КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397682 томов
Объем библиотеки - 518 Гб.
Всего авторов - 168472
Пользователей - 90424

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Mef про Коваленко: Росс Крейзи. Падальщик (Космическая фантастика)

70 летний старик, с лексиконом в 1000 слов, а ведь инженер оружейник, думает как прыщавое 12 летнее чмо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Алексеев: Воскресное утро. Книга вторая (СИ) (Альтернативная история)

как вариант альтернативки - реплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Гарднер: Обман и чудачества под видом науки (История)

Это точно перевод?... И это точно русский?

Не так уже много книг о современной лженауке. Только две попытки полезных обобщений нашёл.

Многое было найдено кривыми путями, выяснением мутноуказанного, интуицией.

Нынче того нет. Арена науки церкви не подчиняется.

Видать, упрямее всего наука себя проявила в опровержении метеоритики.


"Это вот не рыба... не заливная рыба... это стрихнин какой-то!" (с)

Читать такой текст - невозможно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Ковальчук: Наследие (Боевая фантастика)

довольно интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

одна из лучших серий. жаль неокончена...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Вотъ Вамъ молотъ (fb2)

- Вотъ Вамъ молотъ (а.с. Серпомъ по недостаткамъ-2) 2.58 Мб, 740с. (скачать fb2) - Алиса Климова (Луиза-Франсуаза де Ла Бом Ле Блан)

Настройки текста:



Алиса Климова Вотъ Вамъ молотъ

Глава 1

Самостоятельный мужик Дмитрий Гаврилов неторопливо ехал по степи в родную слободу. Мысли его были печальны как трусца его более чем пожилого мерина. Чтобы уездный землемер Федулкин прирезал к участку три десятины никому не нужного сухого оврага, пришлось этому живоглоту пять рублей отдать. А пятерки — они в поле не растут!

В слободе об этом, конечно, никому рассказывать не стоит: овраг-то был прирезан хоть и из казенных земель, но всяко завистники найдутся. Нажалуются в волостное правление — и земличку-то и отберут. А если удастся года три деяние сие в тайне сохранить, то после уплаты второго поземельного налога земелька в собственности и навовсе останется. Не ахти какая земелька — а своя.

Федулкин же, гад, ехал впереди и распевал песни: радовался, что обобрал честного хрестьянина. Чтоб тебя, гад, громом стукнуло! Только откуда гром-то зимой?

Грома не было, но впереди, за холмом, куда только что скрылся Федулкинский возок, что-то полыхнуло — и до Дмитрия донесся вопль супостата: "Изыди, сатана!". Затем хлопнул хлыст, и удаляющийся визг землемера намекнул самостоятельному мужику, что за холмом что-то интересное случилось. Например, волк на Федулкина напал… А если и взаправду волк, то было бы неплохо его забить и шкуру забрать: линяют волки позже, шкура пока еще теплая, зимняя. И ее можно будет продать. Если волк большой, то рубля за три. А если белый волк… Белых волков в округе никто никогда не видел, но все с младенчества знали, что шкура такого защищает от сглазу, порчи и прочих напастей, а потому стоит очень дорого. Может даже пять рублей.

С этими мечтами Дмитрий завернул за холм — но волка не было. Вместо волка на снегу лежал странный человек, а перед ним чернела голая земля — как будто кто-то огнем полоснул. Точно, вон и трава еще дымится…

"Не иначе, как услышал Господь просьбу мою" — подумал самостоятельный мужик, — "хотя, ведь я же зла пожелал… а вдруг ее нечистый услышал и исполнил?". Но ведь все знают — с нечистым нужно сперва поговорить, душу запродать — тогда он желания и исполняет. Да и человек на Федулкина никак не походил. У человека, вон, лопата хорошая — а у землемера только мерная сажень с собой была. Лопату, конечно, прибрать надо, а человек — ну что человек, он же, по всему видать, помер.

Дмитрий Гаврилов соскочил с саней, взял — на всякий случай — в руку топорик, и с опаской направился к усопшему. Неожиданно мертвяк шевельнулся, поднял голову — и хрипло, но очень отчетливо, обратился в крестьянину по имени. Дмитрий от испуга, выронив топор, упал на колени и, судорожно крестясь, стал молиться…


Очнулся я от боли. Ощущения были такими, как будто на меня плеснули кипятком — причем на всего сразу. Только вот половина физиономии не так горела. Вдали кто-то кричал — наверное, молнии испугался — я же целиком сосредоточился на внутренних ощущениях. Понятно, когда тебя в кипяток макают, трудно сосредоточиться на чем-то ином. Сообразив, что половина морды не так болит просто потомку, что она лежит на снегу, я повернулся, чтобы в него легла и вторая половина. И одновременно с попыткой повернуться открыл глаза.

Мог бы и не открывать: засветка была такая, что все вокруг казалось белым. И только метрах в десяти смутно виднелся знакомый силуэт. Вроде как знакомый… Морде в снегу немного полегчало, и я попытался встать — но из этого ничего не получилось. Вдобавок я почувствовал нарастающую боль в спине — точнее, в самой нижней ее части. Поняв, что самому встать не получится, я заорал что было сил:

— Василич, мать твою так! Помоги же встать! А лучше — вези меня домой, что-то мне совсем хреново…

Заорать-то я заорал, но сил, как оказалось, у меня было маловато. Сознания я вроде бы не потерял, и даже чувствовал, как меня — очень неаккуратно — куда-то кладут, потом все закачалось и поплыло. Но я уже успокоился: сейчас привезут в больничку, добрый эскулап накапает в глаза и сделает укол в… совсем не глаза. И все будет хорошо. Потому что хуже быть уже не может.

В следующий раз я очнулся — или проснулся — уже в другом месте. И, судя по некоторым ощущениям, спустя довольно долгое время. Почему-то пахло кирпичами — красными, свежими — только что из печки. И было очень жарко. Болело у меня всё, но "некоторые ощущения" были столь сильными, что мне пришлось встать — после чего я попытался найти выход из того помещения, где находился. Попытался — потому что видно все было как сквозь очень плотный туман — или как сквозь белый полиэтиленовый пакет: два светлых пятна и что-то темное и коричневое вокруг.

Тактильные ощущения (я медленно передвигался, вытянув вперед руку и пытаясь что-то нащупать) подсказали, что одно из светлых пятен — окно, после чего я, двигаясь вдоль стены в более светлую сторону, вскоре нащупал и дверь. Странную дверь, сколоченную… из горбыля что ли? Ручку нащупать не удалось, но пальцы зацепили какую-то ременную петлю — и дверь открылась, внутрь. Что было за дверью мне увидеть не удалось. Точнее, не удалось разглядеть: все заливал ровный белый свет. Сделав шаг вперед, я понял, что это был не просто свет, а снег: почему-то я был разут и босые ноги снег распознали однозначно.

Я попытался позвать кого-нибудь, но на мой тихий оклик "й, люди, есть тут кто-нибудь" никто не отозвался, и мне пришлось поставить отметку прямо на снегу рядом с дверью: отойти от нее я просто побоялся, так как сам дом при моем странном зрении стал таять в белом мареве лишь только я сделал первую пару шагов от него.

Вернувшись в дом — причем я почти не промахнулся с дверью — я направился к тому месту, где лежал раньше: ноги меня все же держали с трудом. И с болью — после того, как сильнейший стимул действовать перестал, боль в моих ощущениях стала преобладающим раздражителем. "Раздражителем" — это просто слово такое, потому что ощущения были такие, как будто с меня целиком содрали кожу. Мелкой шкуркой, включая даже на… в общем, всю кожу. Медленно передвигаясь в "заданном направлении" — ориентировался я по положению двух окошек — я вдруг нащупал ногой что-то очень знакомое. Опять "нащупал" — это слово такое: несмотря на то, что шагал я очень медленно, мизинцем зацепил громыхнувшую коробку весьма и весьма. Вот правда грохот был очень знакомым — так гремел чемоданчик с инструментами, который я засунул в свой рюкзачок.

Это было уже хорошо: в рюкзачке, который я нащупал, точнее, в кармане рюкзачка у меня лежала "полевая аптечка". Куча разных таблеток, которые заботливо обеспечивала мамина подруга-медсестра и кое-что еще, что столь же заботливо запихивал в аптечку Василич. Когда приходится часто чинить машину, иногда нарываешься на горячие части мотора или выхлопной трубы — и тогда (если ожигаемую часть тела успел отдернуть вовремя) эта английская мазь становится очень полезна. Она, конечно, вовсе не от ожогов — но покраснение на коже проходит меньше чем за полдня, а боль уходит вообще через полчаса. Тюбик я нащупал и, раздевшись, начал аккуратно мазать горящее тело.

Вообще эта мазь продается в любой аптеке, только в большинстве — польского изготовления. Василич, пользуя мазь уже лет пятнадцать как, покупал только "оригинал", иногда переплачивая чуть ли не в пятеро. Потому что, "мазь гормональная, а поляки гормон крадут и эффект гораздо слабее". Не знаю, не пробовал — я Василичу в этом доверял потому что жглись мы очень часто. А сейчас эффект начал чувствоваться еще в процессе намазывания. Когда я снова оделся, ощущение ошкуренности всего тела уже почти прошли, и я, найдя лежанку, с удовольствием на нее плюхнулся и почти сразу уснул.

Проснулся я, услышав голоса: сразу несколько человек ввалились в комнату и о чем-то громко начали общаться. О чем — я не понял: мне все еще снился сон, в котором спиной я прислонился к горячей железной трубе и почему-то никак не мог отодвинуться. И разговаривающие люди поначалу показались мне персонажами этого сна. Вдруг я понял, что один, смутно знакомый мужской голос обращается теперь ко мне:

— Это вы Александр Волков?

— Да…

— Извините, не знаю по батюшке…

— Владимирович.

— Вы встать можете? А то тут чрезвычайно темно, я не могу вас посмотреть…

— Вы врач?

— Да, давайте-ка пройдемте сюда. Правда, сесть тут не на что… ну поставь ведро — обратился доктор к кому-то еще, после чего мягко посадил мена рядом с окном.

Попытался посадить: мена вдруг стало тошнить так сильно, что пришлось, оттолкнув доктора, выскочить на улицу — благо, я помнил, где тут дверь и как ее открыть. Упав на колени в снег, я попытался освободить желудок от того, что ему сильно не понравилось — но оказалось, что там ничего нет. Меня выворачивало буквально наизнанку, во рту появился вкус желчи… Когда на пару секунд меня отпустило, доктор приподнял меня и, сунув в руку какую-то кружку, приказал:

— Пейте, пейте всё!

Кружка была большая, и я почти успел выпить налитую в нее воду… После того, как меня вывернуло еще три раза, вдруг стало немного полегче и я смог кое-как подняться: стало очень холодно стоять на коленях в снегу. Доктор завел меня обратно в дом, усадил на какую-то деревянную подставку и начал осмотр.

— Давайте посмотрим, что тут у нас… эти пятна — они у вас раньше были?

— Доктор, я не могу сказать, я просто не вижу, о чем вы говорите. Все как в густом тумане, я только свет от тени различить могу — ответил я и вдруг понял, что сейчас "полиэтиленовый пакет" стал потоньше. По крайней мере у окна я уже различал стекло от подоконника.

— Так, откройте-ка, батенька, глаза пошире, повернитесь сюда… повернитесь к свету. Понятно… похоже, вы и глазки немного сожгли — но ничего страшного. Сейчас мы их промоем борной кислотой, и вам станет лучше. Эй, братец, у тебя чай спитой есть? То есть, кого я спрашиваю… у тебя чай в доме есть китайский? Понятно, тогда возьми вот двугривенный и бегом в лавку покупать. С собой я, к сожалению, борной кислоты особо не захватил, но вполне полезно будет и спитым чаем попромывать. А вы, — обратился доктор к кому-то еще — хоть у соседей каких самовар найдите, и по возможности чайник. На худой конец кружку…

Я не совсем понял, при чем тут борная кислота и чай, поэтому на всякий случай спросил:

— Доктор, а что случилось-то? Где я?

— Вы, молодой человек, в Пичугинской слободе, куда вас привез этот мальчик, как его, Дима. У него в доме — потому как мальчик сказал, что вы его сюда привезти и просили. А вас похоже молнией задело. Но, слава Господу, не насмерть. Однако все же обожгло вас: фельдшер привез платок, которым вас обтирал — так он весь как бы в золе, так кожа ваша обгорела. Но очень похоже, что обгорела меньше, чем я боялся — на вас, гляжу, красные пятна только местами.

— Спину жжет очень…

— Дайте-ка посмотреть… да, странно — на спине кожа выглядит немного обгоревшей, как летом от солнца, да еще полосами какими-то.

— Это я ее намазать не смог, вот и не зажила.

— А чем вы мазали? — очень заинтересованно спросил доктор.

— Мазью… не помню, куда я ее сунул. Там вазелин с какими-то гормонами…

— Гармонями? — в голосе прозвучало недоумение — вазелин? на нефтяной основе, что ли?

— Наверное, я точно не знаю — вроде бы вазелин из нефти делают, но уверен я не был.

— А вам не холодно сейчас?

— Нет, тепло — хотя я сидел перед доктором в одних штанах, согреться после купания в снегу я уже успел.

— Просто давайте помажем спину простоквашей. Я думаю, что она будет даже лучше, чем нефтяная мазь. Кстати, извините за вопрос: а университет Аделаиды в какой стране?

— В Австралии, а что?

— Еще раз извините… просто поинтересовался. Раньше про такой не слышал.

Когда я лег, глаза у меня закрылись сами. Сквозь дрему доносились разные голоса: доктор стал кому-то объяснять, что глаза надо мне промывать непременно спитым чаем, затем густой бас стал что-то говорить о предстоящей дороге — но, видимо очень уставший от боли организм после того, как боль ушла, срочно потребовал отдыха — и я уснул. Почему-то снилась мне злая тетка-врачиха из комедийного сериала, но ничего смешного не происходило, напротив — тетка пыталась меня, привязанного к операционному столу, утопить из чайника, заливая мне воду в нос. Я, как мог, уворачивался, в тетка добрым голосом приговаривала: потерпи, сынок, это будет совсем не больно. Затем тетка исчезла, откуда-то пришел огромный пушистый кот, лег рядом, обнял меня теплой мягкой лапой…

Утром я проснулся потому, что мне на лицо упала какая-то вонючая тряпка. Открыв глаза, увидел, что упала она из-за занавески, прикрывающей верхнюю половину стены надо мной. Откуда она упала, особо разбираться мне было некогда — но лишь выскочив на улицу, я понял что зрение у меня почти восстановилось. И это хорошо — иначе я бы не увидел свои стоящие под лавкой ботинки…

Под какой лавкой? Я осмотрелся. Дом, из которого я вышел, представлял собой так называемую "мазанку": облепленный глиной каркас. Причем каркас — торчащий на обвалившемся углу строения — был, похоже, из камыша. Разобрать было трудно: просто облепленные грязью прутья, но из таких же "прутьев" на доме было сделана и крыша, а камыша я в экспедициях нагляделся. Пару раз видел и мазанки: Федоровские знакомые на Исымбае строили на своих участках такие летние домики, и не по бедности — как правило там же стоял двух-, а то и трехэтажные особняки, а потому что в жару в мазанке прохладно. Но тут особняка видно не было, а неподалеку стояло еще несколько таких же "домиков из дерьма и палок" и две вполне деревенских избы, только очень небольших. Дальше в утренней дымке проступали еще дома, целая улица. Обычная деревенская улица из дальнего захолустья — но вот очень "неправильная". Больше всего меня смутило то, что никакими проводами тут и не пахло — интересно, зачем меня сюда привезли?

Только заходя обратно в дом, до меня дошло и кое-что другое: снег. Ведь приехали-то мы на полигон в самом конце апреля, и снегом вокруг уже и не пахло. Так что внутрь я зашел уже в состоянии глубокой растерянности.

Не успел я закрыть дверь (почему-то повешенной на больших лоскутах кожи, а не на петлях), как занавеска над лавкой отдернулась и из-за нее вылез парень, одетый в какие-то обноски. Увидев меня, он аккуратно спустился и спросил:

— Ну что, вашбродь, гляжу, на поправку пошли?

— Ты кто? И какой сегодня день?

— Так это, вторник нынче, а я — Дмитрий Васильевич, Гавриловы мы…

— А почему снег?

— Дык февраль на дворе, как же без снегу-то?

— Какой февраль?

— Дык, опять же, двадцать пятое число нынче. А вы что, вашбродь, запамятовали? Оно-то понятно, я бы, ежели в меня молнией стукнуло, небось и как звать меня, забыл бы. А видеть-то вы теперича видите? Вчерась-то, говорили, что и не видите ничего…

— Вижу, спасибо. Лучше, но насколько лучше — не пойму… это что — газета? — я протянул руку к торчащему из какой-то ямки в стене свертку.

— А это доктор вчерась с собой принес. И оставил. Ежели в другой раз не спросит, так берите, а так это докторова газета…

Стена оказалась не стеной, а большой печкой, но мне это было уже не очень интересно: я прочитал название газеты. Обычное такое название: "Царицынский вестник", вот только дата на ней была… двадцать третье февраля одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Дата объясняла все: и снег, и отсутствие проводов в деревне, и дома-мазанки. Не объясняла она только одно: почему меня это столь мало взволновало. Хотя волновало меня все же много чего еще, в первую очередь сильная боль в заднице. Да и ноги болели так, как это бывает, когда первый раз без подготовки пробежишь кросс на двадцать километров: в институте подобное зверство учинили на первом курсе на первом же занятии по физподготовке. Так что я молча завалился обратно на лавку и попытался расслабиться, чтобы унять боль.

Особо расслабиться не удалось — и вдруг до меня дошло, что в моей сумке, которая, как я помнил, сейчас лежала под лавкой, была полная аптечка. Сунув руку под лавку, я открыл карман и достал пакет с лекарствами. Так, что тут? Пенициллин, аспирин, ампициллин, тетрациклин, еще один аспирин… вот, что надо — ибупрофен. Дальше я копать не стал, а быстренько заглотив две таблетки, запихнул аптечку обратно. Время тут такое… лекарств-то никаких нет, а вдруг заболею?

Дима — то есть Дмитрий Васильевич предложил поесть, сказав что я уже "третий день не жрамши". Интересно, сколько же я проспал? Но есть хотелось сильно — и, прикончив предложенную парнем тарелку каши (весьма неполную), я вспомнил о лежащем в сумке гамбургере — но оказалось, что котлета в нем уже испортилась. Хорошо, что котлетный сок не просочился сквозь салатные листья, так что булка осталась очень даже съедобной — ее мы умяли вместе с чаем. Чай был без сахара, и вкус у него показался незнакомым, хотя в чем-то даже приятным. А котлету и салат я, под жалостливым взглядом Дмитрия, выкинул за дверь, непонятно почему предварительно вытащив оттуда три дольки помидора и положил из на обертку. Зачем и почему — я сообразить не успел: дверь открылась и какая-то смутно знакомая женщина попросила "вернуть самовар". Так как ближе к двери сидел я, то взяв этот самовар, я пошел за женщиной.

Но далеко не ушел: когда я вышел за дверь, к дому подкатили сани и из них вышел мужчина в пальто необычного фасона.

— Здравствуйте, Александр Владимирович — раздался голос, который хорошо запомнился мне со вчерашнего дня. И вроде не только со вчерашнего… где я его слышал раньше? — Как вы сегодня себя чувствуете? Я вижу, вам сильно лучше уже, а как со зрением?

— Спасибо, зрение уже нормальное. Я надеюсь, что нормальное, читаю я, по крайней мере, легко. А скажите, где мы с вами могли встречаться? Мне ваш голос очень знаком… — добавил я, и тут же понял полный идиотизм вопроса: ну где я мог встретиться с человеком, который наверное помер лет за сто до моего рождения?

— Затруднюсь ответить… по крайней мере вас я точно не узнаю. Возможно, вы брата моего старшего встречали? Говорят, что мы довольно похожи, хотя… Меня зовут Александр Александрович Ястребцев, работаю врачом в Городской больнице. А брат мой — тот по государственной службе пошел, в Самаре служит, в губернском управлении… что с вами?

Да ничего со мной! Подумаешь, присел человек на бревно, лежащее возле дома. А присел человек потому, что ножки ослабли: имя Ястребцева стало тем самым консервным ножом, который вскрыл банку забвения.

Я вспомнил.

Так, молния с трансформатора каким-то образом — каким-то загадочным "наследием" федоровского дьявольского девайса, снова закинула меня в то же самое место и в то же самое время. В место и время, где в попытках "все исправить" я все испортил. И теперь мне придется снова пройти прежним путем — только вот заранее зная, когда и кого мне придется хоронить. Не удивительно, что я "сел". Чудо что я самовар на себя не вылил…

А может, пойти и повеситься сразу? Хотя… в прошлый раз самовара не было. И доктора тоже. Значит, и все остальное может пойти иначе! Обязано пойти — ведь теперь я заранее буду знать, как делать неправильно — и сделаю правильно. И начинать надо с чего?

Надо выжить, а еще заработать много денег. А чтобы заработать много, нужно сначала заработать хоть что-то. Опять ждать три месяца, пока вырастут редиска с помидорами?

— Доктор, так случилось, что у меня при себе нет ни копейки денег. И у меня к вам будет огромная просьбы… — начал я и, увидев, что Ястребцев почти незаметно, но все же скривился, поспешил уточнить. — Нет, нет, речь идет всего о пятаке, да и то взаимообразно. Мне просто нужно отписать родственникам, в Петербург…

Глава 2

Александр Александрович Ястребцев, сидя в удобном возке, везшем его обратно в город, глубоко задумался. Во всем этом было много непонятного, а доктор, в силу молодого возраста, всё ещё любил разгадывать различные загадки, которые ставила перед ним жизнь.

Именно любовь к раскрытию тайн и сделала его врачом: о карьере доктора он мечтал с того самого момента, когда его — еще ученика первого класса гимназии, после гибели любимой собаки под телегой ломового извозчика поразили слова дворника, что если бы знать, что у собаки повредилось, то можно было бы и спасти.

Потом уже, в медицинском институте, он разобрался, что тогда Полкана спасти было невозможно. Но перед ним уже маячили новые загадки и студент Ястребцев закончил курс вторым во всем выпуске. Впрочем, всё рано ему, как обучавшемуся за казённый кошт, пришлось два года отработать полковым врачом. И если первые шесть месяцев — в течение которых молодой врач и семьей успел обзавестись — работать довелось в Москве, то остаток срока дослуживать пришлось во Владикавказе. По завершении службы доктор, обсудив вопрос с женой, устроился на работу в Царицын — Клавдия Ивановна была оттуда родом — и об этом не пожалел. Всего через два с небольшим года молодой доктор стал первым кандидатом на должность главного врача и заведующего городской больницы, так как прежний заведующий, Яков Валерианович Козицын уже подал прошение об отставке "в связи с преклонным возрастом и старческой немощью".

Насчёт "немощи" этот невысокий жизнерадостный толстяк явно преувеличил: по больнице (как, впрочем, и по городу) доктор Козицын перемещался чуть ли не бегом, а мужика, который начал было дергаться на вчерашней операции, легко успокоил одним ударом кулака. Правда, в результате операция немного затянулась, и передачу дел пришлось снова отложить.

И именно из-за этого ранним утром, когда на больничный двор буквально влетела почтовая тройка, в больнице оказались оба врача. Тройка прибыла из Пичугинской слободы, а вместо почтаря в ней оказались тамошний фельдшер и околоточный. Причем околоточный был за кучера, как самый опытный возчик в волосном правлении.

Приехавшие сообщили, что в слободу каким-то крестьянином был доставлен с полей очень важный человек, поражённый молнией. Живой — и волостные власти, считая пострадавшего весьма высокопоставленной персоной, срочно послали за доктором в город. Да, срочно — это следующим утром, но наверное решение было все же верным, поскольку на ночь доктор из города всяко не поедет.

Александр Александрович никогда пораженных молнией не видел — и уж точно не слышал, что после такого кто-то оставался жив. Однако — по словам фельдшера — больной и пострадал не сильно, хотя и странно: на платке, которым тот протер больного, были явные следы золы, а фельдшер утверждал, что ей было покрыто все тело, в том числе и под одеждой. И, хотя Ерзовка — там именовалась слобода для отличия от станицы — городской больницей не обслуживалась, Александр Александрович решил посмотреть странного пациента, тем более Яков Валерианович тут же вызвался за больными присмотреть. Ему тоже было интересно, но ехать лень…

В принципе — если не считать самого факта поражения молнией — случай был несложным и неопасным: сильное покраснение кожи (который сам больной довольно успешно подлечил каким-то вазелином), да красные глаза — но это, скорее всего, сосуды лопнули от близкого грома. Странно было то, что кожа "поджарилась" вся, и под одеждой тоже — одежда же почти не пострадала. Но это, наверное, ожог электричеством: всё же доктор не зря проучился в университете и про электрическую природу молний что-то знал. Само по себе "сгорание" необычным не было — каждое лето он мазал простоквашей десятки дачниц, обгоревших на солнце после смены городских платьев на деревенские сарафаны.

Но кое-что в этом было очень интересным. Жалко, что молодой человек не нашел, куда он сунул баночку с этой волшебной мазью. Как он ее назвал, гармонической? Если честно, то именно за мазью этой доктор во второй раз и поехал за двадцать вёрст. Ведь если научиться такую мазь самому выделывать, то уже в конце лета можно будет и свой домик присматривать. Кстати, интересно, каким образом юноша из столь благородной семьи, да еще из самой Австралии приехавший, оказался без одежды в степи? Впрочем, сие не столь важно, но помощь человеку благородному, да еще и в медицине вроде как сведущему, всяко оказать нужно максимальную. Сам доктор конечно разве что врачебную оказать может… но ведь в Царицыне-то он не единственный дворянин.

Еще раз обдумав эту мысль, Александр Александрович, уже стоя у двери в больницу, вдруг повернулся и быстро зашагал прочь. Козицын-то все равно никуда не уйдет…


Ястребцев в "той жизни" близким приятелем моим не был. Но все же работал в моей "системе", и о его характере и желаниях я знал довольно много. Вот и сейчас, выслушав мою просьбу, он усмехнулся, но уже вполне дружески ответил:

— Не волнуйтесь, это проблемы не составит. Я даже могу ссудить вам и более существенную сумму — ведь вы же не собираетесь здесь надолго оставаться? А может сразу в город поедемте? У меня, конечно, квартира невелика, но жильё я вам помогу найти и пока оплатить. И в чем поехать, найдется: я слышал, что одежды зимней у вас тоже нет, так захватил пальто. А к вам у меня встречная просьба будет: раз уж вы излечились, не отдадите ли мне вашу замечательную мазь? Я постараюсь такую же сделать, и ваш запас восстановлю, и прочим людям на пользу получится: каждое лето тут столько дачников на солнце обгорают.

Нет, дорогой Александр Александрович, пулемёт я вам не дам. Во-первых, гормонов нужных вы в мази не найдете: не тот уровень науки, если даже слово это докторам незнакомо. А во-вторых, зачем вам тюбик с мазью, которая будет — согласно дате изготовления — сделана больше чем через сто лет?

— Этого я, к сожалению, сделать не могу: сама мазь закончилась, а банку от нее хозяин мой забрал и даже вымыл — использует вместо стакана, потому как посуды в этом доме столовой не водится. Но я примерно состав и так знаю, и с удовольствием его вам поведаю — добавил я, видя, как лицо доктора начинает приобретать кислый вид. — Вазелин, камфара, ментол и эвкалиптовое масло. Пропорций я, правда, не знаю — но, думаю, вы и сами сообразите, сколько надо чтобы вреда не нанести. Добавлю, однако, что от ожогов она вряд ли помогает, но вот зуд и боль снимает просто великолепно.

Доктор слегка повеселел, но проговорил с сомнением:

— Эвкалиптовое масло? И где же его брать?

— У нас в Австралии деревья такие растут, и кусты — так масло из листьев добывают. Я слышал, что и в России в разных местах эвкалипты уже высаживают, а масло добывается экстрактацией прямо из листьев. Так что изыщете, где получить.

— Ну а как с моим предложением вместе в город поехать? Ведь раз вы письмо отправлять собрались, то из города быстрее дойдет. Если сейчас выедем, то точно успеете до четырёх его с почтамта отправить — и тогда оно нынче же уйдёт. А отсюда — дня на два, на три дольше идти будет. Знаете, в конце концов и у меня остановится можно, небольшая комнатка у нас свободна, а там вам будет всяко лучше, чем в этой… в этом саманном домишке. — И, видя мою нерешительность, однако истолковав ее по-своему, добавил: — А мальчику этому денег дать за приют — так вы дайте. Возьмите, это просто подарок будет — и он протянул мне трёшку. Я успел заметить, что в бумажнике, откуда эта трёшка появилась, больше денег не было…

— Пожалуй, я воспользуюсь вашим любезным предложением. Только попрошу минут пять подождать — я все же хочу этого парня поблагодарить не только рублём.

Доктор отправился в своему возку.

— Дима, — я подозвал его и, протянув докторскую денежку, постарался сделать самую доброжелательную физиономию. — Это тебе. Но это — только начало. Я вернусь к тебе скоро, скажем через неделю — и через год у тебя будет самый большой дом в слободе, и даже Зюзин будет называть тебя лишь Дмитрием Васильевичем. Но чтобы это получилось, надо сделать вот что. Вот эти картофелины есть ни в коем случае нельзя: это только для посадки. Сорт такой, какого ни у кого нет — с одного куста ведро картошки вырастает. Поэтому заверни картошку в мокрую мешковину и пусть лежит у тебя в доме, на полу. На окне семена помидоров лежат — пусть лежат, а когда высохнут — спрячь куда-нибудь. Только никому про это не рассказывай, договорились?

— Ладно, — Димка с опаской глядел на трешку в своей руке. — И картошку сохраню, и сказывать никому не буду. А купить-то что нужно?

— Что хочешь, то и покупай. Деньги-то твои теперь.

Возок резво мчался во люду Волги: упитанная лошадка рыси, в отличие от престарелого Димкиного мерина, не боялась. Пока мы добивались от Ерзовки до Волги, доктор был полностью поглощен управлением — и я углубился в размышления. Впрочем, мысль у меня была, по большому счету, одна, чернышёвская: "что делать?" И даже более широкая, чем у "классика": "Что делать, когда всё вокруг будет еще хуже"? Потому что "что делать" я в общем-то представлял — надо всё исправить. А вот насчет "всё вокруг будет гораздо хуже"…

"Вы, Александр Владимирович, должны меня простить — писал Сергей Игнатьевич в "прощальном письме", — что я не уверовал сразу. В дело ваше — уверовал, а вот в Вас — побоялся. Себя побоялся, не поверил, что достоин был прикоснуться. Крестьянам, что молились на вас, не поверил. Даже когда вы, из дому в Ерзовке не выходя, Лизавету Черкасову с того свету вытащили, не поверил, хотя множество весьма достойных людей тому свидетелями были. Совсем сомнения меня взяли, когда и из Аделаиды ответ пришел, что никто Вас там не ведает.

Но оказалось, что и в пределах Империи вас никогда и никто не видал до той минуты, что спустились Вы с небес в огненной колеснице. Убедиться в чем мне понадобилось три года — и лишь тогда я понял Замысел Божий, что посланы Вы нам не с рыбой, но с удочкой. И счастье, что Мария Иннокентьевна, сомнений в Вашей сущности не имеющая, не дала мне сильно исказить предначертания Ваши…"

Это письмо я столько раз перечитывал, что наизусть помнил. Да, Мышка не любила меня, а "приносила себя в жертву посланцу Божию". Купцы — из наших, отечественных — мне старались не пакостить потому как, оказывается, лик мой освящал своим присутствием четыре с лишним тысячи церквей — тех самых, через которые я бобы голодающим распределял. Рабочие, по нынешним меркам, считай что и не воровали, да торговцы выручку почти до копеечки в кассу складывали… Похоже, что кроме Сергея Игнатьевича в мою "божественную сущность" не верили лишь Камилла да государь наш Император (да и то последний — по незнанию, небось царю-то побоялись о таком казусе доложить). А Саша Антоневич своими намеками, похоже, лишь добивался моего прямого опровержения, что не дьявол я, а вовсе даже… кто? Архангел? Неважно… вот только сейчас со "святостью" у меня никак: разве посланец Господа будет пятачки у доктора стрелять?

Так что придется теперь все исправлять не в стране эльфов, а в жестокой Российской действительности. И на моей стороне теперь только два преимущества: я знаю, что надо делать и знаю, кто мне в этом поможет.

Знать — хорошо, а исправлять — чтобы "исправить" и привлечь "помогальников", нужны деньги. Много денег. Но чтобы снова раскрутиться с теми же гамбургерами и пончиками, потребуется с полгода. А вот если бы у меня нашлось пару тысяч, то все можно сделать гораздо быстрее и, главное, правильнее. Вот только где же они найдутся-то?

И вдруг я вспомнил одно забавное происшествие, случившееся в Царицыне году так во втором — или третьем, не помню уже точно. Какой-то проходимец устроил подобное шоу, рассказывая о якобы "своих путешествиях в дикую Персию" — и вынес из карманов местной "элиты" несколько сотен рубликов. Его, правда, разоблачили — но Персия-то близко, а Австралия очень далеко. К тому же у меня будет отнюдь не "прощальная гастроль"…

— Александр Александрович, ехать нам еще довольно долго. Вы не расскажите мне коротенько так, как люди в Царицыне живут? Я-то, честно говоря, даже как в Россию приехал — и то вспомнить не могу. Не хотелось бы выглядеть дикарем в приличном месте…

Ястребцев моей разговорчивостью воспользовался — благо мы уже выбрались на реку и за лошадью можно было пристально не следить. Поначалу он начал меня расспрашивать о том, как и почему я оказался в голой степи без одежды (и денег, конечно) — ну а я, поскольку "легенда" была вроде как отработана, поведал доброму доктору историю про коварных грабителей, прикинувшихся промышленниками со сломавшейся машиной. В рамках легенды — рассказал о "австралийской жизни". Немного: где жил, чем занимался. Затем разговор как-то незаметно свернул на работу самого доктора, и когда он поделился некоторыми проблемами, вдруг кое-что вспомнил:

— Вот вы говорите: инфекции, гной. А я ведь давно уже придумал очень хорошую мазь — гной вытягивает и микробов убивает. Одна часть простого березового дегтя, одна часть ксероформа и сорок частей касторового масла — ничего австралийского или вообще из-за границы.

— Деготь и ксероформ? — задумчиво протянул Ястребцев. — А ведь, наверное, будет работать. Я непременно попробую, сейчас у нас мужик лежит в больнице, так у него после операции как раз нагноение пошло. Спасибо, очень интересный совет.

— Попробуйте. А потом я вам посоветую мазь эту самому делать и за копеечку малую продавать. Озолотиться вы конечно не озолотитесь, а репутацию свою в городе поднимите изрядно.

— Так это же ваше, как я понял, изобретение, как можно? Или вы предлагаете мне в долю вступить?

— Александр Александрович, вот вы мне помогли безвозмездно совершенно. И я вам помогу, тем более, что вы врач, а я — инженер. Подумайте сами: если другие узнают, что состав придумал инженер, а не врач — кто им пользоваться будет? А так — и вам небесполезно будет, и людям польза — только я еще раз попрошу никому не рассказывать, что состав мази вы от меня узнали. Договорились?

Ястребцева я конечно не обожру — все же врач в городе рублём обижен не бывает. Но и лишних денег у Александра Александровича, насколько я помню, поначалу не было — так что вроде как и возмещу его затраты. При том, что к денежным вопросам он всегда относился — или будет относиться — весьма специфически и "возврат долга" в пять копеек воспримет как оскорбление. Насчет трех рублей — не знаю, но речь не об этом: по-хорошему, мне с ним уже сейчас подружиться не мешает.

Больше о медицине мы не говорили: я снова переключился на "австралийскую жизнь". Просто я опять вспомнил "персидское шоу", и теперь пытался незаметно натолкнуть доктора на нужную мне мысль…

В город мы прибыли часам к двум и сразу же поехали к доктору домой, где нас ждал обед. Ну а после обеда, получив от доктора бумагу и перо, я принялся писать письмо… " двоюродному деду"? Он вроде еще как жив…

"Дорогой Николай Владимирович, пишет Вам нежданный внучатый племянник Ваш, сын Владимира Волкова. С прискорбием вынужден сообщить, что его более на свете этом нет, равно как и матери моей Анны. Но обращаюсь я к вам с этой новостью письмом, а не лично, в силу крайне неприятных для меня обстоятельств: по дороге из Австралии, где вынужден был проживать Владимир, я подвергся ограблению и в силу этого продолжить путь свой не в состоянии.

Посему вынужден просить вас о небольшой услуге, которая, надеюсь, окажется для Вас вовсе не обременительной. Отец мой, проживая в Вашем доме, устроил в подоконнике своей комнаты тайник, отыскать который по словам его, невозможно. В тайнике, кроме нескольких детских еще мелочей, лежит две английских монеты в пять гиней — деньги невеликие, но они могут меня существенно выручить. Если вас не затруднит, прошу достать их и, обменяв на деньги уже российские, выслать мне их в Саратов на моё имя телеграфом. А чтобы открыть тайник, надлежит, по словам отца, потянуть на себя левую планку оконной обивки…"

Честно говоря, на то, что мне петербургские Волковы деньги пришлют, я не очень надеялся. Но вот то, что они теперь точно подтвердят мое "благородное происхождение", практически не сомневался: про тайник, насколько я помнил, даже в семье знали немногие — новенькие (в смысле — не потертые) гинеи у офицера, отправляющегося на войну практически с Англией, могли вызвать некоторое недоумение. Так что "владение тайной" было несомненным доказательством моего происхождения — а имея документ об этом я намеревался за деньгами обратиться в военное министерство. "Отец", как я уже успел узнать, все же имел Анну-три с мечами, дающую, кроме всего прочего, и пожизненную годовую пенсию в сто рублей. Если же считать, что "отец" умер в прошлом году, то за двадцать лет сумма выходила изрядная…

Впрочем, даже если получится все оформить, то времени на это уйдет тоже много. Ну а чтобы получить деньги побыстрее, мне будет нужно лишь подтверждение дворянского статуса, а остальное все сделает войсковой старшина с очень большими амбициями Михаил Федорович Мельников — и мне очень было нужно, чтобы Ястребцев меня ему представил. Впрочем, Александр Александрович тянуть с этим не стал, и уже в шесть мы отправились с визитом к нынешнему "мечтателю о должности уездного Предводителя".

Самым приятным стало то, что идею мои Мельникову изложил сам Ястребцев — то есть вроде я тут был и не причем. Сама же идея была неплоха. Обычно в Царицыне царила, извиняюсь за невольный каламбур, лишь неимоверная провинциальная скука и народ искренне радовался любому развлечению. Мероприятие состоялось в субботу, в здании уездного Съезда (в промежутках между собственно съездами служившее и зимним театром). Народу пришло даже больше, чем ожидалось по моим прогнозам, в зал даже пришлось вносить стулья. Пять сотен человек по одному рублю — это уже много, но рубль брался только с "женщин и детей до четырнадцати лет", прочие несли по трояку. Правда князь Чавчавадзе и барон Остен-Сакен Алексей Иосифович с супругой получили персональное — и совершенно бесплатное — приглашение. Мельников отнесся с пониманием к моей идее титулованных особ пригласить отдельно — дворянская иерархия была ему очень хорошо знакома. Мне же было важно "заманить" на встречу Илью — а кроме его жены, князя Чавчавадзе и барона других титулованных дворян в городе не было.

После того, как я почти три часа рассказывал со сцены о жизни в Австралии (вольное переложение "Крокодила Данди" и книжек Джеральда Даррела) и отвечал на самые разнообразные вопросы, присутствующих пригласили в буфет пообщаться со мной в менее "официальной" обстановке. Правда, на входе в буфетную стоял еще один "ящик для пожертвований в пользу пострадавшего от молнии", но многих из присутствующих это не смутило. Они, эти многие, были весьма состоятельными купцами, которым лишняя десятка явно жмет карман. Меньше десятки народ и не клал: Мельников очень быстро вник в мое предложение и первые три бумажки, каждая достоинством в четвертной, были положены им и его приятелями — ну а купцам было просто "невместно" класть сильно меньше. И, хотя "дополнительный взнос" сделали далеко не все присутствующие, сумма выглядела солидно. Именно "выглядела": я, в общем зная местный менталитет, попросил для таких целей использовать не традиционную "коробку с прорезью", а аквариум, и Мельников из какой-то лавки приводок стеклянный шар ведерного размера.

Пока я отвечал уже на "частные" вопросы, Михаил Федорович успел подвести баланс и шепнул мне, что за вычетом его двух с половиной сотен у меня теперь будет сильно больше двух тысяч рублей, скорее даже почти три. Неплохо…

Забавная страна Россия конца девятнадцатого века! Или это только провинция забавная? Неизвестно кто в странной одежде пускает шапку по кругу и в нее народ радостно кидает десятки и четвертные билеты. Причем еще и соревнуются в том, кто больше кинет. Моя идея с аквариумом сработала — в нем была лишь одна пятерка, да и ту, по словам Михаила Федоровича, кинула какая-то девочка — выпросив "личное пожертвование" у родителей.

Кстати, Мельников в этом деле своей корысти не извлекал, двести пятьдесят рублей были переданы в фонд дворянского Съезда — причем уже как "пожертвование" от моего имени (а фактически, это было "стандартной платой" за аренду зала). Но оставить Михаила Федоровича без благодарности было бы неправильным — и я, зная его будущие амбиции, намекнул, что от меня он получит всяческую в этом деле поддержку. А хотел он всего лишь занять место уездного Предводителя дворянства — и положение выглядело так, что желаемое место скоро освободится. Я же всего лишь сообщил, что намереваюсь — получив столь весомый намек от высших сил, как молния — остаться в уезде. И, соответственно, стать существенной силой на предстоящих вскорости (по мысли Мельникова) выборах: как-никак, дворянин из второй части Книги. Об этом мы очень подробно успели поговорить в последующее за благотворительным вечером воскресенье.

Столь долгие и обстоятельные беседы случились именно по причине воскресенья: все отдыхали. То есть рабочие, конечно, на заводах работали — кто же им бездельничать-то позволит? Но все "уважаемые люди" как раз бездельничали — и большинство, похоже, Мельникову люто завидовали: он с новым человеком общается, в им приходится со скуки дохнуть.

Но с Михаилом Федоровичем я все же провел не весь день в беседах. Потому что когда он узнал, что мне понадобится хорошая лошадь и то, что к ней цепляют, то внимательно расспросил о том, для каких целей мне скотинка понадобилась, и мы почти сразу же отправились эту лошадь покупать. Мельников все же был не только помощником Предводителя, но и казачьим подполковником — тем самым войсковым старшиной, которого я в свое время спутал с ротным завхозом. Сам держал выезд (да еще у него в поместье неподалеку от города была целая конюшня), в лошадях разбирался прекрасно — и порекомендовал мне купить неплохую, по его словам, коняшку у какого-то его знакомого. Коняшка оказалась странной: очень невысокая кобылка — чуть больше пони, с широкой, как у першерона, грудью. Вдобавок — соловая: светло-рыжая с белой гривой и белым хвостом.

Мельников сообщил, что это — помесь дончака с калмыцкой лошадью, сильная, как паровоз и выносливая как… как лошадь. Вот только некрасивая — потому-то хозяин и решил ее поменять. После того, как кобылу запрягли в повозку и прокатились по улице, я понял что она еще и довольно резвая, причем хозяин — тоже вышедший в отставку офицер — сообщил, что рысью с повозкой лошадка может держать скорость в двадцать верст в час минимум часа четыре. А до Ерзовки он по тракту за час доезжает…

Заодно с лошадью хозяин продал мне и повозку. Просто после того, как мы провели "ходовые испытания" лошади, я с любопытством спросил:

— А что это за повозка такая? Раньше я подобных не встречал. Не подскажете, где такую купить можно?

— Это — тильбери. Знаете что, а берите вы ее у меня! Тут ведь вот какое дело: экипаж сей — он сделал ударение на слове "экипаж" и посмотрел на меня с некоторой укоризной — делается под рост лошади, так что мне всяко пришлось бы колеса менять. Так я лучше новую тильбери и закажу, у нас в полку замечательный каретный мастер служит. А вы, как я понимаю, нынче лишними деньгами небогаты, так я ее вместе с Дианой за двести пятьдесят рублей отдам. Почитай, на треть дешевле, нежели новую заказывать — а эту я всего три года как делал.

— Василий Петрович, — вмешался в разговор Мельников, — я же сказал: это мой хороший друг, из Австралии самой приехал, а там понятий о торговле народ не имеет…

— Извините, привычка-с… двести рублей вас устроит? Михаил Федорович, ну ты сам посмотри: куда уж меньше-то запрашивать? Чай, не за подаянием вы пришли.

— Двести, Александр Владимирович, цена достойная, без запроса цена. Я вам прямо скажу: лошадь для ваших нужд лучше вы тут просто не найдете, а новую тильбери вы еще полгода ждать будете: верно Василий Петрович говорит, на заказ их только делают. Так что берите, не пожалеете…

Договорившись, что заберу транспортное средство в понедельник утром ("люди военные, как солнце встало — мы уже в поход готовы"), мы отобедали, а затем, вернувшись к Мельникову, продолжили наши разговоры.

— И что вы дальше делать намереваетесь? — Михаил Федорович к моему аргументу насчет "знака свыше" отнесся исключительно серьезно и в том, что я из уезда не исчезну, не сомневался.

— Прежде всего хочу обзавестись поместьем. Ведь дворянину из такого рода без поместья просто неприлично существовать. Кстати, я слышал, что тут есть надел казенный, между Мокрой Мечеткой и заводом французским. От тракта и до Волги — вот нельзя ли мне его под поместье и выкупить?

— Не знаю, но спрошу для вас в Земельной комиссии. Однако, скажу я вам, выбор будет не лучший: место это мне знакомо — и земля там для хозяйства почитай что и непригодна. А идет она как годная, по первой категории…

Вот те раз! Это что, Мельников больше не заведующий земельным отделом?

— А кто в этой комиссии заведывающий? Может, я сам спрошу, чтобы вас не утруждать?

— Никакого заведывающего в комиссии нет, там делопроизводитель и секретарь только, а комиссия собирается обычно каждый месяц для рассмотрения текущих дел. Неудобно, к лету уездная управа готовит предложения об учреждении постоянного земельного отдела — но пока только так. Да вы и волнуйтесь особо, нынче ведь уже новый месяц начался, во вторник, или в среду комиссия соберется. Я в ней тоже ведь состою — от казачьих станиц. Мне узнать труда не составит. Однако вы правы, если хозяйство в поместье налаживать, то уже надо все быстро и устроить — март на дворе…

— Я тоже так думаю. Поэтому наверное сначала в Ерзовке небольшой усадебный участок куплю, думаю, в селе с этим будет проще — да для начала мне не так и много надо.

— В Ерзовке, говорите… — Мельников на секунду задумался. — Такие вопросы вам надо в волости решать, я тут даже и помочь не могу. Впрочем, я, со своей стороны, просьбу вашу волостным властям поддержу. Отпишу им сейчас же.

Решение вопросов как быстротекущих (с лошадью), так и стратегических (с землей), хотя и случилось "внезапно" — ну, не ожидал я такого навара с импровизированного "ток-шоу" — но было не спонтанным. Проще говоря, я уже знал, что за чем мне нужно будет сделать, а раз деньги подвернулись, то и сделал. Но обдумывал я все это буквально с того самого момента, как Александр Александрович "вернул мне память". Обдумывал, пытаясь разобраться в том, что я "в прошлый раз" сделал не так и как было бы — раз уж выпала возможность — на этот раз не облажаться. Но для этого сначала нужно стать миллионером…

Глава 3

Гости, закончив осмотр дома, расселись по плетеным креслам в тени веранды и приготовились пить чай. Именно чай — для чего-нибудь покрепче время как бы неподходящим было. Жарко — причем больше не по погоде, а по одежде: все же, отдавая дань уважения хозяину, все они были в мундирах. Зимних — в Петербурге апрель — далеко не лето. Но тут был вовсе не Петербург, и на солнышке, да еще почти без ветра, отставные офицеры чувствовали некоторый дискомфорт — впрочем, лишь самую малость. Но дополнительно "согреваться" никому не хотелось.

— Поспешил ты, Николай Владимирович, я бы тебе дом-то получше бы выстроил — высказал свое мнение Валентин Павлович. — Ей-богу поспешил. На лето-то дом, пожалуй, и хорош будет — а зимой как?

