватил я нить беседы. — Листок бумаги найдете? Буржуи в июльском Popular Science опубликовали лекала параплана — потрясающего летательного аппарата из одного лишь парашютного шелка и веревок. Эдакое здоровенное крыло из ткани. Ни дюраля в нем нет, ни фанеры, ни педалей всяких, а на пару сотен метров в небо подняться — как нечего делать. И никакая гора не нужна, по крайней мере по первости, вполне достаточно буксировки за автомобилем или паровым катером.

— Это что же, самолет можно просто взять и сшить? — округлила глаза тихоня Рита. — Как платье?!

— Именно! — смело подтвердил я.

Зря что ли мотался из турецкой Анталии в Oлюдeнизoм еще там, в старом мире 21-го века? Два раза платил инструктору за спуск на параплане с верхушки горы Бадабаг вниз, над красными черепичными крышами городка, в голубую лагуну? Потом торговался, не хотел сто лир платить за фотографии, но все ж не устоял и купил. Жаль, смартфон разбит, не срисовать систему с веревочных тяг. Но ведь в памяти хоть что-то, да осталось!

— Сшить… — вторил подруге Микола. — Как это?

— Зингером и руками, — я покрутил в воздухе ладони. — В журнале специально указали, что по точным лекалам шитье не должно вызвать затруднений у среднего американца. Неужели вы по эскизу не сдюжите?

— Где же мне столько шелка-то найти? — с горьким скепсисом пробормотал Микола.

Но я видел, потухший интерес к жизни снова начал разгораться в его карих, широко распахнутых на мир глазах.

— Не обязательно шелк, — Чем же еще можно заменить синтетику 21-го века? — Сгодится любая легкая, прочная, не пропускающая воздух ткань.

— А перкаль[163] подойдет?

— Самолетная? — задумался я. — Надо пробовать.

Пока энтузиаст авиации осознавал перспективы, его подруга, отбросив робость, кинулась копаться в своих узелках, и скоро протянула мне кокетливый девичий блокнотик:

— Только пожалуйста, — попросила она, мило порозовев, — не заглядывай на исписанные листки!

— Клянусь, — я шутливо выбросил вверх сжатую в кулак правую руку.[164] — С конца начнем рисовать, уверен, так нам хватит листочков!

В самом деле, почему бы параплану, то есть идее двухслойного крыла с надуваемыми ребрами жесткости, не появиться в тридцатых?![165] Ничего категорически недоступного технологиям я не вижу, то есть, конечно, соорудить нужную для старта «с ног» конструкцию ребята не смогут, но буксируемый за автомобилем или катером вариант у них получиться просто обязан.

Вооружившись химическим карандашом, я принялся прорисовывать и прописывать все, что помнил о парапланах. Основное внимание уделял вопросам прочности и безопасности — в конструкции наверняка найдется куча неочевидных хитростей, доходить до которых ребятам придется исключительно своим собственным умом. Отдельного разбора заслужили модная эллипсоидная форма, профиль поперечного сечения, ячеистая структура, четыре ряда строп, управление, сведенное на рукоятки через блоки и рычаги. В итоге — получилось на удивление немало. То есть листочков хватило, но впритык.

Дальше началось дружное обсуждение блестящих перспектив нового способа парения. Начали с малого — флотских наблюдателей, затем девушки переключились на переброску через границу разведчиков и пачек газет «Правда», а чуть позже, к концу литровки самогона, парни добрались до армий парапланеристов, истребляющих врагов с высоты птичего полета меткими выстрелами из трехлинеек. Я было пытался возражать, взывать к здравому смыслу, однако не преуспел, а скоро понял: ребята прекрасно осознают ирреальность собственных слов… но иногда так хочется помечтать! Заканчивали ньювасюковщину при свече; девушки к этому времени уже спали, кто где, не разворачивая набитых тяжелым прелым хлопком матрасов. Нам с Иваном и Миколой оставалось только последовать их примеру.

В Минеральные Воды состав прибыл далеко заполночь. Вместо положенного расписанием часа стояли долго, до самого рассвета. Презрев свой и чужой сон, торговцы расхваливали товары, собачились между собой пассажиры общих вагонов, путейцы стучали молотками по неведомым железкам. Недовольно пыхал паром локомотив. Наконец тронулись; я с облегчением устроился поудобнее, планируя подремать под стук колес как минимум до обеда, да свалилась новая напасть: проснувшийся ни свет ни заря Иван настойчиво потащил меня в коридор «покурить».

— Тебе не кажется, что местные что-то знают? — спросил он, едва я вылез за порог купе. — Посмотри, половина мест свободна. Я уж в общий вагон сходил, посмотрел, давки тоже не заметно.

Действительно, три или четыре купейных двери оказались распахнуты настежь.

— Неужели никому в Баку не надо? — предположил я, и сам не поверил своим словам.

— У тебя оружие есть? — подстегнул градус паранойи Иван.

— Как сказать…

Я вытащил из кармана пиджака браунинг.

— Только застрелиться! — Иван едва не сплюнул от досады.

— Воевать не собирался.

Вместо слов Иван откинул полу френча, продемонстрировав торчащую из-за пояса рукоятку маузера.

— Серьезная машина! — уважительно цокнул я языком. — Всегда мечтал такой завести, да не поймут нынче в Москве эдакого авангардизма.

— Уж сколько лет не расстаюсь, почитай с самой войны, — скривился подозрительно побелевшим шрамом Иван. — Ладно, ты уж девчонкам нашим пока ничего не говори, авось пронесет. Но уж сам-то не спи!

— Можешь расчитывать, — проникся серьезностью момента я. — С десяти шагов промаха в карту не дам. А коли дальше… уж извини.

Иван одобрительно хмыкнул и потянулся в карман, за газетой. Отнюдь не читать — оторвав полоску бумаги, он ловко свернул из нее узкий длинный кулечек, заспал в него из кисета махорку, плотно притоптал пальцем, поджег, затем жадно втянул в себя густой сизый дым. Я привычно отшатнулся в наветренной стороне выставленного на лето окна. Говорить вроде как не о чем, спать нельзя, мысли — одна дурнее другой, за окном, до самого горизонта, бескрайняя, выгоревшая на солнце степь. А поверх всего сущего, как высший трансцендентный слой бытия, гипнотическое, неторопливое чух-чух колес по стыкам рельсов.

Кажется, мне все же удалось задремать стоя, так что я едва не свалился от звука паровозного гудка.

— Уж скоро станция, — Иван щелчком отправил в окно остатки неизвестно какой по счету козьей ножки.

И правда, разнотравье незаметно сменили квадраты полей, за ними на пологий склон высыпались коробочки очередного села. Состав начал притормаживать и скоро остановился около вокзальной избы. «Поселок имени Сталина»,[166] — передернулся я, заметив выведенное кроваво-алой краской название станции. Перевел взгляд чуть вперед, к вставшему под наливную колонку паровоза — вздрогнул еще раз, по настоящему, с судорожным стискиванием браунинга в кармане: нас встречали два десятка красноармейцев.

Лишь убедившись в полном отсутствии интереса к нашему вагону у «комитета по встрече», я опомнился от испуга, и тихо пробормотал сам себе:

— Многовато будет, на одного-то контрика.

Иван моими фобиями не страдал, поэтому сложных путей не искал. Опрометью заскочил в купе за картузом, бегом просквозил по коридору в открытый тамбур, не размениваясь на ступеньки спрыгнул с подножки на насыпь, а вот к командиру отряда — подошел с неспешностью солидного, имеющего вес товарища. Разговора за шумом льющейся в утробу локомотива воды я расслышать не сумел, и уже думал выйти полюбопытствовать, когда улыбающийся во все оставшиеся зубы Иван направился назад.

Поравнявшись с моей высунутой из окна головой, он махнул рукой вперед:

— Чертовы горцы… опять за старое взялись![167]

— Это что, — напрягся я. — Неужели поезд дальше не пойдет?

— Отчего же, — Иван удивленно посмотрел на меня, должно быть, я и самом деле выглядел потешно в своем страхе от задержки. — Как бойцы погрузятся, так и отправимся.

— Они к нам в охрану приставлены! — наконец-то догадался я. — А справятся, если что?

— Обязательно! — Иван снова махнул рукой, уже более предметно: — Сам погляди! Так уж точно, от любой банды отобьемся.

Только теперь я обратил внимание на поднявшуюся суету: часть красноармейцев забралась на тендер и, вооружившись веревками, сноровисто тягала наверх тупорылую тушку «Максима». Остальные — дружно подталкивали смертоубийственный механизм снизу.

— Весело тут у вас…

— С таким-то прикрытием? — Иван не заметил скрытого подтекста в моих слова про веселье. — Наоборот, скучно!

— А вдруг большая банда?

— Все равно, — уверенно отмахнулся от моих наивных вопросов Иван. — Супротив максимки никто не сунется. Разве что с пушкой, да откуда ей взяться у бандитов?!

— И то правда, — глупо спорить с бывалым воякой. — Поднимайся, хоть подремлем чуток под защитой непобедимой и легендарной!

— Сперва до бойцов схожу, четверо в тендер не полезли, у нас на тамбурной площадке разместились, — подозрительно усложнил дело Иван. — Расспрошу их, что да как. А ты уж будь добр, свою пукалку далеко не прячь, покарауль девушек в купе!

В логике ему не откажешь. Оставлять спящих ребят одних нельзя, будить раньше времени — жалко. Так из всех забав мне осталась одна — пялиться в окно на ландшафт, да читать попутные указатели. Последних, кстати сказать, оказалось на удивление много. Едва выйдя со станции, наш поезд переполз по мосту речку Малку, следом за ней, через каких-то полчаса, перемахнул подозрительно узкий Терек и неспешно, делая не более тридцати километров в час, покатился вдоль его русла.

Островки леса сменялись холмами, возделанные клочки полей — жухлой травой. В районе Эльхотовских ворот зашевелились Михайло и девушки. Пока они привели себя в порядок, пока устроили обед из купленной в Беслане снеди — состав добрался до Назрани. Вернувшийся от красноармейцев Иван то и дело бросал за окно тревожные взгляды, но с каждым километром все больше и больше веселел. А после Грозного, в котором наш вагон снова плотно забили пассажиры, вовсе успокоился.

Настолько, что поделился перед всеми секретом:

— Красноармейцы, что нас охраняют, давно уж мне шепнули — самое рисковое место было после Назрани. Теперь уж спокойно, а в рабпоселке Калинина[168] они вообще сойдут, встречного для охраны ждать.

— Этот рабпоселок, он далеко? — поинтересовалась Саша.

В ответ, как нарочно, захлопали выстрелы. Иван вскочил, определяя источник угрозы и, после секундного колебания, кинулся в коридор, вытаскивая на ходу маузер. Припал у окна, уперев магазин в раму, повел дулом и разочарованно буркнул:

— В лесу запрятались, с…ки!

Я пристроился рядом, выставив свой коротыш. Поезд шел вдоль скошенного луга, заросший густым лесом склон холма начинался не ближе, чем метрах в двухста.

— Твой маузер поможет не больше браунинга, — поддел я Ивана. — Только патроны пожжешь без толка.

Громкой длинной очередью отработал с тендера пулемет, вслед за ним, с площадки открытого тамбура, открыли беспорядочную пальбу красноармейцы.

— «На каждый вопрос есть четкий ответ: у нас есть „Максим“, у них его нет».[169] — довольно осклабился Иван, опять примериваясь к прицелу. — Пусть только сунутся грабить!

В этот момент, прямо на моих глазах, бандитская пуля вывернула щепой наружную стенку вагона и ушла в соседнее купе. Тонко, жалобно заверещал кто-то из многочисленного байского семейства. Черт возьми, эти горцы никакие не грабители, а самые настоящие террористы. Им «соваться» к нам незачем. Мы, в жалких коробочках вагонов, уже у них как на ладони!

— Валим назад. Быстрее!

— Нахрена? — возразил Иван, не отрываясь от своей железной игрушки.

— Тут все равно стрелять не в кого, посмотрим с другой стороны.

Хитрость помогла. Иван в запале успел забыть, что там — степь и поля на много верст вокруг, поэтому, сочно выматерившись, бросился обратно. А пока он примеривался половчее высадить стекло, не засыпав осколками девушек, я захлопнул дверь и подтянул к ней ближайший скрученный матрас.

Затем, быстро оглядев напуганный коллектив, распорядился, тыкая пальцем в следующий набитый хлопком мешок:

— Михайло, аккуратно, не разворачивая, давай мне эту штуку!

— Зачем?! — оторопел младший экономист.

— За шкафом, идиот! — сорвался я на крик. — Затем, бл…ть!

Нешуточный тычок подруги придал ускорение сыну счетовода — в мои руки попал второй валик. Примерившись, я вогнал его под нижнюю полку, закрывая от пуль еще один клочок пространства.

Характерный треск, в сочетании с вскрывшаяся клочьями войлока и фанеры перегородкой наконец-то показали Ивану основную проблему.

— Прошила навылет! — пораженно вскрикнул он, отшатываясь от несчастного окна.

— Петь! Петька!!! — вторил ему нечеловеческий вопль из соседнего купе. — Боже, помилуй!!!

Когда проблема прояснилась, движения Ивана обрели неожиданную быстроту и точность. Единым слитным рывком он запрыгнул на столик, перехватил третий, все еще лежащий верхней полки матрас, и тут же переправил его к дверям — как раз в нужное место.

— Всем лечь на пол! Голов не поднимать! — скомандовал он, возвращая себе статус боевого лидера.

Я тем временем втискивал последнее хлопковое чудо под вторую нижнюю полку, завершая неуклюжую баррикаду.

— Все равно пробьет, — скептически оценил Иван итог.

— Хоть шанс, — не стал спорить я, прессуя девушек на условно-защищенном пятачке. — Теснее прижимайтесь к полу! Голову прикрывайте руками!

По всему вагону звенели осколки стекол, матерились от бессильной ярости мужики, голосили бабы, визжали дети. Одна за другой добавлялись дырки в стенах и парусине потолка. «Максим» лупил с паровозного тендера одной бесконечной очередью, впрочем, на интенсивность нашего обстрела данный факт не влиял ни капли.

— Проклятье, — прошипел сквозь зубы Иван. — Наши стреляют, а мы лежим как сельди в жестянке.

— Некоторые селедочки очень ничего, — я погладил кстати попавшее под руку бедро Александры. — Так что, парни, не теряемся, пользуемся моментом!

— Но-но, — ответила щипком Саша. — Нашел время приставать!

— Героизм полезен в тяжелые времена, — поучительно заметил я. — Но мы живем в эпоху отчаяния, которой приличествует хорошее чувство юмора.

Жалобно звякнувший чайник снесло со стола пулей, но не прямо к окну, а почему-то вбок, наискосок по ходу движения.

— Скоро выскочим! — ободрил я ребят. — А тебе, Иван, пора бы переползти к середке ближе…

Хорошая идея опоздала.

— Оу!!! — дурным голосом взвыл Иван.

Попытался подняться, и тут же упал, скрючившись в попытке добраться до ноги. Рана, нанесенная прошившей несколько перегородок пулей, выглядела поистине жутко: чуть выше колена, во все стороны рваная, с торчащими из мяса щепками костей и целым фонтаном ярко-алой крови.

— Пиз…ц! — оторопел я.

— Ванечка! Родненький! — заблажила супруга Ивана, зачем-то пытаясь обнять мужа.

— Держи его! — оборвала мой ступор Саша.

Не обращая внимания на залившую пол кровь, она перекатилась поближе и запустила пальцы прямо внутрь раны.

— Бл…я-я-я! — Иван попробовал дернуться, но я уже навалился сверху на его ноги, фиксируя их в одном положении.

— Мишка, доставай ремень, — продолжила командовать Александра, что-то нащупывая в глубине разорванного тела. — Делай жгут. А ты, — она повернулась в мою сторону, — снимай рубаху. Кажется, я поймала артерию.

Наложение жгута и повязки оказалось непростым квестом. Бледный как бумажный лист Иван страшно скрипел зубами, матерился и норовил вырыться. А стоило на секунду отвлечься — дотянулся до маузера и наставил дрожащее дуло в сторону моего лба:

— Оставь меня! Как человека прошу!

— Кровь остановили, — возразил я. — Чуток потерпи, немного дотянем…

— Калекой мыкаться не стану!

Не сильно задумываясь, я резко ударил по сжимающей пистолет руке. В лицо хлопнул оглушающий выстрел, глаза засыпало пороховой сажей, но чертова пушка все же вылетела из ослабевших пальцев.

— Психический! — мотнула головой Саша, не отвлекаясь от приматывания к ране оторванных от Михайловской толстовки рукавов.

Струйка холодного пота потянулась между моих лопаток: «а он не шутил!» Вслух же только рявкнул: — А ну, боец, живо взял себя в руки! Твоя жизнь нужна мировой революции!

Помогло. Или, скорее, сказалась потеря крови. Иван бессильно привалился к нижней полке, а я, наконец-то, смог добраться до окна. Состав явно притормаживал, и меня это страшно беспокоило.

Хватило одного взгляда:

— Станция видна! Вырвались!

— Водки налей, — не дала мне отвлечься Александра. — Надо его хоть как-то обезболить.

Я сорвал сургуч с горлышка оставленной на вечер казенки, набулькал до краев стакан.

— Держи.

— Врача, врача, врача! — рыдала супруга Ивана.

— Попробую.

Отвалил от дверей сымпровизированную баррикаду, почесал затылок, разглядывая две рваные дырки как раз напротив нашего лежбища. Впору истерить, однако перегруженный эмоциями мозг решил принимать происходящее вокруг не иначе как компьютерный шутер. С нечеловеческим спокойствием я увернулся от мечущейся по коридору тетки с выдранной скулой, перешагнул через залитого кровью и дерьмом, но еще дергающего в агонии ногами красноармейца. Заглянул к соседям, отметил ревущих над телом матери детей. Слепая случайность не щадила никого, верно, две трети пассажиров так или иначе попали под бандитские пули.

— Саша, пойдем, — вернулся я в купе. — Нынче в вагоне самый главный врач — это ты.

Следующие несколько часов прошли в кровавом аду. Саша перевязывала, я держал, успокаивал, поил всех, и раненых, и родственников, и просто попутчиков. Сперва водкой, потом лауданумом,[170] который местный фельдшер притащили из станционного медпункта. Если раскинуть на весь поезд — то мы отделались легко. Десяток убитых, полсотни раненных. Почти все — из нашего купейного. В общие вагоны, где ехало много местных, террористы не стреляли. По этой же причине, вероятно, не пустили состав под откос.

К полуночи единственный на весь поселок Калинина врач прооперировал Ивана, из выживших, он оказался одним из самых тяжелых. Саша ассистировала, в дикой антисанитарии, при свете керосинок, но все равно, относительно успешно. То есть ногу наш новый товарищ, конечно, потерял, зато жизнь — сохранил. Попутно я постарался выбить из головы Ивана заскок про калек. Никуда жена от одноногого не сбежит, а и сбежит — так сама дура; советские бабы, после мясорубки Великой да Гражданской, не особо разборчивы до полного набора конечностей. Был бы на месте «главный» орган, остальное — приложится.

Весь следующий день мы отмывались и стирались в позаимствованной со скотопоийлки колоде, каждую минуту оглядываясь, как бы злосчастный поезд не укатил в Баку без нас. Со стороны Грозного движение встало напрочь, оборвалась телеграфная связь. Пошли слухи, один страшнее другого. Гарнизон поселка — целая рота, усиленная парой кургузых пушчонок, — ощетинился обороной на станции. Туда же перебрался импровизированный госпиталь и местный партактив с семьями. Наш состав стоял, как пришел, на главном пути, все ждали распоряжений начальства по замене паровоза. Тот, что тащил состав от Новороссийска, горцы расколотили на изумление качественно, до поселка мы докатились скорее по инерции, чем на локомотивной тяге. Скорее всего, у бандитов против «максимки» нашелся свой пулемет, и надо признать большой удачей, что купейный вагон не стал его основной целью.

Ближе к утру какой-то высокий железнодорожный чин сообразил загнать встречный эшелон цистерн в тупик, а освободившийся паровоз отдать начавшим звереть пассажирам. Мы тепло распрощались с решившими возвращаться в Новороссийск ребятами, девчата чуток всплакнули. А потом мы вселились в общий вагон — иного выбора не осталось. Теснота еще хуже, чем на старте с Тихорецкой, смрад сильнее, ругань и крики детей — страшнее. Настоящая пытка, даже соловецкий этап мне дался куда как легче.

Похожий на средневековую крепость вокзал Баку мы встречали на подножке, в нетерпении, так, верно, мечтали ступить с борта Мейфлауэра на землю Нового Света пуритане из Плимута. После полутора суток в душегубке, без нормальной еды и сна, в сердце стучала одна единственная на двоих мечта — добраться до ванны с чистой водой, выскоблить из кожи и волос пот, гряз, насекомых. А после — уснуть на чистом белье. И пусть все ГПУ подождет!

7. Персидские сказки

Ближний восток, лето 1931 года (год и месяц с р.н.м.)

Проклятое, отвратительное Солнце! Как злобно оно жарило нас в поезде! И вот опять взялось за старое. Я подтянул двуспальное шелковое одеяло вверх, закрывая Сашино лицо; пусть яркие лучи сколько угодно пятнают волосы, те, что волной растеклись по хрустком снегу полотняной наволоки. Сам зарылся в подушку рядом — урвать еще хоть часик полудремы.

Шестое утро срыва. Некогда любимый — если верить шепотку портье — номер Яшки Блюмкина в отеле «Новая Европа». Интересно, идут ли чекисты по нашему следу? Или сдали дело в архив? А может, все еще ждут на далекой Польской границе? Да какая к Шокли разница! После всего, что случилось в дороге, Москва мнится звездой из далекой-далекой галактики. Непостижимой, загадочной и в тоже самое время — абсолютно бесполезной.

Вчера, из фаэтона, мне показалось — нет в Баку никаких Советов. «Все как раньше, только хуже» — грозная и великая Российская Империя по-прежнему окормляет свою дальнюю окраину. Прикинутые легким национальным колоритом мужчины сидят на улице возле своих лотков, торгуются в лавчонках, лениво пекут на жаровнях снедь. Укутанные в чадры гюльчитай бодро шлепают чувяками по неровной пыльной мостовой рядом со сверкающими обнаженными коленями и плечами гражданками. Нет вездесущих кумачовых плакатов, нет хвостов очередей, нет потока целеустремленного пролетариата; весь полумиллионный город — один сплошной крикливый рынок.

Я невольно прислушался, и сразу, улица за закрытым окном загомонила сотней голосов. Негромко, однако до ужаса назойливо, с таким фоном нипочем не уснуть. Почитать бы ленивую книгу, или хоть газету… хотя, по-хорошему, давно пора заняться собственной недельной щетиной. Вечером, при свете десятилинейной лампочки, я бриться не рискнул — теперь самое время. Тем более, супругу будить не придется: пристреленный Сашей суперагент и подлец знал толк в гостиничном сервисе, местный туалет — отдельная комната, с окном, зеркалом в рост и чугунной ванной.

Сторожась лишний раз скрипнуть пружиной, я выскользнул из кровати. Станок, помазок и свежее лезвие свои — наш единственный чемоданчик обошли пули террористов. Мыло гостиничное, мягкое и душистое — абсолютно невероятный для СССР сервис. Но особенно хорош низкий и широкий мраморный подоконник; вчера мы с Сашей нашли ему достойное применение. Довольную улыбку-воспоминание погасил взгляд на одежду: выстиранный в очередной раз пиджак потерял всякие остатки формы, с брюк так и не сошли бурые разводы. Я провел рукой по скукоженному рукаву, попробовал расправить замятые плечи… увы, жестокого обращения ткань не пережила. Мой любимый непарный костюм теперь сойдет лишь за повседневку разнорабочего или крестьянина. Александре повезло больше, ее выручило взятое с собой парадное крепдешиновое платье — безнадежно изгвазданную в крови юбку и блузку мы бросили в поселке имени Калинина.

Кое-как подвязавшись полотенцем с заковыристым вензелем «НЕ», я распахнул окно. Высунулся в духоту набирающего силу дня с третьего этажа, выцелил поблизости мальца лет двенадцати, свистнул, а затем — поманил пальцем:

— Эй! Как насчет заработать?

— Вам, дяденька, газетку принести, водочки с закуской или барышень позвать?

Удачно попал! Хорошо изучивший три главных потребности новой советской элиты коммерсант куда полезнее случайного пацана.

— Для водочки рановато, — не стал я ломать шаблон. — А вот поесть не помешает.

— Поесть, — рассудительно возразил малец, — это вам, дяденька, в нашу чайхану лучше, тут рядом, я провожу.

Мысль дельная. Забитый партийными функционерами ресторан совсем не то место, где мне хотелось бы показаться. Да еще в такой одежде… опять же, Саша спит.

— Чай принести сможешь?

— Конечно, дяденька!

— А ежели с лепешками? И круг колбасы, чтоб прямо с углей?

— Сию минуту!

— Персиков захвати! Газету! И букет цветов!

Услышал ли? Шибко быстро метнулся в проулок.

Через четверть часа осторожный стук в дверь возвестил о прибытии завтрака. Юный коммерсант умудрился без помощи взрослых припереть медный чайник, гору горячих лепешек, пакет персиков килограмма на три, уйму зелени и здоровенный круг колбасы, способной свести с ума одним лишь ароматом. По газету маленький хитрец не забыл, хотя не сказать, что вчерашний «Красный нефтеперегонщик» меня сильно обрадовал. Цветов, стервец, не принес. Не успел, а может, принял мои последние слова за неудачную шутку. Более же всего меня удивила цена — за подобные деньги в Москве выйдет позавтракать разве что в рабочей столовой.

Довольный чаевыми малец уже примеривался улизнуть, когда меня осенило:

— Ну-ка погодь! Хорошую одежду достать сможешь?

— На вас, дяденька?

— Да. Нужна сорочка, — я на всякий случай потыкал пальцем в свою грудину. — Брюки и пиджак.

— Найду!

— Точно?

— Вот те крест! — малец быстро обмахнулся рукой перед собой. — Только вы, дяденька, никуда не уходите!

— Куда я от колбасы-то денусь, — пошутил, но видя недоумение, махнул рукой: — Беги уж!

Следующий стук раздался подозрительно скоро, мы с Сашей только-только успели расправиться с колбасой и приступить к персикам. Я ожидал увидеть толстую разбитную тетку или старого жулика с баулом шмоток, явилась же целая делегация. Во главе, с перекинутым через плечо матерчатым метром и швейной машинкой в руке, выступал седой импозантный еврей. За ним целых три девушки, вероятно дочери или внучки, нагруженные на манер ишаков — свертками, кульками, многочисленными рулонами ткани, дымящимся утюгом и гладильной доской.

— Альберт Моисеевич, прошу любить и жаловать, — отрекомендовался портной. — Костюм вам строить будем?

— Прямо так? — растерялся я. — С нуля шить?!

— Как же можно иначе? — укоризненно задрал брови Моисеевич. — Вы же изволили заказать хороший костюм?

— Конечно, но…

— Долго! — в одно слово конкретизировала мои страхи Александра. — Нам сегодня уезжать!

— Три часа, молодые люди, — укоризненно покачал головой портной. — Позвольте мне оторвать вас от важных дел на никчемные три часа.

Мы с Сашей переглянулись:

— Приступайте, раз так!

Дальнейшее действо более всего напоминало волшебство. Всего несколько мерок, быстро очерченные грифелем пунктир по ткани, и вот сметанная на булавках рубашка уже на мне. Еще несколько минут, и две девушки, расчехлив Зингер, принимаются сшивать части между собой хитрым французским швом.[171] Третья утюжит через мокрую марлю — «швея гадит, утюг гладит». Мастер тем временем кроит брюки — легко наметив опорные точки, он даже не удосужился провести линии — сразу взялся за ножницы.

Управились ровно к обеду. Как ни быстро мелькали девичьи пальчики с ниткой и иголкой — самым хлопотным делом стала обметка петель под пуговицы. Наконец, финальная примерка… вместо гопника-комсомольца из зеркала на меня посмотрел лощеный европейский джентльмен.

— Какую же дрянь тебе продали в Москве! — вынесла окончательный вердикт Саша.

— Берлинский непарный костюм, лучшее в мире немецкое качество, — издевкой передразнил я далекого спекулянта. — Проклятый контрафактчик!

Распрощались с Моисеевичем тепло, уже в холле, — он со своими девушками отправился домой, радоваться приработку, мы с Сашей — ловить извозчика. Последнее, чем мне запомнилась «Новая Европа» — любезной гримасой портье. Зря я вчера, в ответ на дежурное «мест нет», сунул ему за «самый лучший номер» целого Джексона. Судя по уровню местных цен, вполне хватило бы одного Гамильтона.[172]

У дверей гостиницы свободной пролетки не нашлось, и скоро произошло самое страшное: Александра обнаружила себя в глубине рыночных рядов.

— Леш, посмотри! — потянула она меня в сторону сумрачного однорукого мужичка с совершенно рязанской мордой лица, — Настоящий фильдиперс!

— Да хоть бы и шелк, — попробовал сопротивляться я. — Ты же запаришься в чулках!

— А стоят-то, стоят, в Москве фильдекос[173] дороже!

— Два рубля золотом?! Ты шутишь? В Тегеране возьмем за бакс!

— Пяточка гаванская… и шовчик, пощупай сам, какой ровненький!

— О-о-ох! Купи и пойдем!

Не сказать, что мы сильно задержались — однако спустя час я вынужден был констатировать очевидное:

— Сегодня все равно не улетим. Поехали, пока аэропорт работает, узнаем расписание и купим билеты, а потом вернемся… заодно погуляем по старому городу.

— Как скажешь, — Саша привычно вытянулась на носочках для поцелуя. — Только в собор заглянем, пока он рядом.

— Зачем? — нахмурился я.

— На одну минутку! Косынку я уже купила.

Признаться, местный культовый центр вызывал любопытство и у меня — прежде всего своими нескромными, подавляющими весь центр города размерами. Екатеринбургский, построенный в 21-ом веке Храм на Крови выглядел бы рядом с главным православным собором Баку маленькой заштатной церквушкой.[174] Пока Александра ставила свечки и шептала молитву перед центровой иконой Александра Невского, я изображал собой туриста — разглядывал изящную лепку вокруг купола и колонн, резные оклады, мозаичный пол, двухъярусный иконостас под роскошным мраморным шатром. Сохранность на удивление; золоченые оклады целы, краски фресок ярки, поповское «господу помолимся» звучит сочно и басовито. А вот прихожан, можно сказать, нет совсем.

— Все как раньше, только хуже, — я в очередной раз не удержался от цитаты из Василия Шульгина.