— Да брось ты, — возразил ему Николай Ильич, — отличный дом. За такие деньги в Петербурге небось и дровяной сарай не поднять. А до зимы времени-то много еще, так что можно и печи поднять, да и стены дощатые на короба набивные перебить. Земля здесь сухая, по весне дом, скорее, не поведет — а поведет, так можно доковый домкрат взять да поправить.

— Дом-то хороший, мне нравится, безо всяких домкратов нравится. А вот подвинуть его все же придется: ну сам смотри, где дом и где вода? Колодец-то в другом конце улицы, да еще саженей… саженей на пять ниже: непорядок — добавил свое мнение в общею копилку Николай Петрович.

— Да полно вам, я и сам знаю что не так — выслушав приятелей ответил Николай Владимирович. Только внук мне сразу сказал, как дом увидел: "нравится тебе — так и хорошо, а для жилья всяко другой дом выстрою". Вы думаете, для чего все печи-то выстроены? Для того, чтобы все нужное для каменного дома самому на месте и выделать.

— Так он у тебя что, из техников?

— Из инженеров. Ты, Николай Ильич, должен знать — так скажи, печи цементные такие ты где видал?

— Печь-то интересная…

— Вот вернется, попрошу его и прочее показать. Потому как печь среди того, что он делает, самое неинтересное и есть. А Яков Евгеньевич, как самый младший, сбегает, посмотрит — да и доложит всем нам: наврал я вам или нет. Кстати, не иначе внук и едет — так что будем знакомиться. Да сидите, господа офицеры, сидите — он церемонии сильно не любит…


Путь к миллионерству начался в полном соответствии с традициями. Сначала я купил грязное яблоко за один цент, вымыл его и продал за два цента. Купил два грязных яблока, помыл и продал за четыре…

А утром одиннадцатого марта в Царицын приехал "двоюродный дед".

До его приезда я все же успел многое из намеченного сделать — а действовал я с весьма прозаичной целью стать самым богатым промышленником России. Но в любом случае случайно захваченным "генофондом" пренебрегать не стоило, и ранним утром в понедельник Диана — эта неказистая внешне лошадка — понесла меня в Ерзовку. Василий Петрович не соврал: до села я домчался за час, причем лошадь усталой не выглядела. А вот Дима выглядел очень удивленным: не ожидал он, что я в село вернусь, причем именно к нему.

Однако в моих планах Димка играл важную роль. Во-первых, я уже его все же знал — и знал, что от него ожидать. А во вторых, "огород" его все равно нужен — именно на нем "генофонд" начнет пресловутую зелёную революцию. Не столь значительную, как ожидалось "в первый раз", но пользу — причем уже реальную. Редиска, морковка и капуста — их терять точно нельзя. А вот картошка и пшеница "тогда" ожидаемого эффекта не дали: оказалось, что без постоянного подвоза удобрений пшеница урожай дает даже худший, чем популярная сейчас белоярка. Да и картошка на истощенной земле и вовсе превращается в насмешку. Вот если земельку как следует удобрить, то по сравнению с нынешними сортами разница впечатляет — но кто же этим заниматься-то будет? То есть я-то займусь, но потом — однако для этого "потома" сорта желательно сохранить

Когда есть деньги, проблемы решаются очень быстро. За сто десять рублей хозяин ерзовской лесопилки поставил позади Димкиного дома нормальную избу, пусть и с отдельно купленной чугунной печкой. А еще за четвертной билет — большой, пять на двадцать саженей, навес — пригодится кирпичи сушить. Правда, крыша навеса была сделана из редких горбылин, по сути — только обрешетка для поддержки камыша. Сам же камыш проблемой вовсе не стал: при назначенной цене в две копейки за пуд с полсотни ерзовских мужиков рванули на санях к Ахтубинским ерикам: камыш и ближе рос, но там можно было за день "накосить" его рубля на два…

С помощью Мельникова приобрел я и с дюжину десятин между оврагами за Димкиным домом — место совершенно "лысое", там даже трава плохо росла — и староста меня пытался отговорить, предлагая участок "поменьше, но получше" ниже Гераськинской церкви. Но было важно "поместье ставить" именно тут: двухметровый слой довольно неплохой кирпичной глины прикрывал пласт идеального цементного мергеля, просто копай его и в печь кидай. А когда участок официально стал моим "поместьем", человек сорок мужиков за неделю поставили на оврагах три плотины. Причем уже не просто глиняных, а "армированных" горбылем и изрядно забитые камнем. Известняком, конечно — но это же не ДнепроГЭС, так что сгодится.

Следующая сотня ушла на приобретение навоза — я попросил Димку закупить удобрений на все планируемые посевы. За эти деньги мужики навозили на четыре десятины чуть меньше пятисот возов: я и не подозревал, сколько за зиму местная скотина может нагадить… Еще полста рублей ушло на строительство дорогих парников.

Всего же за две с небольшим недели я истратил около тысячи рублей, но у меня на прочие нужны все равно оставалось больше двух: во вторник из Петербурга пришел телеграфный перевод на мое имя на пятьсот рублей (что меня удивило: это почти вчетверо превышало стоимость двух золотых монет). Это тоже было неплохо, хотя и не столь важно: выручку от моего выступления я тратил исключительно расчетливо. В смысле — заранее подсчитал, на что и сколько я потратить должен, а сколько — могу "промотать". За предыдущие десять лет я, хоть и не очень хорошо, но черчение освоил. И сейчас, закупив чертежную бумагу (французскую) и кучу карандашей (немецких), а так же заказав чертежную доску, четыре дня, высунув язык и втайне совершенствуя произношение определенных терминов я срочно готовил полный (по нынешним меркам) комплект рабочей документации. А затем с этими чертежами помчался в Кунавино — на тамошнем заводе была как бы не лучшая по подготовке рабочих литейка.

Можно было бы заняться и развитием общепита — но зачем? На организацию местной сети закусочных уйдет и денег с тысячу, и времени не меньше месяца. А приличные деньги с торговли пончиками и гамбургерами появятся хорошо если осенью. Я же и так точно знаю как заработать больше при наличии стартового капитала. Так что, потратив в Кунавино ещё пару дней на размещение заказов на все нужное на заводе, а затем — и в нескольких нижегородских мастерских, я приготовился начинать становиться миллионщиком, хотя и оставался пока с парой сотен рублей в кармане.

А о приезде "деда" я узнал по дороге в Царицын, направляясь уже из Ерзовки в железнодорожные мастерские: хотя на "вечере встреч" мне и не удалось формально "познакомиться" с Ильей, мастерская его была мне крайне важна. Однако к нему я не доехал — в районе завода меня остановил спешащий в Ерзовку Михаил Федорович. Он-то и сообщил о появлении в Царицыне моего военно-морского "родственника", который прямо с вокзала направился по указанному в письме адресу, к Мельникову. Так что вместо железной дороги я снова попал в гости к войсковому старшине, где меня дожидался "дед".

Вроде бы я в этом "обществе" треть жизни прожил, а еще не мог привыкнуть к некоторым "условностям", которые здесь впитывали, похоже, с молоком матери. Вот тот же Михаил Федорович, на встречу мог бы и денщика послать, но поехал сам — потому как в данном случае поступить иначе было бы проявлением неуважения к пожилому, но офицеру в почти том же звании. То, что старика теперь развлекать будут те же денщики — неважно. Важно то, что старшему на разряд (или равному) по чину мелкие услуги оказываются лично. А будь "дед" адмиралом, или, наоборот, капитан-лейтенантом, то было бы неуважением самому ехать… Как "современники" с этим разбирались, было величайшей загадкой природы. Но в местном свете выполняли такие действия даже не задумываясь.

В письме, которым я хотел получить на самом деле даже не деньги, а нужные для официального признания моего статуса бумаги, для убедительности я описал несколько "мелких деталей" моей якобы биографии и парочку дополнительных "никому не известных" подробностей быта Волковых. Но, как оказалось, "судьба выросшего на чужбине" отрока для нынешнего времени показалась Николаю Владимировичу еще более печальной, нежели судьба Оливера Твиста, и он решил лично изобразить превращателя этой судьбы в "счастливое детство". Насчет Оливера Твиста это он мне сам сказал — так что надо будет эту книжку прочитать, узнать о чём речь.

— Мне вон Михаил Федорович сказал, что ты уж и дом отстроить успел, пригласишь в гости-то деда?

— С удовольствием. Только дом не обжит еще, мебели нет… кстати, заедем и купим хоть стулья — а то действительно, в доме и присесть не на что.

По дороге заехав в магазин, мы купили не только стулья. Дед видимо решил не очень спешить с отъездом, так что заодно была куплена и кровать, а так же пара комплектов постельного белья и теплое одеяло. А заодно уж и стол купили. Небольшой — но все же за столом чай пить (да и обедать) куда как удобнее.

По дороге в Ерзовку Николай Владимирович вдруг задал очень неожиданный вопрос:

— Послушай, внучек… ты мне скажи: а зачем ты из своей Австралии в Россию-то вернулся? Плохо там жилось? Друзей покидать не жалко было? Ты же там родился, а тут, небось, тебе все чужое, незнакомое.

— Жилось неплохо, но друзей особых у меня там и не было — как ни крути, чужие они мне. А что родился там — так каждый где-то родился. Важно не место рождения, а что в душе Родиной считаешь — а для меня это именно Россия. Так что я приехал, чтобы работать тут — Австралия ведь с Россией и рядом не стояла. Правда, время приезда я не выбирал, так получилось…

— Думаешь, в России заработаешь больше?

— Не спрашивай, что может сделать для тебя Родина, спрашивай, что ты можешь сделать для Родины. А могу сделать довольно много. В конце-то концов я не просто инженер, а Волков, потомственный дворянин Империи.

— Место-то уже присмотрел? В Петербурге-то, поди, выбор побольше будет…

— Место я себе сам обустрою. И заводы выстрою, и жилье приличное.

— А деньги-то у тебя есть?

— Сейчас нету. Но ничего, через год тысяч десять-двенадцать получу, и начну завод поднимать…

Колесо телеги наехало на наледь, нас здорово тряхнуло. Так что разговор завял: я сосредоточился на дороге, Николай Владимирович тоже замолчал. Но уже в Ерзовке, когда его денщик перетащил мебель в дом и занялся обустройством комнаты, которую я выделил для старика, он неожиданно произнес:

— Знаешь, внучек, не придется тебе год ждать. Именье брата моего, после того как отца твоего погибшим сочли, мы продали. Часть денег, конечно, уж потрачена, но вот двенадцать тысяч я тебе отдам. Как ты там про Родину сказал? Спрашивай, что ты для нее сделать можешь?

Двенадцать тысяч — это солидно…

То, что ко мне приехал "дед", оказалось более чем полезным: Мельников, окончательно убедившись в моем статусе, на заседании земельной комиссии правильные вопросы поднял — и нужные решения получил. Главным же решением стал перевод заинтересовавшего меня участка на этот раз всего лишь в земли "удобные" все же, но уже второй категории, цена на которую была установлена в четырнадцать рублей за десятину. Ну а то, что Николай Владимирович мне "наследство" передал, позволило тут же, всего за семь с половиной тысяч, участок и выкупить.

Вообще говоря, даже юридически никакого "наследства" уже не существовало — "срок давности" давно вышел. Но отставной капитан в этом вопросе проявил настойчивость и уже через день сумма оказалась на моем счету. Упорство старика Волкова объяснилось просто: сам он получал приличную пенсию, внук тоже не нищенствовал, командуя личной царской шлюпкой. А тратой семейных денег занимался исключительно родной сын Николая Владимировича — который мало того что не стал военным моряком, а ботаником, но и этим недостойным делом тоже не пожелал заниматься. Возомнив себя великим художником, он более чем успешно проматывал семейные капиталы в Венеции, где уже успел (вместе с англичанкой-женой) промотать отчее поместье. Да и деньги, вырученные за поместье кузена, тоже вылетали в ту же трубу. Отдав деньги мне, старый капитан таким образом надеялся" заставить" сына заняться хоть каким-нибудь делом.

В "прошлый раз" застройка участка велась более чем хаотично, но сейчас я уже прикинул планировку — и первым делом поставил стапель и мастерскую. И то, и другое пока строилось из дерева и без каких бы то ни было фундаментов. Бревенчатая мастерская вмещала пару верстаков, большие ножницы по металлу и пришедшую из Нижнего "судовую электростанцию". Котел для нее устанавливался снаружи, под небольшим навесом, сама же "электростанция" мне была нужна внутри лишь потому, что от этой же паровой машины я предполагал "запитывать" и два заказанных токарных станка. Бромлеевских, причем сильно "секонд хенд" — на другие денег еще не заработал.

Строительство отняло две недели, которые я большей частью провел именно на стройке: Якимов изготовил мне две крошечных "бытовки" из бруса, три на пять аршин, в которых разместились и чугунные печки — так что где переночевать было. Тратить же пару часов на дорогу у меня желания не возникало.

Откровенно говоря, я наделялся что "дед" погостит с неделю и уедет обратно к себе в Петербург, но у него оказались иные планы. Во-первых, ему действительно было интересно, как устраивается его "внучатый племянник". А во-вторых, как я понял позднее, он очень обрадовался, что тут никто не считал его "дряхлым старикашкой, который всем только мешает"…

Изба моя его не напугала: все же в "десятиаршинной" избе у меня поместились две небольших спаленки и отдельная комнатка-"зала". Разумеется, Димка и дедов денщик ночевать были отправлены опять в старую мазанку. А сам дед, разобравшись примерно в том, что же я затеял, решил активно мне помогать. Вообще-то ему было уже слегка за семьдесят, но он был все еще довольно крепок и в старческий маразм впадать не спешил. Выйдя в отставку в пятьдесят пять, он получил звание "капитана первого ранга в отставке". А потом ещё довольно редкий чин военного советника, поскольку еще несколько лет прослужил уже на гражданской должности "завхоза" в Николаевской военно-морской академии. Последние лет десять он уже нигде не работал, но "завхозной" хватки не потерял — и теперь с какой-то радостью ее демонстрировал.

Перед тем, как я отправиться "все строить", мы много о чем поговорили, но, кроме "сказок об австралийском прошлом" я многое успел рассказать и о "планируемом будущем". Его моя "фантастика ближнего прицела" заинтересовала, и пока я занимался "индустриализацией", он свои усилия направил на "решение продовольственной программы"…

"Мальчик квадратный ковер выбивает" наилучшим образом описывает не результат, а процесс. Сначала мужики сняли и перенесли в сторонку землю на фут глубиной с участка соток в двенадцать. После чего сняли и перенесли в другую сторону землю еще на полтора фута в глубину, причем, как поведал мне позже Дима, глубину старый завхоз постоянно вымерял линейкой. Дно получившейся ямы было выстлано на полфута смесью рубленой соломы и камыша с песком, затем — после трамбовки — мужики вернули обратно землю из первой кучи, смешав ее на десять процентов с навозом. Все это укатали катком, сделанным из обрубка дубового бревна — но все равно и ямы на участке больше не было: участок поднялся на исходный уровень. Поэтому земля из второй кучи — с добавкой уже пятнадцати процентов навоза и двадцати — песка насыпалась уже грядками, поднявшимися почти на полметра. Грядками шириной в аршин — и, чтобы они не осыпались, обрамленными досками.

Я сильно порадовался, что старик не успел грядки засадить: насчет сельского хозяйства дед был прост и посеял бы хоть в феврале. Но он решил меня все же спросить что на какие грядки сажать — и ценнейшие семена были спасены.

Поскольку "дед" решил "пожить у меня это лето", для передвижения я купил ему еще одну лошадь, а экипаж — так как ему очень понравился мой тильбери — был приобретен почти такой же. "Почти" означало наличие некоего подобия багажника и полуэллиптические рессоры (в отличие от моих прямых). Назывался экипаж тоже незнакомым мне ранее словом — доггарт, но мне он понравился не названием, а гораздо более мягким ходом — старику на жесткой подвеске тильбери было все-таки неуютно, а к качке моряку не привыкать. Так как в планах у меня дедовы деньги не фигурировали, то, оплатив землю, я их больше пока тратить не собирался, и договорился, что "дед" может остатки на счету использовать по своему усмотрению. Он и использовал…

Давешнюю книжку про то, как самому все изготовить для строительства усадьбы, я у Абалаковой взял сразу на месяц — за пятиалтынный, и Николай Владимирович книжку очень внимательно прочёл. Я рассказал, как цементную печь нужно "усовершенствовать" под мои нужды — и она, печь эта, уже успела подняться на пять метров в высоту. Правда, по первым прикидкам, печь старик строил производительностью тонн в шесть, а то и десять в сутки.

К чести Николая Владимировича, дом он себе поставил полностью за свой счет. Большой — из двух изб, соединенных дощатым "летним блоком" из четырех комнат, коридора и веранды. Дом ему обошелся чуть дороже трех сотен, и он очень радовался этому. Я — не очень, потому что именно на этом месте собирался поставить уже свой "особняк". Но "деду" настроение портить не стал: ему же всего год жизни остался, пусть порадуется. Знать бы сразу — так попросил бы в другом месте поставить. Но я — не знал. Потому что двадцать первого марта я отправился в Нижний. На попытки уговорить Петра Векшина переехать в Царицын ушёл почти целый день. И только когда Машка вмешалась в разговор, я понял, что время тратил совершенно зря:

— Дяденька, — спросила меня она. — Ты правда малых тоже к себе забрать хочешь?

— Да, я всех перевезти в Царицын собирался.

— Тогда поехали, мы согласны.

— Но отец твой…

— А он уже год как совсем ума лишился. Чего с ним-то говорить? — и она печально махнула рукой. — Когда ты нас забирать-то хочешь?

Ведь слышал, что отравление ртутью приводит к слабоумию. Только забыл…

В Царицын мы прибыли пятого апреля, на "Самолётовском" пароходе. За время моего отсутствия "дед", кроме нового дома, закончил — уже по моей просьбе — навес, под камышовой крышей которого сохли кирпичи. Там их уже сохло тысяч двадцать: старый моряк очень "творчески" воспринял слова, что "рязановцы" готовы хоть за один прокорм работать…

В "прошлой жизни" лишь золотой орел на визитке (и, по началу, репутация "блаженного") удерживали местные власти от того, чтобы рыбалка стала резко убыточным для меня занятием: вообще-то для промысла требовалась особая лицензия (именуемая "рыбным билетом") и ловля рыбы без такой лицензии считалась браконьерством, за которое можно было и в тюрьму сесть, причем довольно надолго. Если рыбак, конечно, не дворянин — а я первое время сам на рыбалку бегал, а формально детишки, со мной рыбачившие, могли считаться моими "гостями". Теперь же билетами я запасся заранее, и не только "на уду", но и для ловли сетью с лодки. Так что "прокормом" сейчас занимались два десятка мальчишек, сидевших с удочками с утра и до поздней ночи.

А еще с ними сидели два здоровых мужика с револьверами: "дед" быстро отреагировал на наезд "огородников", промышлявших браконьерством в Татарской балке. Найти же пару пожилых отставников, с револьвером знакомых, в городе оказалось нетрудно.

Ну а я — в ожидании доставки моих "индустриальных" заказов — занялся сельским хозяйством: большая часть грядок была уже прикрыта рамами с пропарафиненной бумагой, и в "закрытый грунт" морковку, картошку и капусту посадили десятого апреля. А одиннадцатого — посеял и пшеницу. Большая сеялка — штука очень удобная, позволяет сеять быстро — так что уже в воскресенье работа была закончена. Надеюсь, я не промахнулся… вот пруды, правда, были заполнены совсем не до краев. Что было понятно: вместо одного сейчас вода собиралась сразу в три, по площади превышавшие старый уже раз в пять. Но ведь и испаряться вода будет впятеро быстрее — так что тут тоже был простор для деятельности. Я даже знал, для какой — но сперва нужно было начать много зарабатывать.

Заказанные станки и комплектующие к окончанию сева уже прибыли, "электростанция" тоже была установлена и проверена — и даже листовая "лопатная" сталь, закупленная на французском заводе, большей частью была нарезана силами трех нанятых рабочих. Жалко, что кроме как резать и гнуть листы они больше ничего толком не умели делать.

Довольно неожиданно пришлось рассориться с Ильей, сманив Васю Никанорова. Первый раз Илья меня почему-то встретил очень неласково, когда я приехал в мастерские с заказом на шатуны. Пришлось идти к Вербину, начальнику станции. Степан Степанович встретил меня как родного, поинтересовался здоровьем, чаем напоил, поспрашивал как в Австралии дела с железными дорогами обстоят… Скучно ему было. По весне-то дел на дороге мало, основные перевозки начинаются через месяц после открытия навигации — а с мелкой текучкой вроде ремонта путей или обслуживания поездов помощники справлялись. Выяснив цель моего визита, он распорядился заказ принять — и Илья его, сквозь зубы, принял. Но без Васи дело было не осилить.

Сманить же его оказалось не очень трудным, ведь коварный я знал, чем его можно соблазнить: у него было просто маниакальное пристрастие к новым станкам. Правда, когда Вася, открыв стоящий в сарае "электростанции" ящик, увидел Бромлеевский токарный станок за триста рублей, я подвергся "нещадной критике":

— Вот уж не знаю, вы ли меня обманули или вас обманули, но на таком станке я работал еще лет десять назад, на станции станки и то получше будут. Так что, господин хороший, пойду-ка я обратно, может, не выгонят меня навовсе.

— Вася, это еще не станок, а просто станина со шпинделем. Станок, самый новейший, ты себе сам и сделаешь, точнее вы вместе сделаем. Вот тут чертежи — сам посмотри, что должно получиться.

— Так это, вот тут, чтобы шестерни такие сделать, я даже и не знаю какой станок нужен — показал он на чертеж косозубой шестеренки, — а тут их, гляжу, много. Ежели руками такие делать, то, думаю, неделя на каждую уйдет, а то и две…

— Руками мы их делать не будем, хотя ты прав, работы будет много. Но тут и токарных работ хватит, поэтому станков таких у меня два: на одном будем делать детали для другого. Но и это не очень срочно, для начала нужно вот какую штуку сделать — и я показал ему чертеж оребренного цилиндра от мотора воздушного охлаждения.

Василий изучал чертеж довольно долго. Потом положил на верстак и задумчиво произнес:

— Вы, вашбродь, наверное все же зря меня к себе позвали. Я вам как на духу скажу: не знаю, как вообще такую деталь сделать можно. Если кто ее и сделает, так это Миронова, у нее спросите, а я — точно не сделаю.

— Погоди, чего ты тут сделать не можешь: — я достал из-под верстака отливку и стал показывать пальцем — тут аккуратно расточить надо и отшлифовать, тут и тут — только отшлифовать, а в этих местах просто дырки просверлить… Что сделать-то нельзя?

— А, так это литьё! Я-то думал, что выточить надо. Эту работу я сделаю, даже на станке этом сделаю. Конечно, станок-то собрать нужно, но я соберу. Извиняйте, вашбродь, выходит, я теперь вас обманул…

— Да не за что извинять, так что начинаем работать. И прекрати называть меня "благородием", да и из себя дурака не изображай. А кстати, кто такая Миронова? Я про такую что-то никогда и не слышал.

Оля Миронова была дочерью машиниста с Грязе-Царицынской дороги. Семья была небольшая — только Оля и Митрофан, ее отец — так что с раннего детства ей приходилось проводить больше времени в кабине паровоза, нежели в обществе других детишек. Машинист — профессия уважаемая, и оплачиваемая очень неплохо, так что вне паровоза семья проводила время в неплохом собственном домике на Крестецкой улице неподалеку от вокзала. Но года три назад девочка осталась одна.

Вообще-то девочка двенадцати лет от роду, оставшись фактически без какой бы то ни было родни и средств к существованию, в современной России имела два выхода, и первый — быстренько умереть с голоду — был не худшим в этом коротком списке. Но Оля решила поискать третий выход — и нашла его.

Швейных машин в городе было не очень много, но город все же был купеческий, и штук пять приличных ателье с машинками имелось. Да и почти все магазины готового платья были ими обеспечены: подгонка одежды по фигуре была не "дополнительным сервисом", а суровой необходимостью, так как эти самые "готовые платья" (а так же рубашки, костюмы и даже пальто) выпускались фабриками трех, может быть пяти размеров, причем рукава "фабриканты" шили точно на горилл, а штанины рассчитывались явно на граждан с ногами от ушей.

"Зингер" — очень простая в обслуживании машина. Но если ее настроить на батист, то брезент она вряд ли сошьет. А если все же сильно постараться, то после старания она и батист шить не будет — так что девочке работы хватало. В основном — мелкой, именно перенастроить машину, но довольно часто попытками "шить брезент" хозяева доводили тонкий механизм до неработоспособного состояния. И иногда даже нужно было заменить сломавшиеся детали.

От отца девочке, кроме дома, осталась и небольшая мастерская, в которой рукастый машинист делал всякие красивые мелочи для дома и иногда кое-что ремонтировал соседям. А в мастерской был и небольшой токарный станочек с ножным приводом.

Поскольку чаще всего изогнувшиеся иглы портили шпульки, сначала Оля догадалась изготавливать на станке эти самые шпульки и стала продавать их владельцам швейных машин. Специфика импорта из Америки заключалась в том, что к машинке прилагалось всего две шпульки, что создавало известные неудобства. Олин товар нашел определенный спрос: девочка продавала свои изделия по гривеннику, а запасная американская шпулька стоила двадцать пять копеек. Попутно оказалось, что юная "промышленница" и наладить машинку может, и даже мелкий ремонт провести.

Ну а когда она изготовила своими руками новый челнок, репутация ее на этом "рынке" взлетела до небес и девочка стала единственным "мастером" для всех владельцев швейных агрегатов. Прослышав о ее талантах, один из городских часовщиков попросил ее сделать какую-то сломавшуюся деталь от немецких "курантов" на доме купца Божескова, поскольку на заказ такой из Германии потребовалось бы несколько месяцев. И при выполнении этого заказа открылся удивительный талант дочери машиниста: она безо всяких измерительных инструментов сделала железяку полностью соответствующую оригиналу. Глаз-алмаз, иными словами.

Правда все ее таланты лишь позволяли ей не умереть с голоду: ремонтом дюжины швейных машин на сытую жизнь заработать трудно, а "курантов" в городе больше не было. И когда я предложил Оле постоянную работу, она не раздумывала ни секунды. Причем сначала согласилась, и лишь потом спросила насчет зарплаты.

А я сначала договорился о работе, и лишь потом поинтересовался возрастом. Вообще-то законы детский труд ограничивали какими-то рамками, но мне и в голову не могло прийти, что этой девушке, которая легко "слона на ходу остановит и хобот ему оторвет", недавно только пятнадцать исполнилось.

Станок Никаноров распаковал, поставил и наладил всего лишь за пару дней, после чего они с Олей приступили к изготовлению мотора — двухцилиндрового V-образного, на два литра и в двадцать четыре силы: этот мотор был специально разработан "в прошлый раз" в качестве "мобилизационного" варианта для Ирбитского мотоцикла и изготовить его было возможно чуть ли не в сельской кузнице. А я занялся строительством "корабля".

От первого моего "Драккара" этот имел два существенных отличия. Во-первых, он был просто больше — шесть на двадцать метров. А во-вторых, у него было три водометных канала с заслонками, и два маленьких использовались для подруливания — этот способ управления был реализован на моих бывших донских "Сухогрузах". В результате судном мог управлять вообще один человек. В "тот" раз, чтобы придумать этот очень простенький механизм, понадобилось четыре года, но ведь опыт человеку для того и дан, чтобы его применять вовремя — так что "чудо техники" сразу стало гораздо более продвинутым. По большому счету это было все тоже "жестяное корыто", на сварку которого из листовой стали ушла всего неделя. Зато уже двадцатого апреля корпус "судна" был готов — и я приступил к сборке мотора.

Все же я недооценивал деревенские кузницы. Для меня самой сложной деталью в моторе был кривошип, исполняющий в V-образном моторе роль коленвала. Кроме того, что железка эта должна быть очень прочной, она и по точности изготовления была на грани современных технологий. Для первого своего мотора я сделал кривошип довольно легко, но тот мотор был одноцилиндровый — там допустимо было и промахнуться немного. Здесь и сейчас подходящую сталь я нашел, пользуясь "прошлым" знанием — ее варили на Сормовском заводе, где из нее делали шатуны паровых машин. Но вот как из куска стали изготовить довольно сложной формы деталь, я себе не представлял — зато у Васи этот вопрос трудностей не вызвал. Он попросил в ерзовской кузнице выковать из куска стали хитрую заготовку — и получил ее на следующий же день. Ну а дальше — обычный токарный станок и мастерство самого Никанорова вопрос закрыли полностью.

К тому моменту, когда закончили корпус "Драккара", все детали мотора тоже оказались готовы, так что за день мы собрали и его. Забавный у меня получился мотор — при весе в три с половиной пуда он выглядел очень громоздким. Для меня, конечно: нынешние паровики такой же мощности размером как бы не с Жигуль были. Но громоздкость его была, в общем-то, вызвана назначением, а не конструкцией самого мотора.

Судовой мотор имеет свои особенности. Например, мне пришлось специальный кожух сделать, чтобы все провода оказались закрытыми: мокро на корабле. И тем более мокро, что судно плывет медленно, встречный ветер его не обдувает — поэтому у каждого цилиндра были поставлены по две брызгалки, поливающие пластины радиатора водой.

Еще "судовой особенностью" было то, что габариты мотора особого значения не имеют, поэтому воздушный фильтр сделанный из немецкого матраса (точнее, из конского волоса, из матраса добытого) получились размером с ведро. Потому что из ведра и делался — зато воздушный фильтр не нужно будет мыть раз в два дня.

Мотор был собран и установлен на судно двадцать второго апреля, причем целый день пришлось потратить на установку одного лишь магнето. В связи с недостатком времени и наличием денег я заказал его в Нижнем, в приличной фирме с гордым наименованием "Сименс". Уж лучше я бы его сам сделал: нижегородо-немецкий девайс даже крепежными дырками в корпусе не совпадал с чертежом. Но в конце концов сборка мотора закончилась, и я дрожащими руками (то есть ногами — мотор был с мотоциклетным кик-стартером) его завел. И он завелся…

Звук был хороший, ровный — и никакого звона. Хотя марганцевистая бронза (из которой пока были сделаны поршневые кольца и — так уж получилось — клапана) вообще не звенит, но "симптомчики" были обнадеживающими. Погоняв мотор минут пятнадцать я решил, что разбирать его для инспекции рановато, и, выставив средние обороты (на слух — чуть больше тысячи) я решил работу закончить и отправился в Ерзовку, посмотреть, как "дед" справляется с печками: он обещался закончить и цементную, и кирпичную.

Цементную печь дед ставил через овраг от села — как раз там, где мергель был самый мергелистый и в печь его можно было кидать прямиком из ямы. Теперь она была уже не только закончена, но и дымила — поэтому к ней я первым делом и подъехал, посмотрел на ее работу. Ну а потом уже, обогнув пруд, доехал до дома — где в плетеных креслах на лужайке перед домом сидели, кроме "деда", еще четыре человека. И, когда я подъехал поближе, Николай Владимирович мне их представил:

— Знакомься, внучек: капитан второго ранга Семенов Валентин Павлович, капитан второго ранга Курапов Николай Ильич, подполковник Женжурист Николай Петрович и капитан-лейтенант Рудаков Яков Евгеньевич. В отставке, конечно… но, думается мне, делу твоему мы вместе поможем изрядно.

Глава 4

Когда очень уж неожиданный гость уехал, супруга Григория Игнатьевича Варвара наконец-то обрела голос и робко спросила мужа:

— И что же теперь будет?

— А ничего не будет! Плохого ничего не будет, вот что. А хорошего будет много, завтра же будет. Нынче же я заказал новые обертки к мылу, Опорков на своей фабрике от зависти удавится. Как есть удавится, а нам, обратно же, прибыль будет.

— А вдруг как все неправда это, обман какой?

— Ты бумагу-то читала? Ах, не владеешь грамотой, так мне поверь: все чин-чином в бумаге той написано. И кто, и чем славен, и прочее все. И вообще, роду Синицыных не обида это, а великая честь — так что выть переставай и… там вроде как осталось водочки-то? Давай-ка, старая, еще порадуемся.

— Ну давай — Варвара налила по рюмке, отрезала по куску мясного пирога, и все же, не удержавшись, задала целый день мучавший ее вопрос:

— А откуда он взялся то? Ведь никто его и не видал раньше, и слыхом не слыхал…

— Откуда, говоришь? Я тебе так скажу: Господь его послал. Ты же небось молилась о таком посланце? И я молился. Вот Господь нашим молитвам и внял. А раз уж самим Господом он послан, не нам деяния сии обсуждать. С чем там пирог-то был?


Дед, видимо решив, что один я со всеми изложенными ему планами не справлюсь, пригласил своих петербургских приятелей-отставников, которым тоже было делать нечего. В городе-то старику разве что на лавочке сидеть и наслаждаться весенне-летними ароматами городской природы — а с учётом того, что проекты строительства столичной канализации тщательно изучались гордумой уже лет сорок… Тут же и атмосфера была почище, и какое-никакое дело появилось.

Причём — строго по специальности. Семёнов познакомился с дедом, будучи преподавателем береговой фортификации в Николаевской академии — и его Николай Владимирович пригласил "помочь мне со строительством приличного дома". Курапов там же давал будущим офицерам знания по строительству портовых сооружений — и "дед" решил, что этот поможет мне с верфью. Женжурист в штате Академии не состоял и вообще был "сухопутным" — он просто жил неподалеку от Волкова, но в армии занимался очень несвойственным (по первому впечатлению) этой самой армии делом: обустройством каналов и прочих водоводов. Вообще-то этим занимались как правило специалисты сугубо гражданские, но в Туркестане солдатам тоже надо пить и мыться — и для обеспечения этих нужд имелся специальный саперный батальон. Николай Петрович просто так приехал, дед пригласил его "отдохнуть на пленэре", за компанию. Что же до капитан-лейтенанта Рудакова, то он был обычным военно-морским капитан-лейтенантом, успел полтора года покомандовать миноносцем, за строительством которого во Франции сам же и наблюдал. А до этого почти пять лет делал то же самое — то есть наблюдал за строительством кораблей для русского флота в Германии. Рудаков, кстати, был самым молодым в компании — ему только что стукнуло шестьдесят.

— Дед, — сказал я и сам тому удивился, первый раз назвав так Николая Владимировича. — Я совершенно не против того, чтобы вы тут отдыхали и набирались сил. Но вот насчет помощи… Я, конечно, отказываться не буду, но, честно говоря, просто не представляю, чем вы можете помочь.

— Кирпичи таскать мы конечно не будем — усмехнулся Курапов. — А вот посмотреть да приказать мужикам как и что делать — это мы сможем. Или вот чертежик какой нарисовать — у нас сил, думаю, хватит. А верный чертежик — он зачастую куда как полезнее, нежели лишняя куча кирпичей будет. Николай Владимирович, как я понимаю, вон с печами вам изрядно помог… Да вы, юноша, не переживайте так, мы пока просто в гости, посмотреть приехали. Посмотрим сначала, а потом уж, если сможем — поможем.

Спорить я не стал. Просто некогда было. Но на спуск "Драккара" на воду пригласил всю компанию…

Хорошо иметь много знакомых — даже если они тебя не знают. Просто когда известно, что от кого ожидать, легче не промахнуться с персоналом. Ну а когда эти "знакомые" тебя не просто знают, но и уважают… Меня "знали и уважали" только пятеро стариков — да и то в основном после того, как я буквально "на глазах у изумленной публики" сварил второй "Драккар" за четыре дня. Сварить-то я его сварил…

Машка — удивительная девочка. Оказывается, она сама — лично — вытягивала и молибденовую проволоку для своих лампочек. Хитрость там заключается в том, что после каждой протяжки проволоку отжигать нужно, да еще так, чтобы она при этом не окислялась. Для чего проволока запихивалась в керамические ампулы, которые тоже ей приходилось делать самой. Вообще-то не ахти какой хайтек, но именно Маша подсказала мне, где взять сырье для изготовления свечей — и второй из приехавших на работу в Царицын мичманов — приятелей Рудакова — поехал в Подмосковье, на кузнецовскую (бывшую гарднеровскую) фарфоровую фабрику. А первый со второго мая стал капитанить на "Драккаре": все же солидный пятидесятилетний мужик с револьвером выглядит куда как солиднее десятилетнего пацана. Колька же стал "старшим матросом" на этом корыте: мотор он освоил очень быстро.

"Драккар" стал челночить между Дубовкой и Рахинкой, принося в день до двадцати рублей. Более чем божеские цены — две копейки с человека, семь за крупную скотину, пятнадцать с телеги с лошадью — народу очень нравились, а то, что Дубовка была одним из центров скототорговли, делала переправу на "чёрной плевательнице" — как прозвал это судно народ — очень выгодной.

Новый паром очень не понравился "конкурентам" — местным лодочникам: цены на перевоз на пароме были раза в полтора ниже старых. И уже на третий день кораблик мой нанятые лодочниками бандиты попытались сжечь. Вот только этим бандитам забыли сообщить, что судно охраняется — и когда его капитан просто застрелил троих "нападанцев", конкуренты осознали что не все так просто.

"Деды" тоже догадывались, что торговое место просто обязано кишеть проходимцами — но возмутились. Николай Владимирович и Валентин Павлович по этому поводу съездили поговорить в Саратов, к губернатору. Борис Борисович жалобе "морских полковников" внял, губернская стража встала на уши и повязала заказчиков, благо и "исполнители" не все до смерти застрелены были. Суд был скорым и справедливым: бандитов отправили на Сахалин лет на десять, пятерых заказчиков — в места существенно более близкие: в Нерчинскую каторжную тюрьму. Может быть заказчиков было и больше, но дубовцам и этого числа хватило, чтобы все сразу понять.

Так что за судно, принадлежащее "Волжскому пароходству Николая Волкова", можно было быть спокойным. Поскольку "статус" мой в этот раз был несколько иным — я подумал, что в статусе "внука военного капитана" имеет смысл побыть как можно дольше, чтобы не порождать толпы завистников. И решил несколько "расширить" сферы помощи от дедов — а начал с регистрации как раз этого пароходства — уговорив "деда" стать его директором. Ещё уговорил Рудакова стать номинальным, да и фактическим руководителем судостроительного завода. В конце-то концов судостроитель из меня явно ниже среднего получится. Даже имея в виду мой предшествующий опыт, я мог бы претендовать лишь на "корытостроителя", не больше.

А Яков Евгеньевич был специалистом в области судостроения. По крайней мере он неплохо разбирался в том, как суда строить правильно, хотя сам, может, и не смог бы спроектировать "лучший в мире корабль". Но вот сделать не самый отстойный — он был вполне в состоянии. Поэтому после двухдневного обсуждения, не дошедшего до драки исключительно в силу разницы в возрасте, мы нашли более подходящее решение. Причем не компромисс, а именно оптимальное, на взгляд обоих спорщиков.

Насчет того, что судно будет водометным, разногласий не возникло: мы оба согласились с тем, что на Волге осадка у нормального "коммерческого" судна не должна превышать полутора футов, винт при этом ставить было бессмысленно, а колеса потребовали бы довольно сложного редуктора. Вот только именно "коммерческий" кораблик, плавающий вдоль реки, а не поперек, должен быть уже побольше: кораблем, а не лодкой-переростком — и Рудаков приступил к строительству стотонной "амазонки".

Восемнадцатого мая "Волжское пароходство" пополнилось вторым "Драккаром", вставшим на линию от Царицына до Букатина. Хутор Букатин был невелик, но новая линия соединила Царицын со всем междуречьем Волги и Ахтубы — весьма населенным, так что и пассажиров, и скотины хватало: хотя "линия" была и втрое длиннее первой — в результате чего паром оборачивался почти час, прибыли с него получалось рублей по двадцать пять в день. Ну а "во избежание" и капитан, и матрос-кассир носили револьверы напоказ, в поясных кобурах.

После "утверждения" проекта нового судна Семенов занялся строительством сразу двух цехов нового судостроительного завода (а заодно — и жильем для рабочих: все же от города было далековато рабочим добираться), Курапов начал ставить слип для спуска готовых судов на воду, Рудаков приступил к строительству нового судна. Женжуристу я тоже подкинул "идейку" для обдумывания — так что все оказались "при деле". Машка пообещала, что "через неделю будет готова дюжина свечей" (зажигания, конечно) — и я со спокойной совестью покинул владения. То есть нет, совесть как раз была очень не спокойна…

Седьмого июня оказался уже в Воронеже. С городом я уже был немного знаком. Конечно, за следующие семь лет (побывать в нем удалось раньше лишь в девятьсот пятом) он изменился, но не разительно. Разве что исчезли (точнее, не появились) несколько домов на центральных улицах. Не изменилась и знакомая мне церковь, и даже поп в ней служил тот же самый — разве что слегка "помолодевший". Но лучше, скажем так, он не стал — или не сильно испортится за последующие годы. Так что договориться (всего-то за пятьдесят рублей) с ним удалось быстро.

Мне нужна была Камилла. Очень нужна — но вот каких бы то ни было веских доводов для того, чтобы убедить ее покинуть Воронеж и переехать в Царицын сейчас у меня не было. И в то же время до меня вдруг дошло, что вечерние посиделки на кухне, разговоры о всякой страшной химии — это то, что мне сейчас нужно больше всего. Просто для того, чтобы не сойти с ума, пытаясь одновременно решить десятки различных задач. И в Воронеж я поехал именно за ней, ну а по дороге у меня родил этот авантюрный план: раздумывая о способах ее "сманивания" я вспомнил некоторые её воспоминания об этом времени…

Воронеж меня встретил душным и пыльным воскресным утром: народ, несмотря на "выходной", просыпался рано — но из-за воскресенья не рассасывался по рабочим местам, а поднимал пыль на улицах. Я же предпочел пропустить это удовольствие и, пройдясь по намеченным в пути магазинам, ретировался на окраину, где улицы большей частью заросли травкой и пылили гораздо меньше.

Договорившись с несколько удивленным попом, я отправился на поиски подходящего трактира, так как местные "рестораторы" были убеждены, что до обеда люди ничего не едят. Разве что привокзальный ресторан работал, но потому-то мои пончиковые "в тот раз" и стали в народе популярны, что в них можно было питаться без особого риска для здоровья… так что — только трактир. В трактирах готовили простую еду, без изысков, но, главное, съедобную: тут публика была попроще, если что не так — могли и побить. Ещё могли убить. В сердцах, не нарочно — но трактирщики предпочитали не рисковать.

Изрядно (и неторопливо) подкрепившись, я отправился обратно — как раз вовремя: обедня закончилась и народ потихоньку расходился по домам. В этой церкви порядок был установлен очень давно: к полудню "общие" службы заканчивались и далее занимались "персональными делами". По крайней мере мне Камилла так рассказывала, и все примерно таким образом и произошло. Из церкви она вышла последней. По её рассказам, дорога из церкви была лучшим временем подумать о чем-нибудь… химическом. Ибо сразу по приходу домой ей приходилось идти на мыльную фабрику отца, которая работала без выходных. Хотя Камилла была религиозна не более чем я, в семье (остальные члены которой были искренне верующими) думали, что после посещения церкви она "думает о Боге" и особо не торопили.

Вот и сейчас девушка вышла и очень неторопливо отправилась домой. Я нагнал её буквально в сотне шагов от церкви и, как мог более вежливо, поинтересовался:

— Это вы Камилла Григорьевна?

— Да. А мы знакомы? — оторвавшись от размышлений, ответила она.

— Несколько, скажем, односторонне. Я вас знаю, а вы меня — пока нет. Меня зовут Александр Волков. Но близкие знакомые называют меня просто Саша.

— А мне нужно вас знать?

— Безусловно. Нам просто необходимо познакомиться поближе. Я, собственно, к вам с деловым предложением подошел. И, чтобы долго не ходить вокруг да около, сразу его и изложу. Камилла, я предлагаю вам оставить работу на мыльной фабрике вашего отца.

— Он меня не отпустит, так что ваше предложение не принимается.

— Я не договорил. Предлагаю оставить работу на фабрике вашего отца и выйти за меня замуж.

Камилла остановилась, поглядела на меня очень сверху вниз, немного склонив голову на бок, и очень знакомым и очень, ОЧЕНЬ, ехидным голосом поинтересовалась:

— А вам зачем? Мой батюшка за мной приданного не даст.

— Ну как вам сказать… чтобы было с кем посидеть вечером у кипящего… сокслета, скажем, побеседовать, глядя на звезды, о карбоксилировании фенола. Или даже, не побоюсь этого слова, о дегидратировании дегидрированного спирта. А про приданное — я вашему батюшке сам немного денег дам, чтобы одним миллионщиком в Воронеже стало больше. Не сразу, но скоро.

— А зачем спирт дегидрировать, да еще дегидратировать? — сразу заинтересовалась Камилла, не обращая внимания на слова о приданном.

— Ну как зачем? Чтобы сделать дивинил. Впрочем, у нас будет очень много времени все это обсудить, как только мы поженимся. Я предлагаю с этим не затягивать.

— Быстренько — это как?

— Я думаю, чтобы нить разговора не потерять, мы сейчас в церковь зайдем и обвенчаемся. Минут десять это займет, но мы можем и в церкви продолжить разговор…

— Ну если минут десять, то я согласна. Потому что мне через полчаса нужно уже точно на фабрику идти…

Нет, Камилла не изменилась. Я взял ее за руку и мы вернулись в церковь. Девушка даже не обратила внимания на то, что батюшка ожидал нас в полном облачении, а рядом стояли два служки (поп, согласно договоренности, сам нашел поручителей). Наверняка думала, что это какой-то розыгрыш и решила немного развлечься — и даже позволила надеть на голову простенькую фату, которую я купил вместе с кольцами сразу по приезду в город. Но когда поп спросил ее "Имаши ли, Камилла, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в мужи сего Александра, его же пред тобою зде видиши?", до нее дошло, что это какой-то очень странный розыгрыш.

— Вы это серьезно? — спросила она меня.

— Совершенно серьезно. Камилла, скажите "да" — и мы уедем ко мне в Царицын. Там я выстрою вам огромную, самую современную лабораторию, где вы сможете заниматься химией безо всяких ограничений. Более того, у вас будет множество помощников, вы сможете обращаться за консультациями в любой университет. И я вам обещаю: вы станете крупнейшим химиком-исследователем всей России. Скажите "да".

— Надеюсь, что не всё, что вы сейчас сказали, окажется враньем: у вас лицо честное. И химию вы, похоже, знаете… Точно сразу меня заберете?

— Да. И отцу вашему я сам все скажу.

— Имам, честный отче — ответила Камилла, повернувшись к очень удивленному попу. — Да, я согласна взять его в мужья.

— Венчается раб Божий Александр рабе Божией Камилле во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Венчается раба Божья Камилла рабу Божиему Александру во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь, — пропел поп, надевая нам кольца. А когда мы с Камиллой обменялись кольцами, добавил совершенно буднично: — Вам, Александр Владимирович, бумаги сразу делать?

До этого самого момента я не надеялся на то, что у меня что-то получится. Точнее, надеялся — иначе и затевать бы не стал, но в глубине души не верил. В свое время Камилла как-то рассказывала, что какая-то цыганка примерно за год до нашей встречи нагадала ей весьма странное "семейное счастье". Как будто "неожиданный мужчина" предложит ей руку и сердце, и — если она сразу согласится — будет ей в жизни одно лишь только счастие невиданное.

Камилла ведь даже в бога не верила, но забыть о предсказании цыганки долго не могла. И, хотя супружество ей тогда предложил сын купца Опоркова — не только конкурента, но и личного врага отца — который, очевидно, и подослал цыганку, в предсказание она верить продолжала. Точнее, хотела верить. Поэтому-то она и предложение Луховицкого приняла… и только потом слова цыганки стали для нее горькой насмешкой. Но сейчас я, похоже, успел раньше.

— Ну что, муженёк, — наигранно веселым голосом обратилась ко мне новобрачная, — теперь пойдем батюшку моего порадуем?

Отец Камиллы попался мне во дворе, куда я зашел один, потому что Камилла просто побоялась заходить домой и осталась ждать результата на улице.

— Добрый день, уважаемый Григорий Игнатьевич. Меня зовут Александр Волков, и у меня для вас две новости, одна возможно немного вас огорчит, зато другая наверняка порадует. Первая заключается в том, что моя жена у вас на фабрике работать не будет. А вторая — в том, что ваша дочь стала дворянкой.

— Мне до вас и вашей жены дела нет, я вас не знаю и знать не хочу, — сердито ответил новоиспеченный тесть. — А что насчет моей дочери — с чего бы ей вдруг дворянкой быть? И где она — ей давно уже работать пора!