Сказанные вроде как для себя слова неожиданно гулко разнеслись под сводом нефа. Испуганно шарахнулась прочь завернутая в черный платок старушка. Вслед за ней, слабодушно и беспомощно, с сакральной фразы обвалилась шелуха ложного смысла. «Все как раньше» — сохранилось лишь в церквях на дальних окраинах СССР.

В стремительно меняющейся Москве мне и в голову не приходило вспоминать пронизывающий страницы «Трех столиц» рефрен. В мир приходят самолеты, трактора и мощные трансформаторы. Телевидение, противотанковые ракеты и небывалые урожаи картофеля на индустриальных заводских полях. «Все как раньше» стало историей, пусть бывший депутат Государственной думы[175] грустит об этом в гордом одиночестве.

Моя цель, мой долг — отправить в небытие вторую часть его программы: «только хуже». В новом мире не случится великий террор и зверская коллективизация. Новый мир не увидит нацизма и печей Освенцима. Ради этого мы с Сашей выкладываем на зеленое сукно великой игры свои жизни. Христианскому смирению нет места — будущее мы делаем сами.

Не может быть как раньше; не должно быть и хуже!

— Вот ты где! — требовательно дернула меня за руку жена. — Пойдем скорее!

Оказывается, я шепчу странные, ни капли непохожие на молитву слова рядом с настороженно косящейся на меня старушкой, в боковом пределе, у ларца с мощами.

— Святой Варфоломей,[176] — мне с трудом удалось разобрать золотые церковнославянские буквы на установленной тут же небольшой иконе. — Уважаемый апостол, надеюсь, вы не против нашего нового мира?


От аэропорта такого крупного города как Баку, я ожидал порядка и масштаба, хоть не Московского, но, по крайней мере, не уступающего Харькову. Увидел же второй Тихорецк — полдюжины сараев, спокойствие, тишину и запустение. Всего разницы — вместо привязанной к ограде коровы — полтора десятка разномастных коз.

Конторщица или кассирша, никого выше званием обнаружить не удалось, вопрос билетов до Тегерана осветила предельно просто:

— Вам Вадим Титыч надобен, он частенько к персам летает.

— Начальник аэропорта? — попробовал догадаться я.

— Нет, летун наш, — тетка смахнула с губ застарелую семечную шелуху. — В лавке своей, небось, торгует.

— Пилот?!

— Вы не волнуйтесь, товарищи, — успокоила нас тетка. — Летун он справный, коли что надо, непременно исполнит.

— Где же его лавку искать? — вмешалась Саша.

— Велосипеды чинит, тут недалече, в Разинке, у полустанка, — быстро затрещала тетка, и испуганно поправилась, как видно вспомнив, что мы собираемся зарубеж, а значит люди, по-определению, непростые: — В рабочем поселке Азнефти имени товарища Степана Разина.

— Хорошо хоть пролетку не отпустили, — буркнул я недовольно. — В Москве нам обещали регулярное авиасообщение, а тут какой-то колхоз!

Делать нечего. Полтина серебром извозчику, три версты по пыльной дороге. Можно сказать рядом — до самого Баку вчетверо дальше. Лавка, а вернее ремонтная мастерская, нашлась сразу. Хозяин, очевидно, разбирался не только в велосипедах — к нашему появлению он как раз заканчивал торг за ремонт диковинной вуатюретки,[177] на которой из оригинальных деталей осталась лишь табличка с гордым животноводческим названием Le Zebre.

— Офицер! — шепнула мне Саша перед тем, как мы подошли. — Посмотри, как голову держит!

Не знаю, что особенного жена увидела посадке головы, но рабочие галифе и гимнастерка, пыльные, испятнанные черным маслом, сидели на авиаторе как парадный мундир. Строго по плечам, пуговицы застегнуты под самое горло, в груди и талии не больше и не меньше необходимого, высокие сапоги плотно по ноге. На строгом лице — мягкая и добрая улыбка, хотелось бы такой верить, однако в сочетании с холодным взглядом серых глаз она воспринималась скорее как скрытая угроза, или, по крайней мере, тайный и непонятный мотив.

Мы поздоровались, представились, перебросились вежливыми фразами о жаре и проблемах поставки нужных для качественного ремонта запчастей, затем я перешел к делу:

— Хотелось бы узнать, когда ближайший авиарейс в Тегеран?

— Недели через две, приблизительно.[178]

— Ни… хрена себе! — с большим трудом я удержался от мата. — В Москве нам обещали ежедневные авиарейсы!

— В Москве… — произнес пилот многозначительно, и замолчал, чего-то ожидая.

— Вы, случайно, не из Петербурга? — попробовал я развить отношения.

— Случайно.

Ни полусловом больше!

— О билетах, как понимаю, говорить бессмысленно, — констатировал я очевидный факт.

— Дорогих заказов у меня и без вас в достатке.

Намек дан — пришла пора для последнего, универсального довода. Я вытянул из кармана три двадцатки, зажал их между пальцами.

— Нельзя ли ускорить отлет?

Авиатор не возразил, но и не сделал попытки взять деньги. Я добавил еще бумажку, потом еще…

— У вас, молодые люди, паспорта-то хоть есть? — наконец-то проявил интерес к сделке пилот.

— А как же, — полез я в карман. — Все в полном порядке.

Пилот мазнул взглядом по развернутой бумаге:

— Выкупились, значит?

— Значит, — передразнил я манеру пилота.

— Дело хорошее. И виза есть… Польши?!

Вот глазастый гад!

— Получим транзитные, — как можно небрежнее откатил вопрос я. — В конце концов, крюк через Персию совсем небольшой.

— Бумажки у вас имеются, — пилот как-то совсем по новому оглядел меня. — И те, и другие.

Ненадолго задумался о чем-то своем, затем быстрым, но вместе с тем изящным жестом изъял баксы из моих пальцев.

— А если без бумажек, — я заглянул в его серые глаза.

— Пятьсот рублей золотом, — пилот выразительно ткнул пальцем вверх. — За каждого.

— Знать бы заранее! — расстроился я. — Столько пустой суеты!

— Не все так однозначно, — с деньгами к пилоту вернулся дар связной речи. — В Пехлеви наши могут сделать очень многое, причем не спрашивая шахского разрешения. Поэтому ваши паспорта стоят своих денег.

— Постойте, постойте. Какой Пехлеви? Нам нужно попасть в Тегеран!

— Там немцы летают, — отрезал пилот. — Каждый день, как часы.

— Еще и им платить!

— Других вариантов нет.

— Вылет завтра с утра? — Обидно, но качать права не время и не место.

— Хоть сейчас, — пожал плечами пилот. — Машина у меня всегда наготове, только заправить. И лететь-то тут тьфу, четыре сотни верст не будет. До заката успеем с большим запасом.

— Чего же мы тогда ждем?! — обрадованно заторопился я.

— Вас! — на лицо пилота вернулась «добрая» улыбка. — Езжайте на аэродром, я на мотоциклетке все одно поспею раньше вас.

Не обманул. Когда мы дотряслись на конной тяге до аэропорта, самолет уже стоял рядом с одним из сараев, с откинутым вверх и назад жестяным капотом, совсем как автомобиль перед длинной дорогой. Вадим Титыч и механик в замасленной спецовке возились с ведрами — заливали бензин.

Таможенный досмотр? Подписи на документах? Паспортный контроль? Ничего подобного. Увидев нас, пилот небрежно махнул рукой в сторону стоящего на отшибе сортира типа «эм-жо»:

— Уборной на борту нашего Юнкерса нет.[179]

— Мы уже, — с видом бывалого путешественника возразил я. — Не первый раз летим.

— Тогда залезайте внутрь, располагайтесь, — пилот указал на дверку, распахнутую прямо над крылом. На ступеньках, пожалуйста, осторожнее, там техник масло пролил третьего дня.

Изнутри «иномарка» более всего походила на люксовый внедорожник 21-го века. Мягкая кожаная обшивка стен, квадратные окна. Два широких и мягких кресла впереди, роскошный диван сзади. Кабина пилота за перегородкой, сквозь врезанное в нее стекло виден штурвал, педали и нехитрые приборы — аж целых три циферблата.

Еще немного, еще чуть-чуть, и все решится. Рации на борту нет, пограничное ПВО отсутствует как класс. Стоит лишь взлететь… в воздухе никакое ГПУ нас не достанет. Трудно поверить, этого мгновения я ждал больше года! И вот, когда оно так близко, не могу унять предательскую дрожь в руках. Пытаясь спасти нервы, я развернул случайно захваченный из отеля «Красный нефтеперегонщик». Фотографии чумазых передовиков и непонятных железок меня не впечатлили, а вот длинная передовица зашла чудесно, как вполне качественный гротеск. Добравшись примерно до середины, я не выдержал и давясь от смеха, зачитал Саше фрагмент:

— «Исключительная настойчивость была проявлена правотроцкистскими и эсеровскими вредителями в подрыве кормовой базы животноводства и в создании диспропорции между развитием животноводства и его кормовой базой».

Дальше читали вместе. Где-то к подробному разбору «значительного сокращения поголовья скота, особенно конского поголовья» зачихал, и тут же зарокотал двигатель. Простучали шаги по крылу, и вот наш пилот уже запрыгнул на свое место в открытом кокпите. Обернулся, сверкнул консервами очков, помахал нам затянутой в кожаную перчатку рукой и взялся за штурвал. Еще минута… ура! Мы в небе!

— Прощай, страна чекистов! — радостно воскликнул я.

— Прощай, Россия… — подозрительно хлюпнула носом Саша.

Каково сейчас ей?! Впервые, с родины, на чужбину, навсегда! И не обнять, пока пилот закладывает крутой вираж над Баку.

— Саша, смотри, смотри, — ткнул я пальцем в окно на первую же несуразицу, которая попалась на глаза. — Пирамидки, совсем как египетские, только маленькие!

— Ой, и правда. А что это?

— Не знаю… хотя погоди! — я тряхнул зажатой в руке газетой. — Мы же летим над городом нефтяников! Буровые вышки, точно, это они! Деревянные! И как много!

— Жаль, ребята с поезда до Баку не добрались, — посетовала Саша. — Для них тут много работы.

— Чего-чего, а работы в СССР хватит на всех.

Разговор потух. Саша, не отрываясь, смотрела в окно на проплывающий внизу берег Каспия, я же вдруг почувствовал такую усталость, что не выдержал — перебрался на задний диван, скинул с него на пол перетянутый опломбированными веревками мешок с почтой, вытянулся поудобнее, и тут же провалился в сон.

* * *

— Möchten Sie noch ein Bier? — уперла рядом со мной пухлые руки в бока официантка.

— Ja, klar, natuerlich, — охотно согласился я. — Das Bier hier ist gut.[180]

— Kommt sofort!

Кто бы мог подумать, что аэродром Пехлеви — в сущности маленький немецкий анклав? Персы так боялись пустить в свое небо русских или англичан, что отдали монополию авиаперевозок частной компании Junkers.[181] На нее же легла вся инфраструктура — от ангаров до… таверн и гостиниц. Масштаб по меркам будущего столетия смешной, было бы где поесть и заночевать нескольким транзитным пассажирам, однако колбаски, капуста и пиво вполне аутентичны. Жаль, не нашлось семейного двухместного номера — Сашу подселили к какой-то престарелой даме. А вот я задержался в зале — соскучился по простым земным радостям.

— Не возражаете? — стул напротив скрипнул под грузным телом. — Такой тяжелый день.

Надо же, баварский акцент, совсем как у Марты! Я поднял глаза от кружки на незнакомца, и тут же отвел глаза: самый кончик его носа был срезан, соответственно, ноздри вывернуты на всеобщее обозрение.

Как будто читая мои мысли, незнакомец небрежно ткнул пальцем себе в нос:

— Вот так я пороху нюхнул! Еще в семнадцатом.

Легкое отношение к своей внешности враз сняло напряжение. Ну шрам и шрам, эка невидаль после мировой бойни. Пить пиво и портить девок ни капли не мешает.

— Главное, живой! — улыбнулся я в ответ. — А пороху нюхнуть, это как?

— В бою затвор у карабина разорвало. Кого бы другого, так враз насмерть, а меня и покалечить толком не вышло.

Весельчак! Толстый, но при этом быстрый и подвижный. Волосы далеко отступили с высокого лба, хм, кого же он мне так сильно напоминает? Может быть, полноформатного Дэнни Де Вито? Еще не седого и дряхлого, а сорокалетнего живчика? Вот только тонкие черные усики… нет, никакой он не Де Вито! Вылитый Алый Свин, или Porco Rosso,[182] персонаж из аниме моего детства! Даже след от пилотских очков имеется — незагорелая полоса вдоль глаз.

— Если позволите, с меня пиво, — я поднял руку, подзывая официантку. — За знакомство!

— Фриц, — охотно протянул мне руку незнакомец. — Прошу любить и жаловать.

— Хорст, — ответил я крепким рукопожатием. — Хорст Кирхмайер.

Кто его знает, как старый вояка отнесется к русскому парню?

— У тебя необычный выговор, — тут же перешел на ты Фриц. — Из России?

— Берхтесгаден, — я рискнул назвать знакомый город. — Мать русская, да и в СССР пришлось прожить несколько лет. Как раз сегодня прилетели с женой из Баку.

— В Персию по работе?

— Если бы! Насилу ноги от чекистов унесли!

Фриц тряхнул головой, принимая объяснение:

— А я в Мюнхене вырос.

— Красивый город! Земляки, можно сказать.

Быстро разговорились. Фрица интересовали большевики и Москва, меня — Тегеран и Багдад. Обсудив новейшие цели советского Политбюро, которые, если смотреть на прессу, сосредоточились чуть более чем полностью на постройке заводских курятников и выращивании индустриального урожая картофеля, мы перекинулись на женщин. Затем, с новой кружки, свернули обратно на политику.

— Только сейчас сообразил, — вдруг хлопнул себя ладонью по лбу Фриц. — Берхтесгаден, это же совсем рядом с отелем «Zum Turken»!

— Да, хорошее место, — насторожился я.

— А ты, случайно, герра Гитлера не встречал? Говорят, он часто там гуляет в горах!

— Как-то раз…

Продолжить не успел. Фриц глянул на свою грудь, скривился, и резко выскочил из-за стола. Я уж подумал — приспичило в туалет, но уже через минуту он плюхнулся обратно, наглаживая пальцем крупный значок, приколотый к клапану кармана рубашки.

Вот же меня угораздило! Бычий глаз! Черная свастика на белом поле, широкий кроваво-красный ободок с надписью «nun erst recht» — «теперь тем более». Член НСДАП, причем как минимум с двадцать пятого года — только тогда, во времена запрета, на партийных значках писали три последних слова из послевоенного гимна Германии.

Nobody's Perfect. Анимешный Porco Rosso, кстати, тоже на фашистов работал, хоть и итальянских. Что до сегодняшней Германии… там нацистов хватает, НСДАП — вторая по величине парламентская партия. На прошлых выборах в Рейхстаг за нее голосовали целых два миллиона рабочих, в три или четыре раза больше, чем за коммунистов.[183] Показать бы электорату место, в которое их вождь приведет страну через каких-то пятнадцать лет! Хотя, показать-то несложно — только дойти до уборной, да ткнуть пальцем в зловонную дырку очка. Как сделать так, чтобы в кровавый апокалипсис хоть кто-то поверил?!

— Весной мы с друзьями собирались съездить в «Zum Turken», послушать речь герра Гитлера, — начал с места в карьер Фриц. — Да перевели в Персию, так не вовремя!

— Почему не вовремя? — поинтересовался я скорее из вежливости, чем реального желания знать.

— В нашей партии разброд, шатание, я никак не могу по дурацким газетам понять, что же там происходит на самом деле!

— Вот как?!

Неужели мое вмешательство в историю достигло такой величины, что способно развалить НСДАП?![184] В попытке просчитать причину, я на некоторое время выпал из реальности. К счастью, Фриц уже дошел до той кондиции, в которой от собеседника не требуется ничего, кроме восторженных междометий.

— Штрассер, сволочь, мутит воду в своей «Der Nationale Sozialist»…

Рассказ Фрица сразил меня наповал. Кто бы мог подумать, что в НСДАП имеется свой собственный левый уклон?! Что герр Штрассер давно и открыто заявляет «Мы социалисты. Мы враги, смертельные враги нынешней капиталистической системы». Что среди нацистов тема коалиции с КПГ муссируется давно, регулярно, и если бы не категорический запрет Коминтерна[185] — кто знает, как повернулось бы дело. И вот теперь, как раз летом тридцать первого года, лидеры НСДАП докатились до настоящего раскола![186] Что до Фрица… честный член партии от крутых виражей kameraden в шоке, он просто не знает, куда ему податься!

После импотентных застольных дебатов в СССР, трагедию маленького человека в большой немецкой политике я разбирал с искренним удовольствием, не возражал, а только поддакивал. Полагаю, Фрицу давно не попадались столь благодарные слушатели, сверх того, он почему-то записал меня в члены НСДАП! Излишне говорить, что таверну мы покидали распевая «Einigkeit und Recht und Freiheit»,[187] в обнимку, как самые лучшие друзья.


Выспаться толком не удалось. Ни свет, ни заря, на аэродром прикатил местный пограничный клерк. Этот прекрасно разговаривающий по-русски перс тщательнейшим образом изучил наши паспорта, переписал в канцелярский талмуд фамилии, в завершение визита — содрал по пять баксов за каждый штамп транзитной визы. Судя по отсутствию квитанций и довольной гримасе, скрысил он в свою пользу не меньше половины.[188]

— Дороговатый сервис, — укоризненно проворчал я.

Клерк в ответ развел руками, то ли призывая в свидетели своего Бога, то ли намекая на жадность начальства. Последнее, как наиболее правдоподобное, враз отбило мое желание качать права — на память пришли слова Вадим Титыча о больших возможностях большевиков в Пехлеви.

С формальностями покончили как раз к завтраку. Скромный свежий butterbrezel, он же крендель с маслом, под отличный свежесваренный кофе, стерли осадочек от мелкой коррупционной пакости, равно как и похмельную муть. В самом деле, мы с Сашей вместе, сыты, здоровы и свободны. Мы вырвались из СССР. Впереди целый мир! Что может быть лучше?

Пухлорукая официантка вежливо дождалась, пока опустеют наши чашки, и выставила прямо на барную стойку жестяную табличку «Fahrkartenschalter». Выразительно покосилась в нашу сторону — смешной спектакль, со вчерашнего вечера все местные посудомойки, собаки, кошки, и даже, верно, ослики у колодезного колеса, знают — на утренний рейс Junkers Luftverkehr Persien в Тегеран есть двое пассажиров. Оплата билетов — на что не пойдешь от скуки — отдельное действо. Сперва переквалифицировавшаяся в строгую кассиршу официантка настойчиво требовала английских фунтов, потом жаловалась на «никуда не годные доллары». В завершение водрузила на стойку счеты и принялась недовольно щелкать костяшками, как будто вычислить обменный курс сложнее, чем прикинуть расход топлива ракетой при полете на Луну.

На самом интересном месте, а именно поиске мультивалютной сдачи, в таверну вкатился Фриц. В широком кожаном реглане и пилотском шлеме, со сдвинутыми на лоб очками, его схожесть с Porco Rosso возросла до степени смешения. Не с этого ли пилота, в самом деле, пошло то самое, одноименное японское аниме?!

— О! Мой друг! — расплылся Фриц в улыбке, но не успел я толком ответь на рукопожатие, как он перекинулся на Александру: — Фрау Кирхмайер! — тут Фриц на удивление галантно потянулся поцеловать Сашину руку, — сегодня вы особенно очаровательны!

«Точно, прототип Porco Rosso» — констатировал я про себя. Тому поросячье рыльце тоже никак не мешало клеиться к фрау и фройляйн. Причем не сказать, что совсем безответно!

— Пойдемте, друзья мои, пойдемте скорее, — заторопил нас Фриц. — Мой «Wachtel» давно готов, ждем только вас!

Самолет с гордым именем «Wachtel», то есть «Перепел», оказался Юнкерсом, точной копией того, на котором мы прилетели из Баку. Одно лишь отличие — заднее сиденье снято, кожаная обшивка изорвана до лохмотьев, а весь салон, чуть не до верха, завален мешками с почтой и посылками. Сразу видно, заслуженная машина, летает каждый день, а не пылится месяцами в ангаре.

Старт прошел резко, Фриц, не иначе желая покрасоваться перед Александрой, набирал высоту с форсажем. Сам же перелет — вдоль разбитой гравийки, медленно извивающейся по зажатым между скучных рыжих гор долинам, быстро вогнал меня в дремотное состояние. Не помешала ни тряска, ни крены в порывах ветра, ни провалы в воздушные ямы.

Проснулся от толчка при приземлении. Лениво потягиваясь, опустил стекло окна, огляделся по сторонам. Наперерез подкатывающему на край поля самолету нагло вырулил черный открытый автомобиль. Водитель в кожанке и консервах очков, два пассажира-европейца в полувоенной хаки.

— Хьюстон, у нас проблемы…

— Ты про что? — удивилась Саша. Не дождавшись ответа, проследила мой взгляд: — Интересно, что нужно этим типам?

— За почтой спешат, может быть? Или посылкой… — я вложил в ладонь жены «последний шанс», записную книжку с вшитыми внутрь остатками смартфона, паспортом и деньгами 21-го века. — Ты тут пока посиди.

Наличие неотложного груза на борту, конечно, исключать нельзя. Однако для подобного нежданчика существует и другой, куда более страшный мотив. Я вытащил из кармана пиджака браунинг, передернул затвор, досылая патрон в ствол, спрятал обратно. Нахлобучил шляпу. Распахнул дверку кабины и полез на крыло. Пошатываясь от нервной дрожи и затекших в полете мышц, добрался до кромки, спрыгнул на ссохшуюся в бурый камень землю. Заметив меня, один из приехавших ловко перебросил свое тело через борт автомобиля; я сделал несколько шагов навстречу, с трудом переставляя налившиеся свинцовой тяжестью ноги.

Рябая рязанская харя не оставляла сомнений — товарищ передо мной наш, советский.

— Какая встреча! — загодя ощерился в ухмылке приехавший. — Алексей! Уж мы тебя искали-искали, искали-искали!

«Уж мы их душили-душили, душили-душили» — послышалась мне слова Шарикова.

Следом в памяти возник пограничный клерк-перс, за ним — выведенные в строчках канцелярского талмуда фамилии. Телеграмма в Москву. Быстрый, ясный и более чем однозначный ответ, отбитый посольским шифром резидентуре в Пехлеви и Тегеран. Отправка группы боевиков на захват. Хороших вариантов для нас с Сашей тут нет, выбирать придется между очень плохим и… зачем я обманываю себя?

Выбор сделан, выбора больше нет.

Несколько прошлых лет меня занимала одна простая мысль. Почему миллионы, попавшие под молот сталинских репрессий, не сопротивлялись при арестах? То есть, попросту не отстреливали чекистов как бешеных собак из своих законных наганов? Ведь огромная часть сгинувших в кровавом тридцать седьмом совсем не хлюпики-интеллигенты, не крестьяне, не зомбированные пропагандой комсомольцы, а прошедшие горнило гражданской бойцы, подпольщики, революционеры, руководители немалого ранга. Десятки, сотни тысяч опытных взрослых мужиков совершенно точно знали, чем них закончится ночная поездка в воронке на Лубянку или Шпалерку.

Пришел момент истины — я на их месте.

— Хватит ссать в лабутены!

Ладонь легла на рукоятку пистолета, палец нащупал скобу. Не вынимая руки из кармана, так же, как тренировался, я надавил на спусковой крючок. Бах! Глаза стоящего против меня чекиста полезли на лоб, рука — за пазуху, к оружию. Неужели я промазал с трех метров? Бах! Бах! Из шеи противника брызнула кровь, слава Николо Тесла, попал удачно. Хотя целился в живот!

Думать некогда, напарник заваливающегося на землю тела уже стоит в машине с наганом в руке. Доворот ствола в кармане… выстрел! Вместо «бах», и обжигающей руку струи газов — под пальцем никчемный, податливый металлический язычок.

Все. Поздно. Черный зрачок нагана в руке второго чекиста замер на линии моей груди. Сейчас будет выстрел! Не в силах смотреть на неотвратимо приближающуюся смерть, я зажмурил глаза.

Бах! Бах! Бах!

Боль, кровь… стоп! Где? Мучительно, буквально со скрипом, я разодрал веки. Мой несостоявшийся убийца скрылся где-то в глубине кузова машины, поверх борта торчит только судорожно подергивающаяся нога в щегольском кожаном сапожке. Водитель успел выскочить, и теперь дергал откуда-то из-за сидения карабин.

Чудо? Потом! Браунинг — вон из кармана! Передернуть… с двух дрожащих рук, бах! Бах! Бах! Все патроны, сколько там есть в обойме!

Как мимо? Почему водитель все еще шевелится? Почему продолжает елозить по капоту машины стволом карабина? Что делать? Бежать? Но куда?! Я беспомощно обернулся. Фриц стоял в открытом кокпите Юнкерса с огромным никелированным револьвером в руке. Прицелился, смешно вытянув руку вперед, ба-бах! Ствол вражеского карабина задрался в небо. Я бросился вперед, к врагу, отобрать, отвести, добить. Зряшний порыв — Фриц стрелял без промаха, угодил точно в лоб.

Подлетела зареванная Саша:

— Боже мой! У тебя кровь!

— Где?

— Постой, перевяжу!

Не слушая причитаний, я содрал с плеч дымящий полой пиджак.

Пуля скользнула по ребру с левой стороны груди, распоров только кожу и мясо. Боли не было, хотя моя новая, вчера пошитая в Баку сорочка быстро пропитывалась кровью.

Подошел Фриц, как обстоятельный и опытный солдат — сразу с бинтом и корпией. Попробовал сделать повязку, оттеснив Сашу, не смог, только фыркнул довольно, оценив вполне профессиональные действия моей супруги:

— Смотрю, у вас большой опыт, фрау Кирхмайер.

— Это что, вот недавно перебитую пулей артерию пришлось ловить… — похвасталась в ответ Саша.

Меня же занимало совсем другое:

— Как я мог промазать?!

— Первая перестрелка? — снисходительно похлопал меня по плечу Фриц. — Еще не такое бывает.

— Eдва не стала последней.

— Пока молодой, быстро зарастет, и место удачное, — Фриц выразительно подергал себя за остатки носа. — Считай, повезло.

— Если бы не ты, нам конец!

— Немцы всегда должны помогать немцам, — слова Фрица прозвучали как очевидная, не требующая пояснения истина. — Тем более, эти жидовские морды сами нарвались!

Я покосился на лишенные всякий семитских черт лица убитых, но возражать не стал. Только на всякий случай уточнил:

— Чекисты?

— Тебе виднее, ты им здорово чем-то насолил… нет-нет, ничего не говори, не хочу знать про ваши шпионские игры!

— Уважаемый Фриц, что нам делать сейчас? — вмешалась Александра.

— Доложим начальнику, — Фриц махнул рукой в сторону суетившихся возле домиков аэропорта людей. — Дело-то обычное. Налетели бандиты, хотели ограбить почтовый самолет. Пилот с пассажиром не растерялись, разбойников застрелили. Свидетелей найдем, полицию вызовем.

— Хм… — опешил я от такой неимоверной простоты бытия. — Их же опознают!

— Ты документы у мертвяков проверь по быстрому, да забери. Глядишь, так неизвестными и закопают до заката. А поймут, что русские, так беды нет — все обстоятельства против них!

— Моего мужа полиция не арестует да конца расследования? — забеспокоилась Александра, пока я торопливо выворачивал карманы чекистов.

— Разумеется, нет, — в голосе Фрица прорезалось искреннее недоумение. — С какой стати?!

— Паспорта у нас советские… пока что, — напомнил я, цинично выволакивая за ногу из автомобиля второго чекиста. — Нехорошо, подозрительно. Чего доброго, донесут в советское посольство, а те, по злобе и расстройству, за нашими головами новых ганфайтеров пришлют.

— Сильно ты их обидел!

— Я не злодей, просто мыслю творчески, — заявил я с самым невинным выражением лица. И тут же скривился на перебинтованный бок. — А-а-а-х! Больно-то как!

— Паспорта… да, серьезная проблема, — Фриц ненадолго задумался, затем вынес вердикт: — Ты прав, с ребятами из Назмие[189] вам встречаться никак нельзя, у них большевикам сочувствует каждый третий.

Кто бы сомневался! Оставаться в Персии, тем более в столичном Тегеране, не стоит и лишней минуты. Я оценивающе попинал по колесу автомобиля:

— Как думаешь, выдержит ли эта колымага дорогу до ближайшей границы?!

— На третьем ухабе развалится, — скептически фыркнул Фриц. — Но! — он залихватски подмигнул Александре. — Для очаровательной фрау и ее отчаянного мужа у меня есть специальное предложение. Нашей компанией, кроме прочих, заявлен маршрут по требованию до Мохаммеры.[190] Если вы купите билеты официально, я не смогу вам отказать в немедленном вылете.

— Спасибо! Вы снова нас спасаете! — рассыпалась в благодарностях Саша.

— Второй раз, как из петли, — подтвердил я.

Добрался до убитого водителя, правой рукой, стараясь не тревожить рану, прошелся по его карманам, и лишь затем уточнил:

— Мохаммера, это вообще где?

— Персидский порт, на юге, недалеко от Залива. Там большевики вас искать не станут, а точнее не смогут; в тех краях без позволения британских нефтяников и собака не гавкнет.

— Порт! Оттуда реально уплыть в Европу?!

— Или Америку, — улыбнулся Фриц. И тут же нахмурится: — Нужно поспешить, лететь восемьсот километров. Не шутка, мне на подмену потребуется второй пилот.[191] Свечи заменить, добавить масла. Взять запчасти, поставить дополнительный бак… ты документы все достал?

— Нет у них ни черта! — я помахал в воздухе жидким пучком из мелких купюр и несерьезных на вид бумажек на фарси. — Может и впрямь бандиты?

— Тем лучше! Идем, пока за нами спасательную экспедицию не снарядили!


…На посадку в Мохаммере наш борт зашел в сумерках, уже после захода солнца. Шесть часов мы с Сашей провели в воздухе на мешках с почтой, всего с одной технической остановкой на каком-то пастбище. Шесть часов раздирающей раненый бок болтанки, жары, невыносимой бензиновой вони от установленной на место передних кресел бочки. Без еды и почти без воды — туалетом авиаконструкторы не озаботились.

Шесть часов свободы и счастья в объятиях друг-друга.

После неплохо оборудованных Пехлеви и Тегерана аэродром Мохаммера поразил меня запустением. По большому счету, на краю огромного, покрытого редкими клочьями жухлой травы поля не оказалось ничего, кроме выцветшей вывески и нескольких дощатых сараев.

При виде моего недоумения Фриц смущенно пояснил:

— Пока американцы строили трансперсидскую железную дорогу, мы сюда по два раза на дню летали. Были и комнаты, и пивнушка, не хуже чем в столице.

— Конкуренты запустили железку,[192] — попробовал догадаться я. — Теперь все поездом катаются.

— Если бы, — смущение нашего пилота перетекло в презрительную гримасу. — Куда ами до нас, немцев!

— Ого! Неужели заокеанские инженеры спасовали перед персидскими горами?!

— Бракоделы и халтурщики! — взорвался негодованием Фриц. — Уложили в насыпь вместо камней и гравия песок, вот ее по весне дожди и размыли. И надо же было как раз в этот момент шаху с инспекцией прикатить. Состав сошел с рельсов, так ловко, что его две недели вытащить из грязи не могли. Персы, после такого конфуза, погнали ами пинками прочь. А толку с того? Денег на достройку нет. Теперь судятся за неустойки, работа стоит, рельсы ржавеют. Почту же нам выгоднее через Бушир возить, так хоть и в половину дальше, зато Исфаган и Шираз по-пути.

— Бывает, — без особой искренности посочувствовал я; транспортная логистика местных авиаторов меня волновала слабо. — Отель, выходит, вывезли за ненадобностью…

— Остатки местные подчистую растащили зимой, — вмешался в нашу беседу второй пилот. — Так что мы заночуем прямо тут, в ангаре. А вам лучше бы поспешить, пока совсем не стемнело.

— До порта сегодня уже не доберетесь, — подтвердил слова напарника Фриц. — Там, — он махнул рукой, — по дороге, километрах в двух, будет что-то навроде караван-сарая. В нем можно остановиться.

— Как мне вас благодарить за спасение?! — я рывком вытащил из кармана десяток купюр. — Пожалуйста, возьмите!

— Не надо, — резко отвел мою руку Фриц. — Вам нужнее.

Мне осталось лишь отсалютовать коротким поклоном:

— В темноте лучше видно светлых людей.

А Саша вдруг подскочила к Фрицу и расцеловала его обветренные щеки:

— Спасибо! Спасибо за все!

И ведь не возразишь… чертов Porco Rosso!

До персидской пародии на мотель мы доковыляли уже при свете звезд. Хозяева, завидев американские доллары, приняли нас неласково, а может, у них действительно оказались заняты все цивилизованные номера. Так или иначе, ночевать пришлось на вытертой кошме, брошенной на земляной пол глинобитной мазанки. Жестко, голодно, холодно. По темным углам шевелятся какие-то твари, мыши, пауки или тараканы; узнать точнее у меня не достало ни сил, ни желания. Ко всему прочему рана, которую после самолетной тряски пришлось кое-как перемотать, кровила и пульсировала нехорошей болью.

Бесконечный безумный день добрался до границы-полуночи; мы все же вырвались из смертельной передряги. Чудо? Везение? Очередная игра высших сил, закинувших меня в прошлое? Милость Богородицы, заступничества которой Александра просила в бакинском соборе? Случай, пославший нам Фрица и его большой револьвер? И самое важное — как избежать подобных эксцессов в будущем? Вот например, чего стоило попросить пилота высадить нас где-нибудь на дороге, недалеко от Тегерана? Следовало ли заранее, еще в Москве, позаботиться о серьезном оружии, патронах, специальной подмышечной кобуре? Или порочна сама идея использования самолета для побега из страны?

Не выдержал, поделился размышлениями с прильнувшей в нестрелянному боку женой. Вместе мы быстро добрались до точки бифуркации: а именно, наших фамилий в канцелярской книге. Подумать только, если бы я вовремя всунул купюру в лапу чиновника из Пехлеви… мы бы сейчас спокойно дрыхли в Тегеранском отеле — в ожидании утреннего авиарейса на Багдад. Три чекиста, живые и веселые, глушили бы в кабаке водку и лапали официанток. А мой бок — не терзала боль!

Как дешево решить проблему вовремя. Как дорого она может обойтись потом. С этой, далеко не оригинальной мыслью я провалился в сон, больше напоминавший болезненное забытье.

Утро не принесло облегчения. К усталости добавились жар, ломота в суставах, как icing on the cake — непонятная слабость. В аренде средства передвижения хозяева караван-сарая отказали, да еще в грубой форме, пришлось тащиться по душной жаре пешком. Несколько километров до города я одолел с трудом, то и дело опираясь на тонкую, но сильную руку Александры. Очевидно, мне требовался врач, но еще больше мне хотелось убраться из ставшей немилой Персии.

Порт за маленькими одноэтажными домиками открылся неожиданно. Я ожидал найти его на берегу моря, оказалось — причалы расставлены вдоль русла реки. Самый крупный терминал, ниже по течению, отведен под лоснящиеся нефтяными разводами танкеры. У среднего, грузового, пришвартованы четыре многоцелевых трампа. Пассажирский пуст, если не считать за корабли мелкие каботажные скорлупки.

— Последний бой, — попробовал пошутить я. — Он трудный самый.

— Дотерпишь до офиса пассажирского порта? — Саша с беспокойством оглядела мое залитое потом лицо. — Узнаем маршруты, расписание… или сразу в госпиталь?

— Фриц говорил, отсюда проще всего выбраться на грузовом пароходе.

— До них еще идти и идти.

В ответ я скорчил пафосную гримасу:

— Ни одной лишней секунды на земле продавшейся большевикам Персии!

— Сперва ты покажешься доктору!

— Хорошо, — сдался я. — Узнаем, куда и когда направляются те красавчики, — я кивнул в сторону трампов, — и сразу в больничку.

Повезло, по закону подлости, с четвертым, самым дальним плавучим железным амбаром. На вопль «hi, guys, where are you going?» я получил ответ, на который уже не надеялся: «Константинополь, сэр»! Помощник капитана, боцман или суперкарго, черт их разберет, озвучил на удивление вменяемую цену: «тридцать паундов за каюту, еда и вода своя, или как договоритесь с коком». На просьбу показать, где собственно нам предстоит обитать, он ткнул пальцем: «там». Затем, очевидно отнеся нас к заслуживающему доверия сорту людей, вытащил из ящика стола ключ: «номер пять свободен, сходите, посмотрите».

Ошибиться невозможно. Прямо посередине палубы, резко отличаясь от запущенных, но все же добротных надстроек судна, стоял набранный из грязно-белых досок балок, примерно такой, как ставят на стройках. Судя по количеству дверей и окон — кают эдак на шесть или восемь.

Изнутри — две затянутые в дерматин койки одна над другой, длинный основательный стол, шкафчик, окно. Строго, бедно, относительно чисто. А главное — безопасно. Осознание последнего факта как будто выдернуло из меня стержень. Не в силах стоять на ногах, я попробовал присесть, но вместо этого — позорно завалился прямо на пол.

«Неудобно вышло», — мелькнула, и тут же погасла мысль.

В себя я пришел от резкой боли в раненном боку. Надо мной, с окровавленным ножом в руке, нависал пожилой господин с роскошными седыми бакенбардами, из-за его плеча выглядывало испуганное лицо Александры. При виде моих распахнутых глаз господин вытянул откуда-то из-за спины бутылку с мутной коричневой жижей.

Протянул мне:

— Hold on! Drink up!

Я взял, послушно глотнул. Горло обожгло — градусов семьдесят.

— Еще! — потребовал господин.

Я повторил, пошло легче. Третий глоток вообще хорошо, четвертый…

— Хватит, хватит! — забеспокоился господин. — Куда в тебя лезет! — он вывернул бутылку из моих пальцев, я попробовал протестовать, но не смог, волна неодолимой слабости и безразличия кинула меня в новое беспамятство.

Кажется, сумрачное состояние не было постоянным. Я то и дело чувствовал, что меня тормошат, о чем-то спрашивают, копаются в ране, пытаются залить что-то в рот, или наоборот, дергают замокшие тряпки из-под задницы. Однако все эти пертурбации шли сами по себе, полностью в стороне от сознания — как будто в бесконечном страшном сне.

Обратно в реальность я выплывал медленно. Немудрящая обстановка каюты проступала из серой хмари буквально пиксел за пикселом, начиная с яркого пятна окна и заканчивая роскошной паутиной на грязном потолке. Но даже после обретения четкости мир не прекратил неторопливую раскачку. Пытаясь привести вестибулярный аппарат в порядок, я осторожно пошевелил ногами, затем попытался приподняться на локте, но рука подвернулась и я едва не скатился с койки. Хотел выругаться, но вместо слов смог выдавить невнятный сип:

— С-с-с-сьорт!

— Лешенька! — шею обвили знакомые ласковые руки, торопливые поцелуи прошлись по губам, щекам, глазам. — Очнулся! Живой! — Mister Branson! Richard! — Саша зачем-то перешла на английский. — Alex came to his senses!

— Awesome! — послышалось откуда-то из-за переборки. — It's the best news of the day! Wait a moment, I'm already coming to you!

— П-п-пить, — попросил я, кое-как проворачивая непослушный язык.

— Сейчас!

У моего рта мгновенно материализовалась огромная жестяная кружка, в нос шибанул густой запах куриного бульона.

— Пей, пей, свежий, часа не прошло как отварила, — голос Саши то и дело прерывался подозрительными всхлипами. — Весь пей, еще приготовлю!

— Ну что ты, не плачь! — я зарыл непослушные пальцы в волосы жены. — Свалился в обморок с недосыпа, подумаешь, эка невидаль!

В каюту после короткого стука ворвался уже виденный мной господин с бакенбардами, судя по всему, тот самый Ричард. Шмякнул на стол звякнувший металлом саквояж, водрузил на нос вытащенное из жилетного кармана пенсне, и только после этого поздоровался:

— I'm glad to see you alive, you're a lucky guy.

— Nice to see you too, — машинально ответил я, и сразу переключился на самое важное: — Did we leave that fucking country?

— Неделя минула! — вмешалась Саша по-английски, очевидно, Ричард русского не понимал вообще. — Утром вошли в Красное море.

— Так вот почему меня так трясет и качает, — наконец-то сориентировался я. — И стук машины слышен, и плеск, как я сразу внимания не обратил?!

— Сегодня ветер, не сильный, зато в борт.

— Красное море, значит? Кораллы… рыбки… оллклюзив, — невольно улыбнулся я воспоминаниям детства. — Как там моя рана?

— Она загноилась, — подозрительно серьезно ответил Ричард. — Пришлось чистить. Вы нас здорово напугали!

— Извините, не хотел, — пошутил я, но, поймав укоризненный взгляд Саши, сразу поправился: — Спасибо вам, доктор!

— Не за что, — небрежно отмахнулся тот. — Я ведь не настоящий доктор, я всего лишь зубной врач. Бор-машина, клещи, несколько зажимов — вот все, с чем я умею работать…

— Вы лучший доктор в мире, — пылко прервала его Саша. — Вы спасли Алекса!

— Право, не стоит преувеличивать мои заслуги, — смутился Ричард. — Вы сами бы справились, я видел, вы уверенно работаете с бинтом и скальпелем.

— Простите, — физиология настойчиво звала меня прогуляться. — Можно мне встать?

— Вреда не будет, только будьте очень осторожны, — включил строгий врачебный голос Ричард. — Мы с Александрой поможем.

Первые шаги дались мне тяжело. Однако уже ближе к вечеру я сносно передвигался без посторонней помощи. Лучшим лекарством стал соленый запах моря и вид далеких рыжих скал… все как когда-то, в далеком 21-ом веке. Пляжный бар Шарм-Эль-Шейха, первый в жизни алкогольный коктейль под присмотром родителей, и огромный телевизор, на котором две вмазанные девчонки с криками «нас не догонят» несутся по снежной дороге верхом на безумном, горящем грузовике. Знать бы где оно сейчас, мое далекое беззаботное будущее…

Про настоящее куда важнее знать иное — Саша не оплошала, вовремя, к тому же до безобразия дешево, подкупила портового клерка. Печать в паспорте есть, а вот записи в канцелярской книге нет. Если мы не наделаем глупостей — никакие чекисты никогда нас не вычислят. Удача по-прежнему с нами. Даже излишне болтливых пассажиров, и тех на борту трампа не оказалось, если не считать Ричарда и его молодой жены, красавицы-персиянки. Поэтому самым страшным нашим врагом стала жара и скука. Целыми днями мы сидели у борта в раскладных брезентовых креслах, в тени растянутого поверх кают и палубы тента, потягивали кислое, безжалостно разбавленное водой вино, жевали лепешки, фрукты, жилистую курятину, и конечно, болтали обо всем на свете.

Свои историю наш доктор не скрывал: в двадцать пять лет он поссорился с родителями и не придумал ничего лучше, как совместить полезное с приятным — смыться из дома на повышение квалификации среди лучших в мире немецких врачей. В Европу он заявился как раз в четырнадцатом, к началу Великой войны. Водоворот событий закружил, завертел Ричарда по городам и континентам — от Мадрида и Кейптауна до Мельбурна и Сингапура. Вот только в отличии от описанных Булгаковым в «Беге» недовзрослых имперских интеллигентов и генералов, ему не приходило в голову долгими тропическими ночами вздыхать о «родных спрингфилдовских березках».

Хороший зубной врач нужен всем, всегда и везде; Ричард не бедствовал нигде. Миллионов не заработал, однако приличный капитал скопил. Сумму он не озвучил, но как-то обмолвился: «хватит и нам с женой на сытую старость, и детей в люди вывести».

В ответ мне пришлось выложить выдуманную, то есть официальную историю. А чтобы Ричард не сильно интересовался далеким прошлым, я нажимал на описание зубоврачебной бормашины, «придуманной» инженерами нашего Электрозавода специально для вождей мирового пролетариата. Благо, принцип работы обычного для 21-го века турбинного наконечника[193] мне, как всякому любознательному подростку, объяснили при лечении первого же кариеса. Приемы же работы и обстановка стоматологического кабинета врезались в память без дополнительной помощи.

Ричард выпытывал у меня подробности несколько дней, до самого Суэца. Я не отказывал, напротив, выдавал идеи и рисунки с энтузиазмом, точно так же, как недавно, в Москве, помогал Сергею Королеву. Ведь хорошие зубы нужны человечеству ничуть не меньше, чем ракеты.

Доброе дело не осталось безнаказанным. В порту греческих Салоник, перед финишным рывком в Константинополь, наш трамп на целый день встал к причалу по своим каботажным делам. Пока команда развлекалась такелажными работами, а кок закупал свежие продукты, Ричард успел добраться до остановившегося неподалеку советского парохода и закупить у капитана огромную кипу газет. У нас с Сашей случился праздник — прошлые три недели пролетели без единой новости из СССР. Это не учитывая того, что весь месяц перед отъездом, разрываясь между работой, доведением до ума изобретений и оформлением паспортов, я физически не успевал следить за прессой.

Развлечения хватило до самых Дарданелл. Нельзя сказать, что в страницах большевистских изданий появились какие-то свежие идеи, скорее наоборот — прошло серьезное углубление наметившегося ранее тренда. Редакторы и цензоры настойчиво и аккуратно гнали из медийного поля всякую политику. Центральные полосы посвящались исключительно достижениям народного хозяйства.

Не без лукавства, как водится. Крестьян, как класс, предпочитали просто не замечать. Вместо них о модных подсобных птичниках отчитывались московские гиганты индустрии. Питерские пролетарии строили коровники, а харьковские — свинарники. Донецкие шахтеры и металлурги напирали на выращивание кукурузы по новейшим заокеанским технологиям. Судя по бодрому тону и оптимизму, изголодавшийся народные массы встречали новую политику партии с неподдельным восторгом.

В итоге, из всех газет я сумел выжать только одну новую стратегическую программу с кодовым названием «Жилье-1935». Лозунг к ней прилагался простейший: «Каждой семье — отдельную комнату». К вопросу конструкции человейников большевики подошли крайне просто, вернее сказать, индустриально. «Истинным хозяевам» огромной страны предлагался один-единственный тип дома, точнее — комплекс из трех фанерно-каркасно-керамзитных двухэтажных домов, соединенных посередине крытыми галереями. Крайние здания отводились под сто шестьдесят больших жилых комнат, центральное — под столовую, кухню, котельную, туалеты, душевые, прачечную, детский сад и прочие ясли.

Эдакая суперкоммуналка. Большой шаг назад и в сторону от нормального городского жилья, с другой стороны, по сравнению с деревенской избой, комфортабельный рай.

Представить, каково жить в подобной суперобщаге, я не успел.

— Посмотри! — вдруг подсунула мне разворот «Литературки» Александра.

Голос ее подозрительно дрожал, поэтому я сначала отставил на палубу стакан с вином, и лишь затем взял в руки газету.

— Ба! Да это фото нашего Электрозавода, — обрадовался я знакомому фасаду на фотографии. — Никак собрали рекордный урожай картошки?

— Ты читай!

— «Герои среди нас»… — начал я с заголовка. — Нет, не про картошку, больше смахивает на перевыполнение квартального плана.

— Ниже, — снова поторопила меня супруга.

— «Мне довелось хорошо знать Алексея»… — выхватил я фразу из первого абзаца. — «Он всегда вел своих товарищей вперед, к новым трудовым свершениям и победам. Он никогда не останавливался перед трудностями, как и положено настоящему коммунисту». — Что?! Откуда там моя фамилия?! Они там что, все дружно рыковкой ужрались?!

— Еще ниже!

— «Оказал неоценимую помощь в изобретении нового сорта трансформаторной стали, который назван „Алексий“ в честь его имени, согласно единогласному решению трудового коллектива»… — выхватил я следующее предложение из текста. — «Был очень скромным, мы и подумать не могли, что по ночам он пишет роман о светлом коммунистическом будущем»… «очень удивились, когда узнали о решении Алексея уехать с женой за границу, но все стало ясно, когда мы узнали о его секретном правительственном задании»…

— Кокаин. Лучший в мире, колумбийский. От Пабло Эскобара.

Александра бесцеремонна перевернула газету и ткнула в фото на обороте:

— Тебе он никого не напоминает?

— Красный уголок, наш, цеховой… а вот бюста там не было. Погоди!

— Да-да. Твое лицо, не сомневайся.

— Бл…ть!

— Поздравляю, — ехидно хмыкнула Саша. — Тебя, кстати, наградили. Орденом Красной Звезды. Посмертно.

— Посмертно? За что?!

— За героизм, проявленный в ходе выполнении задания коммунистической партии. Иначе у нас не бывает.

— When I am dead, I hope it may be said: «His sins were scarlet, But his books were read»,[194] — продекламировал я заученную еще в камере Шпалерки благоглупость.

— Доктора не позвать? — вкрадчиво поинтересовалась в ответ Саша.

— Доктора не надо, а вот его дьявольская бормотуха нам явно не помешает.

— Ром у него в заначке, когда тебя резал, мне на два пальца налил. Хороший, барбадосский, сладкий такой.

— Попроси стаканчик? Побольше… пожалуйста!

В моих словах было больше шутки, чем реального желания нажраться, однако Саша приняла просьбу на полном серьезе. Отправилась в каюту к дрыхнувшему после обеда Ричарду, и скоро вернулась с початой бутылкой. А ближе к ночи, с помощью ричардовского giggle juice, буйной фантазии и разбросанных по тексту газетной статьи намеков, мы восстановили «полную картину» наказания невиновных и награждения непричастных.

Пока я высунувши язык бегал с оформлением загранпаспорта, Бабель таки издал отредактированного мной Хайнлайна. Свежеотпечатанная книга незамедлительно, через Кольцова, попала кому-то из кремлевских небожителей. Скорее всего к Бухарину, но нельзя исключать Рыкова или самого Сырцова. Главное, текст вождю… понравился! Так сильно понравился, что с олимпа Политбюро покатился категорический императив: автора во что бы то ни стало найти и наградить.

Из-за такой накладки остается только гадать, по какой причине за нами установили слежку на Октябрьском вокзале. Виноват ли в этом донос злодея-профорга, как я полагал ранее? Или у дуболомов из ГПУ не хватило интеллекта выделить из начальственного окрика «найти и наградить» последнее, а не первое слово? А может, боевики тегеранской резидентуры собирались всего лишь предложить мне вернуться в СССР — как уважаемому и популярному писателю? Хотя в последнее поверить совершенно невозможно: клетка нас ждала в любом случае. Стальная или золотая — неважно, тщательная проверка прошлого неизбежно закончилась бы расстрельным подвалом.

Успешный побег субъектов поиска из Тегерана поставил органы в совершенно идиотское положение. Автор так понравившейся вождю партии книги, как принято писать в советских газетах, «раскрыл свое гнилое нутро». Оказался контриком с поддельными документами, жестоким убийцей, и самое страшное: ренегатом, с потрохами продавшимся лживой западной демократии. Впору честно доложить «обнаруженные следствием факты»… да вот беда, настолько смелых чекистов попросту не нашлось. Зато товарищам достало фантазии на фабрикацию фейка. Меня задним числом зачислили в аппарат ГПУ, отправили на сказочное персидское спецзадание, и обрели великий подвиг, по результату — представили к правительственной награде. Для особой пикантности и достоверности выбили из актива Электрозавода признание трудовых заслуг. Причем выданная мне партийная рекомендация оказалась для фальсификаторов настоящим джек-потом.

Заграничной же агентуре спустили указание: любой ценой найти и уничтожить преступника с документами погибшего пролетарского писателя.

Мертвый герой удобнее живого.

Мы не станем разочаровывать комбинаторов. Умереть на бумаге — совсем не страшно.

8. Капитал не по Марксу, или торговля справа налево

Берлин, осень 1931 — весна 1932 (год и три месяца с р.н.м.)

Дородная тетка, за которой я стоял в очереди добрую четверть часа, наконец-то получила корреспонденцию и убрала свой затянутый в букле круп от древнего, затертого до блеска перила стойки.

— Bitte! — то ли поторопил, то ли поприветствовал меня усталый конторщик.

— Guten Tag, — я поспешно протянул ему аусвайс — серую, сложенную вдвое бумагу с фотографией и многочисленными идиотскими печатями.

Конторщик ткнул испачканным в чернилах ногтем в фамилию, подтянул уползшие к локтям нарукавники и направился к занимающей всю стену картотеке. Будет минут пять шариться по ящикам, а если письма до востребования для меня существуют — пойдет за ними куда-то за дверь, надо понимать, на склад.

Откроет шкаф со старым скелетом.

Два года, целых два года, а в памяти — как вчера. Прощальная ночь в Киле, сбитые в страсти простыни, жаркий шепот Марты: «я буду каждый день писать тебе». Мой лукавое, скрепленное объятиями и поцелуями согласие: «как доберусь до почты, тотчас отвечу».

Не сложилось. Подготовка к покушению на Сталина закрутила меня по Европе как канзасский ураган — домик баумовской Дороти; вырваться в почтовое отделение C14 на берлинскую Дрезденер-штрассе я не успел. Точнее, если не врать самому себе, не захотел. Нет видел ни малейшего смысла строить сердечные планы, когда Троцкий дает всего лишь один шанс из трех за наше с Блюмкиным благополучное возвращение из СССР. Мрачный прогноз, однако поразительно верный: после успешного теракта застрелен как он сам, так и Блюмкин, то есть из троих подельников — остался я один.

Повезло, можно сказать. Дважды «погиб» в бою, от белогвардейцев получил монумент на могилу, от большевиков — посмертный орден. При этом жив, здоров, еще и отдохнул, совсем как на курорте.

Хотя слово «как» тут неуместно. Турция летом, пусть даже в 1931-ом, и есть самый настоящий курорт. Конечно, не светские Канны, тем более, не сияющий огнями колоссальных отелей оллклюзив 21-го века. Просто ленивая, сытая, спокойная страна — особенно если не забредать в трущобы. Днем мы валялись на пляжах Принкипо, бразгались в ласковом Мраморном море, пили вино и львиное молоко[195] в местных ресторанчиках. По вечерам, когда спадала жара, Александра таскала меня по променаду, освоившись там с последними веяниями моды — учинила набег на бутики и лавчонки Константинополя. Шок и трепет; после тотального советского дефицита любящему мужу нелегко выжить в городе доступного изобилия.

Тогда же, легко и без проволочек, разрешился вопрос с документами. Свои, на имя Хорста Киркхмайера, я просто-напросто выкопал из тайника во дворе дома, в котором Лев Троцкий держал оборону против боевиков Сырцова; теперь там небольшой частный музей. Было смешно увидеть в числе экспонатов стол, за которым когда-то ужинал, стул, на котором сидел. Мороз продрал по коже при виде избитых пулями стен и ступеней лестницы на второй этаж. Витрина же с бумагами откровенно напугала — там, под стеклом, на самом видном месте, лежал накиданный когда-то мной эскиз мины и пояснения к нему. Шутки в сторону, образец почерка на такой улике — достаточный повод навсегда прекратить писать по-русски.

Александру удалось легализовать вполне официальным путем. Мы с ней заявились в германское консульство с жалостливым рассказом об украденных на рынке документах. Я размахивал своим рейхпаспортом с фейковой въездной визой, аусвайсом и магистратским брачным контрактом, Саша интеллигентно промокала платочком уголки глаз; обычное дело для любой эпохи. Моего свидетельства оказалось вполне достаточно, клерк без лишних вопросов содрал штраф за утерю и выписал временный проездной документ. При всей внешней неказистости — его вполне хватило для пересечения транзитных границ, таким образом, до Берлина мы доехали с полным комфортом.

… Скрип несмазанной петли оборвал воспоминания.

В руках вышедшего со склада конторщика — неотвратимая как смертный приговор охапка писем. Еще три шага, и будет поздно… прочь, прочь наваждение! Побывать на краю света и тьмы, пройти через тюрьму, лагерь, множество смертельных переделок, а тут… мои руки сами собой вцепились в перила, давя мальчишеское желание сбежать, спрятаться за незнанием от вороха непривычных полусемейных проблем. Нельзя терять лицо перед самим собой. Отыгрывать обязательства перед Мартой придется до конца.

Я стоически принял под счет письма, сдул пыль с американских штемпелей. Расплатился за хранение и позволил конторщику стянуть все конверты шпагатом в аккуратную пачку. Затем — пошел искать тихое место.

Свободная от мамашек с колясками скамья нашлась неподалеку, в Беклер-парке. Не меньше четверти часа я вдумчиво раскладывал конверты по датам. Первые три, самые пухлые, наверняка с борта трансатлантического «Альберта Баллина», там прощупывается множество листов и ворох чувств. Последнее, от июля прошлого года, совсем тонкое. Нью-Йоркский почтмейстер погасил марку как раз в день уничтожения Сталина и рождения нового мира.

Читать переписку с начала или с конца? Странный вопрос! Я поднял июльский конверт и торопливо дернул край. Кружась как осенний лист, на колени скользнула фотография. Моя Марта. Она еще больше округлилась бюстом, то есть, согласно местным стереотипам, расцвела. Хотя осталась прежнему красива, этого не отнять.

На обороте скупые, ломающиеся строчки:

«Верю, ты не сгинул в своей холодной России.

Я люблю тебя, но я вышла замуж. Прости.

Завтра мы уезжаем в Хьюстон.

P.S. Нашего сына я назвала Алексом»

Сердце кольнула ревность и зависть. Кольнула резко, больно, но и только, чего-то подобного я всегда боялся и ждал. Уже не моя Марта — неимоверно практичная девочка, она все решила сама, за себя, за меня, за сына… щедрый прощальный подарок. Запутанный клубок житейских проблем развернулся в удобную для сматывания нить.

Разложенный на скамье пасьянс потерял всякий смыл. Было бы здорово устроиться у камина, в глубоком мягком кресле, со стаканчиком в руке, и неторопливо, по одному, кидать в жадное пламя письма. Пить сладкий ром и смотреть, как рассыпаются в пепле ставшие ненужными мечты, чувства, желания.

Жаль, нет в нашей арендованной квартирке камина, да и Александра, верно, не оценит мою ностальгию. Быстрыми движениями я с сгреб конверты в стопку, обвязал, надежно, крест-накрест. Подобрал булыжник, подсунул его под шпагат. До Ландвер-канала всего несколько шагов, миг, и тяжкий груз двух прошедших лет летит в в глубину. Вода смоет с бумаги чернила, растворит их в себе, вынесет в безбрежный мировой океан. И когда-нибудь их ничтожная частичка, верно, найдет Марту в далеком Хьюстоне.

Приподнял шляпу, культурно промокнул платком заливший лоб пот. Вроде сентябрь, жары уж нет в помине, и работа не тяжелая, однако в Хельсинки, на разгрузке баркасов с сахаром, я уставал куда как меньше! Ничего, — напомнил я себе, — от старого мира осталось немного. Вернулся к брошенной на скамье фотографии, вгляделся, стараясь запомнить облик той, кого, наверно, когда-то любил.

Кто красивее, Марта или Саша? Глупый детский вопрос, хотя… а ведь они чем-то похожи! Сменить прическу, подправить макияжем разрез глаз, сделать попухлее губы. Нет, вблизи не спутать, а вот издалека — вполне.

А если на маленькой фотографии?

— Бл…ть! — выматерился я на весь парк.

Кто в замшелом мюнхенском паспортном столе будет сличать изображение с оригиналом?! Много ли деталей можно рассмотреть на подклеенном в личное дело выцветшем трехсантиметровом кусочке картона? Если заявиться к клерку под вечер, в пасмурный день, еще и улыбаться пошире, готов ставить сто против одного — Саша без труда получит чужой аусвайс, а чуть погодя — загранпаспорт.

Марта ушла — да здравствует Марта!

До снятой на Дублинер-штрассе квартиры я решил добираться без спешки, пешком. Не из желания оттянуть объяснения — своих приключений в Германии я от жены никогда не скрывал — скорее мне хотелось до конца разобраться в собственных чувствах. Благо, затянуть прогулку в Берлине несложно: пока нашел половинную[196] бутылочку приглянувшегося Саше итальянского Recioto, пока выбрал годный треугольник сыра, пока дождался от кондитера свежей выпечки абрикосовых пирожных — день склонился к вечеру.

Нужный дом отрылся в просветах рано пожелтевших листьев Английского парка. Уже неделю мы с Сашей в нем бытуем, а все равно, сколько вижу — столько удивляюсь, вспоминаю престижные новостройки России нулевых. Четыре высоких этажа под плоской крышей, добротный красный кирпич стен; глубокие угловые лоджии и смелые выступы балконов подчеркнуты широкими полосами белого и синего гипса. Самая маленькая квартира — полуторка, площадью сорок квадратных метров, если считать с кухней и ванной. В подвале — общая прачечная, в закрытом дворе — оборудована недурная детская площадка с качелями, горками и лазалками. Сложно поверить, что проект застройки микрорайона разработан аж до Великой войны.