— Еще раз добрый день. Вы не волнуйтесь, я повторю: ваша дочь теперь на фабрике работать не будет. Потому что выйдя за меня замуж, стала потомственной дворянкой Волковой. И на мыльной фабрике ей теперь работать не пристало.

Тесть постоял минуту, потом сел на колоду для колки дров, перекрестился:

— Вы, стало быть, дочь мою замуж взяли, и теперь она дворянка… слава Богу!

Он перекрестился еще раз, пробормотал что-то вроде "услышал Господь наши молитвы…" и уже совершенно нормальным голосом проговорил:

— Ну и где теперь эта дворянка ошивается?

Не поверил… Я вытащил из кармана бумаги, ради которых нам пришлось задержаться в церкви еще на полчаса, протянул их тестю. Тот их внимательно прочитал. Потом еще раз прочитал…

— Так это что выходит, без благословения замуж вышла? — вид у него был растерянный. Что неудивительно, я бы на его месте тоже растерялся. — И чего же теперь будет?

— Так вы сейчас же и благословите. Ничего плохого не будет. Наоборот, все будет хорошо. Я сейчас поместье отстраиваю — только недавно из-за границы вернулся. Но уже заканчиваю. Так что Камилла сейчас быстренько соберется, и мы поедем. А, скажем, через месяц вы все к нам в гости приедете — и отпразднуем. Я бы и сейчас отпраздновал — но времени совсем нет, нынче же уезжать нужно.

Спорить родители жены не стали, хотя это было очень даже в разрез с обычаями, да и поздновато спорить было. Однако батюшка в документах все написал очень подробно: я специально просил указать мое звание полностью (что было необязательно, но допустимо): "потомственный дворянин, чей род занесен во второй части Родовой Книги Новгородской, Смоленской и Петербургской губерний". Для купца не первой гильдии это было почти как "Великий Князь". Ну не совсем так, но поводов для того, чтобы выёживаться перед соседями давало очень много. Помня отношение Камиллы к своей горничной, Глафиру мы брать с собой не стали — да и куда ее мне девать-то было? Из вещей жена взяла лишь две корзины с одеждой и небольшой саквояж с разными мелочами. Тесть пообещал, что все содержимое домашней лаборатории будет аккуратно упаковано и отправлено следом — так что на этот счет можно было не волноваться. Все же он, хотя химиком и не был, варил очень непростое мыло, и как можно "упаковать лабораторию" знал.

Впрочем, немного мы все же отпраздновали. Из трактира принесли все необходимое для небольшого семейного застолья (не зря трактирщик проторчал почти час у церкви), да еще пирогов в дорогу, так что в поезд мы сели сытые и довольные. По крайней мере я был доволен.

Когда поезд уже тронулся, Камилла вдруг просила, потупясь:

— А мы теперь будем вместе… спать?

— В поезде — точно нет. А когда домой приедем — это мы на месте и решим. Можно вместе… спать. Если заснуть получится — но я обещаю: никогда и ни в чем я тебя неволить не буду.

— Вы странный… Мне матушка все рассказала, что делать-то надо, а я боюсь немножко. Я изо всех сил стараюсь не бояться, а Вы говорите — потом…

— Счастье мое, вот когда ты меня совсем бояться перестанешь, тогда и поговорим. И говорить будем, обращаясь на "ты", как близким людям и положено обращаться. А теперь давай-ка спать. Я выйду, чтобы тебя не смущать, а ты ложись. А потом и я лягу — спать лягу, на другой диван. Я к тебе, между прочим, двое суток ехал, устал очень. Так что давай просто поспим и посмотрим хорошие сны. Например, про карбоксилирование фенола, договорились?

— А зачем фенол карбоксилировать? И как?

— Через фенолят натрия, а потом заменять натрий на карбоксильную группу. Детали — сама придумаешь, и получишь салициловую кислоту. Потом ее ацетируешь уксусом и так из угля получишь лекарство, которое спасет миллионы человек.

— Из какого угля?

— Из каменного, спи давай.

— Знаете… знаешь, Саша, я рада, что вы меня в жены взяли. Но Вам-то зачем это?

— "Тебе", "тебе" надо говорить. Мне — надо. А зачем — сама скоро узнаешь. Спи! Нам еще два дня ехать, наговоримся…

Поскольку Вася закончил "мелкую доработку" двух бромлеевских станков еще за две недели до моей женитьбы (литые шестерни по восковым моделям оказались очень даже хороши), то был отправлен в дальнее путешествие с целью пополнения кадров. Хотя, честно говоря, он был очень удивлен поручением "сманить из Касли Ивана Кузьмина, Федора Куркина и Семена Болотина на любых условиях", в особенности узнав, что означенным гражданам едва стукнуло от восемнадцати до двадцати трех лет. Я-то не забыл, как звали лучшего моего литейщика и замечательных формовщиков, но как это объяснить Василию? Ведь "все знали", что в Царицын я прибыл почти что прямиком из Австралии и ни в каком Касли не был. Людей Василий привёз, даже не очень много им и наобещав — но удивления результатом поездки не скрывал, причем вслух, так что Оля Миронова мне на него даже нажаловалась.

Примерно такое же удивление я увидел и на лице деда, когда представил ему свою супругу. Но будучи всё же потомственным дворянином, удивление своё он выразил пусть и в нескольких, но приличных словах:

— Внучек… Тебе, пожалуй, виднее, на ком жениться. А мне, надеюсь, Господь и правнуков повидать дозволит.

С правнуками ему придётся подождать — не до того было. Конечно, всякое может случиться, но ни у меня, ни у Камиллы дедовы правнуки в число важнейших приоритетов не входили. Камиллина мать была вовсе не дурой деревенской и её дочь уже через неделю показала мне "расписание", следование которому должно было отодвинуть радостный для деда день как можно дальше. Не сказать, что мы особо этому "расписанию" следовали, но хотя бы старались…

А в первую очередь мы с Камиллой занялись отнюдь не строительством гигантов химической индустрии. На повестке стояли дела на порядок более приятные: составление грандиозных планов. На "гиганты индустрии" средств всё равно не было, а вот мечтать о том, какими они будут можно и бесплатно. Вдобавок, совместные мечты — они и духовно сближают… Но планы были составлены грандиозные, и, честно говоря, моя драгоценная (во всех смыслах этого слова) супруга к ним относилась с изрядным скептицизмом.

Текущие планы у меня были вполне в рамках приличия. За предстоящую зиму планировалось заработать всего один миллион рублей: раз уж удалось "сэкономить" год, так не стоит время растрачивать бездарно.

А вот глобально…

Сергей Игнатьевич очень подробно расписал сложившуюся на девятьсот седьмой год ситуацию: моими усилиями было довольно прилично (хотя и очень не везде) поднято сельское хозяйство, но это более чем компенсировалось ростом числа едоков. И в то же время промышленность в России, похоже, и вовсе не развивалась по сравнению с "эталонным вариантом": за счет опережающего развития того же сельского хозяйства за рубежом цены на русское зерно упали и увеличение продаж не дало пропорционального роста увеличения денег из-за границы. А крестьяне, радуясь поначалу "лишним деньгам", стали улучшать быт, отдавая дополнительные трудовые копейки иностранцам. По данным Водянинова, тех же керосиновых ламп из Германии и Австрии было ввезено на три миллиона рублей только в одном тысяча девятьсот шестом году. Конечно, еще и сельхозинвентаря — плугов, борон, сеялок — почти на тридцать миллионов. Вот только плуг или борона засухе не помеха: на полях, вспаханных и засеянных моими МТС, выросло ровно столько же, сколько и на полях, вспаханных сохой — нисколько. И десять тысяч "дополнительных" сеялок ничего с этим поделать не могли.

С засухой, конечно, бороться можно — но для этого были нужны средства, которые в "первом" варианте моего "спасения России" утекали из страны со свистом. В принципе, я бы наверное справился — но царь, причем просто так, по блажи, фактически запретил мне приобретать новые сельскохозяйственные земли, отменив указ об исполнении моих "привилегий". Так что, если бы даже деньги у меня появились, мелиорацию проводить было негде. Тот же алюминий я добывал практически от безысходности — другого применения капиталам найти не удавалось.

В "прошлый раз" одним из немногих развлечений в последние пару лет для меня стало изучение истории — Российской в основном. И неприятным открытием для меня стало то, что последним царем, хоть что-то делавшим именно для государства, был Николай — Павлович, конечно же. И все хорошее, что делалось после него — делалось по его же планам. А все плохое — против них. Вот только хорошие планы Николая Первого так или иначе уже воплотились (включая, сколь ни странно, даже Транссиб), и ждать от царей теперь можно было только плохого…

Ничего хорошего и от простого народа ждать не приходилось. Народ — он с радостью на шею сядет и ножки свесит. И чем больше об этом народе заботиться будешь, тем больше он начнет с тебя требовать. А не получив "требуемое", тебя же и проклянет…

Так что плевать мне на народ и его проблемы. Раз уж получилось "попробовать все снова", помогать я буду исключительно тем людям, кто стал для меня дорог. И сделаю все, чтобы эти люди могли жить счастливо — и ни в чем себе не отказывая. На это, конечно, тоже требуется и время, и деньги. Но время у меня пока есть — и благодаря "дедам" его даже стало немного больше…

Глава 5

Семен Филимонович Феофанов, сын писаря и сам писарь, спокойно себе жил в Москве и чувствовал себя счастливым. Работа — в архиве Московского университета — была необременительной, хотя и жалование в двадцать четыре рубля роскошной жизни не очень способствовало. Но время от времени господам студентам вдруг срочно требовалось что-то написать красиво, а потому иногда Семен Филимонович мог себя и побаловать желудочно. На большее не хватало ни денег, ни времени: все же квартирку приходилось снимать почти в двух часах ходу от Университета.

Так бы и прожил Семен Филимонович свою одинокую жизнь столь же незаметно, сколь и первые пять лет в этом архиве, но судьба решила пошутить и тетка, которую он никогда и не видел, оставила ему в наследство небольшой домик на окраине Царицына. Дело было в середине апреля — уже ближе к летним вакациям, у начальства писарь был на хорошем счету, все знали, как долго порой идут наследственные дела — и Феофанова отпустили в Царицын до осени. Сам Семен Филимонович имел в виду домик продать, а вырученные с того деньги…

Но по приезде на Волгу Феофанов увидал на грядках в небольшом огородике густо посаженый лук — и это его сгубило. Он пироги с луком почитал за лучшее лакомство — а тут этого лука было столько! Поначалу Семен Филимонович решил только испечь один пирог (ну, не пропадать же луку!) и затем уже заняться продажей дома и всеми прочими нужными делами: пироги эти он давно уже пек сам и почитал себя неплохим пирожником. Но когда пирог был испечен и опробован, жизненный путь московского писаря свернул в совершенно новую сторону: лук, только что сорванный с грядки, показал Феофанову, что настоящего пирога с луком тот и не ел никогда.

Теперь, уже по прошествии пятнадцати лет, Семен Филимонович так и жил одиноко в доставшемся по наследству домике, выращивая лук для пирогов. Только сейчас уже половина города знала, что для пирогов лука лучше, чем у этого странного чудака и не сыскать. Да, в первый год своего огородничества он чуть не помер с голоду, но теперь огород его и кормил, и одевал, и даже позволял постоянно пополнять уже довольно приличных размеров библиотеку. Да и много ли одинокому не первой молодости мужчине надо? Пяток мешков картошки, мешок морковки, капусты десяток кочанов. И лук — многие пуды репчатого лука на связках по всему дому и фунты зеленого — летом. А если царицынские хозяйки радостно меняют фунт зеленого лука на пару фунтов муки — так это же прекрасно!

Вот только зима каждый год навевала на Семена Филимоновича тоску. Нет, зимой он тоже выращивал лук — на подоконниках в цветочных горшках. Но разве могли сравниться эти чахлые побеги с буйством зелени на огороде?

Однако нынешняя зима обещала стать совсем не тоскливой: совершенно неожиданно один молодой человек сделал ему, в общем-то почти никому не нужному огороднику-любителю, удивительное предложение. Настолько необычное, что Феофанов сам не понял, как согласился. И теперь он стоял на большом поле, где ему ничто не мешало посадить столько лука, сколько душа пожелает! Почти ничто, но с остальным дети, похоже, сами справятся…


Когда есть много-много сухого камыша и цемента, строительство небольших сельских домиков превращается в забаву. При условии, конечно, что есть деньги для оплаты строителей. Но третий "Драккар" уже трудился у Саратова и ежедневная выручка с паромов составляла рублей семьдесят. Поэтому возведение стекольной мастерской для Машки и отдельной лаборатории для Камиллы много времени не заняло. Машка начала катать оконные стекла еще во время моей поездки в Воронеж — для чего у Барро был заказан раскаточный станок — так что лаборатория оказалось очень светлой и жене понравилась.

Мы с Камиллой провели довольно много времени в интересных беседах: я называл "страшные химические слова" вроде "дивинил", "хлорацетафенон" (ну как же без него-то), "сульфаниламид". В прошлый раз "легенда" о сумасшедшем соседе — химике-любителе прокатила, так почему бы и в этот раз ей не сработать? Сработала и сказка о том, что я практически случайно все эти слова запомнил. В основном старался давать пояснения, что из себя представляет химикат и зачем он вообще нужен — но вот про одно слово, вдруг всплывшее в памяти, пояснения я дать не смог:

— Честно говоря, я просто не знаю, что должно получиться, но почему-то мне кажется, что метилметакрилат — штука очень полезная. Но все же ты сначала постарайся лекарства сделать, ладно?

Когда тетрадка, куда Камилла эти слова записывала, была почти полностью заполнена, Камилла приступила к воплощению замыслов: первого июля наконец "приехала" Камиллина лаборатория. Не сама приехала, ее тесть привез — и я до глубины души осознал величие своей жены. Григорий Игнатьевич на нескромный вопрос о стоимости перевозки ответил очень философски:

— Да я с мыла дочкиного кажен Божий день больше сотни сверх прежнего получаю, так что она тут в своем праве…

Уточнять я не стал: мне хватило того, что для перевозки тесть полностью арендовал почтовый вагон, а оставшееся заняло ещё два купе в пассажирском. В свежевозведенной лаборатории все привезенное даже разместить не получилось, так что Семенов, крякнув, предложил "пока" переместить оборудование в только что построенный цех. Выбора не было — но вот использовать сложенное в этом же цехе было нельзя — Валентин Павлович выстроил его по собственному проекту.

Технология была простой: земля плотно набивалась в деревянную опалубку, трамбовалась слоями, слои пересыпались известью-пушонкой — и получалась довольно прочная стена. Семенов говорил, что при Павле Первом таким манером даже замок какой-то построили, который до сих пор стоит — ну и цеха простоят не меньше, тем более он их после постройки собирался оштукатурить цементным раствором. Но самым важным было то, что для такого строительства можно было нанимать любых мужиков: никаких специальных навыков не требуется.

Хорошая технология, но земляные стены легко впитывали всякую химическую гадость, так что пока Камиллины "эксперименты" приходилось ограничивать. Впрочем большая часть из привезенного все равно лежала у Синицыных в погребе да в сарае, так что даже сейчас ее возможности по сравнению с "домашними" расширились изрядно. И мои — тоже.

Каким образом Чаев переделывал сверлильные станки Бромлеев на хонинговальные, я представлял очень слабо — да и не было у меня пока этих станков. Станков не было, а Оля Миронова — была. Я когда-то читал, что Майбах на своих первых моторах цилиндры вообще не хонинговал, и даже не шлифовал. Читал — и сразу вспоминал доктора Хауса: "Все врут". Тем не менее, у Оли цилиндр после расточки хонами можно было разве что испортить. А вот с головками цилиндров и с картером было хуже: требовался строгальный и плоскошлифовальный станки, а самые дешевые из подходящих стоили почти четыре тысячи и две с половиной.

Моторы же были очень нужны, и не только для барж. Женжурист закончил проектирование водопровода от Волги до моих прудов в Ерзовке — и теперь все упиралось в насосы. Точнее, в моторы, которые будут эти насосы вращать.

Сам водопровод был выстроен буквально за неделю: две версты труб сварили из того же лопатного листа, еще версту "водопровода" провели открытым каналом. Подъем воды на полста саженей шел в пять ступеней, и на каждом промежуточном бассейне требовался как минимум один мотор.

Трубы для водопровода я варил уже не один: на строительстве "Драккаров" у меня трудились уже с дюжину рабочих, и четверых из них (парней лет шестнадцати) я обучил этому нехитрому делу. Правда, сварочных аппаратов у меня было только два, но пока согнутый лист один устанавливал в тиски, чтобы совместить края, другой варил уже "заправленную" заготовку. В результате получалось довольно быстро, поскольку о качество сварки речи не шло.

Двадцатого июня "водопровод" заработал, выплевывая в верхний пруд сто литров воды в секунду. Вовремя — нижний почти пересох, так как огородов на этот раз было больше засажено. Но этот водопровод сожрал всю прибыль от "Драккаров" за прошедший месяц — а "корыт" по Волге бегало уже шесть: новые "паромы-плевательницы" появились у Камышина, Саратова, Самары и Сызрани.

Сотня в день — это неплохо. Один процент от того, что "планировалось" на зиму — и почему-то эта пропорция вызывала у меня смех. До зимы оставалось еще целых сто пятьдесят дней, так что какие могут быть сомнения в успехе? Ведь для "Драккаров" банально не было на Волге новых окупаемых "линий"…

Тем не менее, на стапеле собирался новый корабль, просто вне нашего "дружного коллектива" об этом пока никто не знал. Рудаков же, прикинув потенциал плоскодонок — и ознакомившись с текущими перевозками по реке — приступил к строительству еще двух стапелей.

А я — занялся наймом рабочей силы. Умелых рабочих было очень немного, но все же они были — и многие сейчас сидели без дела: кризис. В Царицыне Вася мне порекомендовал троих рабочих (правда, их все же пришлось именно сманивать с железной дороги), а еще человек двадцать он привез из других городов, где ему доводилось поработать. Правда его критерии "профессионализма" от моих сильно отличались, но все же людей я на работу взял: деньги пока были.

Ферри Рудаков выстроил всего за пять недель. Десятого июля "Царица Волги" (чего уж стесняться-то!) пробежалась (с загрузкой всякой дрянью) до Камышина и обратно. И с двумя десятками "уважаемых купцов" на борту. Четырнадцать узлов хода (по сообщению капитана, пересевшего на "Царицу" с "Драккара" — правда, вниз по течению) гостей впечатлили — как впечатлила и способность самоходки практически "выбрасываться на берег" чуть ли не в любом месте. Двенадцатого баржа отправилась в первый коммерческий рейс до Ярославля, загруженная чуть ли не с верхом. И хотя тариф был весьма скромный, четыре тысячи дохода позволяли надеяться на резкое улучшение финансовой обстановки. Конкурентов у "Царицы" выше Нижнего не было, поскольку местами глубина "фарватера" (если уместно это слово) не превышала полутора футов. Да и вообще чисто грузовых судов, плавающих в полном грузе со скоростью в восемнадцать километров (десять узлов, как меня все время одергивали "деды"), на Волге не водилось от слова "вообще", а пассажирские пароходы много груза не брали.

А про то, что на обратном пути в "тестовом" рейсе один мотор сломался, мы никому не сказали.

В августе Яков Евгеньевич хоте спустить на воду ещё один корпус для "амазонского парома", но к нему не было машин. Оля свою часть работы делала быстро, а вот те же свечи получались где-то на девяносто процентов бракованные. И не только они — но все же работа потихоньку продвигалась, на запуск в этом году второй ферри шансы оставались.

Все это стоило, конечно, немаленьких денег — но вот с деньгами как раз у меня было все в порядке. Дед, как оказалось, купил (на своего денщика) свидетельство купца второй гильдии: самому-то дворянину в торговлю подаваться "невместно". Цемент, оконное стекло и прочие мелочи приносили неплохой доход, так что на жизнь хватало.

И не только на жизнь: на Канавинском заводе я разместил заказ на семьсот шестеренок для коробок передач, купил еще станков — и занялся производством "ледовых тракторов". Правда, не таких, как изначально задумывал: моторы, из-за "узких мест в производстве", на них ставились одноцилиндровые.

В августе я приступил к строительству нормального зимнего жилого дома. В августе же и закончил — три десятка мужиков при наличии материалов и некривых рук оказались в состоянии поднять двухэтажную (хотя и "камышебетонную") коробку двадцать на шестнадцать метров. "Дедов" правда смутили торцевые двери здания, и даже не сам факт их наличия, а то, что парочка дверей была вообще на втором этаже — но в целом дом им понравился.

— Честное слово, я бы в таком доме сам пожить не отказался бы! — заметил Семенов на новоселье, которое мы решили отметить двадцать девятого августа. — С таким ретирадником небось и Император жить не отказался бы!

Туалеты я и в самом деле поставил очень неплохие. Правда унитазы купил уже готовые, английские.

— Ну так и живите — улыбнулся я. — Зачем вам в столицу возвращаться, где даже посидеть с комфортом не на чем? Комнат достаточно уже свободных, выбирайте и оставайтесь. И вам веселее будет, и нам.

— Точно, оставайтесь, — поддержал меня дед. — Строить зимой конечно нечего, ну так внук на заводах всякое делать затеет — а мы ему и поможем. Сам-то он без нас всяко не справится…

Старики по этому поводу посмеялись — и решили остаться. В самом деле, ну что им в Петербурге-то зимой делать? А теперь, поскольку в новый дом удалось и Дарью снова пригласить, жизнь будет еще и очень вкусной. Мне же старики помогли изрядно за лето, так что сделать им жизнь поприятнее было правильно. Да и насчет "строить зимой нечего" дед тоже немного ошибся…

Через неделю, захватив с собой Димку и Павлу, я отправился в путешествие. Димку и Павлу я перед этим оженил: Димка был не против — все же время пришло, а Павлу я просто "выкупил" у пьяницы-шорника, и девочка тоже была этому рада. Тем более и братишку ее я пока пристроил Евдокии. Ну а именно женить мне пришлось их потому, что отправлялись они надолго, до весны, в Ленкорань выращивать новый урожай зерна и овощей. Насколько я помнил, еще пара зим там будет вообще без морозов, а Ленкорань — все же ближе, чем Уругвай, и там семенная станция обойдется куда как дешевле.

"Старшим" к этой парочке был назначен Царицынский "городской сумасшедший" Семен Феофанов. Психом он не был, а был, напротив, очень грамотным огородником — на небольшом участке у дома (в городе!) он выращивал овощей (главным образом — лука) достаточно, чтобы прокормиться, одеться и обуться. Луку у него росло с десяток разных сортов, и царицынские хозяйки твердо знали, что для пирогов лучшего зеленого лука, чем в Феофанова, не бывает. Но так как лук рос в основном летом, и зимой Феофанову делать было нечего, на предложение "поогородничать в теплом климате" он согласился.

Арендовав три десятины земли, я оставил Семену пятьсот рублей на всякие "срочные расходы" и двадцатого сентября вернулся в Царицын. Как раз к отплытию третьей "амазонской" ферри, "Королевы Волги". "Царица" и "Княгиня" усердно притаскивали по три — три с половиной тысячи в неделю, а недокрашенной "Королеве" предстояло притащить до ледостава еще семь: у бакинского купца "срочный груз" застрял у Ракушинской мели на входе в Волгу на целых две недели, и доставить его в срок до Твери железной дорогой он не мог.

Уверенность в том, что деньги заработать получится, мне дали испытания нового мотора. Все же некривые руки Оли очень способствовали качеству продукции: если первые (сделанные в основном мною) моторы периодически клинили на тысяче восьмистах оборотах, то одноцилиндровик не рассыпался и при двух тысячах шестистах. Цилиндры были "узким местом" в производстве — даже после того, как нужные станки все же были куплены. Их могла делать только Оля Миронова — и не больше одного в день. Но когда оказалось, что и одноцилиндровый мотор выдает почти шестнадцать "лошадок", жизнь заиграла новыми красками.

Я даже спорить не буду, конечно же одноцилиндровый высокоскоростной движок на тысячу двести кубиков с воздушным охлаждением — извращение. Вдвойне извращение, если движок еще и короткоходовой, потому как раскаленный утюг по сравнению с таким мотором навевает мысли о свежести и прохладе. Но зимой он вполне себе работать будет, причем неплохо — ведь полные обороты ему понадобятся разве что при трогании с места.

Производством теперь управляли два бывших мичмана-моториста: дед в очень доступной форме донес до меня, что сам я все намечаемое не сделаю. Подготовить производство (хотя бы на уровне чертежей и технологии) — дело "изобретателя", а вот производить — тут нужны иные навыки. Мичманы же владеют важнейшим из умений: раздавать указания и следить за их исполнением.

Первый трактор с коммерческим грузом отправился из Царицына тридцатого ноября. Примитивнейший аппарат: железные колеса (с шипами, чтобы по льду не скользил) с одноцилиндровым мотором и трехскоростной коробкой передач; реечный руль и деревянная кабина (с печкой, дровяной). К трактору цеплялись сани, стальные, сварные, на дубовых (и еще проваренных в парафине) полозьях.

Но этот примитивный трактор по волжскому льду с полностью груженными под три тонны санями катился со скоростью до семидесяти километров в час. Причем и днем, и ночью: в продаже были "ветрозащищенные" калильные керосиновые лампы, и в темноте трактор (две фары на морде и две на крыше) сверкал как новогодняя елка — если можно представить себе елку, мчащуюся по темному льду. Приносящую за один рейс до Саратова сорок рублей. Или — с учетом обратных грузов — семьдесят рублей в сутки.

Перевозка "срочных" грузов получалась в полтора раза дешевле, чем по железной дороге — и втрое быстрее, если между приволжскими городами. Или — придонскими. Поэтому уже первого декабря все сорок шесть тракторов были в работе. Хорошо, что лигроином я не просто запасся, а успел и в нескольких городах по Волге хранилища поставить, так что простоев не было. И каждый день на трассу выходил новый "добыватель денег".

Деньги — это хорошо. Потому что я понял главное: добывать деньги — это единственное, на что я пока способен. Добывать — но вот даже потратить их с толком я не умею. Без толку я их уже тратил, причем миллиардами, но есть люди, которые помогут потратить их с пользой. Только чтобы эти люди занялись делом, нужно сначала обеспечить им то, что они будут тратить — и выходящий с завода каждый день новый трактор приближал момент моего общения с этими людьми.

А с нового года новые трактора пойдут на добычу денег уже по три в сутки: в моторном цехе налаживались два новых станка. Альпиновских.

Станки мне "подарила" Машка. Еще летом я притащил каталог "Мюр и Мерилиз" и велел выбрать "приличную одежду". Однако Таня — младшая из сестер — "выбрала" елочный шарик. Понятно, девочке шесть лет, а шарик красивый. А двадцать рублей — это для шестилетнего ребенка ничего не говорящая закорючка. Ну я и попросил Машку самой такой сделать:

— Это же как колба от лампочки, только серебреная изнутри.

— А как изнутри серебрить ее?

— У Камиллы спроси, реакция серебряного зеркала называется. Заодно сделай не один шарик, а несколько, на Рождество елку украсим. И еще можно вот тут так вдавить, раскрасить цветным лаком — получится шарик-фонарик. Или сделать шарик из цветного стекла, красный или зеленый — тогда он еще красивее будет.

Машка — спросила. А поскольку именно тогда приступила к "массовому" изготовлению ламп, она "учеников" — дюжину рязановских парней — на таких шариках обучать и стала. Колбы-то у них слишком неодинаковыми выходили, а шарик — он и побольше может быть, и поменьше. Заодно — опять при активном участии моей жены — Машка начала и с цветными стеклышками возиться…

В общем, когда я решил посмотреть, что же из лаборатории так сильно потягивает аммиаком, шариков было сделано немногим больше двенадцати тысяч. А еще — звезды на макушку, бусы елочные — это я, чтобы объяснить чем "самодельные игрушки лучше покупных", Машке рассказал и даже нарисовал… Решив, что в доме елку, способную вместить все украшения, поставить не получится, я с образцами Машкиных творений съездил в Москву. Через пять дней — вернулся с двумя очень серьезными господами из того самого магазина "Мюр и Мерилиз", а на следующий день разбогател на семьдесят с лишним тысяч. Немецкие шарики-то (а только такие и были пока в продаже) стоили в магазинах от десяти рублей до двадцати пяти — и были просто серебряными шарами. А Машка и фонариков наделала, и шариков красных, зеленых, синих, желтых — просто жалко отдавать было такую красоту! Но отдал — и Оля, взглянув на восемнадцатитысячное токарное чудо, пообещала делать по цилиндру в час.

Миллион стал гораздо ощутимее, тем более что и с трактористами проблем особых не возникло. "Деды", через свои "военно-морские контакты" они пригласили в Царицын почти сотню отставных матросов с "машинным" опытом — а за зиму число их должно было увеличиться вчетверо. У меня-то сейчас не было "в загашнике" пары сотен мальчишек с годовым обучением в моей же профессионально-технической школе — а "Зимняя тракторо-транспортная компания Н. В. Волкова" под руководством знакомого с методами управления матросами деда заработала куда как эффективнее моего прошлого "детского сада". И давала возможность начать "снова" нанимать на работу нужных инженеров: список "нужных" и последовательность их найма у меня давно уже был подготовлен. Сейчас, благодаря помощи "дедов", работы выполнялись со значительным опережением графика и кое-кто был еще не готов к применению — ну так имея три с половиной тысячи дохода в день и замену подыскать несложно.

А хорошо, когда такие суммы относятся не к области несбыточных мечт! И вообще хорошо, когда нужные суммы в нужный момент оказываются в кармане: невосполняемые нервные клетки не тратятся понапрасну. В "прошлое пришествие" первые три года у меня проскочили как один непрерывный, только очень длинный и очень загруженный, день.

А у людей есть, кроме работы, еще и чувства. Поэтому с Рождества и до Нового года ни я, ни Камилла работой не занимались.

Глава 6

Вадим Фомич Кудрявцев еще раз перечитал телеграмму. Содержание телеграммы от этого не изменилось: как и при первом прочтении, она извещала о денежном переводе. На двести пятьдесят рублей. Вообще-то он ожидал этого перевода, но вот сумма…

Всего неделю назад ему, лаборанту-исследователю, как должность его именовалась в Сельскохозяйственном институте, пришло довольно странное письмо: некий помещик предложил другую работу, "более полезную стране и более для Вас интересную". Вообще-то ничего особо странного в том, что агроном получает приглашение от помещика (видимо, весьма не бедного) не было — странным было то, что работа действительно была интереснее, чем Вадим занимался сейчас. Что же до предлагаемого оклада жалования, то вероятно произошла описка.

Впрочем, и с опиской оклад выглядел довольно заманчиво, так что "молодой, но подающий надежды" агроном отправил адресату — как и запрашивалось в письме — согласие на окончательные переговоры телеграфом. Поговорить подробнее смысл имело, тем более что ему была обещана "оплата поездок в оба конца и затраченного времени". А время как раз у Вадима было.

Агрономом он стал, можно сказать, случайно. И даже больше не агрономом, а ботаником — но именно случайно. В самом деле, как еще может стать именно ботаником потомок трех поколений дипломатов? Ну, не совсем дипломатов — и отец, и дед, и прадед занимали должности в лучшем случае писарей или секретарей в посольствах Империи — но и эти должности от ботанической науки весьма далеки. Однако в берлинской школе, где юному Вадиму довелось получать среднее образование, учитель "естественных наук" оказался страстным любителем экзотических растений — и больше половина учеников класса, в котором он стал "классным наставником" — форм-мастером — увлеченно выращивала дома всякую тропическую зелень. Увлеченно — и очень соревновательно, тем более что за "лучший цветок" ученикам обламывались и весьма существенные поощрения.

Вадиму удалось вырастить самый большой и пушистый куст "волос Вероники", папоротника весьма прихотливого и капризного. И в качестве "существенного поощрения" он получил стипендию на ботанический факультет университета…

Упускать такую возможность сын небогатого "технического секретаря" не стал — и в двадцать один год обзавелся дипломом агронома: все же народ в немецком университете был больше склонен к практическим, приносящим пользу исследованиям. Последний год Вадиму пришлось заниматься вопросами акклиматизации в Германии выведенной Бербанком для Калифорнии картошки — работа не очень трудная, но — как и любая агрономическая деятельность — неспешная и очень и очень кропотливая. Закончить ее Вадиму не удалось — окончание ее вообще планировалось на тысяча девятьсот третий год — но картошку молодой человек полюбил. И не только есть…

К сожалению, отец был вынужден покинуть Германию: получил перевод в Петербург. Но Вадиму места в столице найти не удалось, и он приступил к работе уже в Москве, в Сельскохозяйственном институте. Там, правда, отдельной программы по картошке не было.

Поэтому когда он получил письмо с просьбой "возглавить программу по районированию картофеля в центральных губерниях России", он безо всяких сомнений на предложенную работу согласился. Конечно, предполагалось множество, причем весьма длительных, разъездов по стране — но для несемейного человека такая работа не страшна. В особенности с учетом предложенного оклада: получив двести пятьдесят рублей "на билеты и компенсацию Вашего времени" Вадим начал думать, что в письме, возможно, описки и не было.

Но он и предположить не мог, чем именно ему предстоит заниматься…


Тридцать первого декабря мы с Камиллой отправились на новогодний бал, который состоялся в Дворянском собрании. Причин посещению этого бала было ровно две: первая — потому что было просто скучно, а это — хоть какое-то развлечение. Камилла никогда на дворянском балу не была и ей было интересно выяснить отличия дворянского бала от купеческого. Мне особо интересно не было, но Мельников специально прислал приглашение, а мне было о чем с ним поговорить — и это было второй причиной нашего посещения бала. Было и раньше о чем поговорить, но то времени не было, то не было времени совсем — а тут появилась возможность совместить приятное с полезным.

Приятным Камилла начала заниматься с числа двадцатого, сразу после получения приглашения. И после того, как я открыл для нее концепцию покрытых лаком ногтей. Должен признать, что никогда раньше я не видел жену столь увлеченно (и столь успешно) занимающуюся оргсинтезом — но уже за пару дней перед Новым годом в ее "коллекции" появилось с десяток разноцветных лаков от бледно-розового до карминно-красного и темно-вишневого.

Вот правда работа над ёлочными игрушками, хотя и дала возможность разнообразить цвета, натолкнула девушек на мысль о красивости толченого стекла, которым "шарики-фонарики" специально украшались. И объяснить Камилле тот печальный факт, что своими "остеклованными" ногтями она царапает мне душу (не говоря уже о теле) было очень трудно.

Пришлось взять кофейную мельницу и испортить ее: почему-то после того, как в мельнице перемололась слюда (слюдяное окошко для керосинки), Дарья решила, что продукты в ней молоть больше невозможно. Хорошо еще, что она имела привычку молоть кофе сразу недели на две, так что утром было чего попить. Ну а после праздника куплю новую мельничку — или даже две, потому что лак с блестками понравился не только Камилле, но и Машке (которая делала пузырьки для этого лака). Машка теперь тоже была дворянкой: после того, как Петр Векшин осенью окончательно покинул нас, мы с Камиллой всю четверку удочерили и усыновили.

Правда, в силу специфики "родства" Степка стал все же дворянином не потомственным, но теперь обучению в университетах у него препятствий не было — а для этого все и затевалось. Дед поначалу очень обиделся, но потом довольно быстро отошел: во-первых, я все же не был его "потомком по прямой" даже официально, а во-вторых, он пришел к выводу, что я "в людях хорошо разбираюсь" (на примере Камиллы пришел) и наверное дети Векшина фамилию не опозорят. Да и с мелкими девочками тетешкаться ему быстро понравилось — уж больно забавными были сестренки. Хотя, конечно, "усыновление" выглядело смешно: старшая "дочка" на пять лет младше "отца" с "матерью" — но мы особо "степень родства" не рекламировали и в дворянских ширнармассах Мария Волкова фигурировала как "не очень дальняя родня". Ну а то, что она на стеклозаводике пашет как Карла на галерах — так "это у них фамильное"…

Машку на бал тоже было решено взять, и Камилла даже разрешила ей ногти накрасить ярким лаком. Но ногти — это всего лишь маленький "бантик", а бантик нужно привязывать к чему-то и без него красивому, иначе бантиконоситель будет вызывать не зависть, а жалость. Поэтому я напряг память и Дарью с ее швейной машинкой — и результат меня не разочаровал. Камилле мы соорудили платье, с моей точки зрения очень похожее на платье Одри Хепберн в "Моей прекрасной леди" — то, в котором Элиза Дулитл рассекает на ипподроме. Правда соответствующая шляпка была бы не по сезону — но Камилла прекрасно и без нее выглядела. Машке же платье "досталось" оттуда же, но розовое, "из зимнего сада". Я за неделю узнал много новых и очень интересных речевых оборотов от Дарьи — в особенности после того, как к новым платьям пришлось "изобретать" и новое белье: "традиционное" слишком уж выпирало сквозь довольно обтягивающий шелк…

Но в основном я занимался вопросами доставки нашего дружного коллектива в город: все же до Царицына двадцать с лишним верст и середина января (в пересчете на будущий тут и нынешний в Европе календарь) — холодно, короче. Хорошо еще, что этим вопросом я еще с конца октября немного озабочиваться начал, но все равно, когда утром тридцать первого мы проснулись, Камилла, вдохнув, произнесла:

— Саш, а может мы зря все это затеяли? Работали бы себе спокойно с восьми и до восьми — а потом зато отдыхали бы!

— У нас отпуск! А отпуск чем хорош: на работу можно не к восьми, а к девяти приходить — "остроумно" поделился я с женой бородатой шуткой. — Но мы имеем полное право еще пару часов поспать.

— Ты это Машке скажи — хихикнув, ответила она. — Слышишь, уже дети бегают, значит и позавтракать успели. Сколько сейчас времени?

— Да рано еще, девять…

— Сколько? — Камилла вскочила на ноги. — И ты говоришь, что еще спать можно? Мы же уже проспали!

Да, проспали. На бал, который должен начаться часа в три. Но с женщинами спорить — дело неблагодарное… да и сквозь открытую Камиллой дверь что-то вроде запаха пирожков просачивается, так что пришлось вставать и мне. Пироги в этот раз Дарья напекла в основном мясные — но у нее любые были вкусными, так что я позавтракал с привычным уже чувством радости от вкушаемого. А вот Камилла, похоже, слопала бы и пирог с кирпичной крошкой вместо начинки: девочки были заняты разглядыванием "драгоценностей". Вообще-то красиво, но так увлекаться какими-то стекляшками?

Стекляшки сделала Машка. Ну, оправы к стекляшкам делало человек десять, включая Васю, но вот сами стекла — целиком Машкина работа, и она с самой рани успела сбегать за ними на фабрику, где как раз вчера вечером мастеровые и закончили их вставлять в оправы. Для Камиллы стекла были обычные, бесцветные, а у Машки — розовые (ну, в основном). Я ей рассказал, что разные металлы и их окислы стекла по-разному окрашивают, и наша знатная стеклоделица (с помощью Камиллы в качестве поставщика сырья) провела несколько экспериментов. Оказалось, что с селеном (и кадмием) получается розовое (если добавлять окись селена) или красное (если добавлять чистый металл) стекла. Причем — даже если это добавлять в тяжелое свинцовое стекло. А если такие цветные стекла (именуемые тут флинтглассами) еще и огранить правильно, то две юные дамы будут сиять, как новогодние елки. Вот только объяснить Машке, что браслеты, собранные из двух десятков совершенно разноцветных стекляшек смотрятся не очень гармонично, не удалось.

Зима — это такое время года, когда температура бывает довольно низкой, из-за чего реки иногда покрываются льдом. И мало того, что реки совсем замерзают, но и на земле лежит снег. Причем — даже на городских улицах. И вся наша компания (включая "дедов") отправилась культурно отдыхать на модернизированном "тракторе" прямо до парадного входа в Собрание. Причем сам трактор "модернизировался" не сильно: была снята задняя стенка кабины и вместо нее поставлена кожаная "гармошка", соединяющая кабину с санями-прицепом. Ну, еще поставили электрический стартер, аккумулятор, две электрических фары спереди и четыре — на дуге над кабиной, а все остальное было прежним. А вот прицеп был совершенно новый: над лыжами на листовых рессорах крепился деревянный фургон размером с "Газель" с большими окнами, да и дверь была, как и у маршрутки начала двадцать первого века, сдвижной. По размеру "транспортное средство" все равно получилось компактнее нынешней упряжки, а по комфорту — куда как лучше, да и доехали мы из Ерзовки в Царицын за полчаса.

Бал оказался ровно таким, каким и ожидался. Довольно паршивенький оркестр играл какую-то занудливую музыку (негромко), народ толпился "группами по интересам", периодически эти группы меняя, и время от времени кто-то танцевал. Но больше — пили, да периодически присаживались за столики — слегка закусить и обсудить что-то "важное".

Впрочем, важное тоже обсуждалось. Я, например, очень удачно обсудил предстоящие (наконец) выборы Предводителя с Мельниковым. У него была в уезде своя "группа поддержки" — как-никак он еще был и войсковым старшиной. "Казачество" в лице целых трех человек было на его стороне. Но, честно говоря, победы на выборах это явно не гарантировало — и мой голос (который по положению "давил" все остальные) становился в данном случае очень важным. Я имел возможность "не пропустить конкурента к власти". Да, выбрать Предводителя в одиночку я не мог, но вот если "деды" неожиданно стали бы уездными дворянами… — и мы договорились о том, как пятеро пожилых столичных дворян ВДРУГ станут местными помещиками. Лично меня несколько повеселил тот факт, что в черту "объединенных поместий" войдет целиком и Мамаев бугор (ну не называли еще этот холм курганом).

Проблема решилась — ну а то, как Мельников переведет пару тысяч десятин казенных земель в "неудобные", меня особо не касалось: он профессионал и сам разберется. А еще очень неожиданно удалось на балу и по поводу другой проблемы наметить планы решения. Встретившись с Ястребцевым, я договорился о том, что весной выстрою у себя в городке новую больницу, а Александр Александрович перейдет в нее главным врачом. То есть расписку кровью он мне не передал, но идея ему понравилась — а уж я-то знаю, в какую больницу этот молодой доктор побежит, теряя тапки. Важно было то, что он идею не отверг с ходу, а все прочие врачи, с которыми я пытался беседовать на эту тему, отвергали ее с порога: ладно, на дежурстве в городской больнице мастерового осмотреть-подлечить, а становиться "рабочим доктором" — да ни за что!

Еще я успел пообщаться с Евгением Ивановичем Чаевым, и, надеюсь, знакомство продолжится: сейчас мне от "соседей" очень мало что было нужно. Большую часть металла приходилось везти все же из-за границы и с ним я пока не пересекался — а как конструктор станков он понадобится. Может, кто еще в России сможет сделать это лучше Чаева, но "в той жизни" мне такой уникум не попался.

Камилла (больше по моей наводке) на балу познакомилась и даже "подружилась" с Еленой Андреевной Архангельской. Она познакомилась не только с ней — все же в негласной "табели о женских рангах" Камилла сейчас находилась в самых верхних рядах и "близкое знакомство" было лестно для всех представительниц "света", но Елена Андреевна была специально "подманена" поближе. И основным предметом "нарождающейся дружбы" был всего лишь лак для ногтей (хотя и платье Одри Хепберн без внимания не осталось).

Не зря я поставил нашей стеклоделице шлифовальные круги с электромоторчиками. И совсем не зря попросил Камиллу изготовить пасту из окиси хрома — женские игрушки оказались очень хороши. Потому что самого выдающегося успеха непосредственно на балу достигла именно Машка со своими разноцветными стеклышками. Конечно, браслеты с переливающимися всеми цветами радуги стекляшками смотрелась на мой взгляд дико, но они тут выступили всего лишь своеобразной "витриной". Хотя бал был "дворянский", верхушка местного купечества тоже не оставляла бал вниманием — и молодая дворянка блеском "витрины" привлекла к себе, кроме юных девиц, и более возрастных дам, в основном купеческого сословия. А после столь сияющего "привлечения", пообещав Шешинцевой сделать для нее какой-то гарнитур из "золотого" стекла, я выторговал старый зерновой склад. Раньше вроде как пять тысяч отдавал — а моя "взрослая дочь" его получила буквально за горсть стеклянных бус. Может, стоит наладить выпуск и зеркалец?

Поскольку бал был именно "новогодний", то есть народ прибыл на него с детьми (в том числе и довольно маленькими), закончился он рано. Все мы (провожаемые завистливыми взглядами) погрузились в свое "механическое транспортное средство" и отправились домой уже часов в семь. По дороге Камилла мне неожиданно пожаловалась:

— Меня эти царицынские дамы скоро со свету сживут!

— Когда ты успела с ними поругаться?

— Пока не успела, — мрачно ответила моя дражайшая. — Но уже скоро. Они все просят продать этот лак — а как я им его продам?

— Что, задешево очень просят?

— Да нет, пять рублей за флакон все готовы отдать, а то и больше. И выработать этот лак — дело на полчаса. Но вот где флаконы для них взять?

— А что, Машка отказывается их делать?

— Я не отказываюсь, — встряла "дочка". — Я уже их больше сотни сделала…

— Видишь ли, — снова вступила в разговор Камилла. — Мало лак сделать и разлить по флаконам, надо эти флаконы еще и пробочкой заткнуть!

— И что? — у меня картинка стала проясняться, но следовало уточнить.

— А то, что лак приклеивает все, кроме этого твоего полиэтилена! А мы его уже почти весь истратили…

— Как истратили??

— Ну, с парниковых рам все сняли… я стекла вместо этого сделаю, честное слово! — Машка выглядела очень смущенной.

— А мне сказать не могли?

— А все рано никто этот полиэтилен не продает — ответила Камилла. — Я уже узнавала.

— Ты же химик, сама сделай.

— Саш, ты иногда такой умный становишься, что просто удивительно! — съязвила жена. — Только скажи мне, в какой пробирке мне получить пару тысяч атмосфер давления? И каким образом? Пехманн делал в ружейном стволе, и получал четверть золотника полиэтилена в сутки. А мне нужно сразу фунтов десять — да я два года столько делать буду, да и то, если больше ничем не заниматься!

— Ладно, не ругайся. Я и в самом деле иногда бываю слишком умным. Но если взять четыреххлористый титан, да смешать его с триэтилалюминием, то и при одной атмосфере можно кое-что сделать — да, про это я еще, оказывается, не забыл. — Или ты думаешь, что я эти тысячи атмосфер в Австралии в ночном горшке получал? При тридцати атмосферах вообще замечательно получится, но это уже будет чистый выпендреж.

— Чего-чего взять?

В конце концов пришлось отдать Камилле с Машкой тщательно сберегаемый остаток пакетиков — все же "хорошие отношения с дамами света" пользу приносят несомненную: через них на мужей и отцов давить проще. И, как оказалось, не только в Царицыне.

Новый тысяча восемьсот девяносто девятый год мы встретили весело и с выгодой. Я даже про вырученный Машкой склад не говорю: по прикидкам только трактора должны были до ледохода привезти мне больше "мечтаемого" миллиона рублей. И это при том, что тариф я устанавливал на треть ниже, чем на железной дороге для грузов пятого класса без надбавки за срочность, а возил вдвое быстрее. Не сказать, чтобы местные железнодорожники были очень счастливы… но грузов пока все равно было заметно больше, чем могли перевезти мои трактора и их паровозы вместе взятые.

"Прибыля" нарисовались даже не потому, что на завод перед Рождеством удалось сманить четырех неплохих токарей из Кунавино, и производство моторов утроилось. Почему-то царицынские купцы решили, что если уж "дамские цацки" моя компания делает лучше, чем любые иностранцы, то в "основной работе" у меня вообще все прекрасно. После этого количество дорогих грузов у меня резко выросло, и теперь "трактор" за один рейс до Саратова приносил более сорока рублей, а на ставшей самой популярной линии до Нижнего — больше ста. Благо этой зимой безработных матросов было много.

Как и с железнодорожниками, доходы обозников не изменились: купцы заказывали доставку тех грузов, которые гужевым транспортом перевозить было либо невыгодно, либо невозможно. Вдобавок у меня-то доставка была не "до крыльца", и локальные перевозки от реки до складов оказались очень востребованы — а они, как правило, были в разы дороже дальних. Но мужикам этого было не объяснить, и для защиты от мелких пакостей пришлось каждому трактористу купить револьвер. Что же до крупных — повезло: мужиков, которые сделали прорубь на обычном пути движения тракторов, потерявшие в темноте две упряжи обозники в этой же проруби и утопили. Груз — он ведь чей-то, а конь да верблюд — свой, притом еще и кормилец.

Хотя миллиона рублей у меня все равно не было: деньги тратились практически с той же скоростью, с какой и поступали на счет. "Альпине" делала для меня еще четыре зуборезных станка (все четыре удалось сторговать за девяносто тысяч) и два токарных — по восемнадцать тысяч.

Сто тысяч ушло на создание "товарищества" с Полем Барро. Французский завод изрядно подкосил его бизнес, и я предложил ему гарантированную альтернативу разорению: семьдесят тысяч наличными (за две трети участия в предприятии) с правом полного выкупа через три года за еще пятьдесят тысяч. Тридцать тысяч было вложено в техническое переоснащение завода. Не лучшее вложение — через год этот же завод обошелся бы мне на четверть дешевле, но ждать было нельзя, а альтернативы для литейки просто не было.

Пока не было: на окраине старинного волжского городка Ставрополя удалось прикупить сто сорок десятин земли. Довольно дорого, по тридцать восемь рублей с копейками, но за пять с половиной тысяч я получил неплохую площадку для будущего завода. Достоинством площадки было наличие изрядных запасов годной для выделки кирпича глины. Что же до цемента — так я не поленился скататься в Казань и обстоятельно побеседовать с Генрихом Алоизовичем, после чего "папаша Мюллер" приступил к проектированию нового цементного заводика в Хвалынске: ему очень понравилась задача построить завод годовой мощностью в триста тысяч тонн цемента. Ну и зарплата тоже.

Сосватал я и Севера Капитоныча из Николаева, причем в этот раз Дементьев "сосватался" не один, а приехал с четырьмя рабочими. Все они, конечно, приехали "за зарплатой" — все же специалистам я решил платить пятьдесят рублей (Дементьеву я сразу предложил двести пятьдесят) так как пока больше мне предложить было особо нечего — но теперь у меня образовались "агенты влияния", с помощью которых позже получится сманивать рабочих куда угодно.

А сманивать придётся, и весьма активно. С Рудаковым я обсудил "будущее плоскодонного флота" очень подробно, и теперь в эллинге, кроме кучи заготовок для следующих ферри, стоял очень "экзотический" корпус. В принципе, ничего особо выдающегося: плоскодонка — она плоскодонка и есть. Только это было не "корыто", а именно палубное судно. Речное — высота борта над водой не превышала аршина, как на большинстве речных пароходов, но в остальном для нынешних времен более чем странное: над низкой палубой торчала лишь аршинная же надстройка длиной в семь метров, а над ней — небольшая (меньше метра) рубка. Никаких тебе труб, мачт и прочих "архитектурных излишеств", только два небольших усеченных конуса на носу и корме и четыре вовсе маленьких — по бортам. Хотя место для мачты все же предусматривалось — за рубкой, но и мачта предполагалась низенькая, метра в два высотой, да еще и складная — только огни сигнальные вешать.

Но главное — корпус судна должен был быть сделан из полудюймовой брони, в результате чего судно шести метров шириной и тридцати длиной весило шестьдесят тонн. В него еще предстояло установить два полуторатонных мотора, которые усиленно делались на заводе, затем — заправить десять тонн бензина — и можно было куда-нибудь на нем плыть. Предварительно установив в большие конуса-башни какие-нибудь пушки. А в маленькие — пулеметы.

В движение этот утюг должен был приводиться двумя воистину монструозными моторами, каждый из которых представлял из себя сдвоенный "ЗИЛ-375", точнее, мою "интерпретацию" этого двигателя. От "оригинала" от отличался чугунной головкой цилиндров, большим ходом поршня (сто десять миллиметров) и меньшей компрессией, что позволяло ему работать на шестьдесят шестом бензине. Но в результате мотор должен был давать сил триста — и мне оставалось лишь дождаться альпиновского "длинномерного" токарного станка, чтобы изготовить коленвалы для этих чудищ. Я станки ожидал уже в начале марта, так что надеялся спустить кораблик на воду сразу после ледохода. А Яков Евгеньевич надеялся "продать" новый монитор Флоту — и не без оснований: без вооружения кораблик получался ценой тысяч в восемьдесят (почти вдвое дешевле "Ураганов" — существующих мониторов, построенных тридцать лет назад), а на двух моторах должен был разгоняться километров до двадцати пяти в час (вдвое быстрее прежних) и при этом с полной загрузкой имел осадку в сорок сантиметров (втрое меньше). Я на такое счастье, как "госзаказ", не надеялся, но все равно собирался построить завод для их производства на Амуре: там речные мониторы очень нужны — для охраны будущих моих владений.

Еще летом в гости к деду приехал его давний приятель Леонид Валерьевич Херувимов. Он был не из моряков, а сугубо гражданским человеком и в университете Петербурга служил на той же должности, что и дед в Морской академии, то есть хозяйством заведовал. И не дворницкими метлами и лопатами, а все больше по оснащению аудиторий, лабораторий и прочего именно учебного хозяйства. Ну а поскольку проблемы им приходилось решать близкие, то и в делах они частенько пересекались — а периодически и "оказывали взаимопомощь": ну где, например, взять те же кресла для массовых мероприятий, как не в "дружеском" заведении? В Петербурге давно сложился своеобразный "кружок по интересам", в который входили почти все "завхозы" высших учебных заведений города.

Поэтому Херувимов имел прямой доступ во все столичные институты, и по просьбе деда провел "окучивание" студентов подходящих специальностей. Нам тогда понадобился собственный газовый завод уже очень срочно, а в России таких специалистов можно было найти лишь у железнодорожников.

Теперь, когда вопрос с деньгами вроде как решился, мне понадобилось уже очень много народу с соответствующим образованием. В "той жизни" я всех своих ведущих специалистов знал, и даже знал, где их найти сейчас — но они, в свою очередь, себе сами подыскивали помощников, и времени на это уходило слишком много. А иногда и не находили, тратя усилия и время впустую. Теперь я решил "все делать по науке", поэтому Херувимов, прикинув все выгоды моего предложения, организовал настоящее "кадровое агентство", которое по моим запросам выискивало и инженерно-технический состав, и рабочих профессиональных. Пока — в Петербурге и немножко в Москве, но он собирался открыть отделения агентства и в других городах Империи (а, возможно, и за границей).

Впрочем, рабочих-то набирать пока было легко: среди безработных пока что было достаточно профессионалов. Не высшего класса, но кое-что делать умеющих. Ко мне они шли с охотой: и зарплата довольно приличная, и жилье более чем: семейным я сразу выделял "квартиры", а одиноким "предоставлял общежитие". Дома для рабочих были правда хреновенькие, двухэтажные стиля "баракко" — но с "центральным отоплением" (горячая вода шла от паровых машин), с небольшой, но отдельной кухонькой и — главное — с теплым сортиром. Где в Ергенях водится фаянсовая глина, с еще с "того раза" помнил. Плохенькая и мало — но мне и нужно было тонн пять. А что унитазы получались розово-желтые, так мне их не на стол ставить… Пока и такие сойдут, тем более дома для рабочих скоро будут строиться уже капитальные.

Но это — в будущем, сейчас же у меня "на носу" была посевная — и летний строительный сезон, причем сейчас — так как "сельский" календарь сдвинуть невозможно — посевная была важнее.

Когда-то, давным-давно — еще будучи студентом московского института, я прочитал, что в войну в СССР не было голода, хотя зерна собрали даже меньше, чем в страшный голод тысяча девятьсот двенадцатого года. Не было голода в том смысле, что народ с голоду массово не вымирал — а через год-два, если ничего не сделать, начнет. И через двенадцать лет — тоже.

Интернет-специалисты отсутствие голода объясняли тем, что народ массово выращивал картошку, тем и спасся. В засуху-то картошка тоже не особо растет, так что хотя в "прошлый раз" картошкой из будущего и занимался, спасла она мало кого. Но ведь бывает иногда, что засухи-то и нет!

Грядущий тысяча восемьсот девяносто девятый как раз и был "годом без засухи" — сколь ни странно звучит "грядущий" и "был" в одном предложении. Ладно, путь "будет" — и вдобавок не особо жаркий. Урожай — зерна — вышел так себе, средненький, но неплохой, а вот насчет картошки народ особо не озаботился. Впрочем, несмотря на "массовую рекламу" со стороны в том числе и властей, картошкой крестьяне "не озабочивались" и в любой другой год, рассматривая ее как "мелкое дополнение к рациону" на манер репы или морковки. Есть — хорошо, нет — ну и хрен с ней.

И дело было, как я уже понял, не только в довольно наплевательском отношении "пейзан" ко всему новому. Не было у крестьянина сил и времени картошкой заниматься. Зерно — да, за зерно деньги платят, а кто будет покупать много картошки? Хранится она недолго, стоит копейки, а урожай — крайне невелик. Труда же картофельное поле требует впятеро против пшеничного.

Конечно урожай невелик — ведь если картошку не окучить, да и просто посадить неправильно, то откуда урожаю-то взяться? Поэтому даже "на посадку" картошки было очень мало. СССР в годы войны выжил не потому, что "все вдруг стали умными", а потому что картошки — именно на посадку — вдруг стало много. А много ее стало потому, что в стране стали массово делать искусственный каучук. Из спирта, который добывался из картофельного крахмала. Вавилова, как кто-то объяснял, посадили не "за генетику", а за то, что угробив урожай картошки во всей стране, он оставил Родину без шин и презервативов…

Сейчас "моей" картошкой можно было засадить почти что половину десятины. Неплохой картошкой, с сотки огорода (при хорошем уходе) собирали до шестисот килограмм. Да и в полях, если мне склероз не изменяет, в "прошлый раз" больше трехсот центнеров с гектара собирали — при посадке двух тонн. А у меня сейчас тонна из Ленкорани приехала — так что даже при рекордном урожае запас получится аж триста тонн. Всю страну, конечно, не прокормить…

"Местные" сорта давали в урожайный год раз в десять меньше, а в жару — даже при обильном поливе — кроме ботвы, картошка вообще ничего не даст: Вадим Кудрявцев "тогда" доказал, что при температуре выше двадцати шести градусов картошка только ботву растит. Но Россия большая, на Вологодчине хоть и суховато будет, но температура средняя должна оставаться в районе двадцати двух. Тоже не лучшая погода, но картошка расти будет как бешеная — если найдется, что сажать и чем поливать. А триста тонн — это же можно будет засадить целых полтораста десятин!

Вадима Кудрявцева я отыскал, и он, после полуторачасовой беседы со мной, отбыл в Германию. С кучей денег и простой задачей: купить пару эшелонов высокосортной немецкой картошки. Мытой, протравленной, крупной: был у германца сорт со средним весом картофелины грамм в сто двадцать, и покупать следовало только клубни не меньше ста грамм: резаная картошка растет не хуже целой, а в чем-то даже и лучше. В помощь были направлены и четверо "унтеров" из "Семеновского набора" — но не в Германию, а на Вологодчину, землю арендовать. Меня же ждало иное путешествие…

Глава 7

Александр Андреевич Антоневич сидел на крыльце и курил, прикрыв глаза. Не от солнца, а от мыслей. Таковые же были не самыми веселыми: контракт на строительство мыльного заводика, который он заключил три месяца назад, был аннулирован. Причем шансов получить плату хотя бы за выполненные работы не было, ибо заказчик разорился полностью. И было то весьма печально, поскольку другой работы найти не удавалось уже с год и средства в семье подходили к концу. С голоду, конечно, помирать не придётся — все же некоторые накопления оставались. Но вот мелкие житейские радости видимо придется подсократить.

— Господин Антоневич? — потревожил его раздумья какой-то молодой человек.

— Да, чем могу служить? — ответил Александр, слегка приоткрыв глаз.

— Не чем, а кем. Инженером, если вы согласитесь взяться за строительство завода. Точнее, нескольких заводов.

— Каких заводов? — теперь Антоневич полностью открыл глаза и взглянул на визитёра.

— Разных. Мне на текущий момент нужно построить один содовый завод, два химических и две верфи. Больших — а еще хорошо бы с дюжину маленьких заводиков поставить.

— Интересное разнообразие. А почему вы с этим обратились ко мне?

— Потому что я вас знаю, — ответил молодой человек. Саша попытался вспомнить, где они могли познакомиться, Но на ум ничего не приходило. — Вот Вы меня не знаете. Но это поправимо.

— И что же Вам про мою персону известно?

— Ну… Лентяй, лоботряс каких мало, а потому, чтобы было время для безделья и лени, работу выполняете довольно быстро и очень хорошо. Быстро, чтобы было время лениться, а хорошо, чтобы к вам потом не приставали с просьбами починить или исправить что-то. А если получится, то вы просто найдете кого-то, кто работу выполнит, — и меня это устраивает. Так что, в отличие от простого трудолюбивого и не ленивого инженера, мои заводы Вы отстроите за год.

— При окладе?

— Для начала, думаю, тысяча рублей в месяц.

— Интересное начало… а когда приступать?

— Вчера.

— Мне нравится ваш подход к людям. Тогда я задам вам один вопрос: а вчерашний оклад мне сегодня уже получить можно? А то у меня, видите ли, как-то внезапно закончились наличные, а в банк идти, как вы сами знаете, лень…

— Вот вам подъемные, пятьсот рублей, — с легкой улыбкой ответил гость, протягивая тугой рулончик с крупными банкнотами. Как будто вся эта мизансцена была заранее подготовлена.

— Так вы не шутите? — сообразил Александр Андреевич.

— Какие уж тут шутки! Я, между прочим, три дня на дорогу к вам потратил. Для начала вам нужно съездить в Воронеж, купить там подходящий участок земли — я покажу на карте, какие подходят, и поставить там завод по производству серной кислоты мощностью, скажем, сто тысяч тонн в год.

— Сколько?

— Э-э-э… Шесть с половиной миллионов пудов. Через полгода завод должен уже работать, время пошло. В Воронеже к тестю моему обратитесь — он подскажет, с кем и как говорить о покупке земли. Где можно купить нужное оборудование, я скажу — и что будет необходимо сделать самим, тоже скажу. Ну чего, может пройдем в дом и посмотрим карту?

Хозяин дома поднялся и, провожая гостя в комнату, пытался припомнить: шесть миллионов пудов — это во сколько раз больше нынешнего российского производства? И лишь когда гость, усевшись у стола, стал доставать из красивого портфеля бумаги, у хозяина возникла короткая мысль:

— А зачем ему столько?

Впрочем, после уже беглого просмотра бумаг мысль окончательно испарилась, а в жилах закипел адреналин: похоже, что предлагаемое строительство самого большого в Европе завода будет лишь крошечной частью невероятно интересной работы.


Перед тем, как отправиться в путь, надлежало заложить основы строительной промышленности — как комплекса, а не того разброда и шатания, что царил в нынешней российской промышленности. Семёнов, конечно, возведением судостроительного завода занимался с интересом, но заниматься в деталях сразу кучей проектов было ему не под силу. Поэтому он, после недолгих разговоров и прикидок занял должность более "титулованную" генерального директора "Общества компаний Семёнова", каковых было уже три. Причём в директора последней, созданной для строительства цехов и иже с ними, вызвался — что меня удивило — Константин Константинович Васильев, всего год назад занявший должность городского инженера в Царицыне.

— У вас, Александр Владимирович, — объяснил он мне причину, толкнувшую его на увольнение с прежней (и весьма почетной) должности — мало того, что работа интересная. Работа у вас на большую перспективу видится, а в городе чем я занят? Сижу, неделю смотрю на проект избы, потом с умным видом даю разрешение на ее строительство. Зная, что все равно построят по-своему. Про канализацию в городе уже лет шесть как говорят, и еще столько же пройдет, пока не решатся ее строить, — а вы делом заняты. Даже пару лет у вас поработать — и то пользы для себя получу больше, чем за десять лет в городе…

Что бы он сказал, узнав, что канализацию и через пятнадцать лет все еще будут собираться строить? Да и то, если звезды правильно лягут.

— До вас, наверное, слухи о моих окладах дошли?

— Дошли, — улыбнулся Васильев, — но вы не беспокойтесь, Федя и раньше приврать любил. Мне важнее слова Мешкова, что вам заводские цеха строить нужно, вот я и решил попробовать свои уменья предложить. Я тут принес показать старые, студенческие еще, работы. Не желаете взглянуть?

Никогда я не привыкну к современным строительным чертежам. Их бы в картинные галереи вешать — каждый кирпичик, каждая планочка на двери прорисована, и все в цвете. Сколько же трудов на это рисование положено? А выглядит очень красиво. И — функционально.

— Ну что же, мне нравится. Только давайте-ка договоримся вот о чем: эти картинки безусловно отнимают массу времени, а мне оно очень дорого. Вы будете рисовать лишь эскизы, а чертежи — инженерные чертежи — будете поручать чертежникам. А вот так, в цвете и с кустиками вокруг мы будем уже готовые здания разглядывать. Потому что этим летом мне нужно построить четыре в общем-то одинаковых цеха для судостроительного завода и шесть — тоже одинаковых, но других — для механического. И два уникальных цеха, один — очень длинный, а другой — другой тоже длинный, я чуть позже расскажу. Вот этот, — я показал на один из чертежей, — мне нравится, для механического завода подойдет. И таких, только размером сто на тридцать метров надо поставить шесть штук. Только они должны быть двухэтажными, — и, увидев на лице Васильева крайнюю степень удивления, смешанного с возмущением, добавил: — Я понимаю, одному вам не справиться со всем этим. Так что предлагаю вам должность директора и главного инженера треста, скажем "Промстрой" — а вы уже сами и техников себе подберете, и рабочих наймете. Договорились? Да, Чернов про оклад не врал, тысяча рублей в месяц и бесплатное жилье. Ну и прочее всё.

После того, как СМУ были подготовлены к работе, я отправился в Тульскую губернию, Епифанский уезд, в знакомую мне небольшую деревеньку. Сначала, "по пути", заскочив в Епифань — где выкупил (переплатив, правда, вполовину) тоже уже знакомое поместье — и с купчей на землю наведался в Бело Озеро, где сразу же направился к местному старосте.

Серафим Петрович Болотин встретил меня неласково — в особенности после ознакомления с купчей. И с прилагающейся к оной выпиской из архива уезда, подтверждающей, что право аренды покосов истекло более десяти лет назад. Но я-то пришел не гнать крестьян с земли, так что мужик, выслушав мои предложения, предложил "чайку откушать, пока он подумает" и, пока бабы ставили самовар, куда-то увеялся. А через полчаса — вернулся в избу с тремя другими мужиками:

— Вы уж извините, Ляксандр Владимирыч, я-то вас уже слышал, а вот обчество мне не верют. Так что, с вашего позволения, я снова слова ваши повторю, а вы уж окажите любезность, докажите али поправьте меня, если в чем ошибся.

Вспомнив, что на местном диалекте "докажите" означает "подтвердите", я согласился.

— Сталбыть, ваше предложение суть передать вам все земли общины в полное управление на пять лет, за что в деревне всяк будет сыт, одет и обут все время — при работе должной, конечно. И работу, говорите, мы сами справлять будем — ваши же будут только советы, что и как сеять да убирать. За что и сенокосы ваши останутся нам в пользование, а уж ежели неурожай какой али засуха, то вы прокормом всю деревню обеспечите и голоду не допустите. Особливо озаботясь о стариках, дитятках и прочих сирых да убогих, так?

— Так, да не совсем. Ещё раз скажу: голоду в деревне не будет, верно. И работать вы будете от зари и до зари — впрочем, как и раньше работали. Вот только я ещё в работах машинами помогу, не только советами — и в хороший год урожаи будут как бы не вдвое больше прежнего. Но треть урожаев вы мне за то отдадите бесплатно, за использование машин такая плата будет, а ежели еще избытки у вас останутся — то продадите мне по справедливой цене и более никому. Если же год неурожайный будет, то и зерна добавлю, и прочего всего — снова скажу, голода не будет. А ещё я тут фабрику небольшую поставлю, и никого в отхожие промыслы в эти пять лет пускать не буду: работы всем и в деревне хватит, и денег заработаете больше, чем на промысле. Да и доктора пришлю, всех, кто болеет чем — лечить будем. А… есть у вас Степан Рогожин? — вот его дочь старшую на фельдшера обучим.

— Ну я Степан… — пробасил как-то неуверенно один из мужиков. — А чего Верку-то? И за учёбу чем платить нужно будет?

— Бесплатно обучим. А другие-до девки в деревне грамоте обученные есть? Не мелкота какая да незамужние?

Девицу эту я случайно вспомнил: в "той жизни" за "первым добровольным колхозом" я все же присматривал. Правда сейчас "игры со временем" сыграли забавную шутку: девице хорошо если двенадцать нынче исполнилось… но "раньше сядешь — раньше выйдешь", и, если "тогда" она стала приличной медсестрой, то сейчас и до фельдшера времени хватит обучить. А может и до настоящего врача…

Мужики спорили еще часа три, но под конец Серафим подвел итог мужицким сомнениям, задав простой вопрос:

— А чем ты, барин, докажешь, что не обманешь нас?

— Да тем, что никаких договоров на бумаге я подписывать с вами не буду. Если согласны — так и говорите, я сразу же помогать вам начну. А не понравится — опять скажете, и мы разойдемся миром. Подтверждением же на этот год будут пять тысяч рублей, что я нынче же — как раз успеем, ежели сейчас поедем — положу в контору в Епифани в пользу деревни. Ежели урожая не случится — деньги получите.

— Ну тогда поехали, чего сидим-то?

— Договорились?

— Да. Поехали в Епифань, барин.

Я внимательно посмотрел на оставшихся мужиков.

— Серафим верно сказал, он тут староста: как сказал, так и будет — поняв мой взгляд, ответил Степан. Двое оставшихся лишь молча кивнули головами.

— Вот и прекрасно. Посему получи, Серафим, еще пятьсот рублей — ты же вроде грамотный? — и список, что на эти деньги первым делом купить. А людей, которые что делать скажут, я через недельку пришлю…

Помня об очень странной для нынешнего времени неформальной структуре белозерской общины, я, в общем-то, почти не сомневался в результате этих переговоров, так что нанятый агроном уже ждал меня в Туле. Что же до "доктора", то я собирался прислать сюда Ястребцева: Сан Саныч, получив буквально из моих рук "всероссийскую славу" благодаря "линементу Ястребцева", был всегда готов оказать мне практически любую услугу. Тем более, что и с финансовой точки зрения у него теперь проблем не было: благодаря учиненному (с моей помощью) заводика по производству уже "бальзама Ястребцева" (в девичестве — "Звездочки") собственно медициной он теперь занимался из профессионального интереса: ну кто же мог догадаться, что бальзам так хорошо снимает зуд от укусов клопов? А ведь дом без клопов представить себе невозможно…

Мне же "колхоз имени Бела Озера" был нужен не для извлечения каких-то сверхприбылей: ну чего взять-то с деревни в полтораста жителей? Но из него я собирался сделать "демонстрационный образец" той самой "удочки", которую я, по мнению Водянинова, нес вместо "рыбы". В прошлый раз я все же тащил, как оказалось, именно рыбу, но сейчас у меня было понимание того, что народу нужно на самом деле — да и "немецкой" картошки на посадку в следующем году можно будет тут вырастить. А то, что под деревней лежит огромный пласт угля…

Сельское хозяйство — это очень важно в голодающей стране. Но я уже убедился: при существующей системе можно сколько угодно его улучшать, но крестьяне от этого сытыми не станут: всё уйдет за рубеж за стеклянные бусы и зеркальца для барыг и князей. И чтобы страну все же накормить, необходимо "бусы и зеркальца" делать на месте — а для этого нужна собственная промышленность.

Ведь никто из промышленников кормить народ не будет по той простой причине, что промышленникам на народ плевать. Народ для них лишь "потребитель продукции", но так как русский мужик an masse был беден, то и продукция делалась по принципу "чтоб подешевле". Хреновая продукция — и потому что-то приличное было в России в основном иностранным. А чтобы иностранное чего-то купить, нужно было иностранцам чего-то продать — и, поскольку продавать было нечего (из той же хреновой промышленной продукции), то выгребались запасы продуктов у крестьян.

Я где-то читал, что колхозы дали возможность деревне жить лучше хотя бы потому, что объединив свои невеликие капиталы крестьяне стали в состоянии приобретать современные орудия труда, что увеличило урожаи. Наверное, это было верно отмечено — ведь в моих "прошлоразовых колхозах" урожаи вдвое превышали "средние по стране". Правда, трактора я в колхозы не продавал — но продавал иностранцам, и там урожаи точно повысились. И спрос на русское зерно… Да и, вдобавок, я несколько недооценил крестьянскую "благодарность".

Так что немножко денег было потрачено и на сельское хозяйство. Как и раньше, купил шайров на Михайловском заводе, привез уже пятерых клейдесдалей — лошадки всяко пригодятся, тем более такие. И сельхозорудий купил с запасом: в Ростове, оказывается, делали и трехкорпусные плуги, но лишь на заказ — вот я и заказал полста штук. В общем-то, пока пахать и негде особо было, а для уже имеющихся угодий хватит. И, чтобы не отвлекаться на "мелочевку", заниматься сельским хозяйством я отправил сразу четырех агрономов, нанятых (за удивившие их деньги) Херувимовым непосредственно из сельхозакадемии.

Им работы теперь точно хватит: Феофанов, к моему удивлению, в Ленкорани развернулся не на шутку. Мало того, что пшеницы вырастил больше тонны, так еще семян морковки и капусты прислал почти по фунтовой банке. Про редиску я уже не говорю — её он ведро прислал. Семян в смысле, прямо в ведре и прислал. Причем проделал он все это, даже особо не напрягаясь: быстро выяснив, что талышские крестьяне за три рубля в месяц готовы пахать спины не разгибая, а в огородничестве ему мало чем уступают, он быстренько переложил основную тяжесть работы на местное население, а сам… Ну, от проснувшейся вдруг у него тяги к путешествиям тоже бывает польза: гору-то рутиловую в Нахичевани он мне купил, полностью выполнив порученное ему дело.

Но лично мне некогда было пахать и сеять: в середине марта из Австрии досрочно пришли сразу три станка. Два зуборезных и один токарный. Видимо, австрийцы всерьез приняли мое заявление, что "этим заказом они от меня не отделаются", а первые признаки кризиса уже успели проявиться. Заодно сэкономили и на посылке в Россию наладчиков: все станки монтировались одной бригадой.

Пока все эти станки работали "на паровом ходу" — некогда их переделывать было. Совсем некогда — и за токарный станок я встал сам. Василий, конечно, его быстро освоит — но все же не сразу, а я с этим станком уже был знаком. Неплохо, как оказалось, знаком — коленвал к мотору-монстру сделал всего за неделю, испортив лишь три заготовки. А второй — вообще за четыре дня (и со второй попытки), так что в середине апреля была надежда спустить на воду готовый монитор.

А пока на стапелях быстро собирались ферри — за зиму корпусных секций было сделано шестнадцать комплектов. Заодно удалось подготовить и полсотни сварщиков, и теперь на каждом из двух стапелей судно собиралось за неделю: два уже были собраны и ждали, когда ледоход пройдет. И в Калаче на берегу ставился еще один стапель: Дон пересыхает еще быстрее чем Волга, а грузов на Дону пожалуй даже больше перевозить надо.

Конечно, можно было кораблики и дешевле делать, вот только рабочих на заводе было сейчас как бы не втрое больше необходимого. Причина была проста: с моей точки зрения три четверти этих "профессиональных рабочих" были рукожопыми дебилами. Ладно Вася или тем более Оля — даже я болт для крепления мотора делал на токарном станке за пятнадцать минут. А вот "профессиональный токарь" с Сормовского завода тратил на это больше часа. В общем-то, понятно почему: ну не доводилось ему раньше работать на станке с электромотором. А еще он считать не умел, и поэтому вместо того, чтобы сразу после чернового прогона выставить нужный размер, он раз пять "потихоньку" обтачивал злополучный болт, пока не "угадывал". Пришлось объявить, что все, кто считать до зимы не научится, будет уволен нахрен — но ведь пришлось и вечернюю школу для рабочих устраивать. Благо, бездельничающих выпускников гимназии в Царицыне хватало…

В конце марта случилось знаковое событие в жизни города: Мельникова все-таки выбрали Предводителем. Лично для меня это дало очень ощутимую выгоду, хотя ни разу не финансовую: Волковы (в моем лице и лице деда) были внесены с его подачи в "Родословную дворянскую книгу" Саратовской губернии. Вроде бы и пустячок, но легальность моя достигла максимума. Почти — я все же не забывал того, что мне написал Сергей Игнатьевич, ни на минуту. Но пока на стопроцентную легальность времени нет, так что подождем: надеюсь, никто по стопам Водянинова в этой жизни не пойдет. Да я вроде и повода не подавал…

Вдобавок народ особо лично мной и не "интересовался" — ну подумаешь, внучатый племянник какого-то богатенького военного моряка, который переехал в город с толпой таких же богатеньких приятелей… Но, с учетом моих далеко идущих планов, определенный "интерес" мне бы пригодился — и пришлось заняться его формированием — в "нужном ключе".

Все же в городе было и дворян много, и небедных (а потому достаточно влиятельных) купцов — и с ними стоило "подружиться". А "дружба" с таким народом очень сильно определяется все же деньгами, и, особенно, перспективами их получения в изрядных количествах. Проблемой местной "элиты" было то, что основные деньги были сосредоточены у зерноторговцев (которые друг другу готовы были глотки перегрызть) и у французов — которые "местных" ни в грош не ставили. Так что перспектив преуспеть у большинства дворян и мелких купцов было немного — если ничего не менять. И моя идея учредить в Царицыне "частное инженерное училище" нашла широкий отклик. Тем более, что выстроить здание института я предложил за свой счет, а в качестве "оплаты за обучение" принимал "услуги": пусть как раз рабочих в вечерних школах и поучат грамоте да арифметике.

В конце апреля я быстренько скатался в Оршу — снова "по старым следам". Антоневич после моего визита к нему отправился в Воронеж, а я — обратно в Царицын: там десятого мая предстояла демонстрация монитора военным. Рудаков через своих знакомых как-то договорился, и для изучения нового судна должна была приехать небольшая комиссия. А мне было где ее встретить: в марте, как только сошел снег, началось строительство жилых домов. Для рабочих строилось сразу четыре дома, а еще два — для инженеров. Временных, на скорую руку, которым в будущем предстояло стать гостиницами, но один "инженерный" дом выстроить уже успели — и очень вовремя, потому что в составе комиссии очень неожиданно оказался контр-адмирал Безобразов Петр Алексеевич, и неплохое жилье оказалось весьма кстати. С его родственником я раньше встречался — через четыре года, в тысяча девятьсот третьем году… да, звучит странно. Но Александр Михайлович был если не умный, то хитрый. А этот был упертый.

Петр Алексеевич приехал как начштаба Кронштадтского порта — там как раз мониторы класса "Ураган" использовались для "противодействия вражеским силам", причем под личным его руководством. В акватории порта использовались, между прочим. Я почему это особо упоминаю: монитор Рудакова был "отвергнут" по той причине, что на корабле была лишь одна, вдобавок крошечная, каюта для офицеров. Прочие параметры корабля даже не обсуждались… зря я Безобразову лучшую квартирку предоставил.

Рудаков конечно очень расстроился по этому поводу. Я его, как мог, утешал:

— Ну что вы, Яков Евгеньевич, мы все равно корабли эти строить будем. Причем много строить, нам на Дальнем Востоке они очень пригодятся. Ведь тех же китайцев приструнить придется, или японцев…

— А что толку-то строить? Военмор пушек для них не даст! А зачем монитор без пушек нужен?

Вообще-то корабль проектировался Рудаковым под пушки Канэ, стодвадцатимиллиметровые. Но эти пушки действительно делались только для конкретных кораблей — причем исключительно в России, так что это действительно могло стать проблемой.

— Яков Евгеньевич, так мы сами для них орудия сделаем. И лучше, чем французские.

— И кто этим будет заниматься?

— Вы очень верно вопрос поставили. Случайно не знаете, где подходящие инженеры водятся?

Глава 8

Пётр Сергеевич Кузьмин был заинтригован. Конечно, то, о чем просил этот молодой человек, выстроить можно — и Пётр Сергеевич уже почти придумал, как. Но зачем? Ведь с точки зрения пожилого и весьма грамотного инженера-металлурга чугун такой обработкой можно лишь испортить. Не обязательно, впрочем, испортить — но пользы от этого он не видел, а встать это должно было в очень немалую копеечку. А молодой человек явно предстоящие затраты напрасными не считал…

Вообще предстоящая работа была странной. Сначала к нему, отошедшему (хотя и против желания) от дел инженеру приехал этот Антоневич — и предложил вернуться к работе. Что Кузьмина порадовало: все же приятно осознавать, что кто-то твою работу оценил по достоинству. Но когда они вместе прибыли в Царицын — чтобы окончательно обсудить детали строительства с главным заказчиком, то Пётр Сергеевич решил было, что судьба посмеялась над ним:

— Мне такой завод вообще не нужен, — заявил (неожиданно) молодой человек, этим заказчиком и оказавшийся.

Кузьмин даже вспылил и решил немедленно уехать, но юноша поймал его буквально за рукав и уточнил:

— Мне нужен уже другой завод. Не смотрите так на Сашу, он не знал — у меня просто немного поменялись планы. Правда, денег на строительство пока нет. И сейчас единственно ваш опыт и знания помогут составить план строительства завода так, чтобы и работа началась вовремя, и зимой — когда все деньги появятся, можно было достроить всё недостающее…

Опыт у Кузьмина действительно был немалый, так что и план работ получилось наметить приемлемый: за пару месяцев — строительство двух небольших доменных печей и (что особенно порадовало Кузьмина) "опытовой" двухванной печи для выплавки стали. "Большую" домну и настоящий мартен предстояло поднять за зиму — но еще одна печь поставила Петра Сергеевича в тупик:

— Вы хотите сказать, для перегрева стали?

— Нет, именно чугуна. И именно до тысячи шестисот пятидесяти градусов. Вот только в течение какого времени, я заранее не скажу. Давайте для начала предположим, что перегревать будем часа два…

— Поверьте моему опыту, это никому не нужно…

— Мне нужно.

— Этим вы просто испортите плавку…

— Уверен, что нет. Впрочем, вы и сами все увидите — когда печь заработает.

Почти тридцать лет опыта в черной металлургии так и не навели Петра Сергеевича на мысль, что же хотел этот молодой человек получить в результате. И узнать это можно было лишь одним способом: построить заказанное и посмотреть.

Кузьмин невидящим взглядом скользнул по окну купе, несущего его к месту работы, и в который раз стал прикидывать, как бы сделать эту загадочную печь.


Рудакова мне удалось немного успокоить, но все равно было обидно. Нет, не из-за того, что теперь придется строить мониторы за свой счет. У меня эти корабли предполагались стать "символом сметания сословной структуры общества". Ведь на том же флоте офицеры-технари ("краснокантники", форма у технарей была с красной выпушкой) никогда, ни при каких условиях не могли стать командиром хоть самого захудалого, но боевого корабля. Никогда — а вот на мониторе командиром мог стать только технарь: на нем не было места, чтобы бесплатно возить "капитана-стратега".

А это был бы прорыв, и весьма серьезный: многие из технарей, не овладевавших долгие годы искусством вождения парусных судов, в боевых условиях могли дать сто очков форы "флотоводцам" из дворян. Да те же мичманы, что в прошлый раз на крошечных траулерах, грамотно спланировав атаку, крейсер утопили. Их бы на мостики серьезных кораблей — и, глядишь, в России слово "Цусима" произносилось бы с гордостью… Ну да ладно, еще, как говорится, не вечер.

Десятипудовая бочка керосина у Нобелей стоила пять рублей ровно. А такая же бочка, но пустая, стоила два рубля тридцать копеек. Поэтому керосин в разлив шел по двадцать пять копеек за пуд — если покупать его цистернами. Собственно, именно ценой русские нефтепромышленники почти задавили американскую "Стандард Ойл" — у тех керосин дешевле пяти центов за галлон как-то не получался.

Однако русский мужик (если он жил не рядом с нефтезаводом) платил за керосин хорошо если гривенник за бутылку — и оплачивал он не только транспорт, но и бочку, которая после использования годилась разве что на дрова.

Мне же нужно было сварщиков готовить — и лучше это было делать вовсе не за свой счёт. Так что когда я предложил Нобелевскому заводу двухсотлитровые стальные бочки по три рубля, там думали очень недолго. Бочки считай что и не протекали, не впитывали, как деревянные, керосин — но главным было то, что теперь покупатель полной бочки за пять с полтиной мог ее уже пустую за два рубля с полтиной вернуть. Мог, конечно, и не возвращать — ну да какой купец откажется от экономии в сорок процентов?

Мне же бочка обходилась дешевле: полтора пуда листовой стали с соседнего завода стоили меньше двух рублей, гривенник уходил на краску. И семь копеек — на зарплату: бригада из сорока человек делала шесть сотен бочек за смену. Конечно, правильнее было бы учесть и расходы на электричество, и на силикатный клей для электродов. И даже на муку для них же — но так как бочки варились в ночную смену, когда не варились корабли, то бочки я продавал все же не в убыток.

Потому что по контракту, который был заключен сразу на три года, я получал право забирать на Нобелевских заводах бензин и лигроин — бесплатно. Правда, в свою тару и из расчета двести литров за каждую поставленную бочку. Думаю, честная сделка: и бензин, и лигроин сейчас попросту сжигались (официально — а неофициально большей частью просто выливались в тихом месте в землю).

Заведовать сварщиками стал человек вполне профессиональный: мичман-электрик в отставке из Петербурга — его Рудаков нашел. Сваркой он, понятное дело, никогда не занимался — а вот в электрических машинах разбирался хорошо. Ну а когда Яков Евгеньевич его ознакомил с задачей (про бочки тогда еще и разговоров не было), он подумал, уехал в Петербург, а через неделю вернулся с дюжиной отставных же матросов, ранее как раз с электричеством и работавших. Эти ребята обучились относительно быстро, ну а когда речь зашла о подготовке новых специалистов из местных крестьян, идея с бочками и возникла.

Когда появляется специалист в каком-то деле — дело сразу идет хорошо. Впрочем, я это и раньше знал — да и сейчас очень даже имел в виду.

Первого июня ко мне приехал Гаврилов, а четвертого — и Иванов. Африканыч задержался потому, что письма мои счел чьей-то неумной шуткой, и пришлось к нему специальных гонцов посылать — но после того, как эти два "кадра" встретились и я объяснил в целом, что от них ожидается, эта парочка засела на целый день в столовой на первом этаже "инженерной гостиницы" и принялась бурно обсуждать мои предложения. И по результатам этого обсуждения отправились в Калугу (Гаврилов) и Саратов (Иванов).

Этим двоим (как, впрочем, и всем "старым" инженерам) оклад я предлагал тысячный. Молодёжи зарплата назначалась поменьше, в двести пятьдесят рублей — хотя и это было втрое выше средней по стране зарплаты молодых инженеров, причем я заранее предупреждал каждого, что при неудовлетворительной работе выгоню без промедления и с "волчьим билетом". За неделю приехали двадцать два человека, из которых четверо на моих условиях работать отказались (про зарплату я говорил в последнюю очередь), а двоих я сам не взял: гонористые больно. Жалко, как раз эту пару я предполагал поставить на строительство гидролизных заводов, ну да ими запас инженеров в стране не исчерпывался.

Кроме выпускников институтов, Леонид Валерьевич прислал мне еще одного специалиста. Василий Кузовкин инженером не был, он даже реальное не закончил, хотя три года и отучился. А затем он лет десять работал на дноуглубительных работах в порту. Херувимов его встретил случайно: дноуглубитель пришел в университет, чтобы получить помощь в расчете какой-то землечерпалки — и, после встречи с моим "хедхантером" отправился не в порт, а в Царицын. Ну а теперь путь его лежал в Ростов — не на Дону, а в Великий: пока мы разговаривали о его механизме, я кое-что вспомнил…

Троих же инженеров из этого "пополнения" я посадил на изготовление тракторов. "Зимние трактора" конечно в состоянии заменить пару волов — но разве что на тракте, таская арбу: коробка передач для пахоты не годилась. Да и моторы у них летом перегреваться должны со страшной силой — так что сельскохозяйственные машины пришлось делать заново. С двухцилиндровым мотором, с нормальной низкоскоростной коробкой. К пахоте их планировалось сделать этих штук двадцать, ну а там — как получится. По моим воспоминаниям первая половина лета была с дождями, и на снова приобретенном "поле" за Волгой можно было надеяться на относительно неплохой урожай — но его все равно на всё не хватит, так что и пупок рвать надобности нет.

Жена у меня оказалась просто умницей. Ну и опыт в налаживании мыльного производства помог: мыло "ДДТ" с апреля выпускалось по пять пудов в сутки силами всего двух человек. Вши — они никого не радуют, а заразы мне не надо. Да и не только мне, по пятаку за стограммовый кусок мыло разлеталось мгновенно. Но дело не в тех копейках, которые за него выручались: важнее было то, что в уезде со вшами было почти покончено. И народ это оценил, а потому летом планировалось выручку с мыла поднять тысяч до двадцати в месяц — а это уже внимания заслуживает.

Но главное, Камилла снова придумала как делать искусственный каучук из спирта. Про то, какие нужны для этого дела катализаторы и какие процессы нужно использовать я давно и крепко забыл. А Камилла их придумала заново (точнее, снова вспомнила ранее прочитанное где-то), и теперь сразу трое выпускников Фаворского строили небольшой каучуковый заводик.

А Саша Антоневич снова сообразил — еще до пуска первой очереди "кислотного завода" — что уж больно много получится чистой окиси железа — и примчался в Царицын обсудить этот вопрос. Впрочем, всё обсуждение свелось к утверждению найденной Сашей кандидатуры на роль главного металлурга — обсуждать саму идею вообще смысла не имело.

Оказывается в Луганске проживает некий Петр Сергеевич Кузьмин, который еще с Александром Износковым работал — с тем самым, который вообще первый мартен в России поставил. Но фантазии у Кузьмина было больше, и он проектировал свои печи, мало придерживаясь "канона". В результате пять лет назад он начал строить у заказчика печь совсем иной конструкции, нежели была заказана — и заказчик (какой-то уральский заводчик), узнав про это, Петра Сергеевича попросту выгнал. С тех пор Кузьмин жил в Луганске, в доме, оставшимся от родителей, и никем на работу не приглашался по причине репутации "бунтовщика". Так как сам Антоневич тоже такому описанию соответствовал, общий язык пятидесятипятилетний Кузьмин и тридцатилетний Саша нашли сразу.

— С Кузьминым ты сам договариваться будешь?

— Я-то договорюсь, ты вот тут посмотри — он примерную смету написал. Получается сначала шестьсот сорок тысяч рублей без малого. У тебя столько есть?

Шестисот тысяч у меня не было. И без металлургического завода нужно было очень много чего построить — деньги тратились сразу по поступлении. А то внезапно ломался дорогой инструмент, то поставщиков приходили бракованные изделия — так что теперь большую часть времени приходилось сидеть дома и считать, считать, считать… За расчетами я просто не успевал заниматься нужными разработками, приходилось все бросать и бежать на завод решать какие-то технические проблемы — и даже "деды" заметили, что скоро я на людей бросаться начну.

— Александр, — вдруг обратился ко мне Семенов после того, как я наорал на Олю, пришедшую что-то уточнить по поводу нового мотора. — Мне кажется, что вы очень непродуктивно тратите своё время. Я понимаю, что изрядная часть ваших финансов весьма и весьма конфиденциальна… но неужели в Царицыне нет заслуживающих доверия счетоводов?

Честно говоря, в этот раз я упорно отгонял от себя любые мысли о Мышке. И не потому, что когда-то она уже "была моей женой" — просто боялся встретить ее после того, как вез то, что от неё осталось, в тесном салоне самолёта. Но наверное все же зря боялся, да теперь и не будут ее убивать… Однако Валентин Павлович продолжил:

— Я давеча в городе разговаривал с отставными офицерами, так мне сказали будто в Царицыне живет вполне годный для вас господин. Тоже отставник, но из финансовой службы Армии. Я думаю, что офицерское достоинство вполне доверия заслуживает…

Водянинов! Это была просто какая-то ментальная блокировка: для меня Сергей Игнатьевич не присутствовал в этом мире потому что я лично проводил его в последний путь. А ведь этого еще не случилось — и не случится еще долго (в особенности, если тогда Ястребцев верно диагноз определил).

К Сергею Игнатьевичу я отправился вместе с Семеновым — все же один я почему-то боялся. И, в общем-то правильно поступил: Водянинов выслушал мое предложение молча, потом просто ответил "Нет" и предложил на этом разговор закончить. Но Валентин Павлович не зря был военным: для него "приказ командования" был тем, что не исполнить невозможно — и еще через полчаса просто капитан сдался перед капитаном второго ранга. Может и не окончательно, но он хотя бы согласился поехать "посмотреть бумаги". И по дороге я окончательно перестал бояться "прошлого будущего": извинившись перед спутниками за небольшую задержку, я завернул к маленькому домику на окраине. Сердце, впрочем, слегка сбойнуло, когда я подошел в смутно знакомой двери, но я постарался успокоиться и постучал…

С приходом Водянинова и Мышки жизнь (финансовая) стала быстро налаживаться. Не потому, что доходы вдруг резко возросли, а потому что оказалось, что на счетах у меня "зависали" огромные суммы. То есть реально обнаружился "оперативный резерв" тысяч в двести рублей, который раньше казался недоступным из-за того, что деньги тратились со счетов в одних банках, а поступали в значительной части на другие — и перемещение их с места на место занимало слишком много времени.

А двести тысяч — это не очень много, но достаточно, чтобы изрядно ускорить сразу несколько проектов. Например, получилось выделить приличную сумму Кузьмину на строительство металлургического завода. А еще у немцев Камилла купила установку по производству краски индиго. В качестве очередного "довеска" к нашему газовому заводу.

Наверное, такого газового завода в мире больше не было. Во-первых, он работал на коксе, а не на угле, как все прочие — и кокс выделывался тут же, на новенькой (хотя и довольно скромной по размеру) коксовой батарее. Небольшой, но кокса на светильный газ хватало. А вот коксовый газ Камилла использовала на все двести процентов — собственно из-за него батарея-то и строилась. Из газа извлекались аммиак, фенол, нафталин, пропилен, бутан, пропан… даже угарный газ шел в дело. И только метан шел "в трубу" — на кухни жилого городка и прочие отопительные нужды.

Хуже было с продукцией собственно газовой установки, ведь там вырабатывались в основном чистый водород и угарный газ. С угарным газом понятно — Камилла из него этилен добывала, но и водород был для моей жены лишь "ценным химическим сырьем". Конечно, кое-что у нее "отбирала" Машка — стекольная мастерская сейчас насчитывала уже полсотни рабочих. Но существенная часть водорода уходила на переработку мазута. Гидрокрекинг — могучая штука (в качестве производства химического сырья…) Ну и попутно производился хороший бензин, масло моторное — но это мелочи, не заслуживающие внимания настоящего химика.

Зато моего внимания более чем заслуживающего. В серию наконец пошел восьмицилиндровый бензиновый мотор — получился он чуть больше ста шестидесяти "лошадок". Вот только мотор на "нобелевском" масле работать не мог: то, что у них делалось, годилось для смазки колес, даже для паровозов — но никак не для современных двигателей совершенно внутреннего сгорания.

Хорошо еще, что Камиллу с самим гидрокрекингом напрягать не пришлось: этим занялся один из пришедших в начале лета "птенцов Фаворского", и занялся с должным энтузиазмом (ну и отдача от него неплохая получилась).

Всё же с новым мотором доходы "с реки" выросли: так как двадцать километров в час пока не давали и "скоростные" пассажирские пароходы, недостатка заказов у меня не было. А Саша Ионов, окинув взглядом перспективы, стал исполнительным директором "Волжско-Донской грузовой компании Николая Волкова" с окладом в двадцать четыре тысячи рублей в год. Могло быть и больше — но рост "флота" существенно ограничивало количество доступных ГСМ.

В "заботе о будущем" очень удачно съездил я в Астрахань, к Михаилу Александровичу Газенкампфу. Калмыцкая-то степь — это уже губерния Астраханская. Места там замечательные для крестьянского люда: земли много, народу практически нет… И понятно почему нет: без воды на этой земле ничего не растет. Кроме, разве что, камыша.

Зато его было много: мочаги Калмыцкой степи были покрыты мелкими солеными озерцами и болотистыми луговинами, где этот камыш рос буквально "до неба". Я где-то прочитал, что и камыш там был особый, какой-то "гигантский" — но для меня главным было то, что его было сколько угодно. Вот я и договорился, что в этой непригодной для жизни степи построю "сборочные фермы" — мне для того же камышебетона много сырья нужно.