Место не дешевое, пусть не центр, зато недалеко от метро, всего несколько кварталов от станции Сииштрассе, конечной, следующей за Леопольдплац. При этом считается левым в политическом смысле — в основном тут живут профсоюзные функционеры и высококвалифицированные рабочие. Соседи подсмеиваются сами над собой, называют квартал «красным бонзенбургом», однако жилистая рука Великой Депрессии дотянулась с противоположной стороны Атлантики — летом цены аренды обвалились чуть не вдвое. Мы сняли целую двушку за весьма умеренные шестьдесят марок в месяц.[197]

— Почему так долго! — напустилась на меня с порога Саша.

— Вот, — я протянул ей извинительный пакет с продуктами. — Забежал в магазин по дороге.

— Ой, сладенькое, спасибо! — при виде знакомой этикетки жена мигом отбросила праведный гнев и потянулась к моим губам с коротким поцелуем.

— Там пирожные, не подави!

— Да они еще теплые!

— Абрикосовые, как ты люб…

— Вкусные, да?!

В интонации не вопрос, а целый вотум недоверия. Если муж, в кои-то веки, без подсказок и просьб позаботился о десерте — он наверняка виновен. Остается лишь установить, в чем именно, заодно — определить меру наказания. В случае сопротивления — применить ласковые пытки, в крайнем случае — оставить без ужина.

— Марта выскочила замуж в штатах, — не стал запираться я. — Свалила из Нью-Йорка в Хьюстон.

— Давно?

— Больше года назад.

— Ну-у-у. Проходи, раз так!

Гримаса на лице супруги как у леди при виде попрошайки, но в глазах прыгают веселые всепрощающие бесенята. Воистину, легко отделался. Даже подозрительно легко.

— Черт побери! — спохватился я. — Забыл штопор купить, придется опять пробку внутрь пихать.

— Придется, но потом.

— В смысле?!

— Я их нашла!

— Кого?

— Ухажеров! — Саша выдержала полноформатную драматическую паузу, и лишь сполна насладившись видом моей вытянувшейся физиономии, рассмеялась: — Деньги, конечно! Тридцать процентов тебе хватит?

Сброшенные с ног ботинки полетели в один угол, шляпа — в другой.

— И ты до сих пор молчала?!

Успешный побег из СССР открыл мне глаза — жена отнюдь не мечтает о тихом буржуинском счастье. Скромная профессорская дочка, дитя старого мира, погибла полтора года назад в окрестностях города Глухова. Сегодняшней, заново родившейся в купе поезда Одесса-Москва Александрой движет мечта сделать наш новый мир лучше и, одновременно, желание отомстить большевикам. Чувства в своей первоначальной основе точь в точь похожие на мои собственные, но раз в десять более сильные, яркие и отчаянные. Она готова на полную ставку, а мне… остается только надеяться, что не придется «ждать в прихожей, когда упадет дверь».

Имеются и дополнительные издержки. К примеру, показать себя мельче или трусливее — значит потерять любимую навсегда. Однако ирония момента состоит в том, что для доказательства мужества здесь и сейчас не требуется нанизать на копье дракона или переплыть океан на крышке от рояля. Пафос упирается в презренный металл, героизм сводится к смешному — способности зарабатывать проклятые рейхсмарки, баксы, фунты, франки. Много и быстро, оставшаяся после всех авантюр двадцатка тысяч долларов выглядит откровенно смешно в сравнении с нашими бонапартовскими планами. Так что в спальню, превращенную в кабинет, я не бежал, а можно сказать летел.

Предвосхищая мои вопросы, Саша еще с порога махнула рукой в сторону светящегося под фотоувеличителем светового квадрата:

— Смотри сам!

— Черт! — впопыхах, в полутьме от зашторенного окна, я едва не снес заваленный бобинами с пленками стол.

— Говорила тебе третьего дня, отодвинь к стене, — позлорадствовала мне в спину Саша.

— Завтра обязательно.

Как можно думать о подобных мелочах, когда перед глазами высветленная картинка чарта?! Ровная, как по линейке горизонтальная линия, провал на начале двадцатых, опять ровная, затем обрыв на начале тридцатых, и далее ломанными углами вниз, вниз и вниз до самого двухтысячного.

— Да это же… — начал я.

— Фунт стерлинга к золоту, — закончила за меня Саша.

— Когда?

— Через неделю, двадцать первого сентября объявят.

Я вскочил, облапил не успевшую увернуться жену, плотно прижал к груди и расцеловал.

— Ты мое чудо! Чуть-чуть не опоздали!

— Осторожнее! Не рви… пусти, сама расстегну…

Детали предстоящего обогащения мы сели разбирать на кухне часа через полтора — под вывезенным из Москвы образчиком луминизма, с вином и пирожными.

Всерьез, то есть по-настоящему, страдать от американской депрессии старый свет стал относительно недавно, массовые взаимные неплатежи начались не ранее лета 1931 года. Зато как! Весело, задорно, с огоньком — перефразируя классика, можно сказать: «призрак бродит по Европе — призрак дефолта». За какой-то месяц закрылись Данатбанк, Дармштадский и Дрезденский банки, Банк Бремена, и многие другие. Приостановились платежи, кредитование, выдача зарплаты. Повышение Рейхсбанком учетной ставки до семи процентов помогло слабо, до сих пор финансовая система Германии работает через пень-колоду, в полуручном режиме.

Страны поменьше и послабее, типа Румынии или Болгарии, в еще худшем положении, одна за другой приостанавливают обслуживание своих долгов, объявляют ограничения обмена валют на золото, взывают к патриотизму населения. Многие из тех, кто год назад потешался над банкротством СССР, сами сели в банкротскую лужу.

Можно без особого преувеличения сказать, что в старом свете осталось два материка стабильности, продолжающие менять бумажные деньги на драгоценный металл — государство-мировой банк Британия и государство-рантье Франция.[198] Меняют с ограничениями — только на целые слитки, с проволочками, отсекающими большую часть частных лиц, тем не менее, их положение считается незыблемым. И более чем обоснованно — обе страны всадили невероятные ресурсы в возврат золотого стандарта.[199] Без послезнания невозможно вообразить, что они своими руками разрушат дело десятка лет.

Казалось бы, на таком фоне играть на бирже против фунта стерлинга легко и приятно. Есть всего один маленький нюанс: золотой фунт не торгуется против золота, золотого доллара или франка. Он — стандарт! Использовать же в качестве опоры иные валюты страшно — вдруг при крахе фунта они рухнут еще сильнее? То есть, занять и продать фунты на имеющиеся у меня доллары несложно, однако профит в тридцать процентов — обидно малый бонус для настолько убойного инсайда. Стыдно не удвоить, а то и не утроить стартовый капитал. А вот как именно это сделать… пришлось идти на крайние меры, то есть обратно к фотоувеличителю, штудировать учебники экономики 21-го века. Не сразу, не быстро, но метод помог — ближе к полуночи у нас сложилась более-менее рабочая схема.

Утро следующего дня застало меня в отделении Рейхсбанка на Хаусвогтейплац. Снаружи — монументальное трехэтажное здание, украшенное колоннадой и античными барельефами, изнутри — никакой солидности. Длинный, уходящий куда-то за угол ряд окошечек с двухзначными номерами а-ля Сбербанк, серые уставшие клерки против мешкотных, подавленных депрессией обывателей. В прокуренном воздухе разлита боль, как будто тут не твердыня национальной экономики, а церковь в разгар чумного мора. Если не хуже — немцы перестали приносить в банки свои деньги, напротив, они приходят закрыть счет с последней сотней марок, справиться, осталось ли хоть что-то после выписанных бакалейщику или доктору чеков, вымолить ничтожный кредит.

Говорить о размещении депозита в центре Берлина не опасно, но неловко, совсем как о веселой пирушке у постели желудочно больного; с первых же слов я невольно перешел на полушепот:

— Мне бы… приобрести у вас надежные бумаги.

— Векселя? — клерк оторвал глаза от пересчета мелких банкнот. — Или облигации?

— Лишь бы в цене не падали…

Клерк понимающе закивал головой: тема обвала фондового рынка в 31-ом году близка каждому, не потерял деньги лишь тот, кто их не имел вовсе.

— … и процент побольше, — поспешно добавил я второе желание, не столько нужное, сколько естественное для разыгрываемой роли.

— На какую сумму?

— Чуть более двадцати тысяч долларов.

— Ого-го!

Сумма далеко не фантастическая — примерно соответствует десяти миллионам рублей 2014 года. В доброе время с такими деньгами особого внимания в банке не сыскать, а тут — клерк ощупал внимательным взглядом мою шляпу с лентой модного цвета, новый пиджак, надолго задержался на портфеле из кожи крокодила. Так, верно, он добрался бы до ботинок, да помешала стойка. Колесики однорукого бандита в упертых в меня глазах крутанулись в комбинацию джек-пот, звякнули в лоток воображаемые монетки. Лицо растянула улыбка… всего на несколько секунд: жирные комиссионные не положены обычному операционисту.

— Вам следует обратиться к господину управляющему, — сухо проинформировал меня клерк. — Его кабинет в конце зала, направо.

— Спасибо, добрый человек, — поблагодарил я в ответ.

Мысли занимало другое — неужели можно вот так, запросто, попасть к управляющему Рейхсбанком Ялмару Шахту,[200] автору преступной, но при этом гениальной комбинации с векселями МЕФО?[201] Надежда продержалась недолго, ровно до скромной таблички на двери — в учебниках будущего века ни за что не напишут про обычного «управляющего залом». Секундой позже пришло понимание абсурдность самой идеи — увидеть легендарного немецкого главбанкира face-to-face, очевидно, ничуть не проще, чем встретить Германа Грефа в районном отделении Сбербанка.

— Мир справедлив, — наставительно отметил я сам для себя. — Клерк не получит комиссионных, я не увижу Шахта.

Постучался и не дожидаясь ответа толкнул дверь. Занимающий кабинет долговязый, похожий на перекормленного кузнечика молодой человек сосредоточенно крутил миниатюрную рукояточку Мерседеса. Не автомобиля, понятно, а арифмометра, но такого навороченного, что стоит десятка фордовских малолитражек. Пришлось обождать, зато после, переписав результат операции в журнал, молодой человек охотно отвлекся от своего важного дела и оказался необыкновенно любезен. Жаль только, заниматься моим вопросом по-существу не стал, ограничился ролью провожатого. Как я понял из его объяснений, солидным клиентам типа меня положена вип-переговорка и личный помощник, статус которого в рейхсбанковской иерархии повыше, чем у иного «управляющего».

От повышения класса сервиса я отказываться не стал. Уютно устроился в обитом сюжетной тканью кресле и собирался в полной мере насладиться — o tempora, o mores — видом раздавленной в пепельнице недокуренной сигары, когда в комнату просочился аромат дорого одеколона, за ним — улыбка, а следом и сам герр помощник. Оптимизм с его лица можно было соскребать ложкой и мазать на хлеб вместо маргарина.

Герр представился, доброжелательно потряс мою руку, и тут же метнулся к антикварным шкафам красного дерева, вытаскивать папки с проспектами. Не прошло и пары минут, как на месте пепельницы с сигарой раскинулся фулл-хауз из железных дорог востока и запада США, медных рудников Чили, шахт Рейна-Вестфалии, алмазов Южной Африки, судоверфей Круппа и прочих ценных бумаг. Двузначные купоны возбуждали алчность, качественная цветная полиграфия радовала глаз, ровные колонки цифр доказывали точность отчетов. Рейтинги от «Big Three» недвусмысленно намекали на полную безопасность инвестиций.

— Мы составим для вас идеальный диверсифицированный портфель, — то и дело приговаривал герр помощник.

Я в ответ косплеил испуганную блондинку:

— Насколько это надежно?

— Всего-то по две тысячи долларов на каждую из десяти облигаций? — удивлялся герр. — Куда уж надежнее!

— Не проще ли взять что-то оно, но без риска банкротства? — возражал я.

— Средняя доходность вашего портфеля составит не менее десяти процентов годовых, — гордо парировал герр помощник. — Если вы не против чуть-чуть рискнуть, то можно постараться получить двенадцать процентов, или целых пятнадцать!

— Банкротство любого из эмитентов уведет портфель в убыток.

— Исключено! У нас собраны лучшие в мире компании!

— Вчера я прочитал в газете…

— Да вы посмотрите на их рейтинги!

Дожидаться, когда в ход пойдет тяжелая терминологическая артиллерия типа дюрации или показателя выпуклости кривой доходности,[202] я не стал:

— Меня устроит любой вариант по вашему выбору, но с одним условием.

— Все что в человеческих силах!

— Под залог бондов мне нужен краткосрочный займ с разумным процентом. Месяца на два… лучше сразу в фунтах, их в Египте берут куда более охотно, чем доллары или марки.

Герр помощник опал как озимые. С щек стек лоск, из голоса — елей. Зато во взгляде прорезалось что-то похожее на уважение. Он рухнул в кресло напротив меня, молча вытащил из ящика стола невзрачный лист с зелеными разводами, толкнул в мою сторону:

— Вот.

— Внешний заем Германии,[203] золотой, в долларах, номинал тысяча, — прочитал я вслух. — Хорошо, только вот купон маловат, всего-то семь процентов.

— На самом деле еще меньше, — недовольно поджал губы герр помощник. — Эти облигации торгуются дороже номинала, так что к погашению выйдет не выше четырех процентов годового дохода.

Признаться, никакого доверия ни к Рейхсбанку, ни к немецким ценным бумагам я не испытывал,[204] да и величина купона меня ни грамма не интересовала. Тем не менее, после беззастенчивого проталкивания токсичного высокорискованного шлака, повод для троллинга упускать не хотелось:

— Вы только что обещали мне десять процентов и более!

— Понимаете ли, — ничуть не смутился герр помощник, — все дело в спреде, то есть разнице между ценой продажи и покупки. Обычно наши клиенты покупают бонды с целью держать их десятилетия, до последнего купона. Вы же хотите получить под них деньги на короткий срок…

— Что же это меняет?

— Если вы не погасите займ вовремя, нам придется продать ваши бумаги. При этом спред, скорее всего, окажется больше прибыли банка.

— А внешний государственный заем…

— У него чрезвычайно широкое обращение в Соединенных Штатах, а потому минимальный залоговый дисконт.

«Вот хитрый лис! Вывернулся!» — восхитился я.

— Сколько же?

— Восемь процентов. Войдите в наше положение, кроме спреда на банк ложатся все риски, время сейчас неспокойное…

— Государство не погасит свои же бонды Рейхсбанку? — укорил я герра помощника.

— Хорошо, — сдался тот. — Я берусь договориться с руководством на особые условия. Пять процентов вас устроит?

— То есть, за бумаги стоимостью двадцать тысяч вы дадите мне на девятнадцать тысяч наличных?

— Минус плата за сам кредит, за два месяца она составит примерно один процент.

— То есть разница между купоном и вашим кредитом два процента годовых, и я ничего не теряю на конвертации. А что, выглядит неплохо!

— Вы хорошо разбираетесь в финансах.

— Депрессия научила пфенниги считать, — состроил я печальный образ. — Раньше не думал про такую малость, а сейчас приходится. Мне же для бизнеса деньги не постоянно нужны, а только весной и осенью, так что на ваших условиях я за год выйду в плюс тысячи на полторы марок.

— Если бы все коммерсанты в Германии умели управлять своими активами столь же деликатно, как вы, Герр Кирхмайер…

«Они бы давно разорились на ваших скрытых комиссиях», — продолжил я про себя. Вслух же пришлось произносить другое: — Родители, к счастью, не поскупились на мое образование.

Последующее действо не отняло много времени. Мне принесли чашечку кофе и сигару, герр помощник оформил договор — достаточно простой, без модных в будущем ста страниц дополнительных условий мелким кеглем. Подозрительных моментов я не обнаружил. Сделка проста как мычание буренки — занял фунты стерлингов, обязуюсь вернуть с процентом. Номинированные в долларах бонды фигурируют всего лишь как залог, причем не суммой, а физически, количеством конкретных пронумерованных бумаг.

Расстались мы с помощником весьма довольные друг другом. Его ждал долгожданный обед, меня — Deutsche Bau- und Bodenbank, в котором нужно повторить весь процесс еще раз — на сумму, уменьшенную предыдущей сделкой. И так десять или двенадцать раз,[205] по возможности в разных банках, до тех пор, пока положенный в фундамент пирамиды капитал не съежится до ничтожной суммы.

Девальвацию фунта стерлинга мы с Сашей ждали как явление Спасителя.

Британское правительство не подвело.

Выждав для приличия неделю, я заявился в оказавшийся на вершине выстроенной пирамиды банк с подешевевшими английскими деньгами в кармане. Забрал единственный бонд и там же, совершенно нагло, продал его, сразу обменяв доллары на фунты. Ни одного возражения или, хотя бы, злого взгляда в ответ — клеркам и персональным помощникам совершенно наплевать на доходы компании. Их волнует исключительно собственная комиссия, а она от каждой транзакции только растет.

Больше всего повезло герру помощнику из поставленного мной в фундамент пирамиды Рейхсбанка. Через него я открыл для трейдинговой компании «Quantum Leap» аккаунт и завел на него пятьдесят тысяч долларов.

Больших на первый взгляд денег хватило всего лишь на несколько дней. Примерно половину сожрал залог у приличного брокера на NYSE,[206] четверть пошла на блек-джек и шлюх, то есть офис с мебелью, телефоном, телеграфом и длинноногими секретаршами. На сами биржевые торги удалось выкроить сущие гроши.

Дорого, хлопотно, однако… играть на бирже иначе — значит напрашиваться на серьезные неприятности. Для такого вывода оказалось достаточно понять принцип работы местных «брокерских» фирм. На самом деле, большая их часть совсем не брокерские в понимании 21-го века, они скорее похожи на игорные дома или «кухни» Форекс. Участник в них торгует не против рынка и других игроков, а против… самой фирмы. То есть, мой выигрыш означал проигрыш «брокера». Последний, конечно, дорожит репутацией — это все, что у него есть — но лишь до определенного предела. Стоит «рыжим кудрям примелькаться» и в лучшем случае — начнут отказывать в ставке. В худшем — подловят, ограбят, а в качестве награды за щедрость — закопают на пару метров под землю.

Моя предыдущая шортовая спекуляция на первом раскате Великой Депрессии прошла благополучно скорее случайно, чем закономерно. Точнее сказать, мне на руку сыграли два фактора. Во-первых, из-за желания получить максимальное плечо, я обратился сразу к полудюжине «брокеров», так что для каждого мой выигрыш стал большим, неожиданным, но в общем и целом — не экстраординарным. Во-вторых, каждый из этих плутов был абсолютно уверен — сорвавший куш новичок гарантированно вернется к игре на следующий день, максимум через неделю. А уж тогда — непременно просадит все до последнего пфеннига. Так бывало в их практике тысячу раз… надеюсь, мой случай не подорвал в них веру в бесконечную глупость человечества.

Первая сделка «Quantum Leap» прошла в самом начале октября, в разгар биржевого праздника. «Рынок наконец-то нащупал настоящее дно», — капсом кричали заголовки газет. «Вчера мы увидели восемьдесят шесть по Dow», — осторожно высказывались эксперты. — «Ниже падать некуда, мы ожидаем конец медвежьего тренда». Инвесторы и быки просто радовались: — «Buy The Fucking Dip! Усредняй! Занимай! Успевай! Завтра будет дороже!»

И правда, акции рванулись на север чуть не по проценту в день. Учитывая плечо — наш счет рос на глазах. Уже к ноябрю, удачно отработав пару небольших откатов, мы сумели удвоить стартовый капитал.

* * *

— Кого там опять принесла нелегкая?! — напустился я на открывшую дверь в кабинет секретаршу. — Ведь предупреждал, не беспокоить до начала торгов в Нью-Йорке!

— Герр Кирхмайер, пришел журналист, — побледнела она. — С фотографом.

Новенькая, всего боится — страшно потерять работу в зимнем Берлине 1932 года.

— Ну и зачем этим продажным шкурам понадобился наш «Quantum Leap»?

— Интервью у вас просят.

— Для газеты?

— Сказали из журнала, — секретарша сделала три робких шага вперед, выложила мне на стол визитку и тут же робко отпрянула назад.

— Экономика за неделю,[207] — узнал я знакомый логотип. — Хорошо хоть не Бэ-Цет![208]

— Я им откажу?

— Непременно! Сошлись на тяжелые переговоры со стратегическим инвестором из Занзибара. Пусть приходят за чертовым интервью в пятницу, мне придется приболеть… где-нибудь за городом. Глядишь, так и отвяжутся.

— Будет сделано, герр Кирхмайер! — повеселела секретарша.

— Только смотри мне, аккуратно!

Шутливо погрозил пальцем и опустил глаза в отчет, всем своим видом изображая ту самую крайнюю степень занятости, которая должна распугивать журналистов в радиусе трех кварталов от офиса. Пробежался взглядом по строчкам и впился нерасчетно огромную, семизначную, обведенную красным карандашом цифру итога.

Представил в красках все возможные последствия и поспешно крикнул вслед проскользнувшей за двери девушке:

— Грета, подожди! Проводи господ журналистов в переговорку. Подай им кофе с булочками, ну, ты же лучше знаешь, что полагается нашим дорогим гостям.

Берлин, к сожалению, не видавший виды Wall Street. Тут тяжело избежать внимания бизнес-сообщества и прессы, заработав игрой на бирже больше миллиона долларов менее чем за полгода. Детские уловки, ссылки на занятость или болезнь не помогут — акулы пера умеют ждать. Закроешься, отгородишься секретарями — примутся искать компромат, цепляться за слухи и домыслы. И ладно бы мы с Сашей имели безупречное прошлое, так ведь наоборот, трудно придумать более удобную для инсинуаций фактуру: появились из ниоткуда, ни родственников, ни коллег, ни, хотя бы, старых школьных товарищей. Русский акцент, опять же, в карман не спрячешь. Недели не пройдет — выдумают страшную историю про агентов Коминтерна и золото ВКП(б).

Или того хуже — доберутся до Берхтесгадена. От лачуги настоящего Кирхмаера уж развалин не сыскать, однако запись о его смерти при большом желании можно отыскать в церковной книге. С Мартой не лучше — узнать ее девичью фамилию не слишком сложно, вытащить в Берлин какую-нибудь старую подругу — реально. Замять и то, и другое при наличии больших денег не составит особого труда, не такой уж серьезный криминал мы учудили по меркам Германского рейха.[209] А вот если во время скандала потянется хвост из триэсэрии и, не дай великий Гальвани, всплывет фамилия Обухова… ох!!! Тогда нас не спасет никакая охрана.

Большевики развернулись тут на широкую ногу. Они рассматривают столицу Германии как свой глубокий тыл, Hinterland. Имеют право — коммунистическая партия легальна, в 1930 году за Тельмана подано аж пять миллионов голосов, в Рейхстаге прочное третье место, 77 кресел. В самом центре Берлина, с контрактом на десять лет, под клуб советской колонии арендован трехэтажный особняк. Днем там работает пионерская организация, по вечерам на фасаде сияет багровым пламенем огромная звезда и буквы «Roter Stern». Мобилизовать на ликвидацию убийцы Сталина сотню или тысячу боевиков для Политбюро сущий пустяк.

Для спасения от этой напасти категорически мало заботливо выращенной бородки а-ля Мигель Унамуно, недостаточно короткого ежика седых волос и массивных очков. Скандал, эпатаж и забота о простых немцах должны стать моим кредо. Листья прячут в лесу — неувязки прошлого легче всего утопить в газетной шумихе настоящего. Пусть бездельники гадают, что за сюрприз я выкину завтра, а не пытаются проверить, по каким буеракам меня носило вчера.

К журналисту и фотографу, парочке, здорово смахивающей на Бартелби и Локи из «Догмы», я вышел через добрую четверть часа — надо показать, как сложно миллионеру оторваться от его высокодоходных дел. Представился, поздоровался, с улыбкой и за руку, крайне демократично плюхнулся в кресло рядом, за тот же самый низкий столик.

Начали по-светски, издалека, с погоды. После очевидного консенсуса — «Scheißwetter»[210] — я аккуратно перевел тему на трудное детство в баварских горах, суровую, но прекрасную природу, алкоголика отца и строгую русскую мать. Многословно, нудно до зевоты, только успевай записывать. После такой прелюдии у них отвалится всякое желание копаться в моем прошлом.

Где-то примерно на моменте живоописания сбора валежника под угрозой схода снежной лавины журналист не выдержал, заглянул в блокнот со списком вопросов и, отодвинув в сторону приличия, выпалил как на духу:

— Ходят слухи, что вы за три месяца заработали десять миллионов долларов!

— Врут! — нервно рассмеялся я в ответ. — И двух не взяли.

— Ох! Да это же в самом деле огромные деньги! Какое чудо вам помогло?!

— Система! — многозначительно воздел я вверх палец. — Новейшая японская система!

— Дайте хоть крохотный намек, — взмолился журналист.

— Покажем вам все! — я не поскупился на самую качественную улыбку. — Мы отобрали у штатовских биржевых игроков достаточно; пора дать возможность заработать другим немцам, — как бы оговорился я, но сразу поправился, — прежде всего, мы должны помочь нашим с вами соотечественникам.

Играть краплеными картами нужно честно, то есть, давно пора поделиться с common people успехами Quantum Leap. А то конкуренты-спекулянты с обоих берегов Атлантики косятся недобро, того и гляди обвинят или в злостном инсайде, или в подписании с нечистой силой пакта о разделе NYSE; еще неизвестно, что страшнее.

— Все покажете?! — взревели хором журналист и фотограф. — Нам!!!

— Пойдемте в наш ситуационный зал, — поднялся с кресла я. — Хотел получше подготовиться, но если вы уже пришли, зачем откладывать?

Первое, что меня вышибло из колеи в начале серьезной биржевой торговли — практически полное отсутствие графиков. В тридцатых годах, даже в самый страшный кризис, метод Buy&Hold считается единственной порядочной стратегией, держать акции несмотря на любое падение их стоимости — священный долг настоящего инвестора. Всякая другая позиция порицается как антиобщественная, разрушающая доверие и несовместимая с эффективной экономикой. Оценку сделанным капиталовложениям тут принято делать долгосрочно, в разрезе лет, а то и десятилетий;[211] соответственно, видеть движение цены внутри дня, недели или месяца не требуется вовсе.

Профессиональных спекулянтов относительно мало, и это совершенно фантастические люди. Они привыкли представлять движение рынка прямо по цифрами с ленты телеграфа, не утруждая себя подпоркой в виде удобного чарта. Полагаю, каждый из них легко мог бы научиться играть в шахматы вслепую.

В связи с отсутствием нужных талантов, я сразу двинулся по пути прогресса. Арендовал офис с большим, квадратов на сто залом. Нанял рабочих обклеить все стены лучшей в мире португальской пробкой. Разлиновал все в тонкую сеточку, заготовили кнопки, ленточки красного и зеленого цвета. Нанял полдюжины толковых девушек и обучил их строить… привычные для книг 21-го века графики-пятиминутки с японскими свечами. По ним можно в реальном времени отслеживать не только направление, но и силу движения за целую неделю.

Идея оказалась не только рабочей, но и масштабируемой. За несколько наш месяцев ситуационный зал успел приобрести совершенно футуристический вид. В центре мы соорудили что-то типа боевого мостика управления — приподнятый на полметра подиум, на котором несколько трейдеров сидят у стоек с телефонами в специальных мягких креслах. Напротив них «выставлены» шесть оперативных мониторов с наиболее интересными акциями из индекса Dow. Боковые стены заняты часовыми чартами — это наш архив глубиной в несколько месяцев. Тут уже не только свечи, головастые парни с университетскими дипломами вывешивают окрашенным в разные цвета шпагатом инструменты технического анализа — скользящую среднюю, полосы Боллинджера, каналы Кельтнера, высчитывают и выделяют уровни поддержки и сопротивления. Совсем как на мониторе компьютера, только очень большом и страшно медленном.

В процессе нет ничего принципиально нового: математика на уровне семнадцатого-восемнадцатого века, то есть, вполне доступная для расчета с помощью бумажки, карандаша и логарифмической линейки. Да и сами по себе свечи науке вполне известны, хотя, почему-то, используются исключительно в Японии.[212]

Практический эффект от всего этого шаманства… прямо скажем, сомнительный. То есть, хорошо запомнив график Dow справа налево, я мог предсказывать будущее более-менее достоверно. Без послезнания, или слева направо, получалось намного хуже. Наши трейдеры не устают хвастаться своими небывалыми успехами в торговле по новой системе, однако я-то знаю точно — без задумчиво-необязательных рекомендаций «гуру» они бы наломали немало дров, то есть, загнали кучу позиций в убыток.

Основная проблема, как водится, обнаружилась в головах. Жизнь и наставники долгие годы вбивали в подкорку трейдерских мозгов непреложную аксиому: «продажа без покрытия годится только для коротких спекуляций». Вечная позиция в шорте им кажется совершенно противоестественной, на каждом падении они ищут точку, в которой нужно перевернуться, откупить акции, открыть лонг. Мне едва ли не каждый день приходится тыкать пальцем в подходящие для падения паттерны. С одной стороны смешно, с другой — получается вполне обоснованно, технический анализ страшно удобен для манипуляций, в одной и той же картинке несложно отыскать подтверждение любого движения цены.


Вид ситуационного зала произвел запланированный der Wow-Effekt. Более того, в точку попали первые же слова фотографа:

— Scheisse! Герр Кирхмайер, вы гений, вы обогнали весь мир на сто лет!

«Только на пятьдесят», — хотел возразить я, да вовремя одумался, надавил на страшно модный в Веймарской республике патриотизм: — Мы, немцы, всегда умели привести в правильный порядок хоть цифры, хоть чувства.

— Не то что бойкие ребята по ту сторону океана, — с лету подхватил нехитрую мысль журналист.

— Дураки и деньги должны расстаться, — добавил я глупого пафоса. — Математический порядок Эber alles!

Выслушав признательный смех я продолжил экскурсию:

— Как вы знаете, цены на фондовом рынке двигают люди, а значит, прогнозирование будущего теснейшим образом связано с человеческой психологией. К моему великому сожалению, эта область исследована немецкими учеными совершенно недостаточно. Однако есть все основания предполагать, что усредненная реакция продавцов и покупателей на изменение рыночной ситуации имеет тенденцию повторяться раз за разом, паттерн за паттерном.

— Золотое дно! — сдавленно просипел фотограф.

— И вы готовы рассказать… — с опаской вторил ему журналист, не забывая при этом выводить быстрые каракули в своем блокноте. — Нам? Всем?!

Самое время поиграть в благородство:

— Я не считаю себя вправе обогащаться в одиночку в такое трудное для нации время!

Выпущенный через несколько дней специальный номер «Экономики за неделю» взорвал околобиржевой мирок как «Толстяк» — Нагасаки. Объяснение выдающихся успехов Quantum Leap на фоне стремительно сползающего на последнее, сорокабаксовое дно Dow вышло… чересчур эффектным. Фотографии «паттернов теханализа» свели с ума привыкших к скудной меловой доске инвесторов и брокеров. На нас мешками посыпались мольбы, проклятья, предложения последних ста марок в управление и ультимативные требования миллионных пожертвований. Телефоны звонили не замолкая ни на минуту; полиция выставила охрану на входе в офис.

Спасение от напасти пришлось искать в «полном» раскрытии секретов фирмы. Самым простым способом — выступлением зале Кролль-оперы с лекцией «об анализе ценных бумаг по методу герра Кирхмаера». Билеты продавались в пользу безработных Берлина, невероятно дорого, от ста до пятьсот марок за место. Все равно случился полный аншлаг. Спекулянты-неудачники, они же будущие, завязшие в неудачно купленных акциях инвесторы, не только заняли все кресла, но и толпились в проходах. Многие стенографировали и фотографировали. После основного доклада — почти три часа мучили меня провокационными вопросами.

Легче не стало — обсуждение нюансов биржевой игры выплеснулось на страницы бульварных газет, которые, наплевав на преддверие мартовских президентских выборов, безжалостно выкинули с первых страниц грызню политиков. Возможность гарантированного современной наукой обогащения захватила публику. Предостережения и призывы к осторожности оказались тщетны, кажется, в какой-то момент моя известность переплюнула самого Гинденбурга.

В попытке хоть как-то удержать ситуацию под контролем, я занялся троллингом — запустил в бурлящий котел новостей не менее полудюжины чудесных «уток». Первая, и самая безобидная, приводила нерушимые доказательства того, что я внебрачный сын шефа 13-го гусарского Нарвского полка и одной из русских великих княжен. Сам шеф, он же благополучно здравствующий в Голландии экс-кайзер второго рейха Вильгельм II, комментарием сие откровение не удостоил. Недовзрослые обыватели кинулись обсуждать сей казус в кнэйпе, биргартены и прочие бройхаусы, серьезные люди покрутили пальцами у виска.

Так и повелось. Дешевые писаки таблоидов буквально упивались разоблачением старой развесистой клюквы и придумываем новой, еще более невероятной, кислой и ветвистой. С каждым апдейтом ситуация вокруг прошлого, настоящего и будущего Quantum Leap становилась все смешнее и безобиднее. Единственное, что меня по настоящему заботило — нарастающее недовольство горе-спекулянтов, расстроенных постоянными проигрышами «по системе Кирхмаера».

Выручили стервятники с Wall Street. Где-то месяц спустя после моей презентации, они сообразили, что услуга «построения графиков» более чем востребована и может продаваться за немалые деньги. Патентов же на свое изобретение глупый немец-филантроп не оформил, значит — его можно грабить. Шумиха вокруг Quantum Leap как по волшебству затихла, неожиданно выяснилось — все придумано до Кирхмаера! Более того, система торговли «по свечам» уже давно доступна в крупных брокерских конторах Нью-Йорка, Чикаго, Лондона, Берлина и прочих столиц. Плати за сервис «смешную» сотню баксов в месяц и разглядывай, пока не надоест, увешанные цветными ленточками стенды.

Кто другой может и обиделся бы, а мы с Сашей на радостях закатили для себя и преимущественно женского коллектива роскошный корпоративчик на третьем этаже Кафе Йости, что на Фридрих-Эберт-штрассе. Кроме прочего — отметили превращение скромной трейдерской компании Quantum Leap в респектабельный паевой фонд Quantum Fund. Шаг не столько выгодный — лишняя ответственность не привлекала ни меня, ни Александру, сколько вынужденный — ближе к маю 1932 года нашим управлением собралось примерно три миллиона долларов своих денег и чуть более десяти миллионов средств пайщиков, размещенных у нас под двадцать процентов от прибыли.

Жить бы да радоваться… в огромной бочке меда нашлось ведро дегтя. Всего одно, но дегтя не простого, а красно-бело-черного.

Для вмешательства в политические процессы оказалось категорически недостаточно одних лишь денег, понадобились люди и время. Или, хотя бы, только время. Если бы мы смогли идеологически давить Гитлера и НСДАП с 26-ого года! Да черт с ним, с 26-м, справились бы и в 29-ом. Завели нужные связи, профинансировали полезных политиков и партии, сняли кинофильм, купили радиостанцию и две-три массовые газеты.

Поздно!

Слишком поздно. Весной 1932 года останавливать миллионами марок, долларов или фунтов рвущегося к абсолютной власти Гитлера — все равно что кидать гальку в накатывающую на берег волну.

Последним предупреждением для нас с Сашей стали выборы президента Германии. Они состоялось 13 марта, точно так же, как и в истории старого мира. Результат вышел… слегка иной. Пауль фон Гинденбург победил в первом туре, набрав 51,2 процента.[213] Адольф Гитлер — вытянул 32 процента. Последний призер гонки, товарищ Тельман, едва перевалил за 10. То есть, цифры на пару процентов изменились в ту или иную сторону, второй тур не понадобился, но не более того.

На этом фоне нам с Сашей как-то неожиданно стала очевидной абсолютная лживость учебников будущего в части «Гитлер пришел к власти демократическим путем». Тогда как события, разворачивающийся на наших глазах, имеют совершенно противоположный смысл. Да, НСДАП действительно получила на выборах в Рейхстаг 1930 года 37 процентов голосов. Это много, очень много, однако абсолютно недостаточно для создания тоталитарного Третьего рейха. Ведь лидер победившей партии остался в никчемной оппозиции. Хуже того, ему ничего не гарантирует захват даже половины кресел — серьезные изменения в конституцию пока что вносятся исключительно квалифицированным большинством в две трети голосов.

Следовало бы назвать кабинетной интригой безответственных демократов случившееся в старом мире назначение Адольфа Гитлера Рейхканцлером, да только реальность намного циничнее — как раз где-то к началу нового, 1933 года боевики СС и СА будут полностью готовы брать власть силой. Старик Гинденбург всего лишь сделает хорошую мину при плохой игре — отодвинет подальше в сторонку демократические процедуры и назначит на пост главы исполнительной власти будущего фюрера нации. Успокоит совесть, между новым, уже совсем не «пивным» путчем и правительством «национальной концентрации» выберет «наименьшее» зло.

Политические ошибки подобны туберкулезу: их трудно обнаружить и легко вылечить в начале болезни, их легко диагностировать, но очень трудно лечить в конце. То есть, монархиста-фельдмаршала нельзя обвинить в злодейском потакании нацистам, он действительно хотел сделать как лучше: сдал нацистам три жалких министерских портфеля из более чем десяти. Решил размолоть обозревших сверх всякой меры уличных путчистов в бюрократических жерновах, запутать казуистическими бумагами, наконец, выставить фюрера виновником нескончаемой безработицы и нищеты, ровно таким же, как все прочие парламентские болтуны-политики. Простой, надежный, многократно испытанный план. Получилось же… нет, не как всегда, а намного хуже.

28 февраля 1933 года, буквально на пепелище Рейхстага, Гитлер истерикой, штурмовиками и угрозами безжалостного большевистского терроризма, вплоть до «отравления общественных кухонь»,[214] протолкнет через паникующего Гинденбурга декреты «О защите народа и государства» и «Против предательства немецкого народа и происков изменников родины». Временная мера, согласно которой «допускаются независимо от установленных для этого законных пределов» ограничения чуть не всех конституционных свобод. К этому «маленький» довесок: разрешение правительству вести законотворческую деятельность и брать на себя управление в федеральных землях, если там возникнет угроза общественному порядку.

Так начнется «управляемый путч». Нацистские полицейские и отряды вспомогательной полиции из числа CA и СС тут же поднимут красные флаги со свастикой над официальными зданиями по всей стране. Штурмовики станут надзаконной властью. Коммунистов загонят в глубокое подполье. Кого-то из чиновников и депутатов уговорят — идея уничтожения «красной своры преступников до последнего человека» близка немалому количеству немцев. Других запугают. Третьих просто арестуют, а то и убьют. Организуют непрерывную трансляцию речей Гитлера на улицах крупных городов, проведут массу митингов, демонстраций и факельных шествий. Заставят лавочников вывесить во всех витринах плакаты со свастикой. Разгромят и разграбят офисы социал-демократов, уничтожат тиражи их газет. Но при неимоверно жестоком прессинге, полном контроле прессы и патрулях СА вокруг избирательных урн — добиться на выборах 5 марта более чем 43 процентов голосов они не сумеют.

Для окончательной депарламентаризации Веймарской республики понадобится последний шаг — «Закон о защите народа и рейха», передающий чрезвычайные полномочия рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. На пленуме, в присутствии вооруженных до зубов боевиков СС и СА, свежеизбранные депутаты побоятся артачиться. Торопливо разменяют остатки конституции на собственную жизнь и свободу; их коллеги-французы 18 брюмера Наполеона успели хотя бы избить. Против, смело и бесполезно, проголосуют лишь 84 члена СДПГ.

Падать легко.

20 марта Гиммлер откроет концлагерь Дахау. 10 мая культурные и образованные немцы начнут публично жечь несоответствующие идеологии нацизма книги. 7 апреля, по «Закону о восстановлении профессионального чиновничества», уволят всех госслужащих неарийского происхождения. 22 июня по обвинению в национальной измене запретят СДПГ. 14 июля распустят вообще все политические партии за исключением НСДАП. 12 ноября Германия проглотит насмешку над парламентскими выборами — бюллетени с единственным кружочком для галочки. Весной следующего, 1934 года «законодатели» оформят в легитимную форму «Защитный арест» политических противников, по которому в тюрьмы попадут десятки тысяч «несогласных». В августе объединят посты рейхсканцлера и рейхспрезидента, выйдут из Лиги Наций. В 1935 — примут тексты присяги членов НДСАП лично к фюреру и «Закон о защите немецкой крови и немецкой чести», фиксирующий разделение населения Германии на граждан и бесправных подданных.

Вопрос встал ребром.

Или — крайние меры, или — билеты на трансатлантический лайнер.

Если бы не жена… трудно быть богом.

Наверное, я бы сломался, выбрал второй, легкий и безопасный путь. Стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?

Александра не колебалась. В первых числах июня мы оставили офис Quantum Fund на попечение заблаговременно нанятого директора и сорвались в отпуск, на «родину», в горы Баварии. Как бы писать книгу о секретах биржевой торговли.

9. Встречный пал

Берлин — Мюнхен — Старнберг, март 1932 (год и девять месяца с р.н.м.)

Невыносимо медленно ползет по циферблату светящаяся радием черточка секундной стрелки. Словно ворожит на каждом тике: закури, закури, закури! Пагубная привычка, с которой все сложнее и сложнее бороться — приличный герр без табачного допинга в зубах тут воспринимается неоднозначно, примерно как монашка на пляже. На людях я приноровился спасаться сигарами, вроде куришь, а на самом деле — играешь с пеплом, и… доигрался. Растворенный в воздухе дым стал неотъемлемой частью релакса.

Шикарная трехдолларовая сигара, самая дорогая из тех, что я мог найти в Мюнхене, осталась в машине, хотя именно здесь и именно сейчас мне ничего не грозит. Если и заметят, что с того? Известный миллионер пришел на встречу с одним из политиков, поговорить о важных государственных делах. Понервничал чуток, присел отдохнуть и задремал, а потом, как понял что настала ночь, решил не ломать запоров, а как подобает всякому приличному немцу — прилег на диван спокойно дожидаться утра. Тут и ареста никакого не будет, как максимум, дело закончится презентом начальнику полицейского участка. Или, что куда более вероятно, роскошным, присланным из лучшего Берлинского ресторана завтраком — в компании бравых хранителей закона.

Жаль только, безопасность продлится ненадолго. Уже через четверть часа мне придется поставить на кон собственную жизнь. Не для славы, не в адреналиновом запале, а самым сложным образом — по циничному расчету.

— Отсутствие риска порождает никчемность, — успокоил я себя тихим шепотом.

Надежного исполнителя нельзя встретить в злачном бирхусе или купить за деньги по объявлению в газете. Затеявшего поиск киллера новичка-заказчика непременно сдадут полиции, в лучшем случае — разведут на деньги. Старый принцип «хочешь сделать хорошо — сделай сам» теперь звучит для меня по другому: «хочешь меньше рисковать — рискуй сам». Сам покупай в соседней Чехословакии взрывчатку у пропойцы-шахтера, сам возись со взрывателем. Сам устанавливай… сам отвечай за свои ошибки.

Осенью 1930-го мне показалось, что смахнув с доски истории Сталина, я сделал непоправимую, страшную ошибку: освободил дорогу еще большему младобольшевисткому злу. В этом есть немалая толика правды, СССР нового мира далеко не dream country. Всякая оппозиция разгромлена, этапы без вины виноватых контриков, троцкистов, фашистов и прочих болтунов за народное счастье по-прежнему тянутся на Соловки. Однако люди в городах и селах, по крайней мере, не умирают от голода. Есть и по-настоящему позитивные подвижки, например, нынче самая модная, муссируемая в немецкой прессе тема — сырцовские концессии.[215] Заголовки пестрят — «политбюро готово к конструктивному диалогу с серьезным иностранным бизнесом». Ответного скепсиса с лихвой — счет обманутым советами предпринимателям идет на многие сотни. Пусть, авантюристы все равно не переводятся, ведь против очередного большевистского плутовства стоит прибыль в три-четыре сотни процентов.[216]

Важнее что теперь, без малого два года спустя, ко мне пришло понимание: убийством вождя невозможно сменить идеологию и привычки масс. Зато так легче всего уничтожить загнавшего страну в голодомор экс-налетчика, горе-экономиста, а чуть позже, к 37-му, серийного киллера-параноика. Сгодится взрывчатка и против маньяка-юдофоба, зачинщика величайшей в истории мира бойни.

Все три стрелки уперлись в двенадцать.

Пора.

Моему плану не требуется особая точность, начать на четверть часа раньше или получасом позже — ничего не изменится. Просто так проще подняться с дивана.

Глаза привыкли к темноте летней ночи. Темно-коричневый костюм делает меня невидимкой на фоне тяжелых дубовых панелей. Мягкие мокасины едва слышно шуршат по историческому паркету. Путь недалек и знаком — из уютного лобби, мимо ресторана, на лестницу. Там, в пожарном ящике, за свернутым брезентовым рукавом, меня ждет набор безумного плотника. Ничего криминального. Брезентовый мешок с ручками, внутри деревянные брусочки, небольшие листы фанеры, шурупы, отвертка, фонарик, веревка и пассатижи.

Брикеты с аммоналом, детонатор, фонарь, веревка, картон и все необходимые инструменты спрятаны в переходе второго этажа. Можно сказать экспромт, устроенный без длинной подготовки: сегодня, уже ближе к вечеру, я засунул портфель за портьеру выходящего во внутренний дворик окна. Смешной тайник, но судя по пыли, руки уборщиков не добирались до туда как минимум с зимы.

Точка невозврата пройдена. Против желания моя ладонь скользнула в карман, к холодному металлу талисмана. Дамский браунинг совершенно негодное оружие, тем не менее, заменить дважды спасший жизнь пистолет на другой… нет, такую насмешку над суевериями я себе позволить не могу.

Дело за малым — проникнуть под купол, в святая святы — пленарный зал Рейхстага.

Не самая простая задача — доступ к депутатским телам в Веймарской республике обставлен по самым строгим нормам безопасности. Посетителей-просителей пускают исключительно с северного, выходящего на набережную Шпрее портала. Прямо в холле огорожена канатом приемная, стоит высока конторка, из-за которой клерки со всех трясут аусвайсы, педантично регистрируют, заполняют бланк с именем депутата и перечнем вопросов; при согласии народного избранника на разговор — вызывают специального курьера-охранника, который провожает посетителя до кабинета. Ordnung muss sein!

Хвала демократии — противоположный вход, он же южный портал, открыт свободно. Через него любой желающий может подняться на гостевую ложу и послушать, что обсуждают парламентарии. Заодно — встретиться с нужным человеком неформально, в ресторане, в баре, или в лобби, а то и просто, у приглянувшейся колонны в коридоре. Полезная опция, которую широко используют богатые и влиятельные, те, к кому депутаты выходят сами, по звонку или переданной через клерка записочке.

Части огромного здания неплохо изолированы друг от друга, на ночь все проходы запираются.[217] Отдельной охраны в публичном крыле нет, нет совсем и полностью. Просто потому, что тут нечего охранять, кроме, разве что, барменского хозяйства — шкафа со спиртным и холодильников с закусками. При этом всего лишь три метра высоты отделяют гостевые ложи от партера, сущий пустяк. Думаю, ответственные товарищи это прекрасно понимают, да только и в пленарном зале воришкам или вредителям делать положительно нечего. Выходы же в богатое ценными документами депутатское крыло закрыты резными дубовыми дверями, чтобы из проломить — потребуется если не танк, то по крайней мере бронеавтомобиль.

Теория сулила мне абсолютную безопасность. Практика шевелила волосы на голове шорохами, скрипами и бряками. Кто мог подумать, что кроме тараканов и мышей тут обитают здоровенные крысы? А проезжающий по соседней улице тяжелый грузовик способен заставить стекла тихонечко позванивать? Полбеды коридоры, в них кое-как проступают контуры окон и стены, зал — вот где меня встретила по-настоящему пугающая, тонущая в черноте пустота. Малейший звук отзывался звенящим в ушах эхом, самые аккуратные шаги заставляли содрогаться пол и стены.

Сторожась всего на свете, я каким-то образом умудрился спихнуть с широкого перила ложи раскрытый для поиска веревки портфель; он рухнул с высоты прямо на депутатский стол. От страшного грохота содрогнулся весь Рейхстаг! С матом, бросив на месте преступления злосчастную веревку, я выбежал в коридор, пытаясь определиться, в которую сторону лучше драпать. Да так и замер в нерешительности, боясь лишний раз вздохнуть. Но минута тянулась за минутой, никто и не думал поднимать тревогу.

Сердце вернулось из пяток через четверть часа; панику сменила эйфория, уже совсем ничего не таясь, я вернулся на ложу. Тихонько напевая «whatever happens, I'll leave it all to chance», навязал на веревке узлов, закрепил ее конец на балясине ограждения и соскользнул вниз. Как раз на крайнюю правую сторону, в проклятый сектор, оккупированный сотней мордастых сволочей в коричневых рубашках.

Пришло время вырезать раковую опухоль, пока метастазы не отравили организм. Заложить под задницу депутата Гитлера аммонал… дешево, сердито, качественно.

И вместе с тем — совершенно нереально. Гитлер — не депутат.

Редкий оксюморон — глава второй по величине парламентской фракции обходит Рейхстаг десятой дорогой, как символ ненавистной демократической заразы. По крайней мере, именно так пишут в «Фёлькишер беобахтер». Настоящая причина куда проще и обиднее: во время выборов 30-го года у фюрера нации отсутствовало германское гражданство.

Поэтому нужно признаться — вся затея с Рейхстагом суть спешная импровизация.

Первоначально мы хотели по-простому заминировать Хофбройхаус[218] перед митингом НСДАП. Взяли семейный подряд — Александра под личиной активной нацистки искала бреши в системе охраны, я собирал из кислоты, стеклянной трубки и натянутой проволочки надежный замедлитель к детонатору. Точности срабатывания в пределах плюс-минус часа я добился, а вот с доступом до тушки клиента просчет вышел буквально по всем направлениям.

Во-первых, Гитлера теперь[219] качественно охраняют, восемь телохранителей стоят кольцом вокруг фюрера на всех публичных мероприятиях. Ребята здоровые, таких не всякий осколок пробьет. Во-вторых, место выступления — тщательно и профессионально осматривают на предмет минирования, а то и вообще, держат под круглосуточной охраной. Людей в СС для этого хватает. Во-третьих, точное время и маршруты скрываются, подловить нужный автомобиль все еще реально — но лишь с помощью радиовзрывателя.

Можно было бы решить большую часть проблем мощностью взрывного устройства и количеством поражающих элементов, в конце концов, грузовик с тонной взрывчатки в кузове никто не отменял. Да только хладнокровно уничтожить сотню или две людей я не готов. Саша, уж на что радикальнее меня настроена, и то отказалась от подобного решения после того, как побывала в первых рядах митингов. Там, оказывается, все плотно забито не суровыми штурмовиками, а восторженными дамочками-фанатками. Тусовка у них такая — вяжут, штопают, вышивают, моют кости мужья и судачат за цены в бакалее, а при виде любимого фюрера — прыгают выпучив от обожания глаза и кричат во всю глотку партийные лозунги.

В отчаянии я приволок из Австрии винтовку — чудесный Savage 99 с оптическим прицелом, но тут случилось удивительное, никак не вписывающееся в историю старого мира событие. Свежеизбранный Гинденбург обозлился на грубые подтасовки в ходе голосования и санкционировал порку нацистов.

По штабам и редакциям СА прокатилась волна пугающе результативных обысков — планы будущего путча пришлось вывозить грузовиками. Скрывать документы полицейские не стали, напротив, прусский министр внутренних дел Зеверинг[220] вывалил в прессу маршруты вывода штурмовиков из казарм, схему окружения Берлина, список приоритетных целей захвата, фамилии нуждающихся в нейтрализации врагов, способы конспиративной связи и перечень условных телеграфных сигналов.

Геббельс и его команда оправдывались с искренностью опоздавших на урок первоклашек: «мы замышляли восстание не против республики, а на случай коммунистической революции». Им… верили. Вернее, сказать — делали вид, что верят. Как практически бороться со столь многочисленным, инфильтрованным во все структуры заговором — силовики просто не понимали.

Не остались в стороне и Социал-демократы — внесли свою лепту, точнее сказать, принялись доказывать противозаконность частной армии Гитлера в судах. Основанием стали боксгеймские документы,[221] согласно которым власть на местах должна была перейти штурмовикам, все частные доходы и продукты подлежали конфискации, население переводилось на общественное питание, а все сопротивляющиеся — подлежали немедленному расстрелу. С юридической стороны правоту эсдэков никто не оспаривал. Коричневые рубашки их просто напросто игнорировали.

В конце концов, не выдержал даже старый генерал Людендорф, соратник Гитлера по временам «Пивного путча» — он публично назвал Германию «оккупированной страной» и призвал к освобождению.

Тут рейхсканцлер Брюнинг и рейхсминистр обороны и внутренних дел Гренер поставили жирную точку: объявили о роспуске СА и СС на всей территории Германии. Такого в истории старого мира не было![222] Жаль, воли осуществить запрет не нашлось. Подобру штурмовики расходиться «почему-то» отказались, Гинденбург же никак не решался прибегнуть к силе оружия.

Ситуация замерла в шатком равновесии.

С одной стороны, самое время обезглавить НСДАП. Пусть политики и журналисты обвиняют кого угодно, пусть ищут правых и виноватых среди агентов Коминтерна, SШretИ и Secret Service. Рейхсвер и полиция успеют сделать свое дело — разгонят путчистов по дальним норам как нашкодивших щенков. С другой… на прошлой неделе, под вечер, в стопятьсотый раз штудируя пленки с учебниками истории, Александра сорвалась на вскрик:

— Встречный пал!

На закрепленном под фотоувеличителем листе ватмана красовалась фотография пылающего Рейхстага.

— Какие же дураки мы с тобой, — добавила она, видя мое недоумение. — Вот ты мне скажи, что лучше для России? Взорвать Сталина, или остановить большевистский путч в октябре семнадцатого года?

— Конечно остановить путч… — начал догадываться я.

— Вот подстрелишь ты Гитлера, и что, штурмовики сразу по домам разбегутся?

— Боюсь, отсутствие «члена партии N7»[223] идеологию нацизма не остановит, — этот момент мы с женой обсуждали уже сто тысяч раз. — Не до хорошего, в лучшем случае дело сведется к среднему уровню зверства эпохи…

— … как со Сталиным и сырцовскими младобольшевиками, — закончила мысль Саша. — Теперь представь, что завтра Рейхстаг подожжет ярый нацист.

— Лучше так, чем никак!

— Теперь на минуточку представь, что получится, если Рейхстаг завтра подожжет ярый нацист? — вкрадчиво поинтересовалась Саша.

— Где же мы такого полезного идиота найдем?

— Зато у нас есть бомба.

— Так опять всех собак навесят на Тельмана!

— Вот его-то мы и взорвем!

Авантюра неожиданно начала обретать вполне реальное содержание. Понятно всякому немецкому киндеру — эсдеки, народники, фермеры и прочие католики никогда не опустятся до минирования парламента. Обвинителям придется выбирать из двух зол: коммунистов или нацистов. В случае жертв среди левых, виновными, без всяких сомнений, объявят правых, то есть штурмовиков; отмороженных на всю голову экстремистов там более чем достаточно. А до конспирологии уровня «они сами себя подорвали» сознание масс тридцатых годов еще не добралось.

— Если коммунисты не растеряются, и раскрутят инфоповод по-полной, — осторожно предположил я, — особого успеха на выборах НДСАП не добьется.

— Да их вообще из Рейхстага выпрут! — энергично рубанула рукой воздух Саша.

— Отбрехаются, — скептически хмыкнул я. — Хотя на сей раз Геббельсу придется прыгнуть выше головы.

— Завтра едем в Берлин, — тон Александры не предусматривал возражений. — С утра. Нельзя упустить такой выгодный момент.

… Я затряс головой, отгоняя воспоминания. Не время расслабляться, работа еще не закончена.

С сожалением перебрался с правой стороны зала на левую, коммунистическую. Под тусклым светом фонарика с закопченным стеклом высчитал место — «ничего личного, товарищ Тельман, всего лишь небольшая корректировка истории».

В мине нет шрапнели, пяти килограммов аммонала достаточно с лихвой. Нам нужна глубокая воронка в полу, выбитые стекла, щепа и разруха, а никак не трупы. В конце концов, 21-й век богат на легальные и в чем-то даже полезные компартии, пускай они плодятся и множатся на радость передовому пролетариату. Да и сам Тельман пусть живет долго и счастливо — завтра у депутатов короткая утренняя сессия, взрыватель должен сработать в уже пустом зале.

Над местом закладки мы с Сашей медитировали два дня. Не такой и простой вопрос — депутатские столы-парты стоят на длинных изящных ногах, сиденья стульев откидываются. Все сделано из прочного массива дуба, аскетично, открыто. Есть лишь одна уязвимая деталь — выдвижные ящики. Они стандартные, на всех местах — одинаковые по ширине. А вот сами столы разные, они ряд за рядом расширяются по секторам, от двух мест до четырех. Таким образом, между ящиками, под столешницами, есть приличное по объему пустое пространство.

Закладывать туда мину не очень-то удобно, тем более в перчатках. Еще и точных размеров нет, мне пришлось подгонять каркас из толстого картона по месту, затем крепить его на шурупы так, чтобы он ни в коем случае не мешал выдвигать и задвигать ящики. Затем — частично разбирать каркас и пристраивать в него обернутый в кучу слоев «Фёлькишер беобахтер» аммонал. Взрывчатка шуток не любит, поэтому я не торопился, провозился целый час. Проверил на три раза всю схему, задержал дыхание и резким движением выдернул штифт предохранителя.

— Уф! Вроде живой!

Осталось только уйти.

Налегке — портфель со инструментами и крошками взрывчатки я засунул под скамью в последнем ряду нацистского сектора. Найдут с утра, до взрыва — без затей сдадут в гардероб, удивления это ни у кого не вызовет. Не найдут — тоже хорошо. В любом случае, следователи рано или поздно доберутся до всех подозрительных предметов. Моих отпечатков пальцев на ручке и коже нет, а вот маркировка берлинского продавца имеется. И этот продавец, надеюсь, прекрасно запомнил странного, забинтованного от подбородка до самых глаз громилу-покупателя в коричневой форме штурмовика.

Покинуть Рейхстаг удалось на удивление просто. Хвала сдвигающимся вверх еврорамам — на втором этаже их закрывают на обычный шпингалет. С широкого, украшенного лепниной и колоннами карниза до земли метра четыре, прыгать страшновато, но у меня есть веревка. Спуск в тени угловой башни прошел без помех — напротив южного, выходящего в парк портала нет ни души. Сложно ожидать иного: жизнь в дворцово-официальной части Берлина замирает еще до заката, ни жилых домов, ни ресторанов в округе нет.

Из-под стены Рейхстага под тусклый свет далеких фонарей я вывалился в стиле нагруженного шнапсом матроса, по замысловатой траектории поперек мостовой, едва не валясь с ног на каждом шаге. Каждую секунду ждал криков, топота окованных сапог, тревожных свистков — и ничего, только за углом, по Саммер-штрассе, простучал в сторону Шпрее какой-то рыван.

Опасное приключение, можно сказать, завершилось. В зачет пойдет любой результат: даже если бомбу вовремя обнаружат и обезвредят — нацистам никак не увернуться от обвинений. Место, газеты, портфель, все играет против Гитлера и его команды.

А вот риск — остался. Тривиальная проверка документов полицейским патрулем, и завтра, сразу после взрыва, я попаду под удар следствия. Придется все бросать, бежать за океан, менять личность… куда как проще свернуть под густые кроны деревьев, на заранее разведанную тропинку Тиргартена. Бравые стражи закона стараются ночью сюда не заходить — огромный лесопарк на время экономического кризиса стал прибежищем асоциальных элементов — гопников, проституток, нищих, бездомных и прочих наркоманов. Каждое утро начинается со сбора свежих жмуров, толкование причин и обстоятельств их смерти — любимая тема берлинских таблоидов.

С первых же шагов ясно — газетчики не врут, жизнь в парке и правда бьет ключом. Ветер то и дело доносит до меня обрывки смеха, крики, слова пьяных песен, дым костров и запах горелого мяса. Однако желающих напасть на крадущегося по аллеям здоровенного парня так и не нашлось, или, что куда вернее, свободная продажа огнестрела давно отучила местных совать нос в чужие дела.

Минут через двадцать, сотню раз помянув недобрым словом ландшафтного дизайнера кривых дорожек и ленивых до обрезки ветвей садовников, я качающейся алкогольной походкой пересек упирающееся в Бранденбургские ворота Шарлоттенбургское шоссе, а еще через полчаса — выбрался за границу Тиргартена, на Ленне-штрассе. Тут, рядом с Лейпцигской площадью и Потсдамским вокзалом, ночная жизнь уже не прячется, наоборот, она выставляется напоказ. Улицы освещены яркими электрическими фонарями, снуют прохожие, открыты двери лавчонок и магазинчиков. Тротуары облеплены множеством машин, кто-то ждет знакомых с поезда, кто-то пытается подхалтурить, выхватить клиента из рук таксистов, кто-то приехал купить сигарет, травки, или снять шлюху.

Как я ни старался сойти за кого-нибудь другого, тихий рокот запускаемого двигателя показал — Саша меня заметила. Освещение приборной панели подсветило ее бледное лицо.

Я пригнулся к опущенному стеклу машины, бодро отрапортовал:

— Сделал все, что мог; кто может, пусть сделает лучше.