Как выстроить эти заведения "за три копейки" мне подсказал Николай Петрович: в бытность простым поручиком Женжуристом довелось ему служить под Ташкентом, и как-то в разговоре с Семеновым он поделился своими воспоминаниями о строительстве глинобитных сараев.

Сарай получался, конечно, очень недолговечный, но крайне дешёвый. Сначала по периметру насыпалась земля на полметра, утрамбовывалась, на неё — в качестве гидроизоляции — клались доски. На досках, в опалубке ставились земляные стены. Вот только земля известью не пересыпалась, а поливалась в кучах солёной водой — и сутки-другие выдерживалась, чтобы подсохла. В итоге стены почти сразу "схватывались" солью. В отличие от "известковой" землебитной версии такие стены годились только уж в очень засушливой местности — но и Калмыцкая степь обилием дождей похвастать не могла.

"Понаблюдать за строительством" я уговорил Василия Петровича Хаматина — того самого приятеля Мельникова, который мне Диану продал. Он, посмотрев, как на окраине моего "рабочего городка" мужики за день трижды возводили (а потом разваливали снова) сараюшки, пообещал, что "всё будет выстроено в лучшем виде". И даже уточнил, что с калмыками, периодически в той степи проходящими со своими стадами, он тоже прекрасно договорится сам.

И я занялся "изготовлением бус и зеркалец".

Камилла закончила строительство всех установок, обеспечивающих смолу, и теперь её можно было делать тонн по двадцать в сутки. Вот только куда ее девать, было не совсем ясно. Когда в лаборатории её делалось в день по паре килограмм, вопрос этот не стоял: выключатели (для станков и для квартир), патроны для лампочек, электрические вилки и розетки делались из карболита и смолы даже не хватало. Но кому может потребоваться миллион вилок или розеток в день?

Первое, что я придумал — это авторучка. То есть авторучки уже существовали, почти в каждом магазине продавались — но чернила в них заливались через дырочку в заднице, а пробка часто подтекала — и спроса на эти нехитрые девайсы не было. Я же "придумал" авторучку с пипеткой — и решил захватить этот рынок.

Термопрессы изготовил Барро — там и сложного-то ничего не было. Две плиты чугунные, в которых сквозь дырки продеты медные трубы с паром, на рычаговой подвеске, и пара сильфонов, чтобы пар к "качающейся" на верхней плите трубе подавать. Ко всему этому ещё и котел паровой, крошечный — ну да с котлами у Барро вообще все просто было. И все это удовольствие Поль сваял мне по пять сотен за штуку — по мне так очень недорого. Но меня в деле изготовления сих девайсов больше всего удивила не цена, а то, что "современники" не задумывались сделали изгибающийся металлический паропровод, причем очень простой и надежный. В то время как спустя сотню с небольшим лет данная задача к простым инженерным решениям вовсе не относилась (в смысле, если задача была чисто металлическую конструкцию изобразить).

Оборудования для изготовления перьев было закуплено бельгийское, и тоже недорого. Поначалу я хотел перья закупать, но оказалось что в России их вообще не делают, а импортные (даже при цене в копейку за пару — или за штуку, если никелированные) мне показались слишком дорогими. В результате мои уже перья, причем из марганцевистой бронзы, получились по цене в шестнадцать рублей за две с половиной тысячи. Дороже полукопеечных, конечно — но куда как лучше.

Пресс-формы сделала (правда, сильно ругаясь) Оля Миронова, а одна из Камиллиных лаборанток обучила работе с фенолформальдегидной смесью пару дюжин царицынских девиц. Девчонок: Вася через знакомых объявил, что "на хорошую работу требуются грамотные девицы от четырнадцати до шестнадцати". Если бы такое объявление было размещено в газете, то моя репутация была бы подорвана навеки, поскольку население, благодаря шести только официальным борделям, действующим в городе, подобные запросы интерпретировала однозначно. Но "по секрету" сообщенная из уст в уста мастеровым, в семьях которых подходящие девочки завелись, она была воспринята адекватно.

Именно девчонок я набирал по очень простой причине: нужно было делать очень мелкие пластиковые деталюшки и правильная дозировка (буквально до миллиграммов) была очень важна. А девочки гораздо более аккуратны.

На всю подготовку ушел ещё месяц. Ведь что такое — эта перьевая ручка? Три карболитовых композиции (черная, вишневая и прозрачная), три разных сплава (две бронзы и латунь), резина… девяносто шесть технологических операций, двести восемьдесят единиц оснастки.

И все это, силами десятка молодых парней-рабочих и двадцати пяти девиц уже шестнадцатого июля начало превращаться в "товар народного потребления повышенного спроса". Со скоростью сто двадцать штук в час.

Правда первая дюжина ручек была изготовлена в золотых корпусах: их я подарил "дедам", Камилле, Машке (которая делала термометры для прессов — та еще работенка). Себе взял, Оле Мироновой подарил. Васе. Ладно, оставшуюся пару тоже куда-нибудь пристрою. Ну а куда девать остальные — которые сейчас собирались со скоростью больше сотни в час — я пока представлял лишь в общих чертах…

То есть точно знал, что их нужно продавать. Желательно — подороже, но как? Раньше мне что-то не доводилось заниматься "товарами народного потребления", и купцов знакомых, которые могли бы заняться широкой продажей, тоже не было. Почти — пока что ручки начала продавать Абалакова в своем книжном магазине, и народ вроде заинтересовался, но это нельзя было назвать "массовой продажей ТНП": полсотни за неделю обогатить меня не могли. И у меня не было ни малейшего представления о том, с какой стороны хотя бы приступить к "продвижению товара".

Сто двадцать в час, полторы тысячи в сутки. В Царицыне со сбытом ручек, кстати, проблем не было. Вообще: старушка Абалакова за первый месяц продала почти четыреста штук — и больше в городе ручки покупать стало некому. В Саратове дела пошли повеселее: после рекламы в прессе владелица довольно небольшого книжного магазина в Саратова Кудрявцева продала почти тысячу — и, похоже, на этом и губернская столица свои покупательские возможности тоже исчерпала. По паре-тройке сотен ручек "взяли на реализацию" купцы из Самары, Нижнего и Казани — а на складах у меня уже лежало ручек почти сорок тысяч штук, каждая из которых обходилась мне в двенадцать копеек…

Такое производство было! Но вот чтобы каждый гимназист Российской империи получил свою ручку, заводику нужно было круглосуточно работать целую неделю. И ещё два дня, чтобы обеспечить современными пишущими приборами всех студентов всех институтов и университетов Империи.

Глава 9

Дэвид Кларк недоверчиво хмыкнул:

— Вы уверены, что об это никто не узнает?

— Может и узнают, но в любом случае очень нескоро, лет через двадцать-тридцать. Так что пусть вас это не волнует. На самом деле это просто никому в Европе неинтересно. Даже в Метрополии все еще думают, что тут у нас по улицам бегают голые дикари с луками и стрелами.

— Но ведь мы не в Метрополии… вдруг кому-то тут понадобиться бумаги?

— И этот кто-то тут же полезет в архив сверять выписку с оригиналом? При том, что оригинал будет находиться очень далеко.

— Пожалуй, вы правы. Даже, наверное, можно сделать и так, чтобы и архивные копии от оригиналов не отличались. В конце концов, я давно говорил консулу, что архив требует ремонта… А зачем ему это?

— Похоже, он рос на какой-то американской помойке, а в его кругу такое весьма осуждаемо. Вот он и решил придать помойке вид загородной виллы.

— И сколько такая "архитектура" может стоить?

— Дэвид, вот теперь я узнаю старого лиса. Думаю, раз в десять выше того, чем это стоит… традиционным способом — он может такое себе позволить. Но вряд ли больше — так что не заставляйте мальчика ехать с этим же в столицу. Там и без него денег достаточно.

— Учту, спасибо. Когда вам нужны бумаги?

— Мне они не нужны. Проявите уважение к русскому графу — поговорите с ним хотя бы. Но и не задерживайте — он уже в воскресенье убывает обратно.

— Тогда приводите его ко мне завтра. Бумаги я подготовлю, но пусть это для него останется пока тайной. За мной — кварта бренди.

— Мы разопьем ее вместе, в следующий понедельник…


Еще августе мы с Камиллой, Дарьей и четырьмя "детьми" переехали в новый дом. Мешков "инженерный дом" строил по своему проекту и в нем продемонстрировал всю артистичность натуры: иного слова, чем "дворец" народ подобрать не мог. Семиэтажное здание (с лифтами!) чем-то неуловимо напоминало мне гостиницу "Аврора" в Москве (из моего прошлого будущего): небольшие башенки, завитушки какие-то… Вот только понятно, что здание из XXI века рядом с этим смотрелось бы бедненько и убогенько: дом Мешкова был облицован в основном розовым мрамором (с доставкой из Персии около двух рублей за квадратный метр), а фриз между третьим и четвертым этажами и межоконные проемы на шестом были попросту отделаны малахитом. Не тем, конечно, из которого никак не выходит каменный цветок, а попроще — такой сейчас "жгли" на медь в качестве руды. Но все равно было очень красиво — в особенности с белоснежными (и тоже мраморными) полуколоннами и резными обрамлениями окон. Дом был настолько волшебен, что даже думать не хотелось о том, что он встал в четверть миллиона…

Первый этаж занимали, как я и хотел, разные "общественные заведения", а на шести — в трёх подъездах — размещались квартиры, по две на этаже. Квартир получилось в результате тридцать штук — потому что для меня Дмитрий Петрович (самостоятельно, я только по окончании стройки узнал) в центральном подъезде подготовил отдельную трёхэтажную квартиру.

А "деды" — кроме Николая Владимировича, поселившегося с нами — заняли еще две квартиры в том же подъезде. Причём в одной они все вместе жили — сказав, что "скучно по одному-то", а в другой устроили что-то вроде "клуба старых офицеров" — а заодно и "офис". В принципе я их понять мог: одному в восьмикомнатной квартире и потеряться можно. Еще один этаж заняли Водянинов и Мышка. Я, честно говоря, предпочел бы Мышку в соседнем хотя бы подъезде поселить — но не объяснять же всем, почему…

Фамилия Степана Андреевича как-то всплыла в разговоре с Ивановым, когда мы обсуждали возможность закупки очередного генератора фирмы "Ганц" — австрийские венгры продавали их без машин и мы думали, где бы найти подходящую и подешевле. Но Африканыч в этот раз в Россию вернулся не сам и с товарищем ещё не встречался. Я же, помня от тогдашней "рекомендации" от Волкова-младшего, спросил у деда (имея в виду попросить уже об "обратной" рекомендации) — знает ли тот Рейнсдорфа.

— А какой интересует? — поинтересовался Николай Владимирович. — Старший брат или младший? Владимира Андреевича я довольно неплохо знаю. А вот его младшего брата — видал, конечно, но что он и как — не ведаю. У внука спросить можно — он-то со Степаном с детства приятельствовал. Мы с Рейнсдорфами давно дружны, хотя Андрей Степанович сам-то от инфантерии, но и воевать рядом приходилось, да и дома в Петербурге почти рядом.

— Меня как раз инженер интересует, Иванов его хвалит.

— Ну, Владимир Андреевич-то инженер знатный, пушками занимается. А, понял — вы же с Рудаковым пушку спроектировать решили! Так я ему нынче же и отпишу…

Так что Степана Андреевича "сманивать" пришлось все же Иванову, а у меня неожиданно появился конструктор-артиллерист. Правда, сам он, вопреки рассказу деда, проектированием собственно орудий никогда и не занимался. Но с точки зрения производства оказался намного более полезным: Владимир Андреевич разрабатывал оснастку для производства артиллерии. Условия на Путиловском заводе показались ему куда как менее привлекательными, чем мои — и в начале сентября он с семейством перебрался с берегов Невы на волжские берега. Но, мне кажется, больше всего к переезду его склонили не "повышенная зарплата" и даже не комфорт, обеспеченный моим инженерам. Тщеславие (в хорошем смысле), возможность вписать свое имя в историю отечественного оружия… Хорошо, в общем-то: я такие настроения у своих инженеров всегда старался культивировать — и в "Судостроительной компании Рудакова" вскоре должен был появиться "Артиллерийский завод В. А. Рейнсдорфа".

Сам же я приезда Рейнсдорфа-старшего не застал.

С начала сентября начали массово поступать из-за границы ранее заказанные станки. Вася с подобранной им лично (при моем содействии) бригадой и двое молодых инженеров почти всё время проводили в цехах: станки нужно было не только распаковать, установить и наладить, но и в промежутке между этими операциями перевести на электротягу. В связи с этим у меня появился довольно неплохой повод посетить соседний завод — и уже через неделю Евгений Иванович Чаев вселился в одну из квартир в "инженерном доме".

Впрочем, наличие квалифицированного инженера-станочника не освободило меня от участия в общем празднике: достаточно часто в силу определенных конструктивных особенностей "улучшаемых" станков приходилось прибегать к сварке — а вот варить чугун, кроме меня, не умел вообще никто. Я и сам не очень умел, но всё же кое-как с таким развлечением справлялся — и иногда у меня даже выходило что-то путное. А вот у всех остальных, рискнувших попробовать, не получалось никогда — домой я зачастую возвращался после девяти. Когда работы было мало.

У нас с Камиллой снова возникла традиция "вечерних посиделок", когда после ужина мы оставались за столом и делились сделанным за день и планами на завтра. Однако в последнее время "планово-производственные посиделки" часто не получались, потому что в десять кто-то всемогущий просто выключал мою жену: на моей памяти после десяти в "мирное время" она спать ложилась всего один раз, да и то "в прошлой жизни", когда, побоявшись оставаться одной в квартире, она переселилась в мою… И когда я возвращался поздно, обычно уже все спали. Но однажды, возвращаясь уже после одиннадцати, я увидел в окне гостиной свет.

Волнуясь — подумав, что кто-то заболел — я буквально бегом взлетел до квартиры, но там же и успокоился. По лестнице мне навстречу спустилась Камилла и, чмокнув в щеку, заговорщицким голосом сообщила:

— Саша, у нас гости… — и убежала обратно.

Ну гости так гости, родственники, что ли, приехали? Хотя воронежскую родню Камиллы я заподозрить в ночных бдениях не мог: те тоже трудились с самого рассвета. Разве что поезд опоздал? Скинув вымазанные в грязи ботинки и повесив куртку на вешалку, я тоже поднялся вслед за женой.

В гостиной, кроме традиционного ужина с пирогами, меня ждала Камилла с какой-то дамой, на вид — лет сорока. Именно "дамой", очень элегантно, с большим вкусом, одетой — что резко отличало её от большей части купеческой "элиты" Царицына. Те одевались дорого, но аляповато, даже кричаще аляповато, а эта женщина была, иного слова не подберу, гармонична. Интересно, что ей от меня было нужно, причем так поздно?

— Извините, что явилась к вам домой, но мне сказали что вас почти невозможно застать в конторе, — начала гостья, а затем, слегка смутившись, добавила. — Меня зовут Суворова Ольга Александровна, и я приехала просить у вас места.

— И какого же места вы собираетесь просить? — некоторого ехидства в голосе (оставшееся от проглоченного продолжения "в одиннадцать вечера") мне скрыть не удалось. Ольга Александровна слегка вздрогнула, но, собравшись с духом, очень спокойным голосом ответила:

— Мой супруг состоял помощником военного атташе в Париже, но вот уже почти два года я являюсь вдовой. Состояния у меня нет, и я вынуждена сейчас искать работу. Я закончила Сорбонну, по специальности химика. Мне сообщили, что вы берете на работу и женщин… — видно было, что Суворова очень волнуется, несмотря на то, что она в руках себя держала довольно крепко. — Я проработала в Париже почти пятнадцать лет, но сейчас, со смертью мужа, ищу работу в России. Пока что лучшее, что мне удалось найти — место лаборанта в Московском университете…

— А в Париже вы где работали? Впрочем, неважно, — мне пришла в голову одна мысль. — Вы случайно не знаете, как и откуда можно получить изрядное количество лантана?

Суворова слегка улыбнулась:

— Получить его легче всего, и всего больше вероятно, можно из монацитового песка. Песок этот очень много возят из Индии шведские заводчики. У них же можно и сам лантан купить, причем довольно недорого, они сами особо не знают что с ним делать. Точнее, окись лантана или соли, но выделить из этого чистый лантан не проблема. А вам много его нужно?

— Много. Скажем, килограммов двести…

— Я думаю, что двадцать пять пудов солей лантана вы можете просто заказать телеграфом, и получите через две недели.

— Килограммов двести — в неделю. Если Вы знаете, как получать лантан, принимаю на работу. Условия знаете?

— Но для получения такого количества потребуется целая химическая фабрика! А с условиями вашими я конечно же не знакома, собственно я и приехала чтобы узнать о возможности получить работу и об условиях, если…

— Фабрику я вам построю. Условия… лучше чем у кого-либо, завтра Камилла расскажет. Вы остановились в городе?

— Нет еще, я приехала прямо с вокзала, мне извозчик сказал что днем вас не застать будет, а Камилла Григорьевна сказала, что никуда устраиваться и не надо…

— Я подумала, что до весны Ольга Александровна прекрасно поживет и у нас, — добавила жена.

— Я спросил чтобы за вещами послать. Куда мы поселим сейчас Ольгу Александровну, ты решила?

— Да, Дарья уже комнату приготовила. Пойдемте, Ольга Александровна, я вас провожу…

— Ну а о деталях утром поговорим. И, должен сказать, очень хорошо, что вы проявили такую настойчивость — через пару дней вы бы меня точно не застали.

Появление Суворовой напомнил мне об одной "химической мысли", которую я обдумывал еще раньше — впрочем, обдумывал довольно подробно и сейчас я просто написал Кузьмину не очень длинное письмецо, на этом выкинув ее из головы. Ведь мне предстояло совсем другое — и весьма не быстрое — дело.

К путешествию я начал готовиться ещё весной. Сначала я думал, что со мной отправится и Камилла, но жена, узнав, что предстоит два месяца просто болтаться посреди океана, оказалась:

— Меня в поезде за три дня укачивает, а на пароходе я и вовсе помру. Или ты решил так ловко от меня избавиться?

Камилла была нужнее живой, так что пришлось собираться одному (хотя я честно считал, что "испугала" Камиллу не качка, а перспектива оторваться на несколько месяцев от лаборатории). Впрочем, ей и в самом деле было бы неинтересно.

Путешествие было непростым — сплошные пересадки, но я почти два месяца просидел за расписаниями и ничего более приличного найти не смог: маршруты с меньшим их числом были гораздо более длительными. Так что в семнадцатого сентября на поезде в Одессу…

Из Одессы французским пароходом три дня до Афин. Оттуда — уже на английском судне — два дня до Порт-Саида. А на следующее же утро пересел на комфортабельный лайнер, следующий рейсом из Ливерпуля в Мельбурн. Ну, относительно комфортабельный и относительно лайнер. Рейс был с заходом в "родную" Аделаиду. Все же интересно познакомиться с местами, где я "вырос и обучился"….

Вообще-то подобное путешествие можно было совершить за гораздо меньшие деньги: каюта первого класса за двести десять фунтов — это все же роскошь. То есть за двести гиней — но в рублях это больше двух тысяч. Однако дешевле — не значит "лучше": я знающий народ порасспрашивал и уяснил, что "первоклассных" пассажиров ни в одном приличном порту не мурыжат, а в Австралии — с её очень строгими "карантинными" (а фактически — антииммиграционными) законами шанс просидеть в карантине неделю не мал даже и для "второклассника". А мне время было намного дороже денег, на Аделаиду у меня было ровно две недели — до обратного рейса судна.

Путешествие было очень весёлым. Конечно, двадцать шесть суток просидеть на довольно небольшом (по моим меркам) пароходе — развлечение не для слабонервных. Но смеялся я каждый день — с того момента, как просыпался и осознавал, где нахожусь. Потому что находился я на борту лайнера под названием "Лесбиян". Вообще-то этот шустрый "старичок" носил на борту гордое имя "Lesbian", но по мне — уж лучше отечественный вариант.

Корабль был действительно довольно старым — он бороздил океаны уже почти четверть века — но довольно уютным и шустрым, хоть и размером в полторы тысячи каких-то брутто-регистровых тонн (втрое меньше волжской "самоходки" Волго-Дон). Поэтому примерно неделю после выхода из Порт-Саида (до самого Коломбо) ресторан первого-второго класса был практически пустым: качало. Ну а после Коломбо он снова был почти пустым — во втором классе оставалось лишь трое пассажиров, а в первом — и вовсе, кроме меня, их не осталось. И никто не лез "пообщаться", лишь с капитаном мы беседовали во время обедов на разные формальные темы. И именно от него я узнал много интересного.

Например, что судов, подобных "Лесбияну" (то есть грузопассажирских лайнеров от тысячи до двух тысяч брутто-регистровых тонн) англичане настроили за последние тридцать лет примерно три тысячи. Сейчас такие суда используются лишь на "заштатных" линиях — а на основных, через Атлантику и в Средиземном море, ходит чуть больше пяти тысяч грузовых и около семисот чисто пассажирских судов. Не считая тех, которые "островитяне" арендуют у разных Франций, Германий, Италий — их еще под пару тысяч набирается. А Австралия — далеко, никому нафиг не нужна — и поэтому на австралийские линии и пускают всякое старье: их обслуживают полста "грузопассажирских" и примерно триста чисто грузовых кораблей. Понятное дело, что "кораблем" (в смысле ship) следует называть суда размером ну никак не меньше тысячи этих самых "регистровых тонн". По мне, так эти лоханки годятся лишь в качестве прогулочного катера, да и то речного, но я своё мнение не озвучивал — а у "старого морского волка" мнение было иное.

Еще множество "кораблей" имеется в колониях по всему миру, например в той же Австралии их далеко за тысячу. И даже в Сингапуре их несколько сотен. Всего же под британским флагом ходит двадцать две тысячи "кораблей" (не считая военного флота). Под российским, кстати — "кораблей" в море лишь сто сорок два. При том, что каждое такое судно стоит сотни тысяч рубликов — даже те, очень недорогие сварные суда, которые мне в прошлый раз строил Березин в Феодосии, выходили сотни в три. Тысяч, естественно. И после этого мне, с жалкой парой миллионов рублей годового дохода, надлежит "спасти Империю" и "отпинать англичанку, которая гадит"? Ну, с пятью миллионами… даже с десятью. А хоть бы и с четвертью миллиарда: ведь это меньше тысячи судов в год — при условии, что при этом ни есть, ни пить.

А "Лесбиян", построенный четверть века назад, по многим параметрам превосходил самые современные российские суда. Его, оказывается, строили вообще чуть ли не в расчете на "Голубую ленту Атлантики", но машина подвела — больше двенадцати узлов кораблик не давал. До девяносто четвертого года не давал — но после замены вконец развалившейся машины сейчас спокойно держал пятнадцать (хотя и врал капитан, вряд ли больше четырнадцати, но все равно шустро). Две явно парусные мачты стали теперь лишь "деталью экстерьера": паруса вот уже шесть лет даже не грузили на борт. Точнее, грузили лишь один, маленький — чтобы в случае поломки машины при плохой погоде судно можно было повернуть под ветер.

Но мне повезло — и машина не сломалась, и погоды плохой во время рейса не было. А чем заняться — было: я сочинял разные бумажки.

В середине ноября (хотя по местному календарю было ещё самое начало месяца), опережая расписание на целых шесть часов, "Лесбиян" пришвартовался в Аделаиде. Как и ожидалось, никаких проблем с высадкой на берег не случилось, через полчаса экипаж доставил меня в гостиницу (номер "люкс" за три фунта в сутки). А на следующее утро я направился наконец к цели моего странного путешествия.

Аделаида — необычный город. Я не про пейзаж или там про климат. Вся Австралия — это, по большому счету, британская колония. Кроме Аделаиды (не города, а территории под названием "Южная Австралия". И юридический статус Южной Австралии (и Аделаиды, конечно) немножко своеобразный. Например, выданный в Аделаиде патент признается в Британии и всех ее колониях как британский, а так же — в соответствии с какими-то договорами — и еще в куче стран ихнего Содружества. Но все патенты, выданные где-либо в Англии или колониях, обязательно утверждаются в Метрополии. Кроме южноавстралийских. Повезло мне когда-то в Ишымбае…

Аделаида — город не очень большой. И, как, вероятно, и вся современная Австралия, очень… неторопливый, что ли. Офис патентного бюро я нашел довольно быстро. А в этом офисе нашел одного единственного клерка. Который сидел себе в теньке с окнами, прикрытыми решетчатыми ставнями-жалюзи и читал газету.

Задницу поднять со стула при виде меня он не пожелал. И на мой вопрос, а туда ли я попал, лишь ответил коротким "да", не прекращая своего увлекательного занятия. Я, правда, предложил ему занятие более увлекательное — например, почитать надписи на однофунтовой банкноте, и через пятнадцать минут выяснил, что зовут этого милого старичка Бобом Коллинзом, в бюро он работает уже почти двадцать лет и оформил за это время уже больше тысячи патентов! Ну, может и не больше, но много. Почти каждую неделю люди что-нибудь, да патентуют. Больше — зимой, конечно: летом жарко, днём лучше сидеть дома в теньке. А по вечерам бюро не работает, и вообще приличные люди вечерами готовятся ко сну.

Вторая фунтовая бумажка помогла Бобу Коллинзу вспомнить, что да, многие люди патентуют всякую ерунду. Например, прошлой осенью, в апреле или мае, было запатентовано устройство для приподнимания шляпы не высовывая рук из карманов. А лет пять назад один чудак запатентовал треугольное сверло для высверливания квадратных дырок! Да что там говорить — большинство патентов — мусор, интересный лишь изобретателям, из пары тысяч патентов, оформленных в Аделаиде, разве что десяток были применены хоть кем-то и где-то, а остальные — так и становятся невостребованными до истечения срока.

Боб действительно был профессионалом. Мало того, что он действительно помнил все "свои" патенты, оформленные им за последние двадцать с лишним лет, но еще помнил и в десять раз больше отвергнутых по причине "отсутствия новизны" или уже запатентованных "изобретений". Проговорили мы до самого закрытия бюро, которое случилось в четыре вечера. И продолжили на следующее утро. Но самое главное я уже выяснил: патентный клерк Аделаиды получал вполне приличную зарплату размером в девять фунтов в месяц.

Я показал Бобу принесенные с собой бумаги — те самые, которые создавал в течение почти месячного путешествия на "Лесбияне" — да и задолго до путешествия тоже. Восемнадцать патентных заявок, написанных на языке, который я искренне считал английским. Однако все же понимая, что некоторые тонкости (не считая отдельных "толстостей") языка мне все же усвоить не удалось, я попросил Боба оказать мне любезность и в свободное время переписать заявки на более английском языке. За отдельное, и довольно немаленькое, спасибо. Понятно, что писанины тут получается многовато, но ведь я и не спешу, если все будет готово к субботе — то меня это вполне устроит. Ну а если в процессе написания у Боба появятся какие-то уточняющие вопросы, то я буду все время рядом, вот на этом стульчике и посижу.

На следующее утро вместо колченогого стула в конторе стояло комфортабельное кресло. Боб старательно (и довольно быстро) переписывал мои бумажки уже на вполне себе "человеческом языке", вопросов задавал мало. А в перерывах, когда он уставал писать, мы обсуждали некоторые сугубо профессиональные патентные вопросы. И, среди прочих разговоров, я — как бы невзначай — показал Бобу еще одну папку с бумажками и спросил, не помнить ли он, как кто-то году так в восемьдесят третьем или даже в восемьдесят втором патентовал что-то очень похожее? Нет, похожее не на десятифунтовую бумажку, это всего лишь образец случайно попал.

Оглядев образец, мистер Коллинз начал что-то смутно припоминать. На всякий случай — и для прояснения этих смутных воспоминаний — я сообщил, что образец выпал из пачки, в которой остались еще сорок девять точно таких же бумажек. И, что если мистер Коллинз вдруг вспомнит про такой патент, мне его найдет и случайно окажется, что автором патента был некий Владимир Волков, то я на радостях скорее всего эту пачку забуду прямо тут же у него на столе.

Мистер Коллинз обладал не только профессиональной памятью, но и профессиональной сообразительностью. Сообщив, что к завтрашнему полудню он постарается не только вспомнить, но и найти описанные патенты, он попросил лишь продиктовать имя возможного патентовладельца по буквам.

В пятницу мистер Коллинз очень политкорректно и элегантно указал мне мое место в рейтинге хитрованов. Утром он радостно меня встретил, усадил в кресло, и поведал мне "печальную историю":

— Уважаемый мистер Волков, мне, похоже, удалось найти то, что вам нужно. Правда один патент был выдан некоему Сэмюелю Уиллтону, и не в восемьдесят втором, а в семьдесят восьмом году. Но в любом случае, срок его действия уже истек, и изобретение его, столь опередившее время, стало общим достоянием, да и сам мистер Уиллтон давно уже на небесах. Вот, посмотрите сами, патент на механический двигатель, работающий от горения на жидких маслах. Описание, подробное описание в приложении к заявке, я имею в виду, довольно схоже с тем, что вы мне дали, но вам его записал, видимо по памяти, какой-то американец, причем не очень грамотный. Но суть была описана верно, что помогло мне найти этот давно утративший силу патент. Правда на конверте с детальным описанием не стоит отметки мистера Бишопа, моего предшественника, о том что такое же было отправлено в патентное бюро Мельбурна. Я мог бы это проверить Мельбурнский архив, но, боюсь, в мои годы поездка в Мельбурн, да еще пакетботом… боюсь, это может занять довольно много времени.

— Никакого пакетбота! Вы мне окажете огромную услугу, и моя прямая обязанность позаботиться о вашем благополучном и комфортабельном путешествии. Я не в курсе расценок на лайнеры: поездка в оба конца первым классом укладывается в пятьдесят фунтов?

— Боюсь, что лишь в один конец.

Я положил на стол конверт с сорока девятью "бумажками", достал из бумажника еще десять.

— Если вам нужна заверенная копия патента, с вас восемь шиллингов — и вы получите ее завтра же. А если вас не затруднит уплатить один фунт два шиллинга и шесть пенсов, то на ваш адрес в Россию будет выслана и копия из Мельбурнского архива. Вы не беспокойтесь, я выпишу вам чек, и если в течение трех месяцев письмо к вам не придет — покажите его в Британском консульстве и вам вышлют еще одну копию бесплатно. У нас с этим строго!

В понедельник добрый мистер Коллинз сам занес в гостиницу большой конверт с заверенной копией патента:

— Надеюсь, мистер Волков, вы нашли именно то, что искали. И если вам снова понадобится найти что-то, изобретенное в чудесной Австралии — я всегда буду к вашим услугам. Думаю, теперь мы можем решить вопросы и с помощью обычной переписки, но тем не менее я всегда буду рад встретить вас и лично.

— И я надеюсь, тем более что я купил небольшое ранчо недалеко от Аделаиды и собираюсь его время от времени посещать. И я очень рад, что судьба позволила нам познакомиться.

Ранчо я действительно купил — двенадцать акров ни на что не годной земли с почти развалившейся хижиной. Обошлось мне это удовольствие в двадцать фунтов, и еще пять я заплатил в качестве "налога на недвижимость" за следующие двадцать лет. Нафиг не нужная покупка, если не считать подлинного "документа о собственности". Правда, за то, что эта развалина "стала" моей еще десять лет назад, пришлось выложить еще десять фунтов…

Вечером я основательно ознакомился с документами, которые принес мне Боб Коллинз. Их было два комплекта: сделанная для меня и заверенная Патентным ведомством Австралии копия на пяти листах и два листа какой-то пожелтевшей бумаги.

Текст на моей копии действительно сильно (и даже мне было видно, что в лучшую сторону) отличался от моего черновика. На копии, после названия изобретения, все же была пометка "в соавторстве с В. Волковым". А на пожелтевшей бумажке, хотя и отсутствовало имя "соавтора", действительно было написано "Mechanical drive high pressure working fluid from the combustion in oils" — механический мотор высокого давления, работающий от горения жидкого масла. Хотя наверное это мудреное название, вымученное малограмотным аделаидским фермером, более точно было бы перевести как "механический привод высокого давления, работающий на жидком масле от горения" или еще как-нибудь: это был механический пресс, где давление создавалось за счет расширения нагреваемого в стальной трубе масла. Но oil — это ещё и нефть…

Однако патентные дела для меня были лишь второстепенной задачей столь дальнего путешествия. Я все же боялся, что кому-нибудь кроме Водянинова придет в голову "уточнить мою австралийскую биографию". Конечно, бумаги о покупке ранчо — штука неплохая. Но хотелось бы чего-нибудь более "весомого". Ну а пятьсот фунтов — все же неплохая гарантия того, что обладатель оных бумажек не загорится мыслью об оглашении их первоисточника — и я решил своими заботами поделиться с Коллинзом. Конечно, под несколько иным соусом.

Аделаида — город, в общем-то, небольшой, и чиновники все друг друга хоть шапочно, но знают. Поэтому спустя неделю после моего приезда уже заведующий канцелярией местного университета задал тот же вопрос:

— Зачем вам это нужно?

— Видите ли, в России инженеров без образования не признают. Не в смысле приёма на работу, а в обществе. Мне такое положение дел очень обидно: в двадцать два года я получил уже три десятка патентов в разных странах, мои заводы выпускают продукцию, известную во всем мире… И мне для подтверждения статуса нужен именно ваш диплом — я же тут рос, многие меня знают и никто не поверит, что я учился, скажем, в Берлине…

— Я вас не знаю.

— И это помешает принять университету от его выпускника пожертвование, скажем, в пятьсот фунтов? Не говоря уже о личных подарках дорогим профессорам…

— Так вы из тех, кто обучался удалённо?

Аделаида — маленькая, а Австралия — очень большая. Оказывается тут уже лет десять, а то и больше, практикуется заочное обучение в университете. Всё же тут джентльмены, на экзаменах никто ни у кого не списывает… поэтому даже экзамены, оказывается, можно по почте сдавать.

— Да, именно удалённо, — подтвердил я, будучи проинформирован Коллинзом о некоторых деталях.

— Но… у нас никто не оканчивал университет в двадцать лет, это же невозможно!

— Ну ведь я специально прибавил себе для этих целей два года…

— М…да, но… Да, а теперь вы приехали, чтобы сознаться в подлоге, и нам придется все ваши документы исправлять, это верно. Мы же не можем хранить ошибочные бумаги! А вы действительно хотите пожертвовать пятьсот фунтов? И обязательно именно университету?

— Но ведь видимо придется и другим преподавателям что-то подарить…

— Хватит и сотни. Не учитывая названной вами суммы.

Все же Австралия — большая страна, но небогатая. Надеюсь, с моей помощью ее жители (хотя и не все) будут жить чуточку богаче. Если сами не хотят быть сильно богаче: я думал, что в университете я оставлю тысячи три. И, когда мы с Коллинзом возвращались из университетского городка, я поделился с ним своим удивлением:

— Думал, что мне это обойдется дороже.

— А я ему сказал, что вы русский граф. У нас, знаете, титулы уважают…

— А зачем?

— У вас же не бездонный кошелек, а я как раз присмотрел, какие еще бесхозные патенты вроде как ваш покойный отец получал… Вижу, что вы делаете ему и себе "биографию". Он в тюрьме провел эти годы? Или вы сами?

— Отец. В плену у турок.

— Сочувствую… — Боб посерьёзнел. — Вы тоже?

— Нет.

— Мог бы догадаться, у вас акцент американский. Но с нефтяным мотором все равно ничего не выйдет — он зарегистрирован в Мельбурне и по названию и дате, так что его срок действия истёк и продлить его вряд ли получится. Но вам всё еще нужно, чтобы текст заявки тоже оказался там?

В обратный путь я отправился на том же "Лесбияне". Благодаря проделке Боба Коллинза настроение у меня было не просто радостное, а буквально восторженное — несмотря на то, что в сумме в конторе этого джентльмена я оставил больше двух тысяч фунтов (из которых сто девяносто были уплатой за мои будущие патенты и их пересылку в Россию). А всего в Аделаиде я оставил почти три тысячи — но жалко мне их не было.

Кроме меня, на судне был еще один очень радостный пассажир. Владелец небольшой книжной лавочки Роберт Лонг получил в наследство от тетки наследство — дом в Лугано и полмиллиона швейцарских франков. Окинув взором аделаидскую собственность, он подарил содержимое лавки университетской библиотеки и первым же рейсом отбыл в Европу — благо и сама лавка, и квартира, в которой он жил, были арендованы и ему не принадлежали. Кроме нас в первом классе пассажиров не было, и вся масса этой радости наваливалась на меня — он щедро делился со мной информацией о склочности тетки, из-за которой он восемь лет назад буквально переехал на другой конец планеты, лишь бы быть как можно от неё дальше. Жаловался, что в Аделаиде никто не верил, что он — наследник огромного состояния, за что он и получил прозвище "Сказочник". Рассказывал, как тяжко ему жилось на положенные по завещанию отца сто фунтов годовых, и как тетка, видимо боясь одинокой старости, последние два года увеличила сумму пособия впятеро — но он не сдался и не вернулся тогда в Европу. И даже сокрушался, что в дикой Австралии ему было стыдно пользоваться настоящим именем, доставшимся от отца-итальянца: Марио Роберто. По итальянски-то "Марио" означает "мужчина", но дикие туземцы все время интерпретировали это как "Мария"… Причем делился он своей радостью всё время, пока я не сидел взаперти в своей каюте — но даже это не портило мне настроения.

И очень хотелось что-то делать — я был буквально готов ладонями грести, помогая "Лесбияну" побыстрее доплыть до Порт-Саида. Но тогда капитан сбавил бы пары — у него-то задача прибыть по расписанию, чего он успешно и добился. Точно так же, по расписанию, мы прибыли в Афины, а затем в Одессу. И утром тридцатого декабря (уже по местному календарю) я радостно вышел на перрон Царицынского вокзала — причём полный новых идей.

Глава 10

Сергей Никифорович, в закончив вносить в чертеж изменения и сунув лист технику — чтобы тот начертил все "как надо", как-то нервно огляделся, резким движением накинул пиджак и выскочил из комнаты. Не то, чтобы он именно нервничал — сказывалась давняя привычка слабослышащего человека: вдруг что-то важное прослушал? Но, поскольку тут "важного" ничего прослушать было невозможно в принципе, он всего лишь, довольный выполненной работой, вышел покурить.

Откровенно говоря, в чём-то он понимал своего работодателя, запрещавшего курить в рабочих помещениях: в молодости и сам Сергей Никифорович неоднократно наблюдал, как от непотушенного окурка начинался пожар. Но если в ресторане сгореть могла лишь какая-то скатерть, которую половые тут же и тушили, то при обилии разбросанной вокруг рабочего стола бумаги, последствия были бы куда как более печальными.

Курить же на лестничной площадке, где собирались другие инженеры, он не любил: место располагало разве что к нескольким быстрым затяжкам, а для Сергея Никифоровича процесс курения был лишь поводом к неторопливому размышлению. Поводом же к этому чаще была как раз работа, причем которую делали другие люди — видя, как твои идеи воплощаются в металл, лучше понимаешь что ты сам сделал не совсем правильно. И именно поэтому Сергей Никифорович спустился, как и всегда, в большую курилку, устроенную в цеху на первом этаже здания.

Разговор с встретившимся там работодателем его порадовал: у парня никак не "решалась" довольно интересная техническая задачка, а ему удалось быстро определить суть затруднений. Сергей Никифорович всегда радовался таким "озарениям": ведь инженером-то он не был, а так… любителем-изобретателем. Однако и опыт, полученный при изобретении всякого хотя бы и со скуки, и знания, почерпнутые из многочисленных книжек часто помогали дать исключительно полезные советы инженерам с институтскими дипломами. Такие случаи как бы показывали бывшему офицеру-артиллеристу, что жизнь свою он проживал правильно, и уважение окружающих относится к нему лично, а не к титулу. А инвалиду — хотя бы и со столь "смешным" недостатком в здоровье — это было важно…

Порадовавшись, что и на этот раз опыт и смекалка его не подвели, он не спеша докурил папиросу, решил для себя, чем он будет сейчас заниматься, и пошел вверх по лестнице обратно в комнату инженеров: все же поставленная работодателем задача действительно была весьма интересна, а сроки на ее выполнение поставлены крайне невеликие.

Поднимаясь по лестнице, он еще раз подумал про этого молодого парня: все же видно, что Россию он совсем не знает. Нынешнюю — а вот какой она вскоре будет — это, пожалуй, именно он знает лучше всех. И ей-богу, очень приятно, что в той, будущей России, весьма заметное место подготовлено и ему — потомственному дворянину, чей род занесен в шестую часть Родовой книги. Конструктору замечательных автомобилей Лихачеву.


Долгие путешествия на кораблях через океан как-то способствуют неторопливым размышлениям. И если по пути в Аделаиду я занимался совершенно нужным делом, оформляя патентные бумаги, и особо размышлять было некогда, то на пути в Европу иных дел уже не оставалось. Так что пришлось мне — хотя бы для того, чтобы на время "выключить" попутчика, в эти самые размышления погружаться.

Оказалось, что отключаться от мелкотравчатой текучки и посвятить время размышлениям о глобальных вопросах очень даже полезно. Осмысливая содеянное получается и планы на будущее составлять более глобальные — и более реальные. Вот взять, к примеру, Сахалин.

Чем больше я про него думал, тем больше понимал, что без создания хотя бы топливной базы Российского Дальнего востока на этом острове противостояние с Японией не выиграть никак — а у меня на эту войну были большие планы. В прошлый раз победить получилось — но это был блеф на грани фола, но без сахалинской базы даже он бы гарантированно не удался. Так что что делать — понятно, но как? Ведь по существующим законам никто и ни при каких условиях к освоению острова не допускался. Стратегический, блин, резерв царя — трогать нельзя. Опять-таки в прошлый раз удалось проскочить сквозь мелкую неувязку между двумя указами — но кто может гарантировать, что сейчас получится то же самое? И, главное, в прошлый раз база-то была очень слабенькая, сорвись тогда "обман века" — и получили бы японцы тогда Сахалин с уже подготовленным сырьевым производством.

Но связываться с царём у меня не было ни малейшего желания. Да и резонов — тоже: ведь если хорошенько подумать — а если месяц в море болтаться, то больше заниматься и нечем — оказывается, что и без Сахалина вполне можно достичь желаемого. Если, правда, чётко понимать, что же конкретно нужно…

У меня в списке "срочно желаемого" стоял непроигрыш в японской войне. Не победа — а именно непроигрыш. Который, между прочим, вполне достижим в случае этой войны отсутствия. Ну а уж если война начнется — тут уже возможны варианты…

Царицын встретил меня празднично. На площади перед "инженерным домом" стояли пять здоровенных елей (перед отъездом успел я Камилле рассказать, каким, по моим представлениям, должен быть Новый год), щедро украшенных разноцветными стеклянными шарами, внутрь которых моя приёмная дочь запихнула лампочки. Шары разноцветными сделал моя приёмная жена, используя основу своего лака для ногтей и краски для чернил. А электростанцию, все это великолепие снабжающее током, сделал Африканыч — пока меня не было, он успел привезти из Будапешта и запустить три генератора по четыреста киловатт. Обошлась электростанция чуть больше двухсот сорока тысяч, но теперь заводы недостатка в энергии не имели: по нынешним временам почти двухмегаваттная станция (учитывая два прежних трехсоткиловаттника) была очень мощной. Вдобавок Машка — увеличив в этом году выпуск елочных украшений впятеро против прошлогоднего, всю это электростанцию "шариками" и оплатила…

Дома меня встретили с огромной радостью, настолько искренней, что я даже не сразу про подарки вспомнил. Хотя какие там из Австралии подарки? Мелким — двух игрушечных коал (набитые ватой шкуры настоящих), Степке — сапоги из крокодиловой кожи, Машке — валенки из австралийской овцы… то есть ботиночки с высоким голенищем из того же крокодила и австралийскую кожаную безрукавку из кенгуриной кожи без единого шва. Жене — сумочку для женских мелочей: не было в Австралии женской обуви ее размера. Зато сумочку я набил индийскими серебряными украшениями — успел купить, пока уголь грузили в Коломбо на обратном пути. Там же я, к счастью, вспомнил и про Суворову — ей подарил огромную шаль из индийского батиста.

Так что все остались довольны.

Остался доволен и я. Ведь идея съездить за австралийскими патентами была не очень спонтанной: ещё летом я стал обдумывать идею начать продажи ручек за рубежом, и во время обсуждения данного вопроса за ужином "деды" вдруг озаботились попранием (или как это будет звучать в будущем времени?) "коммерческих интересов".

Семенов, который успел организовать для себя приличную "канцелярию", озаботил сотрудников подготовкой документов. Ещё он пригласил людей, которые будут заниматься этим делом за границей. Благо, у него осталось много хороших знакомых среди его учеников, и сейчас у этих учеников выросли довольно взрослые дети. Я давно обратил внимание, что каждую неделю Валентин Павлович пишет по десятку писем, и получает как бы не больше, но мало ли с кем старик переписывается! Как оказалось, "старик" в курсе семейных дел как бы не полусотни нынешних и бывших офицеров флотской береговой службы, так что через две недели в Царицын — точнее, в Ерзовку — прибыли сразу восемь молодых лоботрясов в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти лет. Насчет "лоботрясов" — это Семенов их так назвал, на самом деле все они позаканчивали всякие университеты и высшие школы. Но, оказывается, инженер на гражданской службе, в особенности, если служба чисто чиновничья, может очень легко сейчас получить отпуск за свой счет… на полгода, или даже на год. Ребята и воспользовались — поскольку им Валентин Павлович предложил занятие поинтереснее.

Два парня поехали во Францию, два — в Англию. Один — в Германию (имея в виду привлечь, в случае необходимости, служащего там приятеля), а трое — отправились за океан. Все получили простую задачу: запатентовать ручку. Дело упрощалось тем, что один из парней как раз работал в службе, ведающей покупкой патентов для военного ведомства и был в курсе патентных законов всех выбранных стран. Самым простым в этом смысле выглядел немецкий (точнее, берлинский) патент — там выдавали патенты на все, что угодно, только пошлину плати (ну а потом сам доказывай, что твой патент — первый). Самым сложным вариантом был британский — хотя определенная лазейка и имелась для случая, если "гадящие англы" упрутся. Ну а в Америку поехали сразу трое, имея в виду при возможности заполучить патенты и в двух сопредельных странах. Мексиканский патент не стоил и бумаги, на которой печатали свидетельство, но он мог быть полезен для пресечения выноса производства конкурентами из Штатов в Мексику. А канадский патент тоже мог пригодиться, да и стоил он не очень много, но главное — его признавали на Альбионе.

Семеновские "патентоведы" все сделали правильно — заявки подали, даже кое-где и патенты получили, и теперь американская компания со "скромным" названием "Really Useful Goods" в день продавала этих самых "полезных вещей" на полторы тысячи долларов — правда практически все деньги тут же тратились на закупку станков и инструмента. Немного по выручке уступала немецкая фирма "Wirklich Nützlich Waren", но четыре тысяч марок ее выручки так же сразу оказывались в цепких ручках германских промышленников. У французов мне покупать было особо нечего, но все денежки от "Marchandises Vraiment Utile" (коих и было-то чуть больше трех тысяч франков) как-то незаметно рассасывались в Бельгии и Швеции. Однако это было лишь началом: продажи росли с каждым днем главным образом благодаря Машке и Камилле.

Машка наладила выпуск "стеклянных бус" — и марка Cristal Verre Maria Volkov теперь была известна и в славном городе Париже, причем простенькие стеклянные (то есть хрустальные, конечно) бусики стоили там начиная от десяти франков, а гарнитур из "солнечного" стекла (ярко-желтого с искорками внутри) успешно продавался и по тысяче.

Ну а Камилла — видимо, наслушавшись моих рассуждений по поводу торговли с "туземцами" — озаботилась "зеркальцами". Для начала она "придумала" целлофан — и в него стали упаковывать хитрые "таблетки" с придуманным моей женой "приятными ароматами". Двухдюймовое жестяное корытце с тальком, каолином и еще какой-то гадостью типа разнообразной ржавчины улетало по полтиннику — потому что эта гадость именовалась "пудрой", а корытце как раз и помещалось в пудреницу — с зеркальцем в крышке. Карболитовую, по два рубля (или по доллару) за штуку. Красота — страшная сила, для кошельков мужей и воздыхателей.