Саша обхватила руками мою голову, осторожно, словно боясь сломать, потянула к себе. Слова не нужны. Глаза, полные боли и слез, красноречивее любых слов.

* * *

Снопы света от шести фар мчатся по асфальту стаей серых борзых, чудесный рык спущенного с привязи семилитрового исполина разгоняет кровь в жилах пуще старого французского вина. Пятиметровая двухтонная туша семьсот десятого Мерседеса послушна рукам Александры, идет легко, по-женски плавно, как будто забавляясь в учтивом вальсе. Только подозрительно быстро мелькают тополя по обе стороны от дороги.

— Не гони, — кладу я ладонь на колено жены. — Или давай я поведу.

— Сам же говорил, для надежного алиби нужно позавтракать в Мюнхене, — ворчит она в ответ. — Отпустила тебя одного, обещал ненадолго, а провозился до трех ночи!

Но я знаю, ей просто нравится лететь сквозь ночь по пустому шоссе.

— Спидометра на тебя нет!

— Перестраховщик! — улыбается в ответ Саша.

Тут она опять права. Я не только поставил чужие номера, но и сам, своими руками выкрутил тросик одометра из коробки передач. Так наш механик не увидит лишнюю тысячу километров пробега. Так что теперь остается только гадать, насколько быстрее сотни мы едем.

— До Мюнхена осталось всего-то километров четыреста! — делаю я еще одну попытку. — Вот начнет светать, тогда и прибавишь.

— Не забывай, машину нужно помыть, тент сложить, масло и бензин залить.

— Придумала сложность, пыль стереть, — притворно фыркаю я.

Шоссе плавным поворотом скользит к железной дороге. В высоком луче прожектор-искателя поблескивают рельсы, где-то далеко впереди, чуть пониже звезд, колеблются хвостовые огни поезда. Саша плавно дожимает педаль газа, и вот уже ярко освещенный вагон-ресторан катятся рядом с нами. Спят там не все, кто-то, все еще достаточно трезвый, отрывается от стола и вяло машет нам рукой. Еще минута, и брызгающий искрами паровоз остается позади.

— Они, те кто в поезде, едут в свое будущее, — вдруг замечает Саша. — Они ничего не знают.

— Теперь все немцы ничего не знают, — отшучиваюсь я. — Мы их обогнали совсем на чуть-чуть.

— Думаешь, завтра все закончится?

— Сегодня, — поправляю я. — Уже сегодня.

Мне не надо уточнять, что имеет в виду Саша. Ответственность за судьбу целого мира — не шутка. Мы не атланты. Мы устали, мы хотим жить как все, не зная будущих кошмаров. Вернее сказать, мы до ужаса боимся стать их соучастниками.

— Поверить не могу!

— К хорошему быстро привыкнешь.

— Как к бананам?

— Фу! Что за плебейский вкус?!

— Сам дурак!

Бью я себя по лбу ладонью, тянусь назад, за спинку сидения. Кроме прочего, там заныкана огромная гроздь бананов. Выламываю самые толстые и спелые плоды, сдираю шкурку, затем принимаюсь по-свински отрывать маленькие кусочки и отправлять их в Сашин рот, то и дело облизывая свои измазанные в сладкой мякоти пальцы.

— Ведь правда, — интересуется Саша, — если бы мы ехали из Берлина в Мюнхен в твоем мире, то могли прямо сейчас позвонить Бабелю в Москву, и не только поговорить, но еще и показать ему, чем мы тут занимаемся?

— Запросто, — чуть-чуть преувеличиваю я возможности мобильной связи. — Набираешь в вотсапе, будто решился скинуть на карточку прошлогодний долг, а сам бананом в камеру на! А ну подавись, жирная сволочь!

— Ха-ха-ха, — заливается смехом Саша. — Подавись! Подавись!

Банан для берлинцев — признак голода, точнее, способ чуть-чуть этот самый голод облагородить. Добавить к пустой похлебке и бутерброду с котлетой дешевый, продающийся на каждом углу банан[224] — вот тебе и десерт, как в положено в доброе время, и сытость. За пятнадцать лет немцы успели выкинуть из своей памяти клубни Гинденбурга,[225] забыли, что настоящий голод — это когда хлеб строго по карточкам, а бананы — на картинках в старых книгах.

— Надо бы собрать товарищам посылку…

— …голодающим советским пролетариям от бедных детей Африки!

В нашем беззаботном веселье есть глубокий смысл: мы играем и, невольно, чуть-чуть переигрываем. Играем прежде всего для самих себя, в глубине души мы прекрасно знаем, что еще ничего не решено, что новый мир может оказаться не лучше старого, и вообще, у судьбы в запасе стопятьсот коварных трюков, которые сведут все наши усилия к нулю.

Знание будущего научило нас не оглядываться вперед.

Покачиваясь в лучах фар, навстречу нам несутся невысокие дома. Грохот мотора разрывает тесную улицу. Саша недовольно закусывает губу, умеряя мощь Мерседеса до масштаба безвестного городка. Лают собаки, белым взъерошенным комком выворачивается из под колеса чья-то глупая курица.

— К утру съедят, — констатирует Саша.

— Попала в неправильное место, — паясничаю я. — В неправильное время.

— Нехороший знак…

— А ты не гони!

Удивительно, на сей раз Саша не спорит, а послушно приотпускает акселератор. Наш разговор сворачивает с Бабеля и новостей из СССР на обсуждение чудовищной скупости пани Залевски, хозяйки арендованного шале. Дорога пуста, бананы сладки, и Саша все так же заливисто хохочет над моими шутками. Однако где-то глубоко-глубоко в моем подсознании затаилась неуютная клякса червоточины.


График гонки мы, конечно, безнадежно сорвали — к знаменитому Хофбройхаусу подкатили не к завтраку, а ближе к обеду. Зато все остальные декорации на месте. Кожаный верх Мерседеса сложен, стекла и панели тщательно отмыты и натерты. Никелированные детали трехметрового, по-спортивному обтянутого кожаными ремнями капота кидают в прохожих ослепительные солнечные блики. Александра на пассажирском кресле, разряжена как леди. На мне новый костюм, темные очки, а в зубах, на показ всему свету, тлеет трехдолларовая сигара. Мы выглядим в точности так, как положено выглядеть богатой немецкой семье, выбравшейся в город с дачи.

Да еще не просто богатой, а сочувствующей делу партии Гитлера. Не от большого желания, конечно, а из-за нелепого стечения обстоятельств. Подготовка к взрыву фюрера требовала присутствия на митингах и собраниях, то есть — членства в НСДАП, а теперь, когда нас знают в Мюнхене как нацистов, поздно менять личину для алиби. Поэтому мой костюм слегка стилизован под униформу СА, на грудь приколот новенький «бычий глаз». В конце концов, почему бы и нет? Сам принц Август-Вильгельм Прусский, знатнейший из знатных, сын экс-кайзера, считает не зазорным выступать под флагом со свастикой. Даже как-то позволил полиции себя избить на демонстрации, за что был удостоен похвалы отца: «ты должен гордиться тем, что стал одним из мучеников этого великого народного движения».

У входа в ресторан молодежь из СА предлагает брошюры. Саша строит ребятам глазки, берет протянутые листки и закатывает пять серебрянных марок в щель копилки для пожертвований. Очень щедро, слишком щедро. В местечке попроще за эти деньги можно пообедать.

— Марта! — укоряю я жену.

— Им нужнее, — отвечает она под широкие улыбки ребят в коричневых рубашках.

Теперь нас точно не забудут.

Хофбройхаус встретил нас несмолкающим ни на секунду гулом голосов. Как всегда, слишком много людей, слишком хорошая акустика залов, слишком много пива и закуски. Хоть заведение и считается «штабом» нацистов, тут можно встретить за одним столом католиков, социал-демократов, коммунистов, даже евреев, тех кто посмелее, да поздоровее. Das gute Bier im Hofbräuhaus verwischt alle Klassenunterschiede,[226] то есть, прекрасное пиво стирает все классовые различия. Пьют в три горла, жрут до отрыжки, стучат кружками по столам под немудреные песни, упражняются в остроумии, хлопают по друг-другу плечам. Разница во взглядах «как обустроить Дойчланд» пока что не мешает им оставаться старыми добрыми друзьями.

Мы с Сашей в Хофбройхаусе свои. Прикормленный чаевыми кельнер без проволочек устроил нас на лучшие места неподалеку от импровизированной сцены. Митинг с растяжкой «Arbeit und Brot!» особенно хорош под жирного зайца, добросовестно нашпигованного красной капустой и яблоками.

Пропагандист старался на совесть. Чуть горбатый, худой как кощей, показательно бедно одетый, еще и голосище не без искры божьего гнева — сильный, тонкий, пронзительный. Пробивается сквозь сонм досужих разговоров до самых дальних углов зала, как высокочастотная помеха — через обмотки силового трансформатора. Пока мы разминались салатом, он травил простые житейские истории, но все изменилось, едва мы добрались до горячего.

Внезапно подойдя к краю, он резким тычком выставил в зал палец и измененным, резким голосом бросил в уши жующим людям:

— Немцы, покупайте только у евреев![227] Пускай ваши сограждане голодают! Ходите в еврейские универмаги. Еврей будет жиреть от монет, которые вы ему даёте, немец же будет умирать от голода. Чем несправедливее вы будете к своему собственному народу, тем скорее наступит день, когда придёт один человек, возьмёт кнут и выгонит менял из храма нашей отчизны![228]

Где уместнее всего говорить про голод? Правильно! В дорогой, да еще и до отказа переполненной пивнушке. Между тем голос нарастал все сильнее, увлекая за собой слушателей; оратор остервенело швырял в аудиторию слово за словом:

— Десять лет Германия распродаётся оптом и в розницу!

— Миллионы немцев во власти голода и нищеты!

— Наш святой долг все изменить!

Публика сорвалась на аплодисменты, крик и топот, словно благодаря словам их жизнь уже изменилась. Оратор ждал. Его бледное лицо светилось вдохновением и верой. А затем, убедительно и неудержимо, со сцены на в уши людей полились обещания. В дымном, вонючем воздухе пивнушки наливался сиянием серебра и золота купол рая, под которым каждый обретал счастье, богатство и право на святую месть.

Бессонная, полная опасностей ночь обострила мои чувства, я совсем по-новому посмотрел на сидящих за длинными столами людей. Лавочники, рабочие, продавцы, пекари, механики, счетоводы, машинистки и клерки; они все как один подались к оратору, ряд за рядом, голова к голове.

— Бандерлоги, хорошо ли вам слышно?! — прошептал я.

— Ближе! Ближе! — без тени улыбки подыграла мне Саша.

Мне стало страшно; совершенно разные лица приобрели удивительную похожесть. Бессмысленные, устремленные в туманную даль взгляды; зияющая пустота в удивительном сочетании с ожиданием великого подвига. В этом ожидании без остатка растворялось всё: критика, сомнения, правда и реальность. Оратор давал простой ответ на каждый вопрос, мог помочь любой, самой страшной беде.

Легко не только падать, верить тоже легко.

— Поедем отсюда? — засобиралась Саша. — Залезем в кровать, включим радио…

— Да, пожалуй, — полез в бумажник я. Поднял руку, подзывая кельнера: — Уважаемый, рассчитайте!

Словно в ответ, где-то совсем рядом захлопали выстрелы.

— Scheisse! — скрипнул зубами я.

— Думаешь нашли?

— Надеюсь, нет!

Еще вчера невзорвавшаяся мина казалась мне вполне достаточным поводом для перевода стрелок истории на новый путь. Минимально допустимое воздействие, или МНВ, точно по «Концу вечности» герра Азимова. Депутаты целы, газетчики в профите, зипо, шупо[229] и рейхсвер при работе. Какая обывателям разница, заложили нацисты мину под тельмановский стол, или все же взорвали ее, по ошибке попав в нерабочее время? Теперь же, после риска, страха и хлопот, мне хотелось выжать из ситуации как можно больше; фотографии разнесенной на куски депутатской мебели выглядят куда убедительнее строчек из полицейских протоколов.

— Так мы идем? — поторопила меня Саша.

— Кельнер… ведь специально тянет с расчетом! Ааа! — я бросил на стол бумажку в двадцать марок. — Да пусть подавится, прощелыга!

До выхода мы добраться не успели. Дверь распахнулась от удара: в зал не вошел, а скорее кубарем вкатился совсем юный парень шортах в разорванной, густо залитой кровью коричневой рубашке. С трудом поднявшись на колено, от прохрипел:

— В Рейхстаге взрыв! Тельман убит!

Увидели и услышали вестника немногие, однако его крик, повторенный сотнями голосов, пролетел через огромные залы за мгновение. Если бы не жужжание вездесущих мух, мне бы показалось, что я оглох — такая небывалой тишины в Хофбройхаусе не было со времен сотворения мира.

— Tot!!! — вдруг крикнул кто-то. — Сдох!

— Tot! — стукнула по столу чья-то кружка, — Tot! Tot! — подхватили ритм соседи, волной, все убыстряя и убыстряя темп в едином порыве. — Tot! Tot! Tot!

— Das ist eine Provokation… — недоуменно продолжил свою прерванную речь оратор.

Зал заглушил его слова победным ревом:

— Tot! Tot! Tot!

Оратор отшатнулся в глубину сцены, стушевался, разом потеряв в силе и росте, как видно, пытаясь привести новейшую картину мира в соответствие с партийной доктриной. Я уж думал, уйдет, но он справился. Выскочил обратно на край и завопил, перекрывая стук кружек:

— Kameraden! Kameraden! Zu den Waffen, Kameraden!

— Hurra!!! — заорала в ответ сотня натренированных пивом глоток.

— Ой, что сейчас будет! — изобразила фейспалм Саша.

— Уходим?

— Нет уж, давай досмотрим!

Зрелище того стоило. После призыва к оружию оратор отбросил сложные фразы. Под мерную дробь «tot! tot! tot!» он принялся один за другим выкрикивать нескольких простейших лозунгов с рефреном «muss sterben» — должны умереть — евреи, коммунисты, либералы. Все более и более истеричным голосом и, к моему немалому удивлению, это сработало! Публика, те самые сотни самых разных людей, которые пришли в Хофбройхаус за вкусным обедом с кружкой доброго немецкого пива, заединились в безумную толпу.

Кульминация не заставила себя ждать. Оратор выкинул вперед ладонь, выдержал короткую паузу, и отдал приказ:

— VorwДrts!!!

Спущенная с цепи свирепая свора кинулась к выходу, я едва успел оттянуть Сашу в сторону от дверей. В глазах бегущих мимо нас мужчин и женщин не осталось ничего человеческого. Догнать! Убить! Растерзать! Любого, кто окажется на дороге. Несколько минут — и только заставленные тарелками столы напоминали о сидевших тут людях.

Оратор же… аккуратно спустился по приставленной к трибуне лесенке и уселся за ближайший стол. Подтянул к себе чью-то полную кружку, с видимым удовольствием отпил крупный глоток. Воровато огляделся, вооружился вилкой и подцепил ей из чье-то тарелки сочащееся жиром кольцо колбасы.

— Schweinehund! — не удержалась Саша.

— Чудовище, — согласился я. — Да и с Тельманом как-то неудобно получилось.

— Все что ни делается, делается к лучшему, — кровожадно улыбнулась жена.

— Как, ну как?!

— Провидение…

— Я прогонял взрыватели из этой серии десяток раз!

— Похоже, у нас есть проблема побольше, — вдруг прервала мое самобичевание Саша. — Ты только послушай, что в городе творится!

Будто специально, подтверждая ее слова, улица отозвалась завыванием полицейской сирены.

Не препираясь более, мы рванулись вон из Хофбройхауса. Двери открылись как портал в соседнее измерение. Мюнхен, всего пару часов назад домашний, тихий и спокойный, теперь напоминал застигнутый наводнением муравейник. Напротив, у дверей булочной, истерили домохозяйки, кричали, что не уйдут, «пока осталась хоть одна булка». Лавочник не спорил, угрюмо и торопливо запирал ставни витрин. За углом, наискосок около грузовичка, нервно толкались мужчины в форме СА. А совсем близко, прямо рядом с нашим мерседесом, хищно водил из стороны в сторону жалами пулеметов двухбашенный полицейский броневик.

— Это что, все из-за Тельмана?! — ужаснулась Саша.

— Драка началась после слов «семантика этюдности в прозе Пушкина неоднозначна», — мрачно повторил я старую институтскую шутку.

Забрать машину полицейские не помешали. А вот выбраться из города оказалось не самой простой задачей: время словесных баталий прошло. Улицы быстро покрывались постами, вооруженными патрулями и всяким старым хламом, предвестником баррикад. Как и с кем kameraden собираются сражаться — представлялось полнейшей загадкой. Едва ли не каждый квартал выставлял свою версию красного флага, с серпом и молотом, со свастикой с белом круге, буквами SPD, черным сжатым кулаком, орлом или уж совсем дикими кракозябрами. На пути сквозь этот парад суверенитетов я крутил баранку, газовал, сигналил, продирался по тротуарам и задворкам, каждую секунду слыша в ответ все более и более страшные угрозы.

И если бы только угрозы!

Отметки от дубинок и железных прутьев испятнали капот и борта машины. Булыжниками вдребезги разнесены фары и лобовое стекло. На некстати подвернувшейся газетной тумбе осталось висеть вырванное с мясом левое крыло. В довершение всего, удирая задним ходом от агрессивной толпы, я всмятку разворотил багажник. Сверкающий краской и хромом шедевр автопрома превратился в хлюпающую кусками железа развалину, зато мы с Сашей отделались легким испугом. Успели проскочить по той самой зыбкой грани, на которой путчисты уже способны громить лавки и жечь автомобили, но не готовы убивать лавочников, автовладельцев и всех прочих недругов отечества.

К загородному шоссе мы выбрались в совершенно непонятном месте, проскочив через коровий выпас, длинные ряды луковых грядок и проломив, как минимум, полдюжины оград.

— Куда мы сейчас? — задал я Саше вопрос.

— Домой в шале пани Залевски, или в Берлин?

— Налево или направо! — расстроенно хмыкнул я. — Карты нет, шале черт знает где, а до Берлина нам без ремонта вообще не добраться. И вообще, впору не в Берлин ехать, а в Австрию или Францию валить.

— Леш, а почему мы не остались в Мюнхене?!

Она издевается, или… я со всей дури врезал ладонями по баранке:

— Б…ть!

Как же так просто! В самом деле, какой черт понес нас через бунтующий город? Что нам стоило заявиться в ближайший отель, снять номер и залечь там на день, неделю или месяц, в общем, до того замечательного момента, когда нацисты и коммунисты окончательно определятся, кто из них самый главный в Германском рейхе?

Ни слова более не говоря, я повернул налево и погнал мерседес по шоссе. Германия не Россия, между городами всего лишь десятки километров, а никак не сотни. Так что уже через полчаса мы въехали в Starnberg, тихий, патриархальный, очень уютный городок на берегу большого озера. Нашелся и отель, со странным для глубинки названием London, зато приличный, прямо около центральной городской площади. Тут было все — ванна с горячей водой, махровые халаты, широкая мягкая кровать, вино, фрукты и пирожные. Не было только радио и свежих газет. К лучшему — как резонно заметила Александра: вместо попыток понять, что же случилось в Рейхстаге на самом деле, мы завалились спать.


Разбудили нас выстрелы. Редкие, размеренные, в гостинице, сложенной из камня веке этак в шестнадцатом, они казались совсем неопасными. Я позвонил на ресепшен, заказал в номер завтрак и свежие газеты, заодно поинтересовался, кто, собственно, додумался стрелять таким чудесным утром?

— Революционеры заняли ратушу, — ответил портье. — Теперь никого внутрь не пускают… даже полицейских прогнали!

— Куда катится этот мир, — вежливо посочувствовал я.

Разборки местечковых боевиков меня интересовали чуть менее, чем погода в Чили. Другое дело завтрак. Его мы с Сашей ждали с нетерпением, и он того определенно стоил: настоящий английский, в полном соответствии с названием отеля.

Саша первым же делом выхватила с фарфорового блюда веганский сэндвич, впилась в него зубами, смакуя вкус и структуру охлажденного огурца, окруженного мягким хлебом без корочки. Я предпочел вариант с рыбным паштетом, откусил, прожевал с глубокомысленным видом, и только после, выдержав нешуточную борьбу с самим собой, потянулся к чудом залетевшей в местное захолустье «The Times». Супруга вытянула из пачки консервативную «Deutsche Allgemeine Zeitung».

К тому времени, когда мы пробралась через салат с зелёной фасолью, яйца Бенедикт, кофе и круассаны, ситуация более-менее прояснилась.

— Предусмотрел все, предусмотрел все, — поддразнила меня Саша. — А рабочие кулачища Тельмана предусмотрел?! Вот, читай, — она отчеркнула ногтем строчку в газете, — некий господин из гостевой ложи заметил, только главный коммунист в сердцах врезал кулаком по своему столу, так сразу последовал взрыв.

— Саш, ну кто мог подумать, что проволочка лопнет от сотрясения раньше времени?

— А говорил, что инженер!

— Электрик, и то недоучившийся…

— Вот был бы жив товарищ Блюмкин, он бы все сделал правильно.

— Скажешь тоже, — притворно обиделся я.

В глазах Саши проблескивают веселые искорки; я точно знаю, она рада гибели Тельмана, да и четыре последовавших за вождем соседа-коммуниста ее ни капельки не беспокоят. Смерть родителей и брата в коммунистических концлагерях никому не добавит гуманизма и толерантности.

Однако играть это не мешает.

— А что я? — мило округлила глазки Саша. Хлопнула несколько раз ресницами: — Мое дело женское, борщ варить, да мужа кормить.

— Кто обещал, что кроме коммунистов никто в зале не пострадает?

— Да я же все с твоих слов!

Она права, безусловно, но я не хочу быть единственным крайним. Даже в шутливой пикировке.

— А как насчет дать мудрый совет?

— Зачем? Никого же не убило, кроме Тельмана и его дружков!

— Чудом! Чудом никого не убило! Порезало-то каждого второго!

Это второй мой промах — забыл про остекление купола. Осколками засыпало весь пленарный зал, с порезами больше сотни депутатов, а Гинденбурга, как стоящего у трибуны, распластало аж двумя кусками — лоб до кости и плечо. Как только глаза уцелели. Плюс ко всему, сердце старика дало сбой — от неожиданности или страха. Вроде бы ничего опасного для жизни, врачи клянутся поставить президента на ноги, да только сроки называют не маленькие — от трех месяцев до полугода. Не уверен, что Веймарская республика просуществует так долго.

Пока я прикидывал, успеет ли Гинденбург выкарабкаться с больничной койки, Саша успела покончить с десертом из нарезанных фруктов — сперва своим, затем — моим. В ответ же на мой укоризненный взгляд — снова перевела фокус на политику:

— Что ты переживаешь за порезы? На них синяков больше, чем порезов!

— Ну подрались депутаты, с кем не бывает…

— Подрались? — возмутилась Саша. — Да они там насмерть по всей площади Революции хлестались, прямо под носом своего любимого бронзового Бисмарка! Ты на фотографии-то взгляни еще раз! Коммунисты и эсдеки против нацистов, в кои-то веки, единым фронтом.

— Фотограф озолотился, факт.

— На него уж в суд подали. Мало того, что тайком, из кустов, заснял полную пленку, так еще и продал в семь изданий как эксклюзив, по два-три кадра в одни руки.

— Зато прикинь, как легко школьники смогут оправдывать свои шалости!

— Герр наставник! — фальшиво хлюпнула носом Саша. — Почему геррам депутатам Рейхстага драться мо-о-о-жно, а нам на переменке не-е-е-льзя?!

— А знаешь, пусть и правда, берут с депутатов пример.

— В смысле?

— Они настоящие боги от политики! Сумели как-то обойтись одними кулаками, без оружия…

Вырвавшаяся невзначай аллегория стерла Сашину веселость как мокрая тряпка мел со школьной доски. Она помрачнела, отложила в сторону салфетку, поднялась и подошла к выходящему во двор окну. Не поворачиваясь ко мне лицом, медленно, через силу произнесла:

— В Мюнхене вчера погибло восемнадцать человек.[230] Ради чего?!

— Надеюсь, все они были ярые нацисты.

— Нельзя так шутить!

— Прости. Просто я ожидал худшего. Судя по тому, что творилось вчера на улицах… кстати, если верить газетам, в прямом отношении НСДАП к взрыву Тельмана никто не сомневается. Спорят лишь в том, была ли санкция руководства, или теракт исполнил фанатик-одиночка. Так что поздравляю, твой план встречного пала сработал на все сто.

— Ты предупреждал, что ответственность тяжелая ноша, — обернулась Саша. Глаза все еще на мокром месте, однако сомнения в голосе изрядно поубавилось. — Я не думала, что настолько.

— Тяжело первые пять лет, потом привыкаешь.

— Все тебе шуточки, а Гитлер, между тем, объявил поход коричневых рубашек на Берлин именно из Мюнхена.

— Идея сильная, хоть и с душком,[231] — недовольно скривился я.

Третья ошибка, уже точно, совместная наша с Сашей. Фюрер сделал совершенно очевидный, воспетый живым классиком фашизма ход, а мы его в своих расчетах никак не предусмотрели. Зашорили себя неизбежным легальным назначением Гитлера на президентский пост, торопливо загнали в цугцванг что правительство, что нацистов — получили в ответ путч. Тот самый, из-за которого Гитлера и его карманных боевиков никто так и не посмел тронуть в истории старого мира.

— От Мюнхена до Берлина те же шестьсот километров, что от Милана до Рима, — посыпала солью раны Саша. — Десять лет назад у Муссолини получилось.

— Неистовый оратор из Браунау[232] объявил вне закона не только СА, но и НСДАП целиком, — возразил я. — Партийные газеты закрыты, счета арестованы.

— Лейтенант[233] против ефрейтора, — задумалась Саша.

— У рейхканцлера Брюнинга прекрасные шансы на победу. Революционеров он разгонять умеет еще с восемнадцатого года, с военными в ладах. И наоборот, Гитлера кадровые офицеры терпеть не могут.[234] И кстати, в Берлине полиция и рейхсвер уверенно удерживают ситуацию под контролем.

— Только в Берлине, заметь, и то, если верить газетам.

— Столица за правительством, остальных как-нибудь угомонят.

— Если бы! Бавария и Пруссия вечно себе на уме.

— По мне пусть хоть обратно на королевства распадаются![235]

— Отдельные королевства, это хорошо, — вдруг резко сменила тему Саша. — Мы останемся тут на недельку, или выберемся в Австрию?

И правда, какой смысл загонять себя в тупик бессмысленной руганью? На политическую ситуацию мы не можем повлиять никак. Так или иначе, придется надеяться и ждать, причем ждать долго, недели, а то и месяцы. Сперва — кто победит в Мюнхене, затем, если Гитлеру и СА все же удастся взять под свой контроль Баварию, — чем закончится поход на Берлин. Количество неизвестных в этой истории столь велико, что лучше не пытаться строить долгосрочные планы.

— Nichts geht mehr,[236] — подвел я итог. — Если уж путчисты добрались до такой сонной дыры как Starnberg, в городах крупнее лучше не появляться.

— Значит в Австрию?

— Да, до Инсбурга чуть меньше трехсот километров. Помнишь дорогу?

— Бр-р-р! — поежилась Саша. — Там же сплошные серпантины, надо успевать, пока не стемнело.

— К ужину доберемся, если не до самого Инсбурга, так хоть до равнины, — обнадежил я жену. — Сейчас в горах сухо, а мотор не поврежден. Только радиатор камнем промяли до течи, не беда, возьмем пару жестянок с водой и, в принципе, можно ехать.

10. После бала

Старнберг, лето 1932 (год и девять месяца с р.н.м.)

Из отеля мы выбрались ближе к полудню, в самую жару. На улице — ни души, только на противоположном углу перекрестка, как раз рядом с нашей машиной, о чем-то громко ругались полдюжины зеленых[237] полицейских. По моей душе скребанули кошки, почему-то вспомнилась белая всполошная курица, едва успевшая вывернуться из-под колеса нашего Мерседеса прошлой ночью.

Я плотнее подхватил под руку Сашу, буркнул недовольно:

— Что они тут забыли?

Ответить она не успела; стук наших каблуков о булыжники уходящей к центральной площади улицы привлек внимание главного из полицейских. Он повернулся к нам, сделал насколько шагов навстречу, как видно, стесняясь своей неуставной перебранки с подчиненными. На удивление молодой, лет двадцати пяти, погон по виду офицерский, но при этом пустой, без ромбиков. Как же его называть?

— Лейтенант Клюгхейм, — представился полицейский, рассеяв мои сомнения по поводу звания. — Прошу вас соблюдать осторожность.

— Простите, герр Клюгхейм, — начал я, пытаясь понять, о чем вообще идет речь.

Недалеко стукнул очередной выстрел, в это утро совсем уже знакомый и привычный, я не обратил на него внимания, зато лейтенант резко отпрыгнул назад:

— Donnerwetter!

В первый момент я остолбенел, а затем… Саша со стоном повалилась на мостовую, я едва успел подхватить на руки ее падающее тело. Прямо перед моими глазами, под ключицей, багровела страшная рана, по блузке стремительно расплывалось кровавое пятно.

— Нет, Саша, нет!!!

В голове распахнулась гулкая пустота. Мир вокруг растворился в хмари. Осталось лишь стремительно сереющее лицо любимой.

— Пусти! — седоусый полицейский буквально вырвал Сашу из моих рук.

Возмутиться я не успел; аккуратно усадив бесчувственную Сашу на тротуар, спиной к стене дома, седоусый сразу же принялся ее перевязывать. Посыпались короткие команды: «режьте блузку, голову набок, следите за языком». Я бросился помогать, но одетые в зеленую форму парни оттеснили меня в сторону:

— Справимся без вас, Густав служил санитаром на Западном фронте.

— Она жива?

— Да, — на секунду оторвался от ваты и бинтов седоусый. — Навылет, через легкое.

— Это страшно?

Глупый вопрос повис без ответа.

— Простите, ради бога, — воспользовался заминкой лейтенант. — Верно, они целились в меня.

— Кто?! Кто стрелял?

— Пруссаки,[238] из ратуши, — лейтенант упер взгляд в приколотый к моей груди значок НДСАП, недобро дернул щекой, хмыкнул, затем махнул рукой в строну угла: — Полюбуйтесь сами.

Я выглянул за угол; улица, через которую мы с Сашей переходили перед злосчастным выстрелом, упиралась в центральную городскую площадь. На противоположной ее стороне, как раз напротив, метрах в полтораста, красовалась свежевыбеленным фасадом местная гордость — четырехэтажная ратуша. Над ней, на высоко вздернутом в небо флагштоке, развивался красный флаг с черной свастикой в белом круге.