Жалко, конечно, что на этой поляне конкурентов ждать придется очень недолго — но пока деньга шла потоком. К тому же я надеялся, что конкуренция будет очень слабенькой: целлофан делала Камилла (точнее, семеро нанятых ей "лаборанток") по технологии, подсказанной мною (почему-то некоторые "мелочи" мне с прошлого раза запомнились), но даже эти девицы не знали состав сырья — был шанс, что этот секрет еще долго останется "фирменным".

Сейчас цеха по производству карболитовых товаров народного потребления срочно расширялись — главным образом, путем покупки подходящих зданий везде, где было можно. Расширялись для скорейшего удовлетворения уже полученных заказов, и с февраля, в крайнем случае с марта я ожидал увеличения доходов до миллиона рублей в месяц. А это было очень важно — не деньги сами по себе, а именно сумма. Поскольку она давала мне возможность вступить в очень интересную игру — причем важна была именно выручка с экспорта, внутренние доходы уже "заветную цифру" превзошли вдвое.

По льду Волги грузы теперь возили четыре сотни тракторов, почти столько же бегало по Дону — и это не считая пары сотен, бороздивших замерзшие северные реки. Теперь я, похоже, уже всерьез "наступил на горло" и обозникам. Ведь как ни крути, один трактор заменял тут почти полсотни саней, а стадо в пятьдесят тысяч "условных лошадей" никого не затоптать не в состоянии. Но тут уж ничего не поделаешь: мне сейчас приходится "грабить крестьян в целях индустриализации". Я вот еще немного их пограблю — а потом всем будет хорошо. Ну, не совсем хорошо и не совсем всем, но куда деваться?

В самом деле, куда? Вот сейчас на краю оврага Мокрой Мечетки, напротив очистных моих сооружений, поднялась птицеферма. Небольшая, на пять тысяч голов. Летом вырастет раз в десять, а пока — так. Пять тысяч кур — это, как ни крути, около трех тысяч яиц в сутки. Которые идут на прокорм нам, инженерам моим, да вообще всем в городке. И совершенно же понятно, что спрос на яйца в соседних селах упадет. Уже упал, но когда ферма заработает на полную мощность, яйцами заполнится не только "рынок городка", но Царицына — так что же мне, теперь самому без яиц сидеть и рабочим не давать? А к осени ферма ещё и курятины будет выдавать по полторы тонны в сутки, так может и не строить ферму вообще для сохранения доходов крестьянских?

Нет уж, пусть крестьяне сами о своих доходах думают. Я им, конечно, подскажу, как их увеличить, но и только: мне своих забот хватает. Дед, после долгих уговоров, отбыл в Петербург с действительно очень важной задачей, а я опять занялся моторостроением. Потому что моторам в предстоящей игре тоже предназначалась важная роль.

Самый подкованный в моторостроении народ в мое "старое время" — это мастера в каких-нибудь сельских мастерских по ремонту сельхозтехники. Не каждый из них, конечно — а все они вместе. Ведь им в ремонт что только не тащат!

Оба "Ураловских" движка после Халматовой ошибки с топливом мы в свое время как раз в такой мастерской и перебирали. Сами перебирали, но с народом местным активно общались. И я как-то оказался свидетелем разговора такого "старого мастера" с молодым механиком, возникшим в процессе ремонта голландского трактора. Мастер — в ответ на удивление молодого малым весом чугунного импортного дизеля, перебиравшимся рядом с нашим ЗиЛовским движком на соседнем верстаке, сообщил, что у голландцев-де чугун не простой, в как раз с примесью лантана. Причем — небольшой — то ли четверть процента, то ли четыре десятых. Точно не помню, но четверка там точно фигурировала. И что чугун с лантаном становится как вода жидким, из-за чего у буржуев получаются чугунные отливки со стенками толщиной аж в миллиметр. А на вопрос, почему же в нашей стране лантан не добавляют, мастер сказал что мало просто добавить, надо чугун этот выдержать при температуре больше тысячи шестисот градусов — а у нас и печей-то таких нет!

Помню, посмеялся я над "наивным селянином", но интернет-то небось и в глухой тайге доступен — и оказалось что мастер был прав (хотя "у нас" такие печи и были). Я тогда порадовался, что не полез спорить — а когда к нам приехала Суворова, вдруг вспомнил старый разговор — и озаботил Кузьмина изобретением подходящей печи для перегрева чугуна. То есть попросил над такой печью "подумать" еще во время первого разговора — но теперь порекомендовал процесс обдумывания резко интенсифицировать.

Кузьмин пообещал "подумать быстро" — и что-то уже придумал, даже начал печь эту строить. А Ольга Александровна для экспериментов пару пудов лантана добыла из закупленного в Швеции сырья. Эксперименты оказались удачными, но теперь нужно было и моторы соответствующим образом доработать.

Впрочем, сначала я съездил в Москву. Там у меня дела были, не самые срочные — но если что-то делать необходимо и появляется возможность что-то сделать пораньше, то и откладывать резонов нет.

В Москве жили подполковник в отставке Юрьев и Павел Афанасьевич Бенсон, и к обоим у меня было дело. Вениамин Григорьевич Юрьев отставку вышел в сорок пять лет, вышел с должности командира третьего Сибирского мортирно-артиллерийского дивизиона — из-за болезни жены, которой иркутский климат был противопоказан. Через пять лет он, переехав уже в Москву, остался вдовцом — и теперь занимался написанием мемуаров (довольно паршивых, мне их довелось "потом" читать). Обратно в армию его уже не взяли, так что делать этому очень неглупому офицеру в отставке было просто нечего — и потому предложение мое он принял.

Что же касается Бенсона, то специалист по изготовлению порохов в свете моих планов тоже был нелишним — а он специалистом был очень хорошим. С ним разговор сложился не столь радужно, как с Юрьевым, но в конце концов Павел Афанасьевич обещал "подумать" и от денег на проезд до Царицына и "командировочных" не отказался.

В Царицын я возвращался с тяжелым грузом. Не на душе — хотя и на душе было все же неспокойно. Но груз у меня в багаже был тяжеленный в прямом смысле слова: в Москве купил для Дарьи огромный набор французских чугунных кастрюль и сковородок. Из Австралии ей я привез лишь коралловые бусы и пару черепаховых гребней, но подарки эти ее не развеселили особо. Камилла сказала, что в октябре, вскорости после моего отъезда, у нее померла родственница, единственная кроме Димки. И не прямая — племянница покойного мужа, но теперь у Дарьи кроме Димки вообще души родной не осталось. Поэтому, наверное, она и баловала так и меня с Камиллой, и детишек… вот только вернувшись с похорон, она в сердцах перебила почти все горшки в доме (в смысле, кастрюли и чугуны) и сильно по этому поводу переживала: готовить не в чем. Чугуны-то купить не проблема, но эти еще и красивые были.

Из-за тяжелого багажа в Ярославль, как я рассчитывал, заехать не получилось — ну да ничего, потом со Степаном Андреевичем встречусь. Надо все же "познакомиться" с ним — хотя дед сказал, что "задачу поставил" ему вроде бы правильно. По крайней мере склад у Ремизовой купить ему удалось, и, судя по перечню отправляемых ему станков, производство готовил всерьез. Перечень я получил от Чаева, который теперь сам же станки и делал, на Харьковском. В цехах бывшего "завода-призрака". Понемногу пока делал, но сразу "правильные", с электроприводом.

Завод пока выпускал лишь токарные и — понемногу — фрезерные станки, но Чаев уже готовился выпускать и лицензионные Альпиновские "зуборезы": для оборудования такого класса сейчас лицензия легко передавалась вместе и партией в три-пять станков, и я в свое время от нее (тем более, предоставленной фактически бесплатно) не отказался. А заинтересованность поставщика в продаже (или даже дарении) лицензии объяснялась просто: лицензиат резко сокращал запросы на обслуживание (в том числе и гарантийное) купленного, да еще приплачивал за обучение собственных рабочих.

В связи с наступающей (пока еще в ближайшей перспективе) весной я занялся подготовкой сухопутного и совсем неледового транспорта. В принципе и трактор нынешний — если использовать "транспортную" трансмиссию — по дорогам неплохо бегал. Но вот мотор летом был склонен перегреваться. Поэтому в снова организованном "модельном цехе" пока я мотался по морям и океанам были изготовлены сразу шесть "газовских" шестицилиндровых мотора. Народ тут подобрался не только рукастый, но и головастый (благодаря моим подсказкам Вася "сам выбрал" мастеров "проверенных", тех же, что трудились тут и раньше), плюс Оля Миронова приложила свои золотые руки. Так что моторы удались, причем даже без стальных вкладышей цилиндров: оказалось, что чугун с лантаном (полученный пока в "экспериментальной" печке на пять пудов) мало того, что льется как вода, так еще и по прочности не уступает легированной стали. Из-за этого моторы и весили теперь меньше десяти пудов, полегчав почти на центнер против "прошлого" варианта.

Ну а когда есть моторы, станки, подготовленные (относительно прилично) рабочие и много свободных денег — то можно и автомобилестроением заняться. Я и занимался. В смысле присутствовал при строительстве этих автомобилей. Потому что, в отличие от первого раза, модельный цех размещался теперь в большом двухэтажном здании и собственно все "автомобилестроение" занимало хорошо если треть площади первого этажа. На втором две больших комнаты занимало "конструкторское бюро", в котором трудились два инженера и человек десять чертежников и расчетчиков. Самым забавным (для меня), что над проектом грузовика трудился инженер (бывший военный) Лихачёв. Не знаю, как звали того, который "ЗиЛ", а этот был Сергеем Никифоровичем, местным практически уроженцем: из Сердобского уезда. Причем уроженцем из самых знатных: род его был записан в шестой части Родовой книги.

Что, впрочем, не мешало этому сорокалетнему (и глуховатому) солидному инженеру каждый раз при виде меня радостно вскакивать и орать (что свойственно плохослышащим): "Александр, посмотри, что я придумал!" — а придумывал он действительно много чего интересного. С ним я познакомился вообще-то случайно, при мне кто-то упомянул о "глухом помещике, который не сеет и не пашет, а машины придумывает" — ну я и съездил к этому странному "помещику" в гости. Поговорили (после чего у меня горло болело, все время орать приходилось), а потом он с серьезной мордой лица у меня поинтересовался:

— Александр Владимирович, вы чего же так орёте-то? Может у вас со слухом что не так?

Ну не зараза ли? Хотя и на самом деле одним ухом он слышал все же паршиво: оглох, когда на маневрах каких-то рядом взорвался заряд от пушки, но с ним можно было и почти нормально разговаривать, потому что плохо слышал он только левым ухом. Я посмеялся, сделал ему "выгодное предложение", и с семнадцатого января у меня появился новый инженер — поместье-то принадлежало не ему, а брату и ничего Сергея Никифоровича там не держало. Формально инженером он не был, обычный штабс-ротмистр в отставке, но "самообразовывался" он всерьез и никому из молодых инженеров не уступал — хотя он на всякий случай и предупредил, что если, по моему мнению, работать он будет плохо, то платить ему не следует. Дворянская гордость…

Второй инженер — молодой петербургский "путеец" — занимался теперь исключительно "легковой машиной", и на этот раз "вольным переложением" УАЗ-469. Для него готовилась четырехцилиндровая версия того же мотора. Но, пока живьём мотор не появился, он занимался кузовом и подвеской. Тоже работы невпроворот — так что инженеры работали часов по десять в сутки.

Суворовой завод строил Мешков, строил причем ударными темпами — Константин Константинович, закончив дела в Ставрополе, теперь что-то достраивал Гаврилову в Калуге и "заводостроением" пришлось заняться специалисту по жилью. Поэтому завод получился несколько "дворцового" стиля, а "лабораторный корпус" так и вовсе мало отличался от какого-нибудь Ливадии… Правда, город эти строения не украшали — завод строился через Мечетку, на купленных землях ближе к Собачьей Балке, но все же был недалеко, в паре вёрст. Ольга Александровна в незаполненном пока оборудованием дворце — то есть лабораторном корпусе — устроила "курсы химиков-технологов" для царицынской молодежи. Не для рабочей — для обучения у Суворовой знаний уже требовалось много, но вот ряды царицынских приказчиков и клерков изрядно поредели. Про зарплаты на моих заводах для инженерно-технических работников в городе не знал разве что какой юродивый при церкви.

Ну а я увлеченно творил "стереофонический паровой молот". На самом деле неизвестный мне Арнст из Германии вероятно денно и нощно молился за меня: для заводов было приобретено уже с полсотни его механизмов. В свое время вопрос о паровых молотах был детально обсужден с Чаевым, и Евгений Иванович доказал мне, что покупать в данном случае немецкое — и патриотично, и выгодно: то, что делали в Кунавино или Мотовилихе, было не только хуже и дороже, но и недоступно в потребных количествах, а самим налаживать производство нужно, но это займет года два. Так что пока я обогащал германца — но если бы знал, зачем мне столько стучать…

"Стерео"-молот был всего лишь составной частью автомата, который с самого начала и до самого конца спроектировал лично я — чем очень гордился. Хотя функционально автомат был и простым: один молот отрубал кусочек проволоки, затем хитрый манипулятор (очень "хитрый": две хваталки из двухдюймовой стальной полосы, два кулачка и три шестеренки) укладывал отрубленный кусок в кассету (листы металла с дыркой на цепном приводе), кассета сдвигалась на одну позицию… а когда она "доезжала" до второго молота, тот, стукнув раз, формировал из обрезка заготовку нужной формы. После чего заготовка через пару десятков "шагов" вываливалась из кассеты в ящик.

Ничего особо интересного, разве что молоты стучали по сто семьдесят раз в минуту: я же упоминал, что Арнст хорошие молоты делал. А готовые заготовки мужики просто оттаскивали к стоящим рядом барабанам галтовочных машин — и они там сутки болтались.

Каждые сутки из галтовочных машин доставались по двести сорок тысяч стальных шариков. Они резво пробегали через три чугунных плиты со спиральными дорожками, затем закаливались, полировались… Пока что — лишь в моих мечтах: для превращения мечт в реальность мне нужно было ежедневно где-то брать четверть тонны высококачественной стали (первая машина делалась под шарики в шесть миллиметров), но выплавляемая на действующей "двухванной" печке Кузьмина сталь пока что годилась разве что на гвозди. Да и у меня "автомат" пока что чуть ли не каждый второй обрубок проволоки "запихивал" куда угодно, только не в кассету…

Причем если пускать молоты в "ручном" режиме, по одному удару при нажатии кнопки, вроде все работало нормально — и я периодически просто "зависал" у станка, пытаясь понять что же тут не так.

В один из таких "зависательных" моментов ко мне подошел Лихачев: он спускался в цех покурить "поскольку тут и так дым коромыслом". Посмотрев на мою конструкцию, он вздохнул и сообщил:

— А вот ни хрена у тебя, Александр, и не выйдет.

— Почему?

— А потому что вот эти железяки при большой скорости пружинить будут. Глазу незаметно, но будут. И отпускать вот эту штуку они станут не над дыркой, а обязательно в стороне. То есть иногда и попасть смогут — но редко. Василий Николаевич, можно вас? — обратился он к Васе, — я тут подумал, что если вот эту серьгу на полдюйма вперед подвинуть…

Ну и что мне делать? Ведь он прав… Тут до меня дошло, что всех рабочих (да и вообще всех, с кем общался на заводе) он исключительно по имени-отчеству зовет, да на "вы" — так почему мне такое исключение? Не удержавшись, спросил.

— Ну экий ты, Александр, басурман получаешься австралийский! Мы же с тобой ровня, дворяне не последних кровей. Чего нам чиниться-то между собой? Вот ты меня на "вы" да по отечеству, так я вроде и возрастом постарше буду — так что ладно, хотя и не очень приятно старость грядущую принимать. А они — люди чужие, их надо на расстоянии держать, даже словом. А ты не знал? Ну теперь знай, и меня по имени величай — мне же и сорока пока нет…

Понятно. А Николай тогда меня по имени наверное тоже не просто так звал… век живи — век учись! И дураком помрешь: тутошние-то (точнее, нынешние) все это с молоком матери впитывают. А я — да, "басурман из Австралии". Хорошо еще, что не "дикарь".

Двадцать третьего февраля (как раз во вторую годовщину "второго пришествия") я гордо сел "за баранку этого пылесоса". Первенец отечественного грузовикостроения грузовиком-то как раз и не стал: на первом шасси был собран небольшой автобус, правда, с салоном, в котором вольно размещалось всего шесть (и довольно роскошных) кресел. Потому что машина предназначалась для Камиллы, которой светили довольно многочисленные и длительные путешествия по Поволжью: на этот раз гидролизные заводы курировать ей пришлось лично (что, собственно, её инициативой и было после того, как я рассказал о их назначении. Так что комфортное средство передвижения в данном случае было не роскошью, а суровой необходимостью.

Средство получилось действительно комфортабельным: в отличие от шасси, назначенного стать именно грузовиком, тут рессоры задней подвески были сделаны телескопическими, на витых пружинах (по шесть штук на колесо) и с гидродемпферами, так что автобус весьма спокойно и плавно передвигался даже по булыжной мостовой. Относительно плавно, а по обычной дороге (в том числе и по шоссе) в салоне тряски не ощущалось совершенно, лишь довольно легкие покачивания почему-то заставляли пассажиров зевать. В любом случае лучше, чем в экипаже трястись — да и быстрее.

Собственно грузовик вышел из ворот цеха неделей позже — второго марта. С ним возникла небольшая проблема: генератор не обеспечивал зарядку аккумулятора — что-то не так было в релейной схеме. Но дождаться окончания ремонта (так и выкатки первой "легковушки", запланированной на восьмое) я не смог: четвертого дед прислал телеграмму с просьбой "срочно прибыть в Петербург" — и я, всё бросив, тут же отправился в столицу. В этом деле задерживаться было недопустимо.

Глава 11

— Ну, что скажешь, Илларион Иванович? — Николай отодвинул папку с бумагами и посмотрел на старика. Мнению его в вопросах, касающихся финансов, он доверял полностью, а потому решил глубоко не вникать в представленный его вниманию документ. Однако его не покидало ощущение, что собравшиеся что-то явно недоговаривают.

— Он тут верно заметил, — ответил сидящий в удобном кресле собеседник, — что в "золотой лихорадке" в Калифорнии прибыли тех, кто золотодобытчикам все необходимое поставлял, были куда как больше прибылей самих старателей. Но так же верно замечено, что как раз тут прибыли уже наши от каприза природы не зависят, и его услуги окупятся сторицей. Опять же, юноша сей, похоже, и в сплетнях искушен…

— То есть тут больше сплетни? — удивился Николай.

— Нет, но видит он верно, как оные пресечь. Сергей Юльевич уже кампанию противную начал, а так все его усилия окажутся напрасными. Толковый юноша, думаю, что прислушаться к нему стоит. Тем более, что в долю он не стремится, место своё понимает…

— А ты что скажешь, Евгений Иванович? — поинтересовался Николай у грузного человека в мундире. — Тут и по твоему ведомству предлагается изрядно.

— И предлагается весьма дельно. А то, что денег ему на все это обустройство давать не придется, то двойная выгода получается…

— А самое главное — вмешался Илларион Иванович, — что он, в деле напрямую не участвуя, всех более заинтересован будет в его процветании. Ведь как ни крути, а ему откладывается хорошо если процентов двадцать с оборотов предприятия, при том, что во время становления дел платить теперь выходит ему чуть ли не четыре пятых.

— Мошенник? Ну не верю я, что в державе нашей купцы в филантропов так заделались…

— Я, Николай Александрович, первым делом так и подумал. А посему проверил, и выходит, что не так все тут. На самом деле он лишь особого покровительства ищет, но за сим он выгоду свою не забывает. Все эти его планы намечают ему прибыли как бы не тридцать, а то и тридцать пять процентов на вложенный капитал, возможные, однако, лишь при нашем как раз покровительстве. Но дела свои он как раз техническими решениями ограничивает — в чем он, безусловно, разбирается более чем изрядно, что и тутошние дела его показывают. Однако с техникой его и наши прибыли вырастут, причем в разы, не на проценты…

— И он прогореть совсем не боится?

Илларион Иванович на секунду задумался. Не над ответом — над вопросом: а уж не имел ли в виду Николай услугой воспользоваться, а затем услужившего вышвырнуть? Бывало уже и такое…

— Не боится. Кроме как он, сейчас никто такого исполнить не сможет — а предприятию он ведь ничего не дает изначально. Сам он ничего не теряет, разве что использовать им же сделанное сможет с меньшей выгодой. Но всяко с выгодой — а вот мы как раз потеряем много. Причем деньги не главной потерей будут…

— Что же?

Илларион Иванович промолчал, выразительно посмотрев в противоположный угол комнаты. Николай, проследив за взглядом, повторил вопрос в несколько иной форме:

— Пусть Вячеслав Константинович своё мнение о потерях выскажет.

— Господин сей, по моему мнению, им предложенное всяко исполнит. С нашим участием или без оного. Но, делая это как бы для нас, прибыли свои сам он удвоит — а потому и предлагает уже нам выгоды в разы большие. Однако если мы ему покровительства не предложим, то иных покровителей он и так найдет. Вот только опасаюсь, как бы микадо ему в покровители не попросился. Уж про германца и англичанина я не говорю: эти там первые будут при нашем отказе. А вот откажет ли он сам им — я не знаю: дела свои он строит как американец какой и денежные выгоды поперёд всего ставит. Посему, и на том стоять буду, отказывать ему не след.

— Я подумаю, — закруглил разговор Николай. — Идите, господа…

После того, как визитёры покинули кабинет, Николай, мысленно пройдя по высказанным ему аргументам, подумал:

— А Александр Михайлович на самом деле хорош, знает, кого к делу привлечь. Нужно его как-то наградить за это… и не деньгами. Впрочем, не к спеху…


Кроме грузовых "тракторов" по рекам у меня бегали и "автобусы" — сделанные на манер моей первой "маршрутки". От грузовиков трактора отличались четырёхскоростной коробкой передач, двухцилиндровым мотором и полностью "стеклянной" кабиной, а пассажирский фургон был снабжен туалетом и небольшой "кухней" для подогрева еды. А еще этот агрегат мог разгоняться на льду до скорости в сто километров в час — и в Нижний я поехал именно на нём.

Успев на ночной поезд в Москву, я уже утром уже выехал в Петербург, так что шестого, уже в десять утра встретился со столь интересующим меня человеком. Вообще-то я его и раньше знавал, но в "иной реальности"…

Дед все выяснил досконально, и мне не пришлось долго "искать подходы". Я просто завалился в ресторан гостиницы "Англия", где сейчас проживал этот господин, нагло присел за столик, где он вкушал завтрак, и, не давая ему времени даже возмутиться, протянул ему свою визитку (ту самую, с золотым орлом).

— Александр Михайлович, я кое-что узнал о вашем проекте, и хочу предложить свое участие в нем. Сейчас абсолютно случайно у меня завалялась пара миллионов рублей, которые, по моему разумению, делу весьма поспособствовали бы.

— Вы кто и что вам от меня надо?

— Александр Волков. Человек, чьей ручкой вы, скорее всего, пишите. Тот, который, среди прочего всего, заработал за последний год десять миллионов. И который два года назад вернулся на родину без копейки денег. Ещё тот, кто может проект сделать в десятки раз более прибыльным, чем вы можете себе вообразить. А надо мне, чтобы вы в список участников концессии включили и мою фамилию — причем лично вам столь несложное упражнение в правописании принесет сто тысяч рублей. Наличными, и без какого бы то ни было оглашения.

— Вы сто тысяч с собой в бумажнике носите? — не удержался от сарказма мой собеседник.

— Нет, конечно. Если вы согласны, то мы просто перейдём дорогу, зайдём в банк и я переведу указанную сумму на ваш счёт. Ну а если после высочайшего утверждения списка участников концессии моего имени в нём не окажется, вы просто вернёте деньги.

— А если не верну? Вы же сами предлагаете "без какого бы то ни было оглашения", — он ухмыльнулся.

— У меня почему-то есть уверенность, что достойный человек не пожелает запятнать свою биографию столь мелким жульничеством. К тому же мне хотелось бы рассказать, почему лично Вы весьма заинтересованы, чтобы как раз моё имя из списка не пропало. Не будете ли Вы столь любезны посвятить пару часов необременительной частной беседе?

— Заманчивое предложение. Боюсь, мне все же придется отказаться, у меня на сегодня уже назначена встреча.

— Насколько я осведомлён, встреча с Илларионом Ивановичем у Вас назначена на полдень. Нам хватит времени побеседовать, а последующий за нашим разговор, я уверен, будет намного более плодотворной. Сто тысяч на счету вдохновляют, поверьте моему опыту…

В целом мысль о внезапном и необременительном обогащении Александру Михайловичу понравилась, и время до полудня мы провели довольно плодотворно. Хотя поначалу у него и были кое-какие сомнения в моем предложении, мне все же на начальном этапе удалось их развеять:

— В конце концов в любом случае Вы, Александр Михайлович, почти ничего не теряете. А выиграть, если всё получится, можете весьма много — как и я, не сомневайтесь. И хотя при проигрыше я теряю заметно больше Вашего, на моей стороне стоит простой расчет: выигрыш гораздо больше проигрыша. И вообще, кто не рискует, тот лошадь, а я все же человек…

— Что Вы сказали? Причем тут лошадь? — похоже, что мой собеседник собрался обидеться.

— Это аристотелева логика, силлогизм. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, лошади не пьют шампанского. Вывод очевиден, — улыбнулся я.

— Действительно очевиден, — рассмеялся Александр Михайлович. — Я согласен. Посему предлагаю, как не лошадям, отметить наши договорённости шампанским. Вы когда собираетесь покинуть Петербург?

Обсудив самые ближайшие перспективы, мы сошлись на том, что мне всё же стоит дождаться результатов сегодняшних переговоров "на высшем уровне". Которые, увы, могли проясниться даже не вечером, а в течение нескольких дней. Однако всё оказалось гораздо проще, чем представлялось нам утром, и Петербург я покинул — с заверениями, что "всё уже наверняка слажено" — с вечерним поездом. Хорошо, когда люди, принимающие решения, умеют быстро считать — и тем более неплохо, когда они умеют и думать быстро. Конечно, пришлось несколько "подставиться", обязавшись вложить в довольно авантюрный проект целых два миллиона рублей — откровенно говоря, у меня ведь их пока не было. Но, если все получится…

Я же — не лошадь…


Валентин Павлович был очень неплохим специалистом по фортификации — все же по его проектам выстроено довольно много береговых батарей и прочих весьма полезных военно-морских сооружений. И то, чем он стал заниматься у меня, с прежней его работой имело прямую связь. Какую связь могут иметь сельскохозяйственные постройки и форты? Да самую прямую: и то, и другое является сооружениями весьма габаритными, а строиться должны быстро и качественно.

В России "быстро и качественно" получалось почему-то только у военных. Не всегда, но у других не получалось вовсе. И не потому, что "шпаки" тупые были или военные особо "острые" оказывались, а потому, что лишь на военных стройках сроки были важнее цены.

Лишних денег у меня не было, мне и не лишних не хватало. Но в строительстве деньги — это всего лишь наличие материалов и рабочей силы, а с этим как раз получилось более чем хорошо. Папаша Мюллер, дорвавшись до интересной ему работы, за прошедшее лето в Хвалынске поставил уже пять шахтных цементных печей фактически непрерывного цикла, и производительность завода достигла полумиллиона тонн серого порошка в год. Пока достигла — сейчас он (точнее, нанятые им американцы) монтировали там уже вращающуюся печь на двести тысяч тонн, а сам Мюллер по лицензии, купленной вместе с печью, поднимал две таких же неподалеку от Калуги. В результате цемент я получал вовсе бесплатно: Мюллер продавал четверть продукции "по очень демпинговым ценам", но и эта выручка полностью покрывала производственные расходы — так что "основной материал" для строительства был доступен в любом разумном количестве.

Что же до "рабсилы", то в России тех, кто способен и хочет бегать с тачкой, копать больше и кидать дальше, было в избытке. Так что желаемые Семёновым условия для строительства он получил. Правда, строил он вовсе не форты и батареи, а совсем даже элеваторы, но строил он их теми же "военно-морскими" способами. Причём — вовсе не ограничивающимися широким применением военно-морской терминологии (хотя и включающими данный элемент). Основой флотской технологии было "все дружно навалились!" — и все дружно наваливались. На стройке элеватора на окраине рабочего городка "всех" было сразу набрано около трёх тысяч человек, и потому он, ёмкостью на двадцать пять тысяч тонн, был выстроен за полтора месяца. В основном выстроен, потом еще месяца три ставили всякие машины, занимались "внутренней отделкой", но основа — технологическая башня и двадцать пять шестиметровых силосов высотой по сорок метров — вознеслись чуть менее чем за пятьдесят дней. Правда, я подсказал Семёнову насчет скользящей опалубки…

Первый элеватор был закончен (в смысле, отлит их бетона и передан на отделку) еще в прошлом году, в самом конце августа. На дворе погоды стояли вполне еще тёплые, а довольно дорогая опалубка "простаивала", и Валентин Павлович, прикинув "строительные резервы", перевез железяки через речку и второй такой же элеватор начал расти в пяти верстах от реки за селом Верхнее Погромное. А ещё старый фортификатор был мудр и знал, что, во-первых "ничего выкидывать нельзя — ещё пригодится", а во-вторых "всё, что не используется — сопрут". В целях предотвращения второго события грядущей зимой заложил фундаменты двух дополнительных элеваторов в Камышине и, через реку, в Николаевске. Причем Камышинский был полностью завершён в феврале (хотя и в самом конце месяца), а Николаевский со строительством подзадержался: для предыдущих проволока для арматуры закупалась на французском заводе, а как раз в феврале Кузьмин запустил небольшой стан для выпуска катанки-полудюймовки и Семёнов предпочел "деньги зря не мотать". В итоге же он просто ждал, пока продукция из Воронежа доползёт…

Строительство Верхнепогромского элеватора в пяти верстах от "главной транспортной артерии страны" объяснялось просто: на самом деле он был поставлен в полуверсте от уреза воды в половодье. Женжурист с Кураповым планировали следующим летом туда канал от Волги провести, а пока элеватор заполнялся с помощью гужевого транспорта. Правда, не простого: в Саратове были выстроены мастерские по производству стальных "телег-хопперов", и верблюды легко тащили тонну зерна на пять вёрст. А свободных для фрахта верблюдов рядом с Царицыном было много.

Самое забавное, что труды Семенова по строительству и мои — уже по "телегостроительству" — даром не пропали: Царицынский элеватор был заполнен за зиму целиком, а Верхнепогромский — больше чем наполовину. Сказался "выгодный курс обмена" чугунков со Ставропольского завода на зерно — и крестьяне поспешили им воспользоваться. Ну а заодно и продавали зерно за деньги. Конечно, миллион рублей (во что мне встала "закупочная кампания) — деньги солидные, но уже "терпимые": с запуском стеклопрокатного завода затраты скомпенсировались менее чем за два месяца.

Вдобавок неожиданно довольно приличные деньги пошли и с фармакопеи: Камилла проанализировала таблетку фурацилина из моего рюкзачка и синтезировала его (по-моему, как и почти все прочее — из коксового газа), Ястребцев летом "испытал" его на дизентерийных больных в уезде и написал о результатах статью в медицинском журнале — а в результате военный министр Алексей Николаевич Куропаткин заказал у Камиллы (фармацевтическая "фабрика" числилась за Григорием Игнатьевичем, моим тестем, но курировала ее именно моя супруга) три миллиона "таблеток от поноса". Тридцать тысяч рублей — деньги небольшие, а прибыли с них вообще даже меньше половины, но военно-медицинская комиссия "обоснованием необходимости закупки" сделала лекарству такую рекламу, что пришлось срочно строить собственную "типолитографию" для выпуска упаковок и инструкций к лекарствам — аптекари, заказывающие фурацилин (уже по две копейки за таблетку), "заодно" и прочие препараты массово закупать стали. А Синицын-старший их выпускал уже немало — кроме фурацилина, он делал и известные уже лекарства вроде салицило-цинковой мази Лассара и настоек валерианы и боярышника. Тестю, кстати, своей заначки на фабрику не хватило, две трети прибылей (в соответствии с финансовым вкладом) он перечислял на мои счета. Глядишь, через год тесть уже миллионщиком станет… а я вот — нет. Расходы…

Бенсон приехал в Царицын двадцатого января. Неделю мы с ним провели в переговорах, после чего Павел Афанасьевич вместе с Константином Константиновичем Васильевым отправились "строить новый город". Причем директор "Промстроя" уезжал "с лёгким недоумением на лице", поскольку в цели строительства посвятить его "забыли". Впрочем, недоумение было действительно лёгким, поскольку он уже немного привык к "неожиданным идеям" своего шефа, а тот (то есть я) зарплату обещанную платил исправно, да и премиями не обижал. Да и задачка была для архитектора весьма интересная, все же кроме четырех вполне уже стандартных цеховых "коробок" предстояло действительно с нуля спроектировать и выстроить "рабочий городок" на шесть тысяч жителей. В городе, где проживало уже две с половиной тысячи.

В феврале мне пришлось совершить еще одну поездку по местам "прошлой будущей боевой славы" — сначала в Подмосковье, где снова выкупил поместье рядом с Воскресенским (и на этот раз оно обошлось мне всего в шестьдесят пять тысяч), а затем — в Пермь и Соликамск. Точнее, в Соликамск и Пермь — в первом городе я просто уже знал к кому (и с чем) обращаться и поэтому пять сотен "нужных" десятин обошлись мне всего в десять тысяч рублей (четырнадцать, если учесть сумму "смазки"), а в Перми я лишь зарегистрировал покупку как "поместную землю". Впрочем, никаких строительств на купленных землях не началось: покупать местные стройматериалы было слишком дорого, а свои становились доступны только после ледохода. Да и людей на строительства не хватало…

Но это было лишь небольшой частью "зимней активности" компании — основная работа шла внутри ранее выстроенных цехов. Незаметная снаружи работа — тот же Ставропольский завод выпускал "во внешний мир" лишь чугунки, а прочие новые заводы — вообще ничего.

Правда, "старые" выпуск продаваемой за деньги продукции наращивали. С запуском второй (вчетверо более производительной) линии по выпуску перьев для авторучек суточный их выпуск поднялся до десяти тысяч штук. Существенную помощь в деле роста выпуска сыграла, конечно же, Камилла — сначала наладив синтез полистирола (стирол все равно синтезировался для производства шинной резины), а затем — и АБС — акрилонитрил-бутадиен-стирол. Гелевая ручка для химика — это же просто клад ценнейших подсказок! Даже если химику подсунуть небольшой обломок колпачка (ну, и если химика зовут Камиллой, конечно). А мне оставалось лишь удивляться на предков: оказывается, что этот акрилонитрил уже три года как синтезирован и изучен. Но удивлялся я не тому, что "изучен", а тому, что никому и в голову не пришло его куда-то применить…

Ручки теперь в Европе и Америке — в отличие от России — раскупались очень хорошо. И тем более хорошо, что к ним еще и специальные чернила продавались. Нынешние, ализариновые, авторучку быстро забивали: с солями металлов они образовывали какие-то нерастворимые соединения, а перья все же как-то окислялись. Можно, конечно, ручку промыть — а при нужде и разобрать для очистки — но зачем создавать покупателю лишние трудности? Я попросил жену "изобрести" полностью растворимые в воде чернила…

Самым простым выходом было использование индиго, благо технология синтеза была уже отработана в Германии и даже оборудование удалось купить за вменяемые деньги. Но получались таким образом чернила только синие, а отечественная бюрократия тяготела к фиолетовым. Я думаю, что и с синими особых проблем у бюрократов не возникло бы, но Камилла не искала легких путей и полезла в дебри производства анилиновых красок. И там она наткнулась на фуксин с его многочисленными производными. В результате только за границу ежедневно отправлялось тридцать тысяч пузырьков разноцветных чернил: синих, фиолетовых, зелены, красных… Ведь что такое чернила? Вода, немножко спирта (обычного и изопропила), красителя… тонна воды, стакан-два сухого красителя, по ведру спиртов и глицерина — максимум шестьсот рублей. В день затраты составляли полторы тысячи рублей — а в ответ получалось более двух с половиной тысяч, но уже долларов. Правда, пришлось купить австрийский "завод" по изготовлению бутылочек для чернил, но такой в любом случае пригодится — на нем ведь и банки можно делать. Понятно, что там, в заграницах, химиков тоже хватает, и на чернилах долго не просидеть — но пока деньги дают, их надо брать.

В марте, по возвращении из столицы, большими (правда, по крестьянским меркам) взятками, лестью и с серьезным использованием "административного ресурса" в лице Мельникова (который вообще не понимал, что я делаю, но ему было просто интересно поглядеть "что получится") Большую и Малую Воробцовки мне удалось превратить в "колхоз Воробцовский". Не то чтобы мне эти двести десятин земли так нужны были, но колхоз — хоть и крошечный — мне был нужен для демонстрационных целей. "Свои" деревни для этого не годились — там крестьяне были лишь "наемными сельхозрабочими" на моей же земле, то есть скорее уж "совхоз", а мне требовался именно колхоз, причем исключительно как "дело добровольное": крестьяне сами себя должны кормить и содержать, а не на меня надеяться.

К первому апреля была завершена подготовка к посевной на левом берегу Волги. За прошлое лето и частично за зиму под руководством Женжуриста было прорыто множество каналов, арыков и просто канав — и теперь пять с небольшим тысяч гектаров степи ждали, когда по ним пройдет трактор. Кроме полей в степи были выстроены и четыре деревни, все вдоль "верхнего" магистрального канала. В деревни эти был перевезен народ из Рязановки. Не весь народ, даже чуть меньше половины, ну и я не господь бог, чтобы всем сразу сделать хорошо. Впрочем, сама Рязановка почти уже опустела, так как довольно много тамошних жителей перебрались в рабочий городок и с крестьянством (точнее, с батрачеством) покончили — а у меня уже на правом берегу образовалось сразу три с половиной тысячи десятин угодий. Хреновых, но своих. Правда, ерзовские "богатеи" меня сильно невзлюбили, но лично мне на их трудности было плевать.

Не плевать было Димке, ведь он там жил. После того, как он во второй раз вернулся из Ленкорани, его, уже повзрослевшего и возмужавшего, я назначил "председателем колхоза" в Ерзовке, поскольку по прежнему опыту надеялся, что он с работой справится. А во избежание "всяческих инцидентов" нанял охрану из пары отставных солдат, видом повнушительнее. Правда они защитить его смогли бы разве что в открытой драке, но я надеялся, что старого приятеля реально защитит пущенный мною слух, что охранники, случись что, просто убьют и исполнителей, и подстрекателей любых нехороших действий в его направлении.

Очень неплохо поработал и "колхоз" в тульской губернии, в Бело Озере — там в прошлом году попробовали "мою" картошку, а в этом уже готовили под нее поле гектаров на двадцать. И полтораста гектаров — под пшеницу. Были определенные сомнения в будущем урожае, но поля были все на этот раз расположены вдоль Дона — хоть невелика речка, но на полив воды хватит, благо до самого дальнего поля от воды было метров триста.

А вот "немецкую", которой в прошлом году собрали с пятисот почти десятин больше восьми тысяч тонн, предстояло посадить уже на Вологодчине и в Вятской губернии: там, правдами и неправдами, Кудрявцеву удалось арендовать почти пять тысяч десятин полей. Его, откровенно говоря, мои "пожелания" по поводу мест выращивания картошки очень удивили, но порученную работу он выполнил отлично. Даже составил почвенные карты арендованных угодий, а в посадке картошки ему помогали уже пятеро "будущих агрономов", которых он лично сманил из Московского Сельскохозяйственного института. Пятеро — потому что как раз пять участков и получилось арендовать. На пахоту туда было отправлено почти двести новеньких тракторов, каждый — с двумя трактористами, так что работали они вообще круглосуточно — причем трактора эти даже пока не ломались.

И, что доставляло мне большое удовольствие, работало вообще все. Не идеально, но вполне себе даже неплохо. Заводы работали, колхозы работали… Камилла работала за троих, а Ольга Александровна — сразу за пятерых. В середине апреля она принесла мне первую продукцию своего "завода-лаборатории" — пять фунтов почти чистой окиси лантана, а еще через неделю — пудовую чушку ферролантана. И пообещала, что с мая таких чушек у меня будет по четыре штуки в сутки.

Я же готовился к освоению Дальнего Востока. Благо, Александр Михайлович Безобразов подготовительную работу провел блестяще, и теперь наступал мой черед.

Политика — дело грязное, но без политики нечего и мечтать о создании дальневосточной промбазы. И я знал, что хочу получить — правда, не знал как это сделать. Однако в политике есть профессионалы, а мое дело — денежки зарабатывать и индустрию строить. То же, что собирался сделать Безобразов, было чистой политикой, хотя и рядящейся в одежды обычного коммерческого проекта.

Впрочем, и экономически проект был весьма выгодным: в предыдущий раз при затратах около двух миллионов рублей Александр Михайлович уже к началу войны с японцами только на складах у Ялу накопил товаров более чем на три миллиона. Большей частью это был лес, в основном — ценный кедр и еще более ценные "твердые породы", на которые концессия уже имела твердые контракты и Европе, и в Америке и континентальном Китае — даже китайский императорский дом заказал "стройматериалов" на полмиллиона рублей. А ведь "главный концессионер" успел получить и концессию на медные и серебряные рудники, и уголь, и многое другое. Я-то "рыбой" занимался, но был в общем-то в курсе ситуации.

Так что с финансовой точки зрения концессия была многообещающей. А с политической…

"В прошлый раз" все ограничилось добычей леса, при жесточайшей эксплуатации корейцев, и именно политических дивидендов я не увидел. Хотя изначально все подавалось под соусом "создания на границе сильного и сильно дружественного государства". Корея как была, так и осталась колонией — но теперь я планировал сделать немного иначе. Хотя сам пока в концессию не полез принципиально: моё дело заключалось в подготовке "промышленной базы" на Дальнем Востоке. И на Сахалине.

Пока "клика Безобразова" занималась своей частью работы, я готовился к первому (в текущей истории) испытанию. В Царицыне ударными темпами строился новый цех — с продукцией несложной, но той, которая очень понадобится в ближайшем будущем. Цех по производству насосов. А финансировалось это строительство крестьянами из Бела Озера.

Конечно, сами мужики не смогли бы профинансировать и строительство хлева в своей деревне, но, во исполнение обещания, в деревне была выстроена небольшая фабрика, чтобы люди могли на жизнь и зимой зарабатывать. Действительно небольшая, на ней рабочих мест-то было с полсотни, и все работники легко размещались в двух зданиях, от вышеупомянутого хлева отличающихся разве что наличием окон. В одном из цехов стояли два десятка швейных машин, а в другом — шесть паровых прессов. И делали на фабрике всего лишь обувку, ту самую, которую я называл "кедами". На самом деле это были все же не совсем кеды, а скорее кроссовки: подошва была все же толщиной в сантиметр, а верх тряпичным был лишь частично. Носок и задник шились из кожи — точнее, из обрезков кожи, закупаемых в разных местах с "настоящих" обувных фабрик. А парусину, из которой делалось все остальное, Володя Чугунов (по моей настоятельной просьбе) пропитывал каучуковой эмульсией. То, что в результате получилось, на кирзу смахивало не очень: и воду все же пропускало (хотя существенно меньше, чем просто парусина), да и резина пропитывала основу насквозь. Но с парусиновой же подкладкой обувка получилась вполне приемлемая: и нога не потела, и цена была крайне невысока.

Вдобавок обувка была очень красивой (по крестьянским меркам, да и по моим тоже): резину Володя использовал разноцветную, так что обувка была красной, синей, зеленой, серой, черной или коричневой — с белой или коричневой подошвой. Белые кеды тоже сделали, но народ на них не очень реагировал, так что белыми теперь только подошвы делали — и почему-то именно с белой подошвой народ покупал обувь более охотно. Вообще-то планировалось этой обувкой сманивать крестьян в мои колхозы — все жители "колхозных" деревень получали "авансом" по комплекту одежды и обуви (чтобы болели меньше), но белоозерская фабричка кед делала по три сотни в сутки, и "избыток" приходилось продавать… а три сотни рублей — это в месяц уже десять тысяч. Немного, но смета насосного завода составляла чуть больше полусотни тысяч, так что цена пары кед в полтора рубля выглядела приемлемо: драки особой за ними не наблюдалось, но и затоваривания не происходило.

Насосный завод планировалось запустить в конце мая, благо и рабочих удалось заранее подготовить, и Херувимов уже подобрал "руководящий состав" — но вот дождаться пуска в Царицыне у меня не получилось. В конце апреля мне пришло сразу два письма с просьбами срочно прибыть в столицу. Одно — от Безобразова, который, похоже, практически закончил лоббистскую часть своей работы. А второе — генерал-губернатора Финляндии Вячеслава Константиновича фон Плеве.

Глава 12

Пока отец был жив, жизнь Володи Ульянова была простой и размеренной: гимназия, домашняя работа, чтение книг — времени на какие-либо особые развлечения почти не оставалось. Да и не хотелось Володе особо развлекаться: было и дома чем заняться. Тем более что отец всячески поощрял любовь сына к различным поделкам.

Ну а когда отца не стало, Володя целиком отдался делу своей мечты. Одно плохо: денег дело практически не приносило — так, разве что, время от времени находился какой-то богатенький чудак, выдававший за Володины творения некоторые суммы. Иногда — копеечные, иногда — весьма приличные. В прошлом году вообще удалось обойтись без того, чтобы семейные накопления на житье тратить — ну так и потребности у юноши были весьма скромными. Личные потребности: дело его денег требовало много.

А денег — не было. Так что большую часть своих идей Володя лишь излагал на бумаге, мечтая о том, что когда-нибудь, когда человечество сможет оценить… точнее, когда найдется кто-то, кто сможет оценить и профинансировать…

Вот только в самых своих заветных мечтах он и предполагать не мог, кто именно сможет "оценить и профинансировать". Потому что ни один мужчина не в состоянии поверить, что в этом деле "оценщиком" может стать девушка — а именно так и случилось. К нему в гости вдруг приехала какая-то странная молодая женщина, причем в сопровождении двух вообще не сказать что девчонок — и именно эти девчонки принялись оценивать его работы. Белобрысая, быстро просмотрев работы, доложила хозяйке:

— Работа его, чужое за своё не выдает.

А затем чернявая, говорящая со странным акцентом, посмотрев более внимательно, выдала вообще удивительное заключение:

— Сей юноша весьма талантлив, его работа его переживет. Но нужно помочь.

Правда на этом визит странной женщины и закончился, но спустя всего неделю Володю навестил уже другой человек, мужского пола. Тоже молодой, практически ровесник:

— Я не большой специалист в вашей области, но мои эксперты сказали, что вам можно доверять. Поэтому не будем рассусоливать и сразу перейдем к делу. У меня есть для вас очень, возможно, странный заказ…

Разговор с визитёром затянулся часа на три — если не считать часа, потраченного на поход в банк, где на счет Ульянова было положено десять тысяч рублей. Но, проводив гостя, Володя думал лишь об одном: хватить ли этой суммы на выполнение заказа? Ведь сейчас у него не осталось и тени сомнений: если все получится, то русский народ заживёт, наконец, сыто и счастливо…


Первого мая на вокзале в Петербурге меня встретил лично Безобразов — и по дороге в гостиницу порадовал меня тем, что все подготовленные для концессии указы царь подписал, включая и тот, о котором я просил специально: теперь в обязанности концессии входило и создание "береговой охраны". Которой (как я запрашивал отдельно) "всемилостивейше дозволялось" организовать ремонтные и учебные станции, склады провиантские и амуниции" в пределах "Приамурского Генерал-губернаторства". Причем местным властям "крайне рекомендовалось в устроении оных препятствий не чинить". Генерал-губернатора я давно знал, и особых "препятствий" от него и не ожидал — но с "бумагой" оно вернее будет.

Конечно, дел там предстояло много — но как раз и настало самое время этими делами и заняться: все равно в Поволжье ничего интересного летом не ожидается. Разве что засуха и голод.

"Сэр Рейлтон Диксон" — это не имя с титулом, а название верфи в Мидлсбро, в Англии. Верфи, на которой для меня строилось сразу три пассажирских судна. Точнее…

Верфь была довольно известной, суда строила неплохие — и когда мне сообщили, что там "завис" недостроенный карго-лайнер на тысячу триста тонн груза, я быстренько его законтрактовал. А когда все параметры (и, главное, цена) будущего судна прояснились, то заказал еще два таких же.

Судно было самым что ни на есть "океанским" по нынешним меркам: длиной семьдесят пять метров, шириной десять — ну точно как новая волжская "самоходка", которую Рудаков собрался выпускать со следующего лета. Правда, осадка морского кораблика была почти шесть метров, а не аршин, как у самоходки… На нём должна была быть установлена машина в полторы тысячи сил, но оказалось, что если чуть-чуть доплатить, то можно будет поставить в две с половиной. Судно в результате стало длиннее почти на двенадцать метров, но крейсерская скорость поднялась с тринадцати с половиной узлов до пятнадцати. И запас хода вырос с пяти тысяч миль до десяти — угольные бункера увеличивались на четыреста тонн. Как раз на рейс из Ростова во Владивосток получался кораблик.

Все три судна обошлись мне в пятьдесят шесть тысяч фунтов (больше полумиллиона рублей), и это было не очень дорого, даже дёшево, но главным было то, что первое появилось в Ростовском порту в начале апреля, а последнее — в сентябре. Такая дешевизна объяснялась ещё и тем, что на самом деле я закупил "полуфабрикаты": под палубой вместо проектных кают третьего класса было пустое место, а сверху, кроме поднятой на тридцать футов капитанской рубки и двух семидесятифутовых труб вообще ничего не было. Да и сама палуба была не тиковой, а временной, из дешевых сосновых досок. Хотя ничего странного в подобном заказе не было — практика достройки судов на "дешёвых верфях" была довольно обычной, и в той же Англии именно "достроечных" компаний (не имеющих собственных стапелей вообще) было штук двадцать.

После того как первенец моего океанского флота (скромно названный "Эгалите" — именно русскими буквами) прибыл в Ростов и перегонная команда передала судно в цепкие ручки всё же сманенного Сергея Берёзина, натренированная Рудаковым команда приступила к достройке. Участок под стапель был получен вообще-то "временно", за весьма умеренную взятку — но после того, как граф Воронцов-Дашков "проявил интерес к делу", я — неожиданно для себя — получил его в полную собственность без дополнительных выплат. Илларион Иванович в концессии представлял интересы самого царя, и Безобразов сумел "донести до нужного уха" мысль о необходимости собственного флота концессии…

Если всё (или почти всё) уже давно изготовлено на берегу и лишь ждет того момента, когда сделанное можно будет приварить на нужном месте, то достройка много времени не занимает. Тем более Березин, имея еще в декабре полный комплект чертежей, выстроил деревянный макет судна и на нем заранее примерял все нужные детали.

Кое-что, разумеется, пришлось "подгонять по месту", но в основном по мелочи. Тем более "лайнер" вообще предназначался для перевозки людей буквально "внавал". Так, в задней надстройке длиной в двадцать два метра (она, в отличие от оригинального проекта, выросла в высоту с двенадцати футов до пяти метров и стала двухэтажной) образовались сорок четырехместных кают размером с железнодорожное купе. А в трюме под ней появилось двадцать четыре уже восьмиместных клетухи.

Для экипажа (численностью в тридцать восемь человек) предназначалась центральная надстройка с девятью каютами (для старпома каюта было вдвое большего размера), а капитан размещался уже в носовой надстройке, куда можно было запихнуть еще человек сто. Получился, практически, "скотовоз" для перевозки четырехсот пятидесяти душ.

Кроме "не графьёв" судно могло (и должно было) перевозить и тысячу тонн различных грузов, погрузить которые через носовой и кормовой люки было возможно, но не очень удобно — если грузить существующими сейчас способами. Поэтому для распихивания грузов в пространство под каютами были сделаны два вилочных погрузчика, электрических конечно. Электростанция на судне была, аккумуляторы для автомобилей выпускались — так что самым сложным было изготовление самого подъёмника с гидроприводом. Зато когда первый погрузчик, который по моему поручению делал молодой инженер Карпенко, поднял "европоддон" с ящиком, набитым тонной металлических стружек, и ловко взгромоздил его на два таких же "третьим этажом", Юра внимательно поглядел на творение своих рук и спросил:

— Александр Владимирович, а не начать ли нам выделку таких машин на продажу? Очень выгодное ведь дело получится!

— Юра, — ответил я, — можешь присматривать город, где ты завод по выпуску таких машин построишь и возглавишь. Но поднимать завод начнешь не раньше, чем года через два — денег нет.

Денег ни на что новое не было уже совсем. Потому что наконец я догадался как избавиться он ненужной вибрации в "шариковом автомате": вместо одного манипулятора поставил двенадцать, которые, установленные на своеобразной "карусели" и так же приводимые в движение молотом пресса, спокойно и неторопливо брали и аккуратно клали обрубки проволоки, тратя на это почти три секунды каждый. За эти секунды колебания успокаивались и машина заработала — после чего я передал ее в Харьков. А так как этот автомат мог делать лишь шарики до шести миллиметров диаметром, то Евгению Ивановичу нужно было изготовить еще несколько более мощных экземпляров, по крайней мере для выпуска всех используемых в моих машинах размеров. Восемь комплектов, шестнадцать паровых молотов…

В Харьков уехала и Оля Миронова: кроме нее никто, скорее всего, не смог бы сделать чугунные плиты с окаточными спиралями для прокатки шаров перед шлифовкой. Бедный Вася теперь в гордом одиночестве точил, строгал и фрезеровал различные штампы, матрицы, пуансоны. Правда заготовки для всего этого ему делал весь модельный цех — уже в полном соответствии с названием, но все финишные работы ложились на него одного. Время от времени он, закончив один штамп и поглядывая на неуменьшающуся кучу заготовок для следующих, ехидно интересовался:

— Саша, а нельзя было придумать, как сделать эту дверку не из девяти частей, а хотя бы из четырех? Я-то готов подсказать, но неприлично рабочему инженеров-то учить…

И на самом деле неприлично. Потому что вообще-то эту дверь к "ГАЗ-51" в свое время разрабатывали трое военных инженеров, и столь "странная" конструкция давала возможность мало того что штамповать ее из кровельного железа, но с этой деталировкой и чуть ли не вдвое сокращала расход листа. А дверка изначальной моей конструкции "в том пришествии" вообще из трех частей делалась, но получалась чуть ли не втрое дороже.

Простой у меня была другая машина. Совсем простой, там дверь вообще из двух штамповок сваривалась. А капот — из пяти. Только Вася про это был не в курсе — оснастку для той машины делали сразу в Ставрополе. И, в общем-то, получалось…

Степан Андреевич Рейнсдорф с огромной скоростью поглощал деньги в Ярославле. Соседний заводик Варшавина он уже "прибрал", причем отдал за него всего лишь восемьдесят тысяч (меньше, чем я в "той жизни"), а сам Афанасий Петрович остался на заводе инженером с тысячным окладом жалования. Но младший из Рейнсдорфов на него не жаловался: Варшавин был отличным технологом-литейщиком. Правда до продажи завода он занимался больше разливкой стали, но и с чугуном прекрасно работать умел. Например, еще в апреле показал мне, как отлить сразу (с одной плавки в вагранке) полста цилиндров, головок для них и двадцать пять картеров для моторов. Очень впечатлило — особенно общей ценой медных кокилей для такого трюка. Но ведь "мы за ценой не постоим", мы за ней ляжем и помрём: тридцать тысяч рублей — много, и на заводе четыре рабочих комплекта кокилей изготовлено, но если сравнить сто двадцать тысяч с пятьюдесятью тысячами (причем рублей с моторами в год), то получается вполне терпимо.

Первого мая Владимир Сиротин — воронежский инженер-сталевар, которого пригласил Кузьмин — после запуска кислородной станции сварил, наконец, сталь ШХ-15. Ну, я думаю, что именно ШХ-15: такой состав мне выдала Камилла, проведя анализ завалявшегося у меня в сумке небольшого подшипничка с Первого ГПЗ, на котором было клеймо с указанием марки стали. А сам Петр Сергеевич на проволочном стане сделал из нее пруток для использования в шариковых автоматах. Я вечером Камилле похвастался выдающимся достижением, но она отреагировала слабо. Камилла вообще последние пару месяцев была очень усталой и измотанной: постоянно моталась по гидролизным заводам. Не одна моталась, Ольга Александровна (освоив, неожиданно для меня, автомобиль) тоже домой заезжала раз в неделю. Но женщин-химиков было всего две, а заводиков — уже семнадцать. Не зря, ой не зря Суворова денно и нощно готовила химиков из бывших гимназистов! По крайней мере для каждого заводика был готов директор-технолог — и это радовало, так как спирта нужно было очень много. Пока, правда, всерьез заработали лишь шесть заводов, но это уже было прекрасно: каждый из них давал тонн по пять спирта в сутки и действующий каучуковый завод уже сырьем полностью обеспечивался. А вскоре подоспеет новый выпуск студентов — вот тогда всё совсем будет хорошо.

Но пока женщины очень уставали. И, когда я сказал жене, что наверное скатаюсь на Дальний Восток, она лишь устало произнесла:

— Давай, отдохни пару месяцев. Мы и сами справимся, не волнуйся. Осталось-то всего одиннадцать заводов пустить, это уже пустяки, — и она на секунду улыбнулась, превратившись ненадолго в ту радующуюся жизни и новым открытиям Камиллу, которую я хорошо знал. — А как все запустим — ты как раз вернешься и мы все это дело отпразднуем. Всё будет хорошо…

А на Дальний Восток мне ехать было очень нужно, потому что сам себе я вырыл яму, то есть купила баба порося… в общем, моя "активная деятельность" в местной политике принесла несколько неожиданные результаты. Ожидаемые — это да, но неожиданными они оказались и по срокам исполнения, и по размерам.

Вячеслав Константинович пригласил меня "побеседовать" совсем не как "главный по Финляндии" — где эта Финляндия, а где Царицын. Но господин фон Плеве был еще и участником концессии, причем выбранным самим императором (точнее — Илларионом Ивановичем), причём вовсе не на роль "высокопоставленного получателя денег". Финляндия была самой, пожалуй, "нерусской" частью Империи, управление ей требовало очень непростых навыков — в том числе и навыков нахождения точек соприкосновения и узлов взаимных интересов почти что антагонистических цивилизаций… Это — не набор громкий слов, а суровая правда жизни, но Вячеслав Константинович с порученной работой справлялся очень хорошо. Поэтому в и концессию он был именно приглашён, для "выработки общих планов мирного управления местным населением".

Чему я вообще не удивился. Почему-то (скорее всего, "равняясь на царя") подавляющее большинство царских чиновников были искренне убеждены, что если кто-то хорошо справляется с работой "на Западе", то этот кто-то столь же успешно справится и с "Восточными" проблемами. Большинство — но в него сам фон Плеве не входил, а потому суть беседы заключалась в том, что высочайше возложенные на Вячеслава Константиновича обязанности перекладывалась на мои (видимо, очень широкие) плечи:

— Александр Владимирович, насколько я наслышан, в концессии вы первым решили приступить к работам. Полагаю нужным повторить уже, безусловно, Вам известное, что многим в Петербурге начинания Ваши не по нраву — и вовсе не потому, что кто-то держит на Вас лично зло. Но в столице сложилась партия, недовольная тем, что деятельность концессии принесёт им убытки, и все лишь ждали, когда концессионеры запросят средств из казны — чтобы представить концессию сборищем жуликов. Теперь же, когда Вы взяли финансовую часть предприятия в свои — весьма небезденежные — руки, лица эти в растерянности. Однако, боюсь, растерянность эта вскорости пройдет и противодействие делу перенаправится уже в Корею, где, как известно, разбой — дело обычное…

— Собственно, поэтому-то я и хотел получить дозволение на вооруженную охрану, в том числе — и морскую, наподобие береговой охраны Австралии. Потопить или сжечь пару торговых шхун очень несложно, а убытки от такого превысят стоимость утраченного в разы.

— Ваши предложения я тоже изучил, и перед Императором горячо поддержал. Но при одном условии: я лично сим вопросом заниматься просто не в состоянии, поскольку чрезвычайно занят делами Великого Княжества. Посему вопросами охраны концессии придется тоже вам и заняться. Евгений Иванович, безусловно, окажет вам известную помощь — но особых сил и он выделить не сможет…

— Очень хочу надеяться, что помощь адмирала Алексеева нам в этом деле не понадобится. Ему самому помогать впору: насколько я в курсе, господин Витте назначенных Госсоветом денег на строительство оборонных сооружений в Порт-Артуре не выделяет.

— А Император знает об этом?

— Давайте меж собой говорить откровенно, Вячеслав Константинович. Императору вообще дела государственные малоинтересны. Он вполне знает, что на этот год Алексеев недополучит семь миллионов рублей. Точно так же он знает, что Сергей Юльевич украл в прошлом году из казны десять миллионов. Но для него все это — мелкая суета мелких людишек, недостойная его почти божественного внимания. И моё мнение таково: если мы хотим жить в нормальной стране, то мы же должны о её нормальности и заботиться. Защищать ее от врагов внешних и внутренних, делать страну сильнее. Сами должны все это делать. Я свою часть — сделаю. Как смогу, так и сделаю — и, хочется надеяться, сделаю хорошо. Вы знаете, что дядюшка нашего Безобразова отказался от изготовленного на моих заводах монитора?

— Слышал что-то краем уха… но всё же говорят, что он изрядно уступает нынешним.

— Да, он вдвое дешевле. Вдвое меньше по осадке, вдвое быстрее плавает. И вчетверо лучше вооружен. Я это к чему… не захотел Безобразов-старший монитора — и не надо. Но дюжина таких мониторов концессию от пиратов надежно охранит. Тут только одна проблема: морем из Царицына монитор на Дальний Восток не доставить. И в разобранном виде не доставить — не разбирается он. Так что нужно там, на месте, и завод судостроительный ставить. Я бы поставил, но не знаю, с кем насчет строительства поговорить?

— И дорого завод такой встанет?

— Ну, не сильно дёшево… нет, у меня денег-то завод поставить хватит, товарищи в этом деле мне не потребуются. А вот место выбрать, опять же возможно пошлины на станки для него снизить…

Первого мая специальный курьер из Государственной канцелярии привез два пакета. В одном было предписание о "временной отмене взымания таможенных пошлин" на ввозимые мной станки — сроком на два года. А во втором — личная рекомендация от Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова генерал-губернатору Приамурского генерал-губернаторства Гродекову.

Так что теперь оставалось только воплотить все намеченное в жизнь. Хотя там делов-то: начать и кончить…

Ещё возвращаясь после встречи с фон Плеве — практически "по дороге из Петербурга в Царицын", я заехал в небольшой городок Остров, что на Псковщине. В Пскове Мышка договаривалась с губернскими властями о строительстве элеватора: сам-то вопрос был (благодаря некоторой "помощи" Иллариона Ивановича, о которой сам он и не подозревал) решён, но требовалось обговорить вопросы финансирования. Семёнов предложил использовать на строительстве силы расположенных в городе воинских частей, и шёл торг за то, кому достанутся заработанные солдатиками деньги.

Ну а где солдаты, там и офицеры, и разговор зашел про оружие. Мышка же кое-что насчет оружия знала. Например, то, что оно есть и может громко стрелять. А ещё то, что мне все про оружие интересно, и когда кто-то похвалил "знатные винтовки островского оружейника", она решила убедиться, так ли эти винтовки хороши.

Это было несложно: я слишком хорошо помнил, что случилось в прошлый раз и нашёл для нее двух девушек, стреляющих получше большинства армейских офицеров. Так что Мышку всегда сопровождали секретарша (а по совместительству и телохранительница) Даница Никодиевич и горничная Алена Никитина (на аналогичной должности). Даница — та вообще буквально с детства была в каком-то сербском отряде пламенных борцов с турками, и к оружию у нее отношение было трепетное. Так что уже через пару часов дамы оказались в Острове, где уже казачка Алена ознакомилась с "творчеством мастера"…

Заводик островского оружейника оказался совсем не индустриальным гигантом — уж на что я не ожидал в городе с населением в шесть тысяч человек найти что-либо грандиозное, но и так "завод" меня поразил. Честно говоря, большинство виденных мною гаражей были как бы не больше — хотя вру: площадью завод был все же метров в сорок. И это был именно завод, официально зарегистрированный, с двумя рабочими, не считая хозяина.

Меня удивил не только сам завод, но и его хозяин: парню было от силы лет двадцать. При том, что уже больше пяти лет он ремонтировал (в основном охотничье) оружие местным помещикам и офицерам. И не только ремонтировал — кое-что и сам выделывал. Например, местным охотникам очень нравилась придуманная им винтовка, перезаряжаемая на манер помпового ружья… А звали изобретателя, между прочим, Володя Ульянов.

Хотя в "вождю мирового пролетариата" отношения он не имел совсем: отец его, Архип Ульянов, много лет проработал оружейником на Сестрорецком заводе, и пять лет назад — получив в наследство дом и кое-какое хозяйство от старшей сестры — переехал в Остров, где и открыл оружейную мастерскую. Сын — кстати, почти закончивший гимназию — переехал вместе с родителем, и два года назад стал уже полным владельцем заведения, весьма неплохо оборудованного. Не для серийного производства, конечно, но ремонт оружия — тоже работа доходная, так что оставались средства и на "развлечения". А главным развлечением для парня и была возня с оружием.

Причём в стрелковом оружии парень очевидно разбирался. Мы с ним проговорили часа четыре, после чего я уехал, а он, понятное дело, остался. Разрабатывать новую винтовку.

А поскольку никаких иных забот, требовавших пристального внимания, на горизонте не проявилось, мне оставалось разве что заняться поближе далёким островом. И лишь только "Эгалите" было готово к рейсу, я занял место в каюте. А кроме меня — и ещё четыре с половиной сотни пассажиров.

Глава 13

Николай Иванович, проводив взглядом неожиданного визитера, задумался. Уж очень визит сей был необычен — потому и мысли Николая Ивановича были даже для него самого странными. А думал он о том, радоваться ему новым обстоятельствам или же, наоборот, огорчаться.

Ведь с одной стороны действиями этого юноши власть его, как ни крути, уменьшалась. Но с другой — снималось и множество забот, причем таких, которые он и проявить-то толком не мог. Так что в среднем выходило, что надлежит именно радоваться.

Но радоваться тоже не получалось. Потому как то, что предлагал это странный молодой человек, иначе как сказкой и назвать было невозможно. Планы-то выглядели красиво, но вот исполнить их… тут работы лет на десять, если не на пятнадцать. А молодой человек грозился все исполнить за два года.

Николай Иванович усмехнулся, вспомнив себя в юности — тогда он тоже прожекты строил грандиозные и нисколь в них не сомневался. Эх, сейчас бы молодость ту вернуть — уж он бы с этим юношей на пару стал бы изложенное воплощать! Это только мудрость, с годами приходящая, заставляет запланированное, прежде чем воплощать их начинать, обдумать со всех сторон — а затем откладывать надолго или вовсе хоронить.

И вдруг ему в голову пришла совершенно другая мысль: а размышляй он таким макаром сорок лет назад, в день выпуска из Константиновского училища, то стал бы тогдашний поручик полным генералом и фактически хозяином как бы не пятой части земли Русской? Может быть, и хорошо, что юноша сей преград пред собой не видит? Ведь если вдуматься, то рассуждения его и не совсем мальчишески звучали. Опять же, Вячеслав Константинович, явно не без подсказки сверху, поспешил Приамурскому генерал-губернатору выслать кое-какие бумаги. Не менее странные, чем планы человека, в оных упомянутого. Если же тем бумагам верить — а не верить документам нового министра оснований не было — то юноша сей просто гений, что в финансовых делах, что в промышленных, что в сельскохозяйственных. И различие между бумагами и изложенными молодым человеком планами было лишь одно: в бумагах было записано уже свершившееся, а в планах звучало грядущее. Столь же безумно невероятное — но, может быть, и столь же осуществимое?

Еще раз прокрутив в голове последнюю мысль губернатор Приамурья Николай Иванович Гродеков решил, что юноше по возможности поможет, ну а там уж Господь рассудит, прав он будет в этом или нет. И, решив так, губернатор вернулся в самым важным на текущий момент вопросам: предстояло утвердить планы кампании по пресечению ихетуаней. Опять планы, но эти касались жизни и смерти многих людей, и тут уж впадать в радужные мечты было никак невозможно.

А вот если бы юноша этот со своими планами заявился бы года с два назад, то и нынешние планы были бы иными…

Губернатор помотал головой, отметая наваждение, и приступил к работе.


В путешествие "на край света" отправлялись две команды. Поскольку концессии было предоставлено право на создание собственный "охранных отрядов", на судно погрузилась полусотня казаков (в Указе для нестроевиков-добровольцев выслуга в "охранных войсках" шла год за два, и охотников было достаточно). Вторая группа, строителей, численностью почти четыреста человек, включала и с полсотни солдат-отставников, каковые за небольшую дополнительную плату обязывались "в случае чего" оказывать казакам вооруженную помощь. Ну а рядом с каютой капитана, кроме меня, временно разместились и трое инженеров. Несемейных пока — некуда там с семьями переезжать. Ну да это тоже ведь временно.

Ехать самому я решил из-за нескольких причин. Первая была весьма простой — дома, в Царицыне, мне было делать практически нечего. "Деды" взяли на себя (и успешно несли) бремя оперативного управления корпорацией, рабочие работали, инженеры инженерили, а "колхозное крестьянство" пахало и сеяло. То есть уже все вспахало и засеяло, и теперь с большим интересом дожидалось результата…

"Женщинам-химикам" я тоже помочь ничем не мог, единственными просьбами, которые я от них слышал на протяжении весны, были "не мешаться" и "не путаться под ногами".

Вторая причина была "бюрократическая": указ — указом, а личное знакомство с местными властями может оказаться более важным, чем бумага из далекого Петербурга. Ну и, наконец, "личный пример" сделал и инженеров более сговорчивыми: поначалу "на каторгу" народ ехать очень не хотел. А почему "на каторгу" — понятно: то, что я собирался сделать, у народа именно с ней и ассоциировалось.

Так что третьего мая я снова покинул Ростов морем. На три долгих месяца. Все равно дома ничего особо интересного на лето не намечалось: заводы готовятся, урожай с трудом растет… инженеры и рабочие мирно делают свое дело.

Само путешествие заняло почти месяц, и второго июня рано утром "Эгалите" бросило якорь на Владивостокском рейде. А на следующий день я встретился с генерал-губернатором Гродековым в Хабаровске — благо поезд из Владивостока ходил ежедневно и я на него успел.

Нельзя было сказать, что Николай Иванович был душевно рад меня видеть: у него все же шла война (хоть и небольшая, с ихетуанями, которые сломали Китайскую Восточную железную дорогу). Но не принять человека, которому сам Император практически разрешил строить "свою армию", он всё же не мог.

— И что же вы собираетесь делать в Приамурье? — поинтересовался он после формальных приветствий и демонстрации "царской грамоты". Тоже формально, я для него был очередным "борцом за большие деньги", разве что с протекцией Императора.

— Для начала — создать топливно-энергетическую базу Приморья. Уголь, нефть… Ещё, конечно, и продуктовую базу тоже, рыба, крабы, морская капуста — это очень пригодится, ведь вести сюда переселенцев и затем морить их голодом было бы нелепо.

— Лабазы строить собираетесь? Ну у нас переселенцы не голодают… да и заполнять их откуда?

— А? Не в буквальном, в переносном смысле — имел в виду промышленность, что оговорённое обеспечит, создать. Основу, если с английского напрямую переводить. Я, знаете ли, в Австралии вырос, иногда слова иностранные и проскакивают.

— Тогда понятно. Но с переселенцами я особых трудностей не вижу, прокормиться они пока сами могут.

— Пока, Николай Иванович. Сейчас их мало. А я собираюсь уже следующим летом привозить сюда по пятьсот человек ежедневно — и себя прокормить они будут в состоянии далеко не сразу. Вдобавок, когда начнется война с Японией — а она начнётся — нужно будет кормить и множество солдат.

— Пятьсот человек? И где вы их собираетесь взять? Да и если по железной дороге везти, то не получится столько: нужно и имущество, и инструмент какой, да и живность тоже места требует. Я о планах Государя слышал, но там имелось ввиду до ста переселенцев в день…

— Я планы государевы не знаю, говорю лишь про свои собственные. Через год-два компания будет присылать во Владивосток по одному транспорту с переселенцами в сутки, и как раз на эту тему хотел с вами отдельно поговорить. Не сейчас — сейчас у вас забот хватает, и времени особо нет. Но, надеюсь, вы этих ихетуаней вскорости разобьёте и у нас найдете время поговорить.

— Вы всерьёз хотите возить по пятьсот переселенцев?

— Хочу. Но вот могу ли — не знаю точно. Ведь людей надо землей наделять, а хватит ли у меня денег?..

— По пятнадцать десятин на человека мужского пола выделяется из казны бесплатно — странно, что вы этого не знаете. А за деньги… пока и разговоров таких не было. Так что на покупку земли денег не потребуется. Но на обустройство, скотину — у казны денег тоже не предусмотрено, это уж как ваша компания обеспечит.

— На обустройство деньги найдутся… скажите, а если люди в город приезжают, им тоже земля полагается?

— В город? Зачем???

— Мне же заводы строить, рабочие нужны. И, понятно, рабочим нужны дома…

— И какие заводы вы строить предполагаете?

Нет, не получится из меня Остап Бендер. Единственным, что его всерьёз заинтересовало, был Рудаковский монитор — фотографии я привез с собой. Так же он проявил некоторый интерес к "плевательницам" — не поверив, впрочем, в возможность их массового строительства на Амуре. Хорошо еще, что из-за "царской рекомендации" вообще разрешил заняться строительством задуманного. Хотя, подозреваю, счёл меня типичным "распильщиком казенных средств":

— А почему вы собираетесь ставить верфь в каком-то селе? — в голосе Гродекова прозвучал уже определённый интерес. Да и спросил он, по второму разу разглядывая снимки монитора.

— Просто подальше от границы, но в пределах дневной досягаемости.

— Дневной? Триста вёрст!

В общем, познакомился с "местной властью"… однако же, мои "прошения" о выделении земли под устройство рудников и заводов Николай Иванович подписал. Хорошо иметь домик в деревне, но гораздо лучше что-то знать заранее: тогда участок рядом с крошечной деревней Липовцы можно выкупить у казны всего за полторы тысячи рублей. Правда, другой участок — менее удобный, но с более приличным угольком — в двенадцати верстах от Сучанского Рудника — бы получен на условиях "десятины": каждый десятый пуд добытого уголька — в казну. Я отдам — если добуду. В чем были некоторые сомнения: сопровождающие меня инженеры уже через неделю сказали, что Сучанский уголь для выплавки чугуна не годится. Впрочем там, говорили, разный уголь находился…

Уголь в Липовцах найдут через шесть лет — так же, как и железную руду в пятнадцати верстах от военного поста Ольга. Немного руды, и далеко не лучшего качества — но мне пока и такая сойдёт: когда каждый гвоздь на Дальний Восток тащат из Европы или Америки, ожидать "ничьей" в войне с Японией не приходится…

Но это все делалось "на всякий случай": казаки, сотня рабочих и два инженера отправились на исследование Малого Хингана. Вроде там лет через десять уголёк нашли отличный, а руды железной, марганцевой и прочей там просто горы должны быть. Правда до этого Хингана от Хабаровска верст двести-триста… однако Николай Иванович, действительно очень заинтересованный в развитии края, выдал мне и определенный карт-бланш: разрешение на открытие рудников по добыче "чего надо" для устроения металлургической промышленности — если это "что надо" будет найдено в течение двух лет, то есть до истечения срока "беспошлинного ввоза" импортного оборудования.

Снова встретиться с Гродековым мне удалось недели через две — и встреча наша прошла совершенно иначе. Вообще-то во Владивостоке с "Эгалите" было выгружено — кроме половины пассажиров — еще и около двухсот тонн груза. А затем — за некоторую сумму "сверх тарифов" — груз этот был перевезен в Хабаровск, всего за три дня. Город — небольшой, места много — и площадку под "временный лагерь" для рабочих удалось получить меньше чем в версте от центра города, на пустом берегу Амура. А как раз за день до моего повторного визита к генерал-губернатору со стапеля, поднявшегося в лагере, на воду был спущен первый корабль — наглядно продемонстрировавший, в том числе и Николаю Ивановичу, "серьёзность моих намерений".

Среди доставленных грузов были две небольших электростанции с бензиновыми моторами, бензина двадцать тонн, а еще — два набора деталек к "пассажирским кораблям". Сварщики среди рабочих тоже были, целых восемь человек (было больше, но остальные вместе с "Эгалите" сразу после разгрузки отправились в Николаевск), сам я тоже "руку приложил" — и "Звезда Амура" теперь готовилась к первому рейсу. Кораблик, конечно же, был маленький, этакий "речной трамвайчик" — я даже внешне постарался сделать его похожим на старенький "Москвич". Двадцать пять метров в длину, пять в ширину, два "салона" с "прогулочными палубами" на крыше каждого (и с тентами от дождя: пока что "салоны" мне были нужны для всяких грузов, так что пассажирам предстояло путешествие на свежем воздухе). Мотор обеспечивал и скорость вполне приличную — так что кораблик получился. Как плавать будет — это было еще не до конца ясно (хотя проект все же делался не мной, а сразу двумя специально нанятыми инженерами-судостроителями), но хотелось надеяться, что до нужного места доплывёт без особых происшествий. А нужное место располагалось почти что в семистах километрах…

О том, что в устье небольшой речки Кивды пласты угля выходят прямо на поверхность, я знал еще по "прошлой жизни" — хотя и в этой, оказывается, народ был в курсе: когда я указал это место офицеру из канцелярии генерал-губернатора, тот лишь пробормотал "а, это где уголь плохонький…" Уголь плохонький, бурый, но и на него у меня были очень обширные планы. Я-то точно знал, что его там очень много.

Так что народ — в сопровождении местного "флотоводца" в качестве лоцмана — погрузился на кораблик и отбыл с задачей "обеспечить жилье и подготовить добычу". А я во второй раз посетил Гродекова. На этот раз я был встречен с искренней радостью:

— Не ожидал, Александр Владимирович, честно скажу — не ожидал, что Вы так рьяно за дела примитесь. Даже представить себе не мог, что за две недели можно не только завод поставить, но и пароход на нем выстроить…

— Не построить всё же, а собрать из готовых частей. Насколько я знаю, миноносец за два месяца собирают тут же работа и того проще. Просто я стараюсь заранее тщательно готовиться…

— Это заметно, да. Надеюсь, и прочие ваши начинания будут столь же успешны. Нельзя ли поинтересоваться ими?

— Я бы хотел попросить у Вас определенных рекомендаций… нет, не меня рекомендовать, конечно, а мне. Насколько я знаю, вы хорошо знакомы с работниками нашей миссии в Корее. Вас не затруднит мне порекомендовать кого-то, к чьему мнению прислушиваются при дворе Коджона?

— Чего уж проще, Вам безусловно стоит обратиться к нашему поверенному в делах, Александру Ивановичу. Господин Павлов имеет с ним самые приятельские отношения… вот только власти у Коджона-то немного.

— Хочу надеяться, что для моих планов его власти хватит.

Откровенно говоря, радость генерал-губернатора объяснялась не только моими успехами в судостроении. Через день после моего первого к нему визита в Хабаровск приехала, наконец, вторая команда казаков из будущей "охраны концессии", выехавшая одновременно со мной железной дорогой. Но так как команда ехала со всеми лошадями, с кучей оружия и прочего "полезного груза", то для нее был заказан отдельный "литерный" эшелон но вовсе не "царского литера" — и поэтому добрался до цели с большим опозданием. А так как делать отряду было пока что совершенно нечего, Гродеков согласился с предложением командующего отрядом есаула "позволить казакам немножко подсобить с ихетуанями". Казаки и повоевали, очень удачно разгромив довольно большую банду. Немудрено громить вооруженных пиками и иногда старыми винтовками китайцев с помощью шести полевых пушек и дюжины пулеметов.

Пушки достались мне довольно смешным образом: у Хочкисса были заказаны пулеметы, и, поскольку заказ был большим, он предложил взять в придачу (в качестве "подарка") шесть своих пушек. Отказываться, понятно, никто не стал, все же пушка стоит почти пять тысяч рублей. Правда потом принявший "подарок" сотрудник моего французского офиса оказался вынужден покупать у хитроумного американца снаряды. А, между прочим, боекомплект пушки составлял восемьсот двенадцать снарядов, по двадцать четыре рубля за штуку. Хорошо еще что у парня хватило ума заказать всего два комплекта.

Вот пулеметов я заказал действительно много. Мы сторговались на трех тысячах за штуку, и заказ составил полтораста машинок (ну и, конечно же, лицензию на собственное производство). Заказал я их под хитрый патрон, именуемый "шведский маузер", хотя Маузер к патрону не имел вообще никакого отношения. Просто творчески мыслящие норвежцы (а вовсе не шведы) сперли у Маузера конструкцию винтовки (сильно ее улучшив при этом), и начали выпускать почти такие же, но меньшего калибра и с иным магазином — чем обезопасили себя от всяких патентных исков. Разработанный ими же патрон делался уже шведами. Хочкисс имел заказ на такие пулеметы (правда, всего на сорок восемь штук), и заново менять оснастку производства ему не пришлось. Я же исходил из других соображений: патроны от "Арисаки" были похожи. Самим ведь покупать патроны — дороговато выходит. Восемь копеек за штуку недорого это когда десять штук покупаешь. А вот когда нужно миллионов пять…

После встречи с Гродековым я еще раз скатался во Владивосток — по железной дороге туда прибыла группа новых инженеров и нужно было им "нарезать задач". Правда инженеров было всего четверо, а задач как бы не с дюжину — но главным было правильно начать, а обещанные "реферальные премии" давали надежду на то, что и инженеров скоро будет хватать.

Три дня по железной дороге, сутки на пароходе… сутки на пересадки и перегрузки. Еще сутки были потрачены на переговоры с Павловым. Тот тоже поначалу выспрашивал, зачем мне так необходимо поговорить с ничего не решающим правителем Кореи — планы мои ему доверия не внушили. Но когда я изложил "последовательность реализации", то, подумав, он предложил несколько иной вариант:

— Вы поймите, Александр Владимирович, сам Коджон практически ничего решить не может — всем правят его советники, причем поставленные японцами. Но если у вас получится задуманное, то России пользы будет немало — и это привлечет сильное внимание тех, кто здесь против России играет. То есть вообще всех: японцев, французов, германцев, американцев, англичан конечно. Я же думаю, что такая польза случиться сможет и при ином дела претворении. Вы не очень спешите? Через пару дней я мог бы устроить встречу с одним человеком, из числа тех, кому Коджон доверяет полностью…

Хон Гёнхо оказался молодым — всего лишь двадцати шести лет — "джу" (то есть лейтенантом), причем уже два года отставным. Сказать, что король Кореи ему "полностью доверял", было бы уж слишком приукрасить действительность. Коджон, как я понял, "доверял" семейству Хон — дядя Гёнхо всё же был корейским министром обороны и "дояпонским" первым советником короля. На молодого же Хона падала лишь "проекция" этого доверия. Доверие к нему со стороны Павлова было сугубо "прагматическим": лейтенанта из армии выгнали как раз по настоянию японцев, и Александр Иванович считал, что ежели предложенное поможет "нагадить японцам", то парень горы свернёт.

Нагадить японцам был очень не против и сам Коджон — убийства жены в душе он им не простил никогда. А потому уже через неделю юный Хон стал "лицензиатом" разработки рудников на реке с интересным названием Чхончхон. Любых рудников, которые лицензиар сможет найти "на расстоянии двадцати пяти ли от каждого берега реки и любого притока шире трех бу". Меры длины в Корее были довольно расплывчаты: скажем, для японцев, ли был около трёхсот метров, а для своих — чуть больше пятисот… что же до китайской сажени "бу", то её было допустимо трактовать от метра семидесяти до метра двадцати — тут действовала та же "система", что и для сажени русской, величина менялась в зависимости от объекта измерения. Но, в отличие от России — и от субъекта тоже. Лицензия так же дозволяла рубить лес (только для устройства самих рудников и жилья для рабочих), а также нанимать охрану. И ещё — привлекать иностранных подрядчиков, оплачивая подряды частью добытого…

С Гёнхо я тут же подписал контракт на "развитие добычи угля", по которому на следующие семь лет я получал три четверти добытого, а ещё на восемнадцать — треть. И предусматривающий аналогичные условия "в случае нахождения иных руд". Хороший контракт: чуть выше Анджу было весьма не маленькое месторождение антрацита.

Японцы на лицензию особого внимания не обратили: всё же они старались совсем уж демонстративно Коджона не унижать и его "право" как-то награждать соотечественников пока особо не оспаривали — а в том, что отставной лейтенант не из самых богатых сможет наладить выгодное дело, сильно сомневались.

Повезло мне (хотя, как я понимаю, Павлов имел и это в виду, сводя меня с молодым корейцем), и в том, что Хон Гёнхо вполне понятно изъяснялся на русском и свободно говорил по-фрацузски, так что мы смогли договориться о многом. В частности, я передал ему "на неотложные нужды по найму работников" двадцать тысяч янгов (около двадцати семи тысяч рублей). Кстати, монетки были очень забавными. Особенно весомым сувениром мне показалась монетка в пять янгов — почти сто сорок грамм весом. Кстати, довольно редкая: в ходу были почему-то больше японские деньги…

Договорились, что "в случае чего" связь будем держать через Павлова (а Александр Иванович пообещал сразу же переправлять письма в Порт-Артур), и на этом мое путешествие на Дальний Восток в этом году закончилось. Почти — все же сначала я вернулся в Дальний и плотно пообщался с ещё одним соучастником концессии, Евгением Ивановичем Алексеевым. Не сказать, что мой визит доставил ему массу радости, всё же просьба моя была как бы "не совсем политкорректной". Но один момент его точно порадовал:

— Евгений Иванович, я же не христарадничать к вам пришел, а прошу все мне продать, за деньги продать. Деньги-то на укрепления не поступают, а потом с вас же на невыполненные работы и спросят… но и даже не в этом дело. Деньги вы направьте на строительство новых угольных складов, а уже следующей весной вы эти склады угольком забьете доверху. Я буду сюда отгружать миллион пудов в месяц, до тех пор буду отгружать, пока сами не закричите "хватит".

— Вы, молодой человек, думаете, что только у вас уголь продается? Была бы нужда, так и склады бы забиты были…

— Насчет "не только у меня" вы, безусловно, правы. Но всё равно ошибаетесь, причем дважды. Первое — уголь я предлагаю запасать не мусорный, а антрацит высших кондиций. В коем золы менее процента по весу. А ещё на склады Флота шесть миллионов пудов попадут бесплатно. Больше — посмотрим, я пока сказать не могу, но даже если потом за деньги, то всяко Флот не более гривенника за пуд платить будет. Только я уж особо попрошу проследить, чтобы его не разворовали…

Алексеев на несколько секунд задумался, что-то подсчитывая в уме.

— То есть вы просто дарите Флоту миллион? — наконец адмирал закончил свои подсчёты. — Похвально, но я не совсем понимаю ваши резоны…

— Евгений Иванович, в Корее мы начинаем большое дело. Очень большое, полезное и для Империи, и для наших собственных карманов. Но чтобы это дело у нас не отобрали японцы, они — японцы эти — должны твердо знать, что Флот при необходимости сможет интересы Империи защитить. И то, что одновременно будут защищаться и наши интересы, делает всех нас очень склонными к тому, чтобы Флот на самом деле был силён. Что же до миллиона — то вы подсчитали неверно, мне пуд угля — вместе с доставкой в Порт-Артур — хорошо если в четыре копейки станет. Четверть миллиона — это тоже деньги немалые, но если из бункеров Флота уголь не будет попадать купцам, то купцы эти весь уголь мне и оплатят, вдвойне. Ну а то, что я у Вас прошу, мне такую цену и обеспечит…

Окончательного ответа мне у него получить сразу не удалось, ну да время терпит. Хотелось надеяться, что к весне командующий Квантунской армией всё же примет положительное (для меня) решение, позволяющее хоть небольшую копеечку, да сэкономить. А если не примет — что же, придется обращаться к японцам.

По дороге в Европу, заскочив по пути в Ниигату, мы загрузили на судно тысячу двести тонн риса. Которые по моей просьбе (и с определенной выгодой для себя) купил там тот же владивостокский купец Бринер — с ним я снова "познакомился" во Владивостоке. Юлий Иванович — простой швейцарский немец в русском подданстве — владел несколькими компаниями: торговой, стивидорской, был владельцем нескольких доходных домов и магазинов. И, конечно же, имел деловые связи в соседних странах — вон, даже концессию успел сторговать у корейцев, фактически передающую север Кореи под полное управление концессионерам. Правда он очень удивлялся, почему мне потребовался именно японский рис, который дороже и во всяком случае не лучше китайского, но просьбу мою выполнил. Я переплатил за этот рис около двух тысяч рублей — но совсем не зря.

Ведь у японцев теперь будет на тысячу тонн риса меньше! А то, что теперь у нас была подробная лоция порта — так не зря же в экипаже "Эгалите" была дюжина матросов, в своё время отслуживших мичманами в военном флоте. Они на борту были и с иными целями, но случаем мы воспользовались.

Ничего интересного после Ниигаты не случилось. Даже по дороге не штормило. Или я уже привык к качке? Вряд ли, к такому, говорят, не привыкают. И пиратов в Сингапурском проливе встретить не удалось, что, впрочем, меня не очень расстроило.

Тридцатого июля "Эгалите" добралась до Ростова и первого я, наконец, плюхнулся в кроватку в своей собственной квартире. А шестью часами раньше страну чуть было не постигла тяжелая утрата.

Поезд из Ростова пришел в три часа, сильно опоздав. Конечно, машина меня ждала, но домой я приехал ближе к четырем и изрядно проголодавшийся. Поэтому я решил сначала слегка перекусить: Камиллы дома не было, и ждать, когда она вернется, я уже не мог. Но когда я радостно впился зубами в приготовленный Дарьей пирог с белыми грибами в сметанном соусе, жена как раз вернулась (водитель специально заехал к ней в лабораторию и привез). И первое, что я от нее услышал, заставило меня этим пирогом подавиться:

— Саша, мы в Америку завтра отплываем? Да, здравствуй, я очень по тебе соскучилась…

Глава 14

Генри Роджерс с преувеличенным интересом поглядел на вошедшего к нему в кабинет мужчину и спросил:

— Ну что, Билл, вы выяснили, зачем русские привезли в Филадельфию керосин?

— Выяснили, мистер Роджерс. То есть не совсем… Они привезли не керосин, а бензин.

— Восемьсот тысяч галлонов бензина? Куда они его собираются девать?

— Они уже дели. Развезли по своим новым магазинам. Открыли три дюжины магазинов специально для продажи бензина, и в каждый завезли по паре тысяч галлонов.

— Интересно…

— Интереснее другое: мы выяснили, что хотя цену на свой бензин они уже установили очень высокую, по дайму за галлон, им очень не нравится вся эта затея. Мой агент разговаривал с директором филадельфийского офиса русской компании — инкогнито, конечно — и русский очень ругал нас — то есть компанию.

— Не понял связь…

— Он говорил, что они вынуждены возить этот чертов бензин — извините, это цитата — потому что мы, как идиоты — извините, это опять цитата — бензин сжигаем. И высказал надежду, что мы когда-нибудь сообразим, что продавать его выгоднее чем сжигать, и тогда они займутся уже своим делом.

— Очень интересно… Особенно интересно узнать, сколько бензина, по их мнению, мы сжигаем напрасно.

— Мы это тоже попытались узнать. Но, похоже, они и сами точно не знают: этот русский сказал, что до конца года дневная продажа может быть от двух тысяч галлонов…

— Неинтересно.

— … до пятидесяти тысяч. А сколько точно — они и сами узнают лишь ближе к октябрю, а то и в ноябре. И еще сказал, что в следующем году спрос вырастет раз в двадцать, а потом ежегодно будет увеличиваться втрое.

— Вы, я гляжу, задание выполнили даже лучше, чем я ожидал. Это все?

— Не совсем, сэр. Русский говорил, что в их интересах было бы снизить цену на бензин до цены керосина. Я не совсем понял, и агент не понял, но слова записал вроде точно: "спрос будет очень эластичный".

— Хорошо, иди.

Генри Роджерс проводил начальника департамента расследований взглядом и пробормотал как бы про себя:

— Две с половиной тысячи прибыли в день… немного, но уже интересно. Ладно, озабочу инженеров, но думать об этом можно будет после Рождества. И если прогноз этого русского верен…


Тысяча тонн риса — это дофига. В пудах — так уже шестьдесят пять тысяч. А если, скажем, в гранах считать или в золотниках — то, извините за тавтологию, и не сосчитать. Потому что лень и смысла не имеет. И, понятно, спасти народ от голода таким количеством риса не получится.

Впрочем, специально "спасать народ" я и не собирался. "В прошлый раз" мне такое "спасение" конечно прибавило яркости у нимба, но по существу оказалось просто выбрасыванием денег. И вовсе не потому, что даже по подсчетам Сергея Игнатьевича из миллиона "спасённых" половина померла в следующую зиму…

В этом году за рубеж продали (точнее, еще только продадут) четыреста двадцать миллионов пудов зерна. Причем продадут всего по семьдесят две копейки за пуд. А для того, чтобы гарантированно народ от голодной смерти уберечь, требовалось двум с половиной миллионам крестьянских душ "добавить" по шесть пудов этого самого зерна. То есть "цена вопроса" — пятнадцать миллионов пудов или десять миллионов рублей. Три с половиной процента экспорта…

И тут возникало две "неразрешимых" проблемы. Первая — цена: импортировать зерно тоже было возможно, но при импорте цены начинались от рубля с четвертью. Русское зерно в Европе заслуженно считалось мусорным, покупалось главным образом на корм скоту: крестьяне (да и крупные землевладельцы) хлеб не очищали, не сортировали — и в нашем порту он стоил на гривенник меньше, скажем, аргентинского или американского самых дешевых классов — меньше, чем в аргентинском или американском порту. Плюс перевозка…

Но и цена была не главным: эти три процента общего экспорта составляли две трети уже экспорта "русских" торговцев: все же девяносто пять процентов экспортировали французы, немцы, греки… англичане, конечно. Так что перекупить зерно на внутреннем рынке было практически невозможно — эти "русские" зерноторговцы по фамилии Маврогордато или Юровский за две трети своих прибылей и убьют не задумываясь.

А еще вернее — убьют зерноторговцы уже "совсем внутренние": на рынке самой России цены на зерно начинались с рубля за пуд. Я довольно долго не мог понять, почему при такой картине зерно все же вывозится, но анализ Водянинова все поставил на свои места: экспорт был одной из двух составляющих удержания внутренних цен. Второй составляющей было производство спирта из хлеба — а "воевать" еще со спиртовой "мафией" — нет уж, увольте!

Но детишек все же жалко: в тысяча девятьсот двенадцатом я (все еще надеясь что-то сделать) просмотрел учетные данные по Царицынскому уезду — и меня поразил один ранее не замеченный факт: за исключением Ерзовской волости (где народ "окормлялся" в "ручном режиме") уроженцев тысяча девятисотого — девятьсот второго года по уезду не числилось…

Таким размышлениям я посвятил большую часть пути из Ниигаты в Ростов — все равно делать особо было нечего, а помечтать о "светлом будущем" — это вообще любимое занятие нашего народа. Только вот я не просто так "мечтал", а, напротив, анализировал "темное прошлое". Для того, чтобы лишний раз убедиться, что на этот раз я не ошибаюсь.

Потому что большинство моих инженеров старались убедить меня в обратном. И я их понимаю: начать выпуск тех же автомобилей, да еще превосходящих любой из существующих (по крайней мере по мощности мотора и, соответственно, скорости) я мог еще почти год назад. При том, что расходы на подготовку производства нынешних "авто" были крайне невелики, а рентабельность колебалась от тридцати по пятидесяти процентов. Или те же трактора: у меня себестоимость вообще была в пределах четырехсот рублей, а на американском рынке их и по паре тысяч долларов брали бы. Рентабельность — вообще запредельная!

А у меня машиностроительные заводы стояли. Внешне, по крайней мере: внутри новеньких цехов все же работа кипела, только наружу мало что просачивалось. В Ставрополе выпускались чугунные горшки, в Царицыне — авторучки с миксерами да пудреницы с бритвами, и больше во "внешний мир" практически ничего и не выходило. В Воронеже Сиротин уже на четырех печах варил разнообразные стали, отрабатывая технологии и рецептуры, Белов там же уже катал отличные трубы, Чаев в Харькове "ковал индустриальную мощь", делая по паре неплохих, но пока ещё довольно простеньких станков в день. А склады все больше и больше заполнялись "полуфабрикатами".