— Verfluchte!!!

Я ухватился рукой за бычий глаз, рванул, вместе с клоком пиджака бросил значок на камни. Ударил каблуком, раз, второй, третий, десятый, пока нарядный металл и эмаль не превратились в бурую мерзкую дрянь.

Бил бы и дальше, да вмешался седоусый Густав:

— Рана тяжелая, нужно в больницу.

— Куда?

— В Мюнхен, — то ли выдохнул, то ли простонал лейтенант.

— Да, — подтвердил Густав.

Холодно, без чувств, как будто… я подскочил к седоусому, схватил его за плечи, пятная кровью с ладоней форменный френч, заглянул в глаза:

— Довезти успею?

— Нет.

— Неужели в этой дыре нет ни одного дельного врача?! — вызверился я. Подождал, не услышав ответа, выдавил уже без всякой надежды: — Хоть дантист, лишь бы помог! Отдам любые деньги!

— За деньги? — задумался лейтенант. — Может старый Йозеф возьмется?

— Еврей, — хмыкнул Густав. — Этот за что хочешь возьмется, знай только плати.

— Далеко? — ухватился я за шанс.

— За речку перебрался…

— Тут и километра не будет!

— Где-то так и есть, — согласился лейтенант. — Михель, Ганс, ищите транспорт… бегом!

— Постойте!

Зачем искать, когда Мерседес стоит рядом? Совместными усилиями мы устроили Сашу на заднем диване. Лейтенант, похоже единственный, кто среди полицейских сохранил хоть какие то отношения с врачом, вызвался показывать дорогу.

Уже через десяток минут мы стучались в неприметную дверь:

— Йозеф, отворяй скорее!

Врач оказался отнюдь не стариком. Невысокий, толстенький, с круглыми линзами очков на круглом лице, он здорового напоминал Бабеля, только не привычного мне улыбающегося, а все время хмурящегося и презрительно кривящего губы. Несмотря на видимое недовольство, распоряжался он быстро, четко и по делу: свою супругу отправил кипятить воду и готовить инструменты, дочь, девчонку лет двенадцати, послал за чистым халатом, лекарствами и спиртовкой. Сам же закатал рукава сорочки и помог уложить Сашу на высокую, зашитую в дерматин койку.

Пощупал пульс, поморщился:

— Где же ее так угораздило?

— Из ратуши стреляли, — неохотно пояснил лейтенант.

— Кретины в коричневых рубашка таки съехали с глуза?!

— Они случайно, полагаю, целились в меня.

— Еще не легче!

— У них свой приказ, у нас свой…

— Звери, как есть звери!

Саша умирает, а они… мне захотелось наброситься на болтливого врача и лейтенанта с кулаками, заставить их, наконец, отбросить глупые разговоры и поскорее действовать, пока еще не поздно, пока бьется пульс, пока есть надежда.

— Герр Йозеф, вы… — начал я с мыслью обвинить врача во всех смертных и обыденных грехах, однако в самый последний момент каким-то чудом сумел сдержать ярость: — …вы сможете ее спасти?

— Все в руках Божьих, — возвел очи горе врач.

— А… меня уже предупредили! — я торопливо вытащил из кармана бумажник, вытряхнул из него все деньги, что там были, верно, около тысячи марок. — Смотрите, у меня есть, чем заплатить! Если будет мало, я принесу еще, столько, сколько попросите. Только умоляю, спасите мою жену!

— О-о-о, сразу чувствуется рука Густава.

— То есть? — удивился я.

— Вы не местный, — злобно фыркнул врач. — Иначе бы знали, что на Пасху я имел наглость отложить операцию его друга, шарфюрера СА, когда ему проломили голову в драке. Мне показалось невежливым отказывать за то, что он нацист и антисемит, и я потребовал деньги вперед. Пока их собирали, друг Густава помер. Таки нужно сказать, он бы все равно помер… зато теперь меня недолюбливает половина города.

— А вторая половина мечтает убить, — вставил лейтенант.

— Пусть так, — пожал плечами врач. — Если человек ненавидит евреев, он таки должен лечится у немцев.

— Вы видите во мне нациста! — догадался я.

Врач многозначительно посмотрел поверх очков на мой коричневый костюм:

— Вашу жену, молодой человек, я прооперирую без всяких условий!

— Бесплатно? — поддразнил лейтенант.

— От денег я не откажусь, — смутился врач. — Как вы знаете, из муниципального госпиталя меня выгнали, они считают, что лучше жить совсем без хирурга, чем с хирургом-евреем.

О! Да он же не дантист, а настоящий хирург! Неужели у моей Саши есть шанс?!

Я вынул из кармана пиджака ручку и чековую книжку, проставил сумму, имя Марты Кирхмайер, на обороте сделал приписку — «выплатить герру Йозефу в случае успешного лечения». Пусть не банковская гарантия, но очень, очень весомый повод постараться.

Протянул врачу результат:

— Тут сто тысяч марок. Они ваши, если моя Марта будет жить.

— Ого, — округлил глаза лейтенант. — Целое состояние!

— Благодарю вас, герр Кирхмайер, — склонил голову в поклоне врач. — Вы необыкновенно щедры. Хотя я сделал бы все возможное для вашей жены в любом случае.

— Спасибо, — поблагодарил врача я.

Простые, спокойные, в чем-то даже обязательные для ситуации слова Йозефа подарили мне надежду. А следующая фраза Йозефа еще более ее укрепила:

— Только одно условие: вы не будете мне мешать. Уходите и приходите завтра. Да смотрите, не вздумайте будить меня на рассвете. Жду вас часов эдак в десять, ни одной минутой раньше.

— Можно мне…

— Нет! Если хотите, я сделаю вам укол морфия. Проспите до завтра, как младенец.

— Как-нибудь обойдусь!

— Вот и чудесно, — герр Йозеф указал мне на дверь. — Прошу вас, герр Кирхмайер!


Грубый металлический скрежет задвигаемого за моей спиной запора как будто перевернул страницу жизни. Вот только что, всего мгновение назад, все мои мысли и мечты вращались исключительно вокруг спасения Александры. Теперь же в моей голове багровой яростью пульсировало одно простое желание: нацист, сделавший роковой выстрел, должен умереть.

Втыкая ключ в зажигания Мерседеса, я пристал к лейтенанту с давно волнующим меня вопросом:

— Выходит, полиция всерьез воюет с засевшими в ратуше путчистами?

— У нас есть приказ. Восстановить порядок… срочно, любой ценой.

— То есть, ваша задача уничтожить этих бандитов?

Лейтенант покосился на клок материи, болтающийся на моей груди вместо вырванного значка НДСАП, но все же кивнул, соглашаясь:

— Мы с утра пытаемся выбить нацистов из ратуши… ничего не получается!

— Их настолько много?

— Не думаю, что там засело более двух-трех пруссаков, — не стал скрывать великую военную тайну лейтенант. — Да уж больно хорошая у них позиция. Пока пробежишь через площадь, наверняка кого-нибудь, да подстрелят. Крышами тоже не обойти, ратуша выше соседних домов. Так и сидим, они то и дело стреляют в нас, мы стреляем в них.

Понятно. Умирать во имя закона и порядка полицейские не планируют. Им гораздо проще изображать бурную деятельность и ждать подкрепления. Штурмовики СА, со своей стороны, занимаются примерно тем же самым — ждут, чем кончится дело в Мюнхене. Победит Гитлер — они станут героями, выдержавшими жестокую многодневную осаду превосходящих антиреволюционных сил. Возьмет верх берлинское правительство — разбегутся по домам, попробуй найди. Вернее, их и искать никто не станет, хоть они и сукины дети, да все одно свои.

Ни первый, ни второй вариант меня категорически не устраивает:

— Почему бы вам не атаковать ночью?

— Так полнолуние же! — голос лейтенанта чуть заметно дрогнул.

«Воевать в темноте непривычно, страшно, да и было бы ради чего рисковать шкурой», — перевел я для себя его слова.

— В окнах первого этажа решетки, двери дубовые. — Продолжил сетовать на жизнь лейтенант. — Пока выломаем, нас сверху расстреляют как фигурки в тире…

«Взрывчаткой выносить двери нас в училище не научили».

— … без броневика с пулеметом никак.

— Как без броневика? — удивленно переспросил я.

— Хотя бы без пулемета, — снизил запросы лейтенант. — Для успешного штурма обязательно нужно задавить пруссаков огнем, чтоб головы высунуть боялись!

Сермяжная правда в его словах имеется. Четыре века назад в защите домов толк знали. Стены ратуши скорее всего сложены из дикого камня на извести, решетки не иначе как кованные, двери, насколько я успел рассмотреть, мощные, настоящие крепостные ворота с отдельной калиткой, в такие хоть на танке заезжай. Тот, что из 21-го века, наверное, не пролезет, а вот современный полицейский броневичок, типа того, что стоял в Мюнхене рядом с Хофбройхаусом… или обычный автомобиль!!!

— Святой Тесла! — ударил я ладонями по рулю, да так, что едва не спихнул Мерседес с дороги в стену ближайшего дома. — Если надо броневик — мы его сделаем!

— Да неужели, — скептически поморщился лейтенант. — Конечно, можно найти грузовичок, обшить железом…

— Есть вариант попроще.

— Поджечь?

Предложил и смотрит, как будто проверяет. Или в самом деле прикидывает, не пойду ли я ночью жечь ратушу? Ведь была, была у меня такая идея! И пошел бы с бутылками бензина наперевес, и сжег все вокруг дотла, да вот незадача — нацисты от этого не пострадают. Спать, не оставив караула, они не станут, а посему — всегда успеют удрать. А вот ответная благодарность горожан — за организацию пожара в центре тихого курортного городка — наверняка примет крайне неприятную для нас с Сашей форму.

— Играть с огнем в городе? Ну уж нет! — успокоил я лейтенанта. — Обойдемся матрасами. Вы же наверно слышали, что вата и перо из-за своей волокнистой природы прекрасно задерживают пули?

— Возможно, — неуверенно кивнул лейтенант.

— Конечно, один матрас не поможет… но посмотрите сами, — я показал рукой на длинный, аж трехметровый капот мерседеса, — тут можно привязать целую стопку. Еще и на крышу накидать слоя в три или четыре. Получится настоящий броневик!

— Хм… но как открыть двери ратуши?!

Ура! Он поверил[239] в матрасы! Осталось разобраться с дверями.

— В этой машине без малого три тонны! Чем не таран?

Лейтенант задумался. На лице — вся гамма чувств: воевать не хочется, однако приказ есть приказ. За срыв сроков, а тем более саботаж, командиры по головке не погладят. Да и обыватели, мягко говоря, недовольны — что за полиция, которая неспособна взять к ногтю пару хулиганов с винтовками?

— Проехать-то всего ничего, полторы сотни метров! — усилил соблазн я. — Десяток секунд,[240] они там и сообразить ничего не успеют. А уж когда вы окажетесь внутри… да этот сброд просто напросто разбежится!

Колебался лейтенант недолго — наверно, очень хотел получить первый ромбик на погоны. Его бойцы тоже не сильно возражали — уровень риска выглядел вполне разумным. Куда хуже попасть под внимание командиров званием повыше, те уже не будут считаться с потерями, а без лишних сантиментов потребуют «выполнить долг или сдохнуть».

Зато покупка у жителей городка мягкой утвари и превращение Мерседеса в потешную перину на колесах вылилась в целую историю. Пока полицейские пустили слух про «платим дорого», пока перекусили тем, что сердобольные хозяйки выделили в нагрузку к матрасам, пока все разложили под советы местных «экспертов», пока увязали… долгожданную команду «поехали!» я получил только когда солнце склонилось далеко за полдень.

Разгон лейтенант посоветовал начать без спешки, за несколько кварталов, чтобы я успел приноровиться к новому балансу и никакому обзору через вырезанную в матрасах смотровую щель. Репетиция помогла слабо — из проулка на прямой боевой курс я вылетел едва не завалив машину на бок. Скорее на удаче, чем расчете, удержал Мерседес на мостовой, проскочил до площади и понесся к ратуше, вихляя матрасами из стороны в сторону — в промахи стрелков по верткой и быстрой мишени я верил гораздо больше, чем в импровизированную защиту.

Перед дверями затормозил, почти остановился, воткнул первую передачу и прокричал набившимся в салон полицейским:

— Halten!!!

Упер покрепче ладони в руль, дал полный газ и бросил сцепление.

Ожидал удара, вязкого хруста ломаемого дерева… трехтонная туша высоко подпрыгнула на низком крыльце и вынесла двери из стен целиком, а затем повалила их, как поставленную на торец костяшку домино. Пока я судорожно ловил ногой педаль тормоза, Мерседес вломился в холл, сшиб статую какого-то исторического старикана, долетел до парадной лестницы, ударился в ступеньки и, снося колеса и трансмиссию, проскочил вверх чуть не до половины марша. Да так там и застрял посреди кусков камня и разбросанных по сторонам матрасов.

Скрежет и грохот сменило тяжелое дыхание экипажа, да тонкий свист пара, вырывающегося из разбитого радиатора.

Первым пришел в себя лейтенант:

— VorwДrts! Schnell! Schnell!

Полицейские с матом полезли из вставшего на дыбы Мерседеса. Мятые, в синяках, царапинах, в порванной форме, зато без лишних дырок в организмах. Я постарался не отставать — оторвал руки от выгнувшегося дугой руля, стряхнул с себя осколки перехваленного триплекса. Лицо в крови, на лбу гематома, мышцы ватные, зато все кости вроде как целы.

— Он шевелится! — один из полицейских вдруг принялся нервно тыкать стволом винтовки в сторону высаженных дверей.

Там, до груди накрытый поваленной дубовой створкой, лежал навзничь парень в коричневой рубашке. Из-под его затылка по белоснежному мрамору пола расплывалось густое кровавое пятно.

— Михель, Питер, — тут же принялся командовать лейтенант. — Живо на второй этаж, займите позицию в центральном зале. Ганс! Проверь гардероб и возьми под контроль коридор. А ты, Густав, погляди, что случилось с этим пруссаком!

Густав присел рядом лежащим под дверями парнем, приложился ладонью к его горлу, замер, как будто читая слова молитвы.

— Пульса нет!

— Проклятье! Ему бы жить и жить! — осуждающе зыркнул на меня лейтенант, затем, развернувшись к лестнице, громко проорал: — Эй, вы! Там, наверху! А ну сдавайтесь, покуда живы! Работает полиция!

Где-то далеко наверху щелкнул выстрел.

— Уйдут по крышам, — заметил Густав.

— Пусть, — ответил ему лейтенант. — Так даже лучше. Пойдем, пошумим, пусть поторопятся. А вы, герр Кирхмайер, — лейтенант повернулся в мою сторону, — постарайтесь поскорее вернуться в отель!

Полицейские, то и дело крича про «почетную сдачу и вкусные тюремные печеньки», гуськом двинулись куда-то наверх. Я же, как завороженный, смотрел на цепочку кровавых следов, оставленных сапогами Густава.

Могу ли я считать Сашу отомщенной?

Или лежащий на холодном граните парень — очередная невинная жертва устроенного нами встречного пала?

Осторожно, стараясь не заляпать туфли кровью, я заглянул под злосчастную створку дверей. Поймал тусклый отсвет вороненного металла и после минутной возни вытянул винтовку, на вид совсем такую же, как когда-то, на чердаке питерского дома. Как вживую повеяло шорохом голубиных крыльев, под подошвой хрустнул шлак. Я мотнул головой, скидывая наваждение, жадно втянул воздух.

Нет, тут совсем не Питер. В воздухе висит густой запах крови и сгоревшего пороха. Ни малейших сомнений: я только что убил врага. Настоящего, неподдельного, того самого, кто только что старательно стрелял в меня, а несколькими часами ранее мог, а возможно и выпустил поразившую Сашу пулю.

— Хотел через прямо сквозь двери палить, да не успел увернуться? — не удержался я от комментария в адрес мертвого парня. — Или… твоя неловкость есть знак провидения?! Неужели именно ты ранил Сашу? А может, ты просто помог мне найти годное оружие?!

Я по-новому взглянул на попавшую мне в руки винтовку. Провернул вверх рукоятку затвора, оттянул назад, убедился, что кроме патрона в стволе есть как минимум два в магазине.

— Одного мало. Саша стоит как минимум троих!

Перехватил смертоубийственный аппарат поудобнее и похромал вверх по лестнице.


Изнутри ратуша оказалась намного больше, чем снаружи. Более всего она напоминала средневековый, много раз перестроенный лабиринт. На каждом шагу мне попадались странные галереи, неожиданные переходы, узкие лестницы. Крики и спорадическая пальба слышались то справа, то слева, то сверху, я сполошно метался туда и сюда — и никак не мог приблизиться к месту действий. Казалось, шесть полицейских и неизвестное количество нацистов бесследно растворились в бермудском треугольнике комнат и коридоров.

Потеря осторожности не осталась безнаказанной — в один далеко не прекрасный момент я буквально уперся в выскочившего из-за поворота толстощекого, хорошо упитанного парня-штурмовика. Воспринимай я винтовку как стреляющее оружие, тут бы погиб в попытке нашарить спуск. Однако рефлексы распорядились оружием как дубиной — я просто пырнул вражину стволом куда-то в район живота. Сильно, со всего размаха, так что не только снес заверещавшего от боли парня с ног, но и выпустил из рук саму винтовку.

Хотел добить, подскочил к скорчившемуся нацику, примериваясь половчее к его толстой шее… ба-бах! — ударил в уши оглушительный звук близкого выстрела.

Опять инстинкты оказались быстрее — я отшатнулся обратно за угол, оставив за ним чьи-то бухающие по полу сапоги. Бежать прочь? До следующего поворота метров двадцать, никак не успеть. Сигануть в окно? Полное безумие — высокий четвертый этаж, открытая, мощеная булыжником торговая площадь… даже если каким-то чудом не сверну шею, скрыться негде. Драться?

Рука оказалась быстрее головы — легла на забытый, но все еще лежащий в кармане талисман — браунинг. Только успел передернуть раму, закидывая в ствол патрон, преследователь выскочил из-за поворота, грамотно, не прямо с угла, как я рассчитывал, а от дальней стены, с уже прижатой к плечу винтовкой. Низенький и худой, с глазами, вытаращенными на половину рябой, перекошенной от страха морды… хорошим бы покойником я стал со своими кулаками. Бах, бах, бах, бах! Короткий ствол пистолетика доказал преимущество перед длинным стволом винтовки — с пяти метров я без труда засадил большую половину магазина в тушку штурмовика, ответный же кусочек свинца всего лишь разбил стекло в соседнем окне.

— Третий фраг, — выдал вердикт и устало сполз по стенке на пол. Прислушался к ругани и жалобным стонам, доносящимся из-за угла. — Или все еще второй.

Обещание довести счет до трех подталкивало дострелить толстощекого… я не смог: его правая рука оказалась перебитой, поспешная повязка на бицепсе насквозь пропиталась кровью — и это несмотря на наложенный выше тугой жгут. Я собрал с пола и вышвырнул в открытое окно все винтовки, добавил скулящему нацику пару пинков в живот, выругался — мягкие туфли не слишком удобная для подобных действий обувь.

Желание убивать выгорело дотла, осталась одна лишь дикая, нечеловеческая усталость. Самое время воспользоваться советом полицейского лейтенанта: отправиться в отель, накатить грамм двести шнапса, да забыться до утра следующего дня.

Благие намерения оборвало тарахтение лихо зарулившего на площадь грузовичка. Под команды офицера из крытого выцветшим брезентом кузова на брусчатку посыпались бойцы в стальных шлемах и сине-зеленых мундирах. Вроде как похожи на рейхсвер, однако грузовичок явно гражданский, кабина черная, флага нет, знаки различия из окна четвертого этажа не рассмотреть. На коричневых штурмовиков СА не похожи, да только велика ли для меня разница? Кто бы там ни приехал — если поймают, в самом лучшем случае, закроют в кутузке «до выяснения».

Подержат недельку за решеткой, на казенных харчах, дальше разбирательство, а то и суд, ведь знаменитый немецкий ордунг никто не отменял. А ну как лейтенант не заступится? Повесят на меня превышение самообороны? Или предумышленное убийство? Хотя без суда может выйти еще хуже — времена лихие, мертвой тушкой больше, меньше… нет, нет, и еще раз нет! Мне еще Сашу выхаживать!

— Последний бой, он трудный самый, — сфальшивил я по-русски.

Хочешь, не хочешь, а придется двигаться наверх, на крышу. Соседние дома пристроены вплотную, обязаны найтись проходы. Тем более, собирались же нацисты как-то улизнуть? Чем я хуже?

Выход на чердак нашелся неподалеку, судя по всему, именно от него двигались встретившиеся мне штурмовики. Не слишком обрадовавшее меня открытие; удесятерив осторожность, я вскарабкался по узкой спирали лестницы к гостеприимно распахнутой двери. За ней открылся засиженный голубями частокол стропил, перекрещивающиеся шпаги тонких световых лучей в полутьме, шлак под ногами… все как тогда, в Питере, и одновременно — совсем как в холле — острый запах пороха, дерьма и крови!

— Густав, — не удержался я от вскрика.

Седоусый ветеран Великой войны раскинулся изломанной куклой прямо у входа, опознать его мне удалось только по залитым кровью усам; пуля попала прямо в переносицу. Второй полицейский, кажется, лейтенант звал его Гансом, скрючился под слуховым окном. Судя по редким судорожным всхрипам, еще живой. Я огляделся, прислушался, держа наготове браунинг, двинулся на помощь раненому. Правый бок весь в яркой текущей крови, я, говоря какую-то успокаивающую бессмыслицу, принялся задирать вверх китель и рубашку, чтобы осмотреть и по возможности перевязать рану, но тут полицейский судорожно задергался, я попытался его удержать, но он замер сам. Хриплое натужное дыхание прекратилось, на чердаке, как и во всей ратуше, установилась удивительная тишина.

Первой моей мыслью было спуститься и таки добить толстощекого нацика. Я даже дернулся в сторону лестницы, однако остановился на полпути. Стрелять нельзя, любой звук привлечет внимание и ощутимо ускорит появление непонятных солдат. А хладнокровно душить парня, или как-то сворачивать ему шею… четверть часа назад я был готов на подобное зверство. Теперь нет. Густав и Ганс не Саша, они пришли сюда драться, а не играть в ладушки. За них и без меня есть кому отомстить.

Засунув в карман мешающийся в руках браунинг, я закрыл и припер винтовкой Густава дверь. Затем полез через слуховое окно на крышу — к небу, солнцу и морю разнофасонных грязно-рыжих черепичных крыш. К свежему, не отравленному миазмами воздуху. К далеким, проглядывающих кое-где улицам, муравьиному шевелению зевак.

Чуть передохнул, дождался, пока глаза привыкнут к яркому свету и аккуратно, бочком вдоль ограждения, я двинулся в дальнюю от площади сторону. Ушел недалеко — сразу за коробкой окна я наткнулся сразу на двух нацистов. К счастью — совершенно мертвых, лежащих чуть ли не в обнимку на крутом скате у печной трубы. Судя по многочисленным дыркам в коричневых рубашках — кто-то профессионально и жестоко расстрелял их практически в упор из пистолета.

Кажется, на этом зрелище я окончательно перегорел — ни радости, ни сожаления, ни нового страха. Единственной эмоцией стала досада: хлипкое ограждение снесено, без него двигаться по залитой кровью черепице слишком опасно, придется искать обход, а то и вообще, перебираться на противоположный скат. Логичнее всего это было сделать через чердак, но я живо представил возвращение пыль, грязь, вонь и направился вдоль ската обратно, к фасадной стене, вдоль которой строители устроили специальную лестницу.

Без нового сюрприза не обошлось. На небольшой площадке у самого конька, рядом с флагштоком, навзничь лежал хорошо знакомый мне лейтенант.

— Как же тебя угораздило! — бросился я к нему… и остановился.

В застывших мертвых глазах плескалось красное полотнище полуспущенного флага.

— Судьба закрыла еще один контракт…

Жалость? Обида? Злость? Как бы не так! Удовлетворение — вот наиболее точное название чувства, которое я испытал при виде убитого полицейского. Ведь именно его глупая неосторожность стала поводом для выстрела по Саше.

Подумал — и устыдился собственной безблагодарности. Для выправления последствий собственной ошибки Герр Клюгхейм сделал все, что мог. Помог найти врача, помог отомстить нацистам. Помочь самому лейтенанту иначе как молитвой я не в силах.

Зато можно закончить дело, которое он начал!

Я торопливо потянул за тросик. Со скрипом, сопротивляясь, огромная тряпка поползла вниз. Метр, второй, третий… вот он край. Сорвал зубами узел шнуровки, торопливо, ломая ногти, вытянул веревку из заботливо обметанных петель.

Закричал, не сдерживаясь, на весь мир:

— Fahr zur Hölle!!![241]

Перевалил через фасадную стену мерзкий красно-бело-черный комок. Снизу, с площади, раздались ответные крики. Вроде как радостные, все равно, желания сдаваться они мне не прибавили.

В поисках пути отступления я дернулся в одну сторону, в другую, обрадовался, разглядев вдали брошенные для удобного перехода через излом между домами доски. Принялся прикидывать маршрут, как половчее пробраться, по коньку, или вдоль чердачных окон, растяжек и башенок, когда на глаза попался желтый клок материи, выглядывающий из ближайшего слухового окна. Отбросив к черту осторожность, я быстро, наискосок по черепице, сбежал, а вернее съехал вниз, к окну. Потянул материю… да, это флаг! Старый добрый флаг Веймарской республики.

Лейтенант не успел, однако он просто обязан стать героем, который ценой своей жизни поднял государственный флаг над ратушей. Пусть не великая победа, но… это настоящая победа. Его победа. Для жены — я видел кольцо на его пальце. Для детей. Для родных, друзей и знакомых.

Непослушное полотнище рвалось из рук. Обрямканный кончик шнура упорно не лез в петли. Проклятый блок скрипел и клинил так, что временами мне приходилось повисать на тросике всем своим весом.

Результат того стоил. Поднятое полотнище триколора широко развернулось на ветру, затрепетало под крики успевших собраться где-то внизу зевак. Древняя, первобытная мощь, заключенная в самой сути знамени, перетекла через руки в мое сердце. Усталость ушла. Мир вокруг обрел ранее неведомую глубину.

Я подобрал и напялил на голову лейтенантский полицейский шлем, вскочил на парапет фасадной стены, вскинул вверх руку с распяленными в знак виктории пальцами.

Заорал в прозрачное закатное небо:

— Вы же люди! Бейте нацистов, бейте их где можно и нельзя! Бейте, еще не поздно, бейте, пока они не убили всех вас!

11. Строить — не ломать

Берлин, осень 1932 (два года с р.н.м.)

12. Эпилог (книга еще не закончена!!!)

Москва, 22 июня 1941 года (забегая вперед)

Неспешная, человек в полтораста, очередь подтащила нас к часовым, застывших у отделанного черным гранитом прохода.

— Bitte, bitte, — зачастила переводчица. — В знак уважения к вождям революции, пожалуйста, выньте руки из карманов!

— Ja, Horst, — поддержала девушку Александра. — Kinder schauen zu! Tu, was sie dir sagt!

— Nein! — грубо отрезал я, демонстративно запихивая ладони поглубже в брючные карманы.

Кинул взгляд вверх, к высеченным в камне словам «Ленин — Сталин — Сырцов». Нет у меня никакого почтения ни к этим людям, ни к уродующей Красную площадь пирамидке Мавзолея. И приехал я в столицу СССР отнюдь не с поклоном призракам былого мира, а по очень настоятельной просьбе наркома об… Кому не нравится — стерпят, никуда не денутся. Я, к счастью, не гуманист, помнить все хорошее собираюсь сто лет, но все плохое — двести.

Примечания

1

Скиоринг сейчас известен как катание на лыжах за мотоциклом. Однако в 1928 году этот вид спорта (как катание за лошадью) был очень популярен (особенно в Баварии), даже включен в программу Олимпийских игр — как демонстрационная дисциплина.

(обратно)

2

Энтризм — тактический прием, при котором политическая организация призывает своих членов вступать в другую, обычно большую, организацию с целью распространения своего влияния, идей и программы.

(обратно)

3

Народный фронт — коалиция левых политических партий (ФКП, СФИО и Партии республиканцев, радикалов и радикал-социалистов). В реальной истории образован в 1933 году, находился у власти во Франции с 1936 по 1937 год.

(обратно)

4

Основная масса жилых домов города имела печное отопление, но большие дома уже имели свои котельные. Центральное отопление от ТЭЦ только начали внедрять — как раз с 1931 года.

(обратно)

5

В реальной истории основная часть финансовой и налоговой реформы пришлась на сентябрь 1930 года, в альтернативной версии мира этого, разумеется, не произошло. Сам по себе НЭП был юридически прекращён в реальной истории только 11 октября 1931 года (постановление о полном запрете частной торговли в СССР).

(обратно)

6

В реальной истории свободная торговля основными продуктами на рынках была вновь разрешена только в мае 1932 года (старт краткого периода, иногда называемого неоНЭП).

(обратно)

7

В реальной истории наркомфин СССР Брюханов 18 июля 1930 года выходил на СНК с требованием 4 миллионов золотых рублей на покупку импортного серебра. Тогда, под давлением Сталина, Политбюро сделало выбор в пользу репрессивных мер — усиления борьбы со спекуляцией серебряными монетами.

(обратно)

8

Интересно, что это произошло и в реальной истории, но только в 1931–1932 годах.

(обратно)

9

Роль частного торговца в снабжении населения в те годы была огромна: из 551,6 тыс. предприятий розничной торговли, работавших в 1927 г., на долю частника приходилось 410,7 тыс. — около 75 %.

(обратно)

10

Урожай 1930 года и правда был рекордным — по годам, в млн. тонн: 1928 -72,3; 1929 — 71,7 1930 — 83,5; 1931 -69,5; 1932 — 50,1.

(обратно)

11

В реальной истории имел место обратный процесс: в 1929–1931 гг. из рядов ВКП(б) исключили около 250 тыс. человек, значительную часть — за принадлежность к «правому уклону».

(обратно)

12

Хождение «совзнаков» продолжалось пять лет, с 1919 по 1924 годы. Если не учитывать две деноминации, то совзначный рубль обесценился за это время в 50 миллиардов раз.

(обратно)

13

За основу конструкции взят котел «Бубафоня». Как ни странно, но устройства подобного типа появились только в конце 20-го века.

(обратно)

14

Как ни странно, но примерно так и было в реальной истории, но… только в 1934 году.

(обратно)

15

Скорее просто рассказал о важности пропаганды. Воздушные шары для заброса листовок в тыл противника очень широко использовались во время Первой мировой войны.

(обратно)

16

В реальной истории с таким лозунгом в 1936 году из РОВС выделился РНСУВ во главе с генералом А. В. Туркулом.

(обратно)

17

В реальной истории В.А. Ларионов создал организацию с таким названием в середине 30-х.

(обратно)

18

В реальной истории Российский национальный фронт, в состав которого, кроме прочих, вошли «Белая идея», Русская фашистская партия (РФП) и Всероссийская фашистская организация (ВФО), был создан значительно позже, в 1937 году.

(обратно)

19

Русская фашистская партия (РФП) была создана К.В. Родзаевским в Харбине чуть позже — в апреле 1931 года. Российского фашистского союза в реальной истории не существовало, вместо него А.А. Вонсяцкий учредил в 1932 году Всероссийскую фашистскую организацию (ВФО).

(обратно)

20

Реальные данные социологического опроса 1929 года.

(обратно)

21

Реальный лозунг ВФО, реальные дочерние организации ВФО середины 30-х годов.

(обратно)

22

Кинематографические АО контролировались Наркомпросом. М.Н. Рютин заведовал его киноотделом с весны 1930 года, в реальной истории был арестован уже осенью 1930 из-за конфликта со Сталиным (за подпольную пропаганду право-оппортунистических взглядов).

(обратно)

23

Знаменитая «Красная стрела» начала курсировать между Москвой и Ленинградом только летом 1931 года. Время в пути составляло около 10 часов.

(обратно)

24

В России была популярна система отопления Дершау, в которой источником тепла (перегретого пара) служил паровой котел, установленный в отдельном, специально приспособленном вагоне. На весь состав его не хватало, поэтому жесткие «общие» вагоны обогревались обычными дровяными печками.

(обратно)

25

Именно из-за удобства начисления командировочных «Красная стрела» с 1931 года и до сих пор отправляется в дорогу в 23.55.

(обратно)

26

Красный треугольник — первая в России резиновая фабрика (с 1860 года). Кроме прочей продукции производила калоши.

(обратно)

27

Имеется в виду альбом рисунков, собранных бароном Мейербергом во время его путешествия по России в 1661–1662 годах. Под названием «Виды и бытовые картины России XVII века» был издан в Санкт-Петербурге в 1903 году.

(обратно)

28

Певческий мост — еще и площадь, то есть он достаточно широк для маленького рынка.

(обратно)

29

На самом деле — ничего удивительного, простая перестановка слов в рекламном слогане В. Маяковского с известного плаката «Резинотреста».

(обратно)

30

Никакого отношения к кроликам; в начале 20-го века под ангорской шерстью подразумевалась ткань, получаемая из шерсти ангорской козы.

(обратно)

31

К примеру, только в первые три дня после краха 1929 года 210 американских бизнесменов решили свести счеты с жизнью.

(обратно)

32

В реальной истории пик внешнеторгового кризиса СССР пришелся на март-июль 1933 года (уже в январе 1933 года имели место случаи ареста советских судов в иностранных портах).

(обратно)

33

Описанные ниже санкции незначительно усилены по сравнению с реальной историей.

(обратно)

34

В данном мире Л.Д. Троцкий был убит летом 1930 года.

(обратно)

35

В реальной истории к 1931 году набранные в конце 20-х годов долги и отказ в кредитах в привели к практический полной заморозки программы импорта, в том числе для целей индустриализации (декларирован перенос на собственные заводы).

(обратно)

36

ГГ ошибается. Накладки на наградных револьверах часто выглядели «как серебренные», с гравировкой, но обычно это покрытое серебром дерево.

(обратно)

37

В реальной истории «НЭПовское» акционерное общество «Союззолото» было реорганизовано во Всесоюзное объединение «Цветметзолото» в ноябре 1930 года.

(обратно)

38

В начале 30-ых Ленинградская фабрика «Первомайская заря» выпустила из некрашеной белой ткани 75 тыс. платьев, 85 тыс. юбок, 65 тыс. брюк, 39 тыс. блузок.

(обратно)

39

Четыре корабля прибыли в 1853 году в Японию, фактически, для принуждения последней к торгово-хозяйственным отношениям (Канагавский договор заключен в 1854 году).

(обратно)

40

В Японии действительно была сломана денежная система — в изолированной стране за один золотой давали пять серебряных монет того же веса, тогда как в Америке — целых 16.

(обратно)

41

Революция Мейдзи — комплекс политических, военных и социально-экономических реформ в Японии 1868–1889 годов.

(обратно)

42

В 1933 году реальной истории, решая дилемму «сохранение международной репутации за счет торможения экономики или быстрое восстановление экономики ценой дефолта», руководитель Германии предпочел дефолт.

(обратно)

43

После объявления дефолта стоимость госдолгов Германии упала до 40 % от номинала, их за валюту скупали немецкие же компании — получая от своего минфина расчет в 100 % — но уже в рейхсмарках.

(обратно)

44

В реальной истории Торгсины были созданы в январе 1931 года, ликвидированы в январе 1936 года. В данном мире их нет.

(обратно)

45

В описании условий работы на Электрозаводе тут и ниже использована книга С.Журавлева и М.Мухина «Крепость социализма».

(обратно)

46

Электрозавод был открыт в 1928 году, но договор о содействии был заключен еще в феврале 1926 года. Он предусматривал фактическое копирование у AEG всей системы производства, включая оборудование, организационную структуру и лицензии.

(обратно)

47

Иннервация — снабжение органов и тканей нервами, что обеспечивает их связь с ЦНС. Однако фраза в целом — абракадабра, не имеющая смысла.

(обратно)

48

В конце 1930 года были выпущены красочные облигации «Займ идей». По ним намечалось собрать не менее 6 тыс. предложений с экономическим эффектом 1 млн. руб. Автор идеи, получая облигацию, дополнительно к обычному вознаграждению имел право на участие в розыгрыше специальных премий.

(обратно)

49

ОДН — Общество Долой Неграмотность. На сентябрь 1931 года на Электрозаводе учтено 1261 малограмотный и 107 неграмотных рабочих. В 1934 в обучение вовлечено более 4 тысяч человек, из них в системе общего образования — около 2 тысяч.

(обратно)

50

Коммуны были чрезвычайно популярны на Электрозаводе в начале 30-ых, они официально существовали до 1934 года, а точнее, до XVII съезда ВКП(б), охарактеризовавшего их как «уравниловско-мальчишеские упражнения „левых головотяпов“». Реально, из-за трудностей быта, заметно дольше.

(обратно)

51

Можно привести цитату (Максим Коломиец, «Тяжелый танк КВ-2»): «После приёмки всеми военпредами машина поступала в малярный цех… Затем КВ направляли на участок окончательной сборки, где проверяли подтяжку всех соединений… после чего танк вновь предъявляли военпреду ГАБТУ КА».

(обратно)

52

Количество брака в первые пятилетки было чудовищным даже по советским меркам. По разным трестам процент «в чистом» (т. е. прошедшем браковку) товаре составлял 50 %, на некоторых заводах — более 90 %.

(обратно)

53

Кенотрон — разновидность электровакуумного диода, использовался для выпрямления переменного тока.

(обратно)

54

Купрокс — медно-закисный выпрямитель, полупроводниковый диод на основе закиси меди. Открыт в 1920 году, серийное производство с 1927 года (под маркой Westector).

(обратно)

55

А.Н. Демидов — основатель горнозаводской промышленности на Урале и в Сибири, к 1745 году имел 25 заводов, на которых было занято до 25 тысяч рабочих.

(обратно)

56

Термин связан с дореволюционным обычаем богатых студентов носить форменные сюртуки и куртки на белой шелковой подкладке, в то время как учащиеся победнее использовали куда более дешевую и практичную черную саржу.

(обратно)

57

Проституция в 20-х годах была развита чрезвычайно. Согласно данным опросов, в 1923 году продажной любовью пользовались 61 % мужчин, трудившихся на фабриках и заводах, и 50 % занятых в иных сферах: торговле, управлении и т. п.

(обратно)

58

На 1 марта 1931 года на Электрозаводе действовало 41 116 норм выработки.

(обратно)

59

Первая государственная антитабачная компания была развернута в 1933 году в Германии по личной инициативе нового рейхсканцлера. Ограничивалось курение в общественных местах и для женщин, в будущем планировался полный запрет «дымной» продукции.

(обратно)

60

В реальной истории подобное постановление было принято 26 октября 1930 года.

(обратно)

61

ГГ ошибается, данная фраза не из книги Дюма, а из советского фильма «Три мушкетера» 1978 года, соответственно, сопоставить ее с книгой можно (благо, в 20-х в СССР «Три мушкетера» сверхпопулярны), но совсем не просто.

(обратно)

62

Кандидаты в партию делились на три категории — рабочие (из рабочих), крестьяне, служащие и прочие. По первой категории требуется две рекомендации товарищей с одногодичным стажем, кандидатский стаж — полгода. Для третьей, в сравнении — пять рекомендаций от товарищей с минимум пятилетним стажем, кандидатский стаж не менее двух лет.

(обратно)

63

Квадратная сажень — 4,55 квадратных метров, то есть комната — при примерно 22 квадрата.

(обратно)

64

Электрозавод заботился о своих рабочих, описанные условия очень хороши. Для контраста, выдержка из отчета об общежитии фабрики «Возрождение» (1937 год): «норма, установленная Ленсоветом на одного человека 4,25 кв. м, а в комнате 30 метров поселены 20 чел. Им даны лишь 14 коек. В общежитии нет уборных, нет умывальников».

(обратно)

65

Трикотажная блузка со шнуровкой на груди вместо пуговиц — самый характерный предмет молодежной городской одежды 1930-х.

(обратно)

66

Сорт «Бентье», или cultivar Bintje, один из долгожителей. Выведен в 1905 году селекционером де Фризом, но успешно используется до сих пор.

(обратно)

67

Трудоемкость обработки картофеля примерно в два с половиной раза больше, чем пшеницы. Урожаи и же, в пересчете на калории, выше раза в четыре.

(обратно)

68

Производство картофеля на огородах в годы войны увеличилось в 5 раз, до 120 млн. тонн. В основном не за счет колхозов — просто были засеяны все свободные площади в городах и окрестностях.

(обратно)

69

Страхи позаимствованы из спецсводки СПО ОГПУ о политнастроениях работников учреждений по данным на 30 июня 1932.

(обратно)

70

Рост курса фунта стерлингов в 1931-32 годах — полная чепуха. Наоборот, в сентябре 1931 года фунт был обесценен до 69,3 % от прежнего золотого содержания, курс к доллару составил 1930 — 4,8 долларов за фунт; 1931 — 4,5; 1932 — 3,5.

(обратно)

71

Данное мнение чрезвычайно популярно в мире начала 30-х годов (был даже подан соответствующий в Лиге наций), однако в реальности добыча золота до сих пор только нарастает.

(обратно)

72

Данная формула с подачи Литвинова в 20-30-х годах приобрела широкое хождение в руководстве СССР.

(обратно)

73

На парламентский выборах 1930 года в Германии лидерами стали СДПГ-24,5 % (розовые), НСДАП-18,3 % (коричневые), КПГ-13,1 % (красные).

(обратно)

74

Серый дом — Коминтерн.

(обратно)

75

В конце 20-х гг. кокаин стал слишком дорог для потребителей из СССР, поэтому советские наркоманы начали употреблять отечественную анашу. В начале 30-х гг. этот наркотик стал самым распространенным в СССР.

(обратно)

76

А.Б. Залкинд — советский врач, психиатр, психолог, психоаналитик и педолог. Считал необходимой «марксизацию» психологии, биологии и медицины, а также абсолютизировал политико-социологический подход к частным наукам.

(обратно)

77

Старое название брюшного тифа.

(обратно)

78

Пилот-паритель — квалификационное звание, для которого нужно продержаться в воздухе не менее трех минут без потери высоты. Пилот-планерист — уровень попроще, достаточно провести полет не менее чем в 30 секунд.

(обратно)

79

В СССР первая «мертвая петля» была выполнена 28 ноября 1930 года В.А. Степанченком на планере «Красная Звезда» (СК-3).

(обратно)

80

В ходе XI Ренских состязаний в 1930 г. известный австрийский планерист Кронфельд установил на планере «Австрия» (конструкции Киннера) новый мировой рекорд дальности полета — 161 км.

(обратно)

81

По некоторым источникам, в СССР с 1930 по 1940 годы шли разработки управляемых по радио торпед-планеров. Этим занимался инженер Василий Никитин, но далее прототипов процесс не пошел.

(обратно)

82

ГГ не учитывает очевидное развитие радиоуправляемого планера до планирующей авиабомбы. Немецкая радиоуправляемая планирующая авиабомба Henschel Hs 293 допускала сброс в 8 км. от цели. В разработке с 1938, применялась с 1943 года., на ее счету десятки потопленных кораблей. Дальнейшее развитие, американская ASM-N-2 «Бэт», применялась с 1944 года, наведение через РЛС. Дальность полета до цели 32–37 километров.

(обратно)

83

Холодильник на фреоне изобретен в 1928 году, с 1930 года — в серии. Изобретатель прославился, в 1933 его портрет попал на обложку «Таймс».

(обратно)

84

Для неприцельных ударов по Лондону ракета «Фау-1» оказалась значительно (как бы не на порядок) выгоднее обычных самолетов-бомбардировщиков (в отличии от дорогой «Фау-2»)

(обратно)

85

Первый советский автопилот АВП-2 был изготовлен группой Коренева (проект «Дедал») в 1932 году. Он имел два свободных гироскопа, курсовой и продольно-поперечный.

(обратно)

86

В начале 30-ых годов в СССР был открыт секретный проект «Дедал» по радиоуправлению тяжелым бомбардировщиком ТБ-1. В 1938 прошли первые относительно удачные испытания (взлет, полет по маршруту, посадка). Единственная боевая миссия в 1941 году закончилась предсказуемым провалом.

(обратно)

87

Тонна — далеко не предел. Messerschmitt Me.321 времен ВМВ брал на борт 20 тонн груза (произведено более 200 экземпляров). Но больше всего десантных планеров в ходе ВМВ построили в США — 14 000 Waco CG-4A (грузоподъемность около 2 тонн).

(обратно)

88

Работы Цандера и Глушко по моторам «ОРМ» в ГДЛ до лета 1931 года мало кому были известны.

(обратно)

89

В 1929 году Ю.В. Кондратюк издал книгу с расчетом оптимальной траектории полёта к Луне. Материал был использован NASA в лунной программе «Аполлон», а сама траектория была впоследствии названа «трассой Кондратюка».

(обратно)

90

Данная схема представлялась не слишком очевидной, и первоначально разработчиками программы «Аполлон» категорически отвергалась. Принята она была только в 1963 году, во многом благодаря усилиям инженера NASA Джона Хуболта.

(обратно)

91

В реальной истории В. Бенешевич, почётный доктор права Афинского национального университета, член-корреспондент Страсбургской, Баварской и Прусской академий наук, был арестован в 1928 году, его жена и брат — в 1931. Плоды многолетней работы уничтожены. Все члены семьи (включай обоих сыновей) расстреляны в 1938 году.

(обратно)

92

Элеватор «Мастодонт» (вместимость 13 000 тонн зерна) простоял до 90-х годов, пока не сгорел. Его конструктор, Ю.В. Кондратюк, в реальной истории был арестован 30 июля 1930, освобожден в 1932. Учавствовать совместно с Королевым в работе ГИРД он отказался — боялся внимания особистов из-за своего белогвардейского прошлого (реальное имя — Александр Игнатьевич Шаргей).

(обратно)

93

Первое применение ракет Конгрива произошло в 1805 году под Булонью, но несмотря на отдельные удачи в ходе наполеоновских войн, эффективность оказалась крайне низкой.

(обратно)

94

Разработана компанией «Сименс» для Кайзерлихмарине в 1914–1918 годах. Изготовлено около 100 штук, применить их в бою просто не успели.

(обратно)

95

Много позже, уже после ВМВ, адмирал Флетчер говорил: «Ни один корабль, маневрирующий в открытом море, не был потоплен горизонтальным бомбардировщиком».

(обратно)

96

В реальной истории Н.Н. Поликарпов 18 марта 1931 года был приговорен коллегией ОГПУ к 10 годам лагерей (ст. 58-6, 58-7, 58–11). Впрочем, после успешного показа новой техники КБ, этот срок стали считать «условным».

(обратно)

97

Воспоминания семьи С. Королева показывают очень хорошее «внтурисемейное» понимание советских реалий 30-х годов.

(обратно)

98

Реактивные снаряды РС-82 и РС-132 разработаны в СССР в период с 1929 по 1937 г.

(обратно)

99

Впервые о существовании планов строительства линкоров для Советского ВМФ И.В. Сталин упомянул на СНК СССР 11 июля 1931 года. И то, в весьма осторожной форме «Начать постройку большого флота надо с малых кораблей…»

(обратно)

100

Первый в истории немецкий ПТУР X-7 «Роткэпхен» был разработан и опробован в 1943-45 годах. Однако фундаментальные исследования по этому направлению велись в BMW-Raketenabteilung с начала 30-х годов — в основном, для противокорабельных вариантов (первым кораблем, потопленным немецкой управляемой бомбой Fritz-X в 1943 году, был итальянский линкор «Рома»).

(обратно)

101

Первый электронный телевизор был продемонстрирован Зворыкиным в 1932 году, серийный образец Telefunken FE-II поступил в продажу в Германии, в 1934 году.

(обратно)

102

12-цилиндровый двигатель АМ-34 мощностью 750 л.с. в производстве с 1932 по 1939.

(обратно)

103

Один из прообразов Советского сверхтяжелого танка Т-35, который, кстати, к 1931 году уже находится в конструкторской разработке.

(обратно)

104

Советские «ракетные» танки в разработке с конца 20-х годов. В 1931 году успешно испытан 250-ти килограммовый реактивный снаряд (танковая торпеда) с дальностью полета до 1800 метров. В октябре 1933 г. выдано задание на танк РБТ-5, вооруженный двумя 250-кг ракетами. Проект закрыт в 1935 году как бесперспективный.

(обратно)

105

Масса ВВ в кумулятивном снаряде трехдуюймовки меньше пятисот грамм. Масса ВВ «Малютки» — 2,6 килограмма, бронепробиваемость — 400 мм.

(обратно)

106

На предшественнике «Малютки», ПТУРе «Шмель», было установлено в общей сложности целых 6 рулевых машинок.

(обратно)

107

Открыл кумулятивный эффект в 1883 году австриец М. Фёрстер. Исследовал и подробно описал немец Е. Нейман в 1914 году. В СССР в 1925–1926 годах М.Я. Сухаревский пытался использовать эффект в горных и строительных работах. Первые слухи о применении Германией бронепрожигающих снарядов появились в 1937 году, во время войны в Испании. В СССР производство налажено в 1942, по захваченным в 1941 году образцам.

(обратно)

108

Принято считать, что слово «Джойстик» появилось вместе с компьютерами. Но это не так. Joystick применительно к качающейся ручке управления встречается уже у первых авиаторов, с 1910 года. Таким образом, термин С.П. Королева совсем не удивит.

(обратно)

109

Нитрат серебра используется в медицине в виде ляписного карандаша (из сплава нитрата серебра и нитрата кальция) для прижигания и стерилизации ран

(обратно)

110

М.Е. Кольцов пытался еще в 1930 году организовать около станции Братовщина АО «Зеленый город», предполагалось строительство сети санаториев на 130 тысяч человек (архитектор Н. Ладовский). В реальной истории — законсервировано весной 1931 года, фактически из-за недостатка денег. Остался только скромный дачный поселок.

(обратно)

111

Храм Апостола Иоанна Богослова под Вязом. Закрыт в 1925 году, работал как музей Москвы с 1934 по 2011 год.

(обратно)

112

Часто используемые в автомобилях 20–30 годов раскладные (и неудобные) сидения.

(обратно)

113

Интересно, что это не совсем шутка: по версии литературоведа А. Баркова «Мастер и Маргарита» — роман о М. Горьком и его гражданской жене М. Андреевой. Воланд в этой (надо сказать не самой популярной) трактовке — Ленин.

(обратно)

114

В реальной истории в 1931 году была опубликованы только главы-рассказы «Гапа Гужва» и «Колывушка». Остальные черновики хода романа не имели, позже изъяты при аресте и уничтожены

(обратно)

115

Мура — Мария Игнатьевна Закревская-Бенкендорф-Будберг, фактическая жена М.Горького с 1920 по 1933 год. В реальной истории приехала в СССР в первый раз только на похороны Горького в в 1936 году (арестована ЧК в 1918 году как любовница Локкарта, освобождена по ходатайству Горького, бежала за границу по льду Финского залива).

(обратно)

116

По тем временам достаточно обычное дело. Например, в музее Бессоновской больницы с 1927 и до 1988 года выставлялась заспиртованная голова преступника Алексея Альшина по кличке «Але».

(обратно)

117

Сделать второй этаж в храме вполне реально, собственно, так и было в реальном Музее Москвы.

(обратно)

118

Закрытая школа или пансион для девушек, ориентированный на преподавание традиций высшего класса в качестве подготовки к вступлению в общество (фактически — для удачного брака).

(обратно)

119

Графиня Дарья Богарнэ (1870–1937), дочь князя Романовского, герцога Лейхтенбергского. Правнучка Николая I, праправнучка императрицы Жозефины Бонапарт и М. И. Кутузова. Протеже А.М. Горького. В 30-х годах муж Дарьи Богарне заведует иностранным отделом Государственной Публичной библиотеки.

(обратно)

120

В.Я. Зазубрин родился в 1895-ом, в 1928 исключен из ВКП(б), работал в редакции журнала «Колхозник». В 1937 арестован и расстрелян вместе с женой. Интересные факты: 1. По написанной им в 1923 году (но не опубликованной) повести «Щепка» в 1992 снят фильм «Чекист». 2. В 1932 году на встрече писателей с членами правительства, на квартире Горького, сравнил Муссолини со Сталиным (в качестве неудачного комплимента последнему).

(обратно)

121

К примеру, в дни оккупации Корфу, осенью 1923, одна лишь московская пресса высказалась благожелательно к Италии. В 1927-ом наоборот, уже Муссолини молчанием поддерживал СССР в «деле Раковского».

(обратно)

122

Течение действительно прогрессивно — в настоящее время теория корпоративизма стала составной частью идеологии христианской демократии.

(обратно)

123

Джон Гемпден (1595 — 1643) — английский политик, парламентарий, активно участвовавший в оспаривании права короля Карла I на абсолютную власть, что стало прелюдией к Английской революции.

(обратно)

124

После прихода к власти Муссолини объявил фашистов «либералами в классическом смысле этого слова». И это были не пустые слова — только в первую половину 1923 года в Италии были открыты 595 новых акционерных обществ. Общее увеличение акционерного капитала составило 1,25 миллиарда лир.

(обратно)

125

Из письма М.А. Булгакова: «Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных — было 3, враждебно-ругательных — 298».

(обратно)

126

ГГ преувеличивает. Топ советских писателей 20-х годов на одном из популярных сайтов выглядит так: Ильф и Петров, Грин, Пастернак, Булгаков.

(обратно)

127

Прочнее всего имя Любови Евгеньевны связано с замыслом и рождением пьесы «Бег»: её живые рассказы об эмиграции и эмигрантах, о Константинополе и Париже послужили источником вдохновения для писателя при создании пьесы.

(обратно)

128

Знание пьесы «Бег» выглядит очень странно, но чудом не является — к постановке и публикации отказано (впервые на сцене в 1957 году), но читали ее, все же, многие.

(обратно)

129

Имеется в виду драматург Александр Афиногенов, один из руководителей РАПП. В 1931 Афиногенов снимался в кино «Гайль Москау» о солидарности советских моряков и зарубежных рабочих. В 1932 году действительно получил баснословный гонорар — 171 тысячу рублей (при зарплате рабочего около 100–200 рублей).

(обратно)

130

Российская ассоциация пролетарских писателей. Знаменита прежде всего нападками на литераторов, не соответствовавших, с точки зрения рапповцев, критериям настоящего советского писателя.

(обратно)

131

Насильно мил не будешь, молодые люди.

(обратно)

132

Почему нет, черт побери?

(обратно)

133

В реальной истории имело место секретное постановление СНК СССР от 17 октября 1932 года, которое разрешило взимать сборы в иностранной валюте. Такие эмигранты могли оформлять паспорта «в облегченном порядке». Сбор определялся в 1000 рублей (около 500 долларов).

(обратно)

134

В реальной истории до конца 1930 года (а в данном мире — значительно дольше) аппарат НКВД размещался в комплексе домов бывшего Северного страхового общества, который, действительно, имеет два купола (в части, выходящей на Ильинку).

(обратно)

135

В реальной истории (но не в данном мире) 15 декабря 1930 г. ЦИК и СНК приняли секретное постановление «О руководстве органами ОГПУ деятельностью милиции и уголовного розыска», на основе которого ОГПУ, фактически, получило полный контроль над НКВД.

(обратно)

136

Бильдлиния Москва-Ленинград запущена в 1929. Москва-Свердловск — в 1936.

(обратно)

137

ГГ немного ошибается, к концу 1931 заработает телефонная связь до 14-ти райцентров Свердловской области. Однако понятно, занимать линии ради незначительного вопроса никто не станет.

(обратно)

138

Данная версия очень близка к реальной истории. Когда в начале 1933 г. выяснилось, что оформление выездных дел на местах (из-за противодействия отделов ОГПУ) затягивается, последовал строгий циркуляр из ИНО ОГПУ, дела на лиц, эмигрирующих за валюту, рассматривать в течение 15 дней, а все письменные запросы центра исполнять в течение 48 часов.

(обратно)

139

К концу 30-х вопросы выезда из СССР действительно решались на уровне обкомов ВКП(б).

(обратно)

140

В реальном 1931 г. процент «рабочих от станка» в пансионах составлял лишь 17–23 %, а среди амбулаторных больных рабочих — всего 13–15 %.

(обратно)

141

Сотрудничество с Италией развивалось успешно и в реальной истории — в 1930 году — кредитное соглашение на экспорт в СССР товаров на 200 млн. лир, в 1931 году — на 350 млн. лир.

(обратно)

142

Формально выдавались созданной Яльмаром Шахтом компанией MEFO, реально — выпускались Рейхсбанком с целью скрытого финансирования вооружений в ситуации отсутствия реальных финансовых резервов.

(обратно)

143

Усадьба графа Мусина-Пушкина в Валуево, дома отдыха Моссовета на 75 человек открыт в 1920 году. Сейчас — «Клинический санаторий „Валуево“».

(обратно)

144

Терренкур — метод санаторно-курортного лечения, предусматривающий дозированные прогулки. В домах отдыха 30-х годов — весьма популярный термин.

(обратно)

145

В реальной истории данное изобретение сделано в 1934 году американцем П. Норманом. Можно сказать, что в области производства трансформаторов это единственное значительное открытие всего 20-го века.

(обратно)

146

В литературе, особенно русскоязычной, это устройство часто путают с ртутным выпрямителем (изобретен в 1901 году Питером Купером). На самом деле игнитрон, по сути — продвинутая версия ртутного выпрямителя с поджигающим электродом из карбида бора — изобретен только в 1933 году Джозефом Слепианом.

(обратно)

147

Подобная система эффективно работает в США до сих пор, существенная часть сделок (в том числе между юридическими лицами) проводится именно так, черед почту, и заполненные бумажные чеки.

(обратно)

148

В реальной истории это произошло несколько позже, в 1933 году, и к доступности валюты для советских людей не имело никакого отношения.

(обратно)

149

Wertheim — крупный торговый центр в Берлине. Описывался во второй части романа.

(обратно)

150

В реальной истории (не но этом мире) в конце 1930 года «Добролёт» был упразднён, на его базе создано Главное управление Гражданского воздушного флота (ГУ ГВФ), позднее Аэрофлот.

(обратно)

151

Первый московский аэродром с 1910 года был расположен на территории Ходынского поля.

(обратно)

152

Новый аэровокзал площадью 4 тысячи кв. м. (один из самых больших в мире) был открыт 6 ноября 1931 года.

(обратно)

153

Пехлеви, он же Бендер-Энзели, иранский город и порт на южном берегу Каспийского моря. До 1921 года и с 1941 по 1945 — место базирования советской Каспийской флотилии.

(обратно)

154

Цитаты из реальной инструкции для пассажиров.

(обратно)

155

19 декабря 1919 года Харьков был объявлен столицей УСР (позже УССР), и оставался ею на протяжении 15-ти лет. Только в июне 34-ого бразды правления были переданы Киеву.

(обратно)

156

В реальной истории так обшивать салоны самолетов К-5 стали только после 1932 года.

(обратно)

157

На первых серийных экземплярах ресурс двигателя М-15 составлял всего несколько десятков часов. Проблемы с качеством были решены только в 1932 году.

(обратно)

158

Пересадка пассажиров на поезд в то время было очень распространенной практикой (в основе истории про Тихорецк лежит письмо Дмитрия Шостаковича).

(обратно)

159

Угроза далеко не иллюзорна. Академик Лебедев, создатель искусственного каучука, после поездки в жестком вагоне схватил сыпной тиф и умер в 1934 году.

(обратно)

160

Популярная цитата из «Облака в штанах» В. Маяковского.

(обратно)

161

НоворЭС была введена в эксплуатацию в 1930 году, но доделки и достройки продолжались не один год.

(обратно)

162

На Северном Кавказе коллективизация должна была быть завершена осенью 1930 года, в крайнем случае, весной 1931. В истории Нового мира — коллективизация (в ее сплошной форме) не произошла.

(обратно)

163

Очень прочная и легкая хлопчатобумажная ткань. Изготавливается из тонких, вычесанных (а не скрученных) волокон с применением склеивающего состава.

(обратно)

164

Чрезвычайно популярное в 20–30 годах приветствие «Рот фронт».

(обратно)

165

Момент изобретения параплана установить сложно, он появлялся постепенно, как мутация глайдирующего парашюта. Появление «прото-» парапланов можно смело отнести к 40-м годам.

(обратно)

166

Поселок Прохладный. В реальной истории не переименовывался.

(обратно)

167

Восстания на северном Кавказе в конце двадцатых — начале тридцатых шли фактически непрерывно. Крупные силы РККА при поддержке артиллерии подавляли сопротивление в Чечне, Дагестане и русских надтеречных районах в 1929 году, в 1930 году в 1932 году…

(обратно)

168

С 1929 года (и до 1941 года) село Гудермес переименовано в рабочий поселок имени Калинина.

(обратно)

169

Расхожая фраза англо-французского писателя Хилэра Беллока (опубликована в 1898 году)

(обратно)

170

Лауданум (Laudanum) — опийная настойка на спирту. В СССР была снята с производства только в 1952 году.

(обратно)

171

Ничего хитрого во французском шве (french seam) нет — это весьма распространенный в быту «двойной бельевой шов». Ранее, из-за сложности обметки, (отсу