Володя Чугунов так и не закончил университет: почти год он на окраине Ярославля поднимал огромный "резиновый" завод. Поднял — и теперь отправлял в Ставрополь и Серпухов двадцать тонн продукции в сутки. Там продукцию принимали — и отправляли на склады. В Серпухове-то ещё хорошо было, там разных амбаров по всему городу удалось наарендовать: хлеба, чтобы амбары заполнить, не было. А вот в Ставрополе под склады уже были задействованы все подвалы рабочего городка, все цеховые подсобки… Директор Ставропольского завода Женя Ключников (удалось его снова разыскать и сманить) каким-то чудом (выражаемым пятизначными суммами) договорился о хранении части запасов с несколькими церквями. Не в самих, конечно, церквях добро складировалось — в них тоже и подсобки были, и амбары — но все равно народ понять меня не мог. Ещё бы: на складах уже лежало комплектующих почти на тридцать тысяч машин, а собственно автомобилей, кроме десятка разъездных "УАЗиков" и полусотни грузовиков (тоже, кстати, большей частью укрытых в гаражах в Царицыне) так и не появилось.

В качестве образца для "базовой модели" я решил взять все ту же "инвалидку", хорошо знакомую по фильму "Операция "Ы". Внешне, конечно, знакомую. Это "чудо техники", разве что удлинённое, чтобы разместить четыре сиденья, и готовилось в серийное производство. Которое — по мнению того же Ключникова, можно было запустить еще весной — и грести деньгу лопатой. Правда, выпуская из штук по пятьсот в месяц.

Вот только я машину готовой к производству не считал. То есть на том, что можно было "массово производить" весной, тоже ездить было можно, и — по нынешним временам — с определённым комфортом. А чего: крутанул "кривой стартёр", — и вперед! Если светло, разумеется. Все так делают, между прочим.

Но было жизненно необходимо, чтобы у меня делалось не "как у всех". Поэтому-то Африканыч, ругаясь последними словами и запускал производство электростартёров. Молодой инженер Васин (плача горькими слезами от тупых косоруких монтажниц) налаживал в Симбирске выпуск релейных контроллеров зарядки аккумуляторов, а сами аккумуляторы потихонечку начинали изготавливаться в Рязани. В Пензе, на приобретённом "заводе" по производству чехлов для мебели, теперь делались раскладные брезентовые крыши, а в старой казарме в Аткарске несколько крепких мужиков и много юных дев собирали "дворники" с электромоторами.

Что имел в виду высказать мне при встрече Рейнсдорф, я даже узнавать не желал. А ведь наверняка он что-то сказать хотел — поскольку для плавки чугуна ему пришлось вместо простых и понятных вагранок ставить очень непростые и весьма опасные горшковые печи на кислородно-водородных горелках. Для работы которых нужно было выстроить электростанцию и тоже очень непростое (по нынешним временам) и опасное электролизное оборудование. А ещё для этих печей и рабочих — причем обученных — требуется куда как больше: в горшок-то входит не пять тонн чугуна, а всего двадцать пудов. Зато теперь крошечный — меньше трех пудов — двухцилиндровый мотор получал "гарантию" на две с половиной тысячи часов работы…

И все это стоило очень, очень много. Не запусти я весной большой стеклопрокатный завод ничего и вовсе не получилось бы. Сейчас — получилось, но видимых "финансовых результатов" от выпуска сотни тонн листового стекла ежесуточно не наблюдалось. А ведь это — тридцать тысяч рубликов! Ну и где они?

Третьего августа, через день после моего возвращения и Сахалина, Женя Ключников примчался в Царицын:

— Александр Владимирович! Ну ведь всё же уже приготовлено для начала работ! Ну давайте хотя бы первый месяц мы не будем ставить на машину этот ваш дворник! Ну ведь на переделку линии еще две недели уйдет!

— Евгений Сергеевич, ну не стоит так нервничать. Уйдет, правда не две недели, а одна, и вот за этот срок Вам уже ответственность нести. Две недели уйдет на переделку уже готовых машин. А с дворником-то гораздо удобнее.

— Удобнее… но ведь сами смотрите: банку эту для воды крепить — нужно. Четыре лишних провода в жгуты добавить — нужно. Переключатель на руле теперь становится не за пять операций, а за восемь — всё это и время, и деньги, в конце концов. Людей переучивать придется, а как их, неграмотных-то, учить? Опять придется мастерам по четырнадцать часов каждому показывать… Ну зачем вы хотите все делать так сложно? Люди и без дворника вашу машину с большим удовольствием купят…

— Евгений Сергеевич, пуск конвейера назначен на четырнадцатое августа. У Вас почти две недели есть на то, чтобы всё нужное для подготовки этого улучшения проделать. Я бы мог рассказать, зачем нужно именно так, но на это уйдет столько же времени, сколько и на саму работу. Так что идите и делайте.

Камилла, конечно, знатно надо мной пошутила, когда я только вернулся. В Америку-то мы собирались, но несколько позднее — когда схлынет "предстартовая лихорадка". На двадцатое августа планировалась лишь отправка первых двух тысяч штук "инвалидок-стретчей". Вообще-то Ставропольский завод рассчитывался на выпуск полутораста машин в сутки, но уже сейчас, в процессе наладки и обкатки конвейера, две тысячи машин были собраны. И Ключников больше не за будущую серию переживал, ему предстояло эти две тысячи машин буквально "перебрать на коленке".

А дело того стоило. Именно поэтому все работали как проклятые — проклиная при этом меня. Ведь это я "заставлял" их делать то, что нужно мне — а отказаться они не могли. Хотя кое-кто решил, что не так уж и велика моя зарплата…

Вернувшись, я узнал, что Юра Карпенко с работы уволился. Ну не понравился ему оклад всего в двести пятьдесят рублей. Решил, что "своим умом" он заработает куда как больше. Правда, насчет "своего", так это, на мой погляд, не совсем ум был: молодой человек решил самостоятельно наладить выпуск вилочных подъемников. Ну, Бог, как говорится, в помощь…

Двадцатого рано утром, как и планировалось, из Одессы отправился корабль с тысячей автомобилей, скромно названных "Мустанг". А после обеда в том же направлении отправилось второе судно с "Мустангами". На противоположной берегу океана тоже все было подготовлено к встрече ценного груза: в двенадцати городах машины ждали автомагазины с подготовленным персоналом (на что было потрачено почти полмиллиона долларов), и в каждом уже ждали покупателей по два-три "учебных" автомобиля. Всего за пятьдесят долларов любой мог пройти двенадцатичасовой курс вождения, и при покупке авто (всего за тысячу двести пятьдесят долларов) оплата курса засчитывалась в стоимость машины. Ну а наплыв желающих это чудо техники купить обеспечивался мощной рекламой в прессе.

Цена была назначена очень даже "конкурентной" — несмотря на то, что свои автомобили в Америке пока продавались от трехсот до тысячи долларов. Вот только то, что продавалось, и рядом не стояло с "Мустангом". Самый "навороченный" автомобиль марки "Рамблер" (правда, модель тысяча девятьсот уже третьего года), по семьсот пятьдесят долларов за штуку, представлял собой двухместную мотоколяску с мотором в полторы силы, разгоняющийся до безумной скорости в пятнадцать миль в час. А "Мустанг", снабженный двенадцатисильным двухцилиндровым мотором с воздушным охлаждением, уже сейчас легко развивал и семьдесят километров. Причем на нем было все, что делает автомобиль именно автомобилем: удобные (ну, достаточно удобные) сиденья, стартёр, электрические фары, габаритники и указатели поворота, тормоза. Нормальная крыша, наконец. Я уже не говорю о таких мелочах, как прикуриватель, пепельница в салоне, дворник, электрический клаксон и трехступенчатая коробка передач с синхронизатором плюс задний ход. Машина заводилась ключом, дворник, фары и указатели поворота включались одной ручкой, размещенной на руле. На приборной доске размещались спидометр и одометр, датчик бензина и указатель температуры мотора…

И все это — за тысячу с четвертью зеленых американских денег. Из которых в мой карман поступало лишь восемьсот…

В Америке осенью тысяча девятисотого года было уже тридцать семь автомобильных заводов. Что, в общем-то, и не удивительно: для налаживания "серийного" выпуска того же "Рамблера" (мощностью аж в тысячу машин ежегодно) Томас Джеффери затратил шестьдесят пять тысяч долларов. То есть "в той реальности" затратил, купив в декабре девятисотого года за эту сумму готовый уже автомобильный завод. И лишь через два года у него получилась та самая "коляска" за семьсот пятьдесят долларов (или на сотню дороже с брезентовым несъемным тентом). В среднем же на начало производства нынешние автостроители тратили от пятнадцати до тридцати тысяч — и выпускаемые шесть тысяч машин разбирались сразу же, в среднем после полугодового "стояния в очереди".

Я предложил довольно денежному рынку машину, которая "при нормальном историческом процессе" могла бы появиться минимум года через четыре (и которая — в прошлый раз — стоила на этом рынке около двух с половиной тысяч). Но и через четыре года "в предыдущей истории" цена "входного билета" на авторынок всё ещё составляла от сорока до максимум ста тысяч долларов…

В этот раз так не получится. Просто потому, чтобы сделать такой же, как этот "Мустанг", автомобиль — в отсутствие стартёров, аккумуляторов, дворников, даже шин "правильной" размерности — необходимо будет вложить немного больше ста тысяч. На строительство всех необходимых — и весьма узкоспециализированных — производств я потратил в России семь с половиной миллионов рублей, и это при том, что три четверти затрат в моем случае были "внутренними", да еще явно "по демпинговым ценам". Неутомимый Сергей Игнатьевич подсчитал, что рыночная стоимость всего производственного комплекса приближалась к двадцати миллионам. В Америке, где станки стоили на четверть дороже, чем в Европе, да и зарплата вдвое превышала отечественную, запуск производства встал бы минимум раза в полтора дороже — не говоря о том уже, что только для "передирания" конструкции потребовался бы год, а то и больше.

Все эти "пляски с бубном" вокруг улучшения и вылизывания конструкции преследовали одну, очень простую цель: поднять цену на "входной билет" конкурентам. И сейчас, когда каждый даже не очень богатый заокеанец поймет, каким должен быть "нормальный автомобиль за умеренную цену", джентльмены с сотней тысяч в потном кулачке могут идти лесом. Они и пойдут: вход на рынок всего лишь "мотоколясок" уже стал стоить больше десяти миллионов долларов. В переводе на цены моего двадцать первого века это — по самому льготному курсу — четверть миллиарда. Или — по "рокфеллеровскому" курсу — почти полтора миллиарда, и это мне больше напоминало реальное положение дел.

А шансов на "накопить потихоньку" у них уже не будет никогда: то, что они в состоянии произвести сейчас, никто не купит и за три сотни "зеленозадых бумажек" — об этом позаботится уже почти запущенный завод в Серпухове, где готовился выпуск "инвалидок" в более "первозданном", двухместном виде — причем опционально на нее можно было поставить и шестисильный одноцилиндровик (что цену дополнительно снижало довольно заметно).

Что же до цены… "В прошлый раз" на дворе кризиса не было, народа с деньгами было гораздо больше — так что и полутораста процентов прибыли мне пока хватит. Потом можно будет и больше денег с этого рынка взять — но они, деньги эти, мне нужны были прямо сейчас.

Первые "Мустанги" прибыли в магазины в Филадельфии шестого сентября. Одиннадцатого из той же Филадельфии вышел сухогруз с пятью тысячами тонн американской пшеницы, с портом назначения Петербург, двенадцатого — еще один. А четырнадцатого — третий. И суда, и зерно я законтрактовал заранее — но вот то, что расплачусь за эту поставку уже с выручки от автомагазинов, даже и не ожидал. Как не ожидал и того, что уже с пятнадцатого сентября покупатели бросятся записываться в очередь в ожидании новых транспортов из России: все две тысячи были проданы за неделю.

Да, надо будет поближе к зиме съездить в эту самую Америку. Куда-нибудь на юг, где теплее. Отдохнуть, в море покупаться. Вот только Серпуховской завод запустим — и сразу поедем. Ну сколько можно работать то как ломовая лошадь?

Тем более, что я победил: на автомобильном рынке у меня конкурентов лет десять не появится. А может быть и больше: ведь и я не собираюсь тупо почивать на лаврах. Ну а пока могу быть уже совершенно спокоен: сейчас денег хватит и на "Россию накормить", и промышленность поднять. Чистая победа.

Жаль только, что лишь в первом раунде…

Глава 15

Никита Львович Колумбов, очень гордый собой, разглядывал только что законченный чертеж. Он — потомок старинного рода, двести лет как внесенного в Родословную книгу Дворянского Депутатского собрания Саратовской губернии, фамилию не опозорил: даже Лихачёв, который, как он успел услышать, очень придирчиво относился к новым инженерам, пришел в восторг. И было от чего: придуманная Никитой Львовичем обгонная муфта двойного действия одна сокращала число деталей автомотора на восемь единиц.

Подобное состояние Никита Львович уже испытывал, причем неоднократно: получив инженерное образование в Вене и Берлине, он десять лет проработал на всемирно известной верфи в Нанте, внеся немалый вклад в конструкции паровых машин. Жалко, конечно, что французы русского инженера рассчитали первым, как только сократилось количество заказов. Но и на родине ему работу не пришлось долго искать: вернувшись домой к родителям, он узнал, что в Царицыне инженерам предлагают просто сказочные условия.

Условия воистину были удивительными, да и работа его заинтересовала: в Нанте да Париже автомобили давно уже диковинкой не казались, но тут проектировалось что-то вообще грандиозное! И, хотя ему оставалось непонятным, зачем стольким инженерам заниматься разработкой одного-единственного автомобиля, за работу он взялся с энтузиазмом молодого выпускника.

Любуясь чертежом, он не сразу заметил, как за его спиной оказались два человека. Один — сам Лихачёв. А вот второго — высокого молодого человека в странной куртке — он не знал. Но больше всего Никиту Львовича удивило, что Сергей Никифорович явно хвастался работой Колумбова перед этим юношей:

— Вы посмотрите: удивительно элегантная конструкция, одна заменит сразу два узла. Да ещё и мотор облегчит фунтов на пять.

Молодой человек внимательно вглядывался в чертёж, но вопросов никаких не задавал. Лихачёв выжидательно молчал, Колумбов тоже подавил изначальный порыв объяснить, что тут и к чему. А затем молодой человек, видимо приняв какое-то внутреннее решение, неожиданно для Никиты Львовича сказал:

— Не годится.

— Почему?

— Кинематически конструкция близка к идеальной, если идеал вообще достижим. Но — не годится.

— Вы же сами говорите, что близка к идеалу… — как-то неуверенно поинтересовался Лихачев.

— Близка, верно. Миронова, думаю, такую муфту легко сделает. Одну в день, вряд ли две. Но Оле я плачу в тот же день двадцать пять рублей. А мне нужна муфта, которую будут делать рабочие с окладом в рубль, и не одну в день, а пятьдесят тысяч за год, — молодой человек вдруг обратил внимание на возмущённо-обиженное выражение лица Колумбова. — Возможно, лет через пять, когда эти мужики получат хотя бы четверть Олиного мастерства, муфту эту мы используем. А сейчас лучше подумайте, как упростить узел контроля натяжения цепи на старой муфте. С точки зрения технологии производства…

Когда молодой человек ушел, Никита Львович вопросительно посмотрел на Лихачёва. Тот, как бы отвечая на немой вопрос, пожал плечами:

— И ведь не поспоришь… — а затем, поняв, что вопрос был иным, добавил:

— Ничего, привыкнешь.


Откровенно говоря, подобного спроса на таратайки я просто не ожидал. Свои расчёты я строил на том, что поначалу продажи составят тысячу машин в месяц, ну, может быть полторы — и имел в виду поставлять автомобили в магазины с запасом на месяц-два торговли. Остальные я планировал продавать в Европе, и даже при этом искренне считал, что реально продукция из Саратова раньше следующей весны не потребуется. А теперь планы пришлось резко пересматривать.

Впрочем, это было теперь проще: и на зерно деньги появились, и на новые станки. Причём теперь станки можно было и в Америке заказывать. Раньше это было проблемой: американские стоили на четверть дороже аналогичных европейских. Но когда с деньгами все хорошо, то важнее становилась скорость их поставки, а янки даже на заказ станки делали в разы быстрее немцев или французов. Большую часть нужного мне оборудования вообще удалось купить уже в готовом виде. "Избыточные затраты" при таком спросе должны были окупиться меньше чем за полгода, и тут экономить явно не следовало — так что "выгодными" стал и наём разорившихся американских "автодельцов". Не на мои новые заводы, а учителями в рабочие училища и техникумы.

Правда тут было парочка очень больших проблем. Американцы почему-то вообще по-русски не говорили, а среди отечественной "рабочей молодежи" английский популярностью не пользовался совсем. Заокеанцам, правда, за предлагаемые (весьма немалые) деньги предписывалось русский осваивать, но реальных шансов на это не было, так что к каждому импортному "инструктору" пришлось и переводчиков искать. Что тоже проблемой оказалось серьезной — даже "отечественная интеллигенция" особым знанием британского наречия массово похвастаться не могла. Все больше немецкий да французский… Найти почти полтораста переводчиков всё же удалось: велика Россия. Но денег на это потребовалось немало.

А что делать? Заводы мои и так "размножались делением" — хорошим рабочим на действующих предприятиях вменялось в обязанность обучать "юную смену". На рынке труда "рабочих" было завались, но вот работать на новых станках в большинстве своем они не умели — а обучить их "по учебникам" не получалось в силу их неграмотности. Приходилось ставить "новеньких" подмастерьями к "старым" рабочим. Но даже при том, что в результате штаты заводов удвоились, новым предприятиям профессионалов катастрофически не хватало. Лучше всего дело обстояло со сварщиками — на начальном этапе их приходилось больше всего обучать и как-то сформировалась своя "школа". А вот с теми же токарями, фрезеровщиками или даже слесарями дело было гораздо хуже. Настолько хуже, что даже использование иноземцев с персональными переводчиками проблему решало лишь частично. Радовало одно: американцев я нанимал за американские же деньги.

Соединённые Штаты были страной богатой, но, что гораздо важнее, полны оппортунистов — в исходном значении этого слова, искателей приключений. И сомнений не было, что даже в кризис найдётся в Америке в течение года двадцать тысяч человек, которые радостно отдадут тысячу долларов за возможность резво промчаться по дорогам, поднимая шлейф пыли. Германия была более сдержана, да и пошлины на ввоз русских товаров оказались немаленькими, поэтому стартовавшие в октябре продажи "Мустангов" оказались весьма скромными. Опять же, цена в шесть тысяч марок по карману была далеко не всем — но тем не менее к ноябрю и там тысяча машин разошлась. Что же до Франции, то в этой стране гонору было много, а вот денег наоборот. Поэтому даже при заметно более низкой из-за пошлин цене, чем у соседей — всего-то шесть тысяч семьсот пятьдесят франков — в первый месяц ушло чуть больше трёхсот машин, да и то половину англичане купили.

Но зато во Франции мне повезло купить двадцать тысяч тонн гречки. И два простаивающих в Марселе сухогруза (включая знакомый мне "Лю Гёлль") повезли ее в Ростов — благо, до льда еще далеко, успеют обернуться пару раз. На перевозку остатков была подряжена греческая компания, владеющая пятью небольшими — по пятьсот тонн — корабликами, но у этих ребят было то преимущество, что эти кораблики (все с именем "Василевс", только номера разные) смело ходили до Николаева.

Еще около ста тысяч тонн я планировал закупить в Америке — в основном кукурузы. Дофига — если не учитывать, что голодать предстоит — если я правильно помнил — семнадцати губерниям, в которых проживало миллионов тридцать. Конечно, всерьёз голодать народ начнет после Нового года, даже ближе к весне — но прокорм ещё довезти надо. Зерно шло из Америки через Петербург и Ригу, а основной голод будет от Пскова до Калуги и от Калуги до Астрахани… Разве что в Псковской губернии как-то получится народ подкормить: в Пскове элеватор был выстроен "сдвоенный", на пятьдесят тысяч тонн. Константин Иванович Пащенко (губернатор, Царствие ему небесное) мало того что выделил землю под элеватор бесплатно, так еще за счёт губернии проложил к элеватору железнодорожные подъездные пути. С полверсты — но сам факт приятен… Кому и как он успел навнушать перед смертью, с кем и о чём договорился — это ушло вместе с ним в середине лета, но сто эшелонов с зерном прошли от Риги до Пскова без малейшей задержки.

Заводы теперь работали круглосуточно и копеечка шла мощным потоком. Правда большей частью у меня не задерживаясь, и в значительной части прямиком на Дальний Восток. Но кое-что оставалось и дома, в смысле в "европейской части РСФСР". Николай Петрович — после того, как я пообещал ещё более засушливую погоду следующим летом — начал строительство уж совсем высокотехнологичной оросительной системы в Царёвском уезде. В чём ему "усиленно помогал" Герасим Данилович, пообещавший к весне поставить Женжуристу турбо-турбинный насос в две тысячи лошадиных сил. Оказывается, можно к паровой турбине приделать водяную через хитрый редуктор, и получится такое чудо. Так что старый каналостроитель с ходу приступил к прокладке водопровода пропускной способностью в пять кубометров в секунду. Для начала в пять, в дальнейшем по той же трубе Николай Петрович хотел уже двадцать пять качать. Мне водопровод этот в принципе очень понравился, вот только двухсаженного диаметра керамическая труба длиной почти в двадцать вёрст не три копейки стоит…

Но Женжурист был в своем праве, и он был прав: благодаря его каналам (и нескольким сотням новеньких насосов, установленных в полях) на пяти тысячах десятин урожай был собран небывалый. Понятно, что целина, понятно, что "воды от пуза" — но собрать тринадцать с половиной тысячи тонн обычной "белоярки" казалось немыслимо…

Теоретически лишь моего урожая (по тонне на рабочего) хватило бы, чтобы всех рабочих кормить досыта. Тем более, что урожай собирался не только в Царевском уезде. Однако почему-то жрать хотели не только рабочие, но и их чада и домочадцы, так что на прокорм "своих" нужно было запасти порядка шестидесяти тысяч тонн зерна. Вдобавок следующим летом планировалось крестьян массово привлекать к различным мероприятиям — в результате и такие запасы казались меньше необходимых. Даже если не рассматривать варианта "подкормки голодающих" — а этот вариант как раз очень даже имелся в виду. Впрочем, нужно будет — зерно закупим, хоть в той же Аргентине. Но — потом.

Потому что денег, несмотря на "внеплановые поступления" от автопрома, все равно не хватало. Нужно было расширять Ярославский моторный, нужно было строить новый шинный, срочно нужно было строить… да дофига всего нужно было строить "еще вчера". Но кое-что требовалось прямо сейчас. Лично мне, например, понадобился маленький и легкий моторчик, силы на три, и больше месяца я занимался его изготовлением, придумывая, как в алюминиевый цилиндр воткнуть чугунную гильзу. Теперь для того, чтобы моторчики эти делать, пришлось ставить новый завод — в Тотьме. Впрочем, Тотьменский завод был всего лишь мелкой "бусинкой" в ожерелье моих новых "индустриальных гигантов".

В Арзамасе за лето "ударными темпами" было выстроено восемь корпусов нового завода. Просто корпуса — а теперь в них потихоньку ставились эти самые станки, станки, станки. Между прочим только в колёсный цех было поставлено больше сотни единиц оборудования, а еще были кузовной, рамный, отдельный цех подвески, коробок передач, покрасочный… Завод готовился для серийного производства моего "ГАЗ-51", на первом этапе — под "стапельную" сборку: корпус главного конвейера не только еще не построили, но даже и спроектировать не успели. Пока на заводе была закончена только электростанция, первая ее очередь.

Поль Барро снова пригласил на должность главного инженера своего старого знакомого Осипа Борисовича Емельянова, всплакнул, глядя на водружаемую рядом с воротами бронзовую доску с надписью "Котельный завод имени Поля Барро" — и укатил в родную Францию. С полученными шестьюдесятью тысячами: десятку я ему приплатил за "досрочное закрытие опциона", да и просто потому, что человек он хороший. В этот раз мне нечего ему было предложить, во Франции у меня теперь была своя, гораздо более эффективная торговая сеть.

Емельянов же, заняв предложенный пост и ознакомившись с "новыми планами развития", поначалу слегка обалдел, но отнесся к ним вполне серьезно. И нужные котлы для Ставропольской, а затем и Арзамасской электростанций сделал очень быстро. Всё остальное сделали Иванов и Гаврилов. Сделали чуть-чуть иначе, чем в "прежней жизни": первый же турбогенератор у них получился в тысячу шестьсот киловатт. Второй — тоже, и теперь эта парочка намеревалась выпускать по одной такой машине каждые две недели. Мои намеки насчет "более мощных установок, мегаватт, скажем, на шесть, оба поначалу просто игнорировали, а затем Герасим Данилович просто приехал в Царицын для того, чтобы "обсудить эту проблему":

— Александр Владимирович, поскольку письмами все не рассказать, я и приехал решить вопрос лично. Нил Африканович почему-то вас слегка побаивается, ну а я уж, пользуясь, так сказать, старшинством в возрасте, сомнения наши вам и доведу. Не будем мы переходить на новые агрегаты, пока не будем.

— Но ведь большие агрегаты выгоднее и делать, и использовать…

— Сейчас — нет. И причин этому две. Первая — она очень простая: нынче наша машина весит ровно шестьсот пудов и может быть поставлена в любое место железной дорогой. А таковая хотя бы на шесть мегаватт, о которой вы говорите, хоть и вчетверо мощнее, да весит уже полторы тысячи пудов. Мало того, что такой вес не во всякие два вагона войдет, она и по габариту на железную дорогу не вмещается. Посему её придётся возить частями и собирать на месте. А собирать-то и некому!

— Но ведь могут и с завода рабочие на сборку приехать…

— Не могут. Потому что и на заводе её собирать некому. Вот есть у меня, скажем, рабочий Корней Лыско. Я ему еще летом лично четвертый разряд присвоил: турбинные колеса собирает — глаз не отвесть! Быстро, очень хорошо собирает. Вот только учился он эти колёса собирать как бы не год, и чтобы ему начать собирать другие колеса — просто другой размерности — ему ещё полгода переучиваться надо. Я для примера его вспомнил. Но у меня, почитай, все рабочие такие: умеют что-то делать, и хорошо умеют — а чего другое сделать уже и не могут.

— Не понял: что сложного, если поменяется размер колеса? Ведь крепления лопаток на всех колёсах одинаковые.

— Крепления одинаковые, а лопатки — разные. Даже на одном колесе, одинаковые лопатки — вес у них хоть немного, но другой. Вот и подбираются, по весу, чтобы колесо балансировку не теряло, а рабочий как раз за полгода и выучивает, в каком порядке какие лопатки ставить. Но на каждом колесе не только лопатки разные, их же ещё и разное количество.

— А письменную инструкцию на каждое колесо если составить? Пусть "по бумажке" собирает, зачем все запоминать-то?

— Смысла нет в инструкции. Сами судите: образование у рабочего — хорошо если четыре класса, чаще два. Учатся, конечно: в воскресную школу, почитай, каждый второй ходит. А кто не ходит — всё одно книжки читают: Вы не поверите, пришлось в библиотеку заводскую гимназических учебников по математике, черчению, да и по русскому языку по две сотни купить — и не хватает! Но учёба у них с трудом идёт. Нету знаний — а потому каждая деталь в производстве учится как мы таблицу умножения учили. Или как стихи — наизусть учат! Причем до смешного доходит: чертёжник напутал, новую копию делая. Хвостовик лопатки образмерил в пять восьмых вместо шести. Я случайно через неделю после отправки чертежа в цех увидел — за голову схватился: за неделю-то сорок лопаток, думал, псу под хвост пошли! Ан нет — все были верно сделаны, потому как чертёж для рабочего — это просто картинка, которая почему-то должна быть рядом, а уж размер он и без чертежа знает.

— И что же делать предлагаете?

— А ничего пока. Сейчас мы с Ивановым пока будем выделывать эти ТЭГ-1.6, а тем временем — за год примерно — потихоньку подготовим производство нового агрегата. Причем не взамен, а чтобы одновременно их выделывать. Только уж мы не на шесть мегаватт метим, а сразу уж на дюжину. Я тут примерный проект привез, посмотрите: весу будет в нем две с половиной тыщщи пудов, в перевозке раскладывается на шесть вагонов. А кроме веса от шестимегаваттного и не отличается почти, в смысле трудов на выделку. И на сборку уже на электрической станции.

— Шестимегаваттные турбины тоже нужны. Не для генераторов, для кораблей нужны.

— Ну вы, Александр Владимирович, и жук! Но что бы вам сказать об этом хотя бы весной — глядишь, я бы уже и подготовил что-то… А вам такие турбины только для кораблей и требуются? В смысле, с генераторами нашими-то вы согласны по двенадцать делать?

— Временно. Я думаю, что довольно много где — не сейчас, позже — шестимегаваттника будет вполне достаточно на весьма долгое время, и ставить туда двенадцать — выкинутые деньги.

— Да, при такой малой нагрузке и генератор пожалуй загубится… а когда — позже?

— Герасим Данилович, давайте так договоримся: мне "шестёрка" в качестве судовых машин потребуется весной. Не сможете — делайте когда сможете, я понимаю, что рабочих ни вы не рожаете, да и я родить их не смогу. Но производство готовьте в расчете штук на двадцать в год только для судов. И начинайте готовить этот ваш турбогенератор — его, как понимаю, раньше чем через год и ожидать не приходится, а скорее — года через полтора-два?

— Пожалуй, вы и правы, до двух лет уйти может, про год я в запале сказал. А судовую турбину я постараюсь к концу весны сделать. Не обещаю твёрдо, но постараюсь: там ведь не столько турбина, сколько зубчатая передача сложна будет в освоении: мало делали у меня рабочие редукторов-то. Вам бы раньше сказать… Да, Александр Владимирович, а в деньгах на подготовку какие лимиты будут?

— Лимиты? Давайте вы сначала сметы составите, и мы их и обсудим.

Лимиты… откуда я знаю? Саша Антоневич вот смету на Арзамасский завод принес — так в полной комплектации получается почти двадцать миллионов рублей. А нету — так "давай посмотрим, без чего можно обойтись", и обойтись получилось без восемнадцати из этих двадцати. Правда, хреново получилось: вместо двадцати пяти тысяч грузовиков в год будет выпускаться две тысячи, моторы будут "привозные", с Ярославского завода. Да и сам грузовик встанет в пять тысяч вместо трёх.

А сейчас… сейчас главным в моей компании (в плане тяжести взваленных обязанностей) стал Сергей Игнатьевич. Именно ему я поручил очень нелёгкое дело "распределения гуманитарной помощи". И поручил по двум причинам, первая из которых лежала на поверхности: Водянинов был кристально честным человеком. А при единоличном контроле за "раздачей" продуктов на многие миллионы рублей это было не самым незначимым фактором.

Вторая же причина была известна лишь мне: через четыре года именно Водянинов сформулировал и обосновал глубокую ошибочность идеи "спасать народ от голода" из чистой благотворительности. Понятно, что спасать народ — дело в принципе неплохое, но не только исполнение, но и концепция были неверны. И сейчас, обсудив с ним "новую стратегию", я убедился, что предлагаемая стратегия им воспринята правильно и будет реализована именно нужным образом — хотя внешне она будет выглядеть не очень, скажем, красиво.

Сама по себе идея была проста как три копейки: каждый крестьянин получал возможность купить продовольствие в нужных объёмах. Недорого, очень недорого. Но — купить. Конечно, денег у них чаще всего не было совсем — но было всякое имущество, вполне достаточное для прокорма в течение пары лет. И это имущество (в первую очередь — землю) я и собирался забрать. Потому что кроме земли у них, собственно, и не было ничего ценного, разве что плохонькая скотинка. Впрочем, честно говоря, у тех, кто должен был в этом году умереть с голоду, и её не было…

Ещё можно было на прокорм заработать. Ведь всем известно: "кто не работает, тот не ест". Но это лозунг негативный, у нас же был иной, позитивный: "кто работает — тот ест". А чтобы не получалось по "Грише" из "Операции Ы", на работу люди принимались "под залог" — и залогом служила исключительно их земля. Подписался на работу, проком получил, но работать не захотел — свободен. От земли. А если работал усердно — то через пять лет землю получаешь обратно в полное владение, а до того земелька будет "трудиться" в колхозе. Сам с земли прокормиться не можешь — так посмотри как это делается.

Если же земли нет — то подписывай пятилетний контракт на работу "где скажут". С семьёй, перевозка за счет работодателя.

Сергей Игнатьевич, впервые ознакомившись с этим предложением, сразу с ним не согласился:

— Вы, Александр Владимирович, попросту в крепость мужиков забрать хотите. Хоть и на время, но все рано неправильно это.

— Вы желали бы, чтобы миллионов двадцать-тридцать рублей я просто раздал на паперти? Их ведь даже не проедят — пропьют большей частью. Условия очень жёсткие — но и пойдут на них лишь те, у кого выхода больше не будет. А без этого столько голодающих объявится — никаких запасов не хватит. Ведь не проверишь каждого — есть у него какой запас или уже всё, время помирать пришло. А с таким "запасливые" не согласятся сами.

— С этой стороны я положение дел не смотрел… пожалуй, Вы правы. На такое лишь от безысходности народ пойдёт. Да и то не весь… Но ведь и бездельник тут же согласится: ничего делать не надо, а прокорм хоть какой мы должны будем обеспечить.

— Бездельник вылетит из программы по третьему пункту, и расход мы возместим полученной от него землей. Суть проста: кто работает — тот и ест. Мы никому не запрещаем умирать с голоду. Мы лишь даём шанс выжить тем, кто трудом великим прокормиться не смог из-за засухи.

— Так то оно так — всё равно немногие согласятся. Вот Вы запасов, почитай, на всю Державу сделали — а пригодятся ли они?

— К сожалению, пригодятся. Неволить я никого не собираюсь: хочешь помирать — помирай.

Неволить я не собирался никого. А еще не собирался никому из крестьян давать хоть какие-либо деньги. Вся "расплата" велась исключительно в натуральной форме: день работы — два фунта "крупы". Хорошей крупы, сытной, хватит на семью из пяти человек, ещё и останется. Причем вся крупа выдавалась сразу после заключения контракта: подписался человек на три месяца — получи семьдесят два килограммовых пакета. Возврат не принимается…

"Крупа" изготавливалась на четырех гидролизных заводах. Дрожжевая крупа, с добавлением двадцати процентов кукурузной муки. Или камышевой муки: из корней того же рогоза люди даже хлеб умудрялись печь… В сутки заводы её выпускали сто двадцать тонн — хватит на прокорм шестисот тысяч человек. Еще шесть заводов выпускали "крупу" с добавлением сена и мела — на корм скоту. Но больше — птице: Фёдор Иванович Чернов выстроил почти пять сотен птицеферм. Очень рентабельное производство, между прочим: курица дает кило мяса на три кило комбикорма, а корм этот обходился мне что для кур, что для людей одинаково: пять копеек килограмм — с учетом доставки. Всё же с ледоставом транспортные расходы весьма сократились.

"Бесплатный" бензин всё же был не совсем бесплатным, завод Нобелей в Царицыне делал не керосин, а масла, и делал их из мазута, так что тут бензина не было. А возить из Баку даром не получалось. Но Рудаков сварил десяток совсем даже несамоходных барж, которые путешествовали из Царицына в Баку и обратно с помощью буксиров Саши Ионова. За лето бочками было перевезено почти что двадцать тысяч тонн бензина, и бензохранилища встали по всему Поволжью. Но кроме бензина моторам еще и масло требовалось — и именно тут была достигнута "главная экономия": наконец-то появились масляные фильтры. Вроде бы пустяк, но двух бутылей масла хватало не уже на день, а на месяц, каковое пока обходилось по полтора рубля за бутылку. В значительной степени благодаря таким мелочам программа доставки продуктов голодающим и заработала.

Правда, в основном программа работала в части именно продаж зерна "за скотину" и, конечно же, найма работниц на птицефермы. В "колхозы" народ записываться не хотел почти нигде. Некоторых успехов удалось достичь в "родном" Царицынском уезде, где крестьянин имел возможность ознакомиться с "показательными" хозяйствами, но уже в Камышинском наибольшего успеха удалось достичь лишь в деревне с забавным названием "Лапоть" — там из трёхсот дворов контракты подписали с полсотни, а по всему уезду "колхозников" набралось пара сотен. В целом же по губернии набралось чуть больше полутора тысяч дворов, причем большей частью "дворы" были вообще безземельными…

Я рассчитывал на большее. Потому что из безземельных пятьсот "дворов" были попросту отправлены на Амур (согласно контракта), а я планировал до Нового года отправит туда и на Сахалин минимум две тысячи семей. Мне только у Владивостока нужно было поставить пять сел для прокорма рабочих — а на Сахалин требовалось раза в три больше.

Посмотрим что будет в январе-феврале. Я же на самом деле никого насильно не помирать не заставляю. Свободный выбор свободных людей… да поможет им бог. Я — не Он.

Глава 16

Когда мистер Захария Вайнрайт выбирал себе жену, он и представить себе не мог, что правильный выбор сам по себе — это прямой путь к финансовому успеху. И хорошо, что не мог, а потому женился он по любви, на Анне, с которой счастливо прожил более пятнадцати лет.

Впрочем, еще недавно финансовый успех в дружную семью прийти явно не спешил, а единственным "преимуществом" масачусеттского фермера перед соседями было некоторое знание иностранного языка. Жена-то с детьми часто говорила на родном — вот дети и сообразили, что о своих "тайнах" при отце можно говорить не боясь, что он поймет о чём речь. Зак же дураком не был и довольно быстро научился если и не говорить самому, то хоть понимать детей. Разве что денег в семью это не приносило…

Не приносило до прошлой осени, пока не приехал этот странный джентльмен аж из Филадельфии. Поначалу фермер хотел его просто выгнать, сразу после того, как визитёр назвал свою компанию: коммивояжеров Зак просто ненавидел. Но оказалось, что джентльмен совсем не хочет что-то продать, а, наоборот, желает купить. И ведь не корову, не яйца или молоко — услугу! Два месяца рассказывать каким-то русским про то, что и как он делает у себя на ферме. Более того, эти русские вообще должны за него всю работу делать, а ему нужно будет лишь смотреть, чтобы они делали всё правильно — и за такое счастье джентльмен обещал по тридцать полновесных долларов в день, включая воскресенья и праздники!

Перекинувшись парой фраз на русском с Анной, специально для этого вызванной, джентльмен пояснил, что выбор в его, мистера Захарии Вайнрайта, пользу сделан лишь потому, что у него супруга знает русский язык. Понятно… а Анна точно теперь получит то самое пальто из беличьего меха, о котором мечтала уж лет десять как. Конечно, сто долларов — это большие деньги, но по такому случаю… и ещё новое платье, даже два платья!

Когда же джентльмен сообщил, что для выполнения всего задуманного Заку предстоит еще построить новый дом для учеников и "учебную" ферму, простой американский селянин даже огорчиться не успел, прикидывая, во что встанет такое строительство, так как тут же выяснилось, что строить ему придется тоже на счёт нанимателя — но и дом, и ферма останется ему навсегда.

Всё это Зак выслушивал практически молча, лишь жестами и мимикой выражая свое отношение к сказанному. Но когда гость добавил, что если качество обучения порадует нанимателя, то подобные "классы" будут повторяться три, а то и четыре раза в год, совершенно детская радость захлестнули немолодого уже фермера, и он, сам того не сознавая, ответил на почти чистом русском языке:

— Я есть согласный, давайте ваш контракт.

Дети, стоящие рядом и внимательно слушавшие переговоры, переглянулись — с удивлением, смущением и досадой.


К началу тысяча девятьсот первого года мне удалось собрать практически всю "старую" команду. За исключением Мухонина — его найти мне так и не удалось. В Ростове о таком никто не слышал, не отыскалось его следов и в Одессе, и в Николаеве. Не было такого человека. Впрочем, я и раньше начал подозревать, что Пётр Пантелеевич — персонаж "вымышленный". Нет, этот человек действительно существовал (где-то), знал кучу иностранных языков, и даже вполне возможно, что его и звали Петром Пантелеевичем. Но вот суперкарго Мухонина, с кучей друзей по всему свету, не было. Со мной как-то Леманн, в порыве искренности, поделился искренним удивлением от того странного факта, что "случайный собутыльник" в портовой пивнушке сделал его миллионером. Не иначе, был Петр Пантелеевич прямым потомком И. Хлестакова и предком О. Бендера — ловким мошенником, нашедшим у меня "тихое пристанище": ведь не просто так он предпочитал в России практически и не появляться.

А ведь хороший был мужик, ловкий. Вот какую афёру с американцами провернул! Если снова он мне не попадется, придется войну с японцами уже своими силами выигрывать.

Старший из братьев Рейнсдорфов, Владимир Андреевич, потихоньку организовал небольшой заводик, на котором он начал производство пушек к мониторам. Самими пушками он не заморачивался, взяв за образец легкую полевую пушку семьдесят седьмого года. Приделал к ней противооткатное устройство от новой пушки Путиловского завода (слегка его доработав) — и получил очень приличную восьмидесятисемимиллиметровую пушку (то есть трех с половиной дюймов калибром). Тяжёлую (и ствол покрепче сделал, да и откатная система добавилась), но для монитора и две тонны — немного. Даже четыре таких пушки, потому что Рудаков, увидев макет ее макет, "слегка" модернизировал башни монитора и теперь в каждую их влезало по две штуки. Легко влезало — после того как я "влез в конструирование" и предложил Рейнсдорфу поставить на ствол дульный тормоз. А "влезать" пришлось просто потому, что на испытательных стрельбах первое орудие уже вторым выстрелом просто разнесло откатник, вообще-то рассчитанный на короткоствольную трехдюймовку — а Владимир Андреевич пушку сделал "морскую", со стволом аж в четыре и три четверти метра. Он бы и длиннее сделал, но изготовленный Чаевым станок для нарезки ствола большего не позволял.

Завод был действительно небольшой, пушек он выпускал по пять, редко шесть в неделю — но и это было очень неплохо. Обуховский завод, например, пока делал меньше. Но у Рейнсдорфа было перед обуховцами огромное преимущество: стволы он изготавливал из готовых труб, которым у меня снова занялся Саша Белов. Ну и станочный парк… Владимир Андреевич, пользуясь "безлимитным финансированием", купил лучшие, по его мнению, бельгийские фрезерные и расточные станки, с которыми работа шла в несколько раз быстрее. А то, что на них теперь работали высококлассные профессионалы из Перми и Петербурга — так на моё счастье на это никто внимания не обращал. Кризис, рабочих выгоняли с заводов тысячами, и даже такие монстры как Мотовилихинский и Александровский заводы, увольнений не избежали. А с Путиловского уволили вообще почти каждого четвёртого. "Пушкарей", правда, не увольняли — начался выпуск "трехдюймовок" и им работы хватало, но Владимир Андреевич "прибрал" два десятка слесарей-"прибористов". Откатники — работа прецизионная…

Тем не менее Рейнсдорф своими изделиями был очень недоволен: по его словам ресурс у стволов был "совершенно негодным", нарезы стачивались после примерно двухсот выстрелов.

— Понимаете, Александр Владимирович, тут в стали дело. Я по сплавам не очень большой специалист, но трубы, что Белов делает, давление держат прекрасно, и из-за этого получается выделать ствол весьма тонкий и лёгкий. Если брать ту сталь, что на Путиловском на полевые пушки идет, то ствол будет как бы не впятеро тяжелее. Но вот твердости у беловской стали не хватает, при выстреле нарезы быстро стачиваются. Так что пушек наделать можно много, однако смысла нет: проще стволы сменные делать и менять на готовых орудиях. А стволов на заводе всяко более одного в сутки не выходит.

— Ну так попробуйте лейнеры ставить. Пусть Белов изготовит трубы из той стали, что на Путиловском для стволов используют.

— Лейнеры? на три с половиной дюйма? Там же точность нужна будет, если пропорционально считать, в полточки, а то и меньше…

— Думаете, точность станки не дадут?

— Станки-то дадут, а вот рабочие…

— Ну, попробовать-то можно. Хуже, как я понимаю, всяко не будет — не получится, так со сменными стволами обходиться будем. А рабочих — их всяко учить придется, нам рабочие умелые для всего нужны, не только для пушек.

— Допустим, рабочих мы и обучим. Но не будет закупать Армия со сменными стволами пушки, точно не будет!

— Ну а мы-то вроде для флота делаем? Посмотрим, а вы все же попробуйте пушку сделать с лейнером.

Пушки — это хорошо. Но меня больше беспокоило масло. Потому что хорошее масло — это хорошие деньги, причем американские. В России почему-то американские деньги котировались очень слабо, из валют народ знал в первую очередь французские франки, потом — немецкие марки, фунты английские и почему-то голландские гульдены. А с долларом народ (тот, что с деньгами) не дружил. Не то, чтобы отказывался, но большинство и курса толком не знали. А я — знал, тем более что он был довольно простой, примерно два рубля за доллар. Но знал не поэтому, а потому что для автомобилей, ручек и прочего всего Америка была самым большим и богатым рынком.

Именно на американском рынке продавалась большая часть автомобилей, и этим автомобилям масло-то и было нужно. Конечно, нефтяные масла там много кто делал, та же "Стандард Ойл". Но масло прямой перегонки (как я убедился на примере соседнего Нобелевского завода), хотя в принципе и годилось, но только уж на самом безрыбье.

Лебедева я уже тоже сманил, причем сразу после окончания им университета, и он очень серьезно занялся гидрокрекингом. А теперь заканчивал мощную установку для выработки именно машинного масла мощностью в двадцать тонн ежедневно — и масла дешевого. То есть делать она должна была больше, двадцать тонн ожидалось именно моторного масла. В принципе даже эта установка должна была с лихвой обеспечить потребности нынешнего американского рынка — вот только масло-то нужно было и довезти до него, и продать свежесозревшим автомобилистам. Потребность каждого была очень невелика, в мотор заливалось всего два литра примерно, ну и (при нынешних разъездах) хорошо если пару раз в год его менять придется. То есть нужна была "правильная" расфасовка.

Долго никто не раздумывал: жестяная литровая бутыль — самое лучшее (и самое дешевое) из того, что можно придумать. Но для изготовления таких бутылей нужна была "белая жесть" (в России не изготовлялась вообще) и олово (швы запаивать). Белую жесть у англичан купить было можно без проблем, а вот с оловом возникли трудности. И нужно-то его немного — но где взять? Разве что Индонезию идти воевать: насчет оловянных месторождений в России мне память ничего не подсказывала. Я вообще-то слышал о поселке с названием "Оловянное" где-то в Сибири, но Сибирь — большая. А народ о таком посёлке не слышал — может, его потом открыли?

Впрочем, один рудник в России был, вроде как в Иркутской губернии — но оттуда металл почти весь забирало военное ведомство. Так что пока и олово приходилось покупать, причем снова у жадных англичан — выходило даже дешевле, чем у добрых австровенгерских чехов — главных поставщиков этого металла в Россию. Потому что чехи, похоже, английское олово и перепродавали. Но дело того стоило: вроде и немного — тысяч сто долларов в год на продаже масла американцам в год. Но и сто тысяч на дороге не валяются. А ведь каждый год число машин там будет увеличиваться, так что рынок нужно захватывать так же плотно, как и автомобильный.

Я и старался. С Евгением Ивановичем после Нового года я провел две недели, пытаясь придумать как можно более "автоматическое" производство по сути дела простых консервных банок. Я там понадобился потому, что вживую видел производство этих банок (правда, семью годами позже), но как сделаны станки — не представлял даже примерно. Помнил только одну деталь: избыток олова со шва вроде как отсасывался через специальную дырочку в паяльнике. Но общими усилиями придумать машину удалось, и Евгений Иванович обещал к марту одну, а то и две машины уже сделать.

Но хотя масло моторное — тоже неплохо, все же сливочное или там подсолнечное мне нужно было гораздо больше. С подсолнухами я и в этот раз успел подсуетиться, и в этом году собирался засеять отдельное поле рядом с Калугой, на берегу Оки. Сорт мне "достался" приличный, в корзине вырастало больше чем по полтысячи семечек — и за полтора года семечек мне хватило на засев двенадцати гектаров в Ленкорани. То есть под Калугой поле будет уже гектаров шестьсот — а семечек у меня пока получалось собирать (в пересчете на гектары) тонны по две с половиной. Можно уже пробовать и масло повыжимать — хотя все равно еще семян жалко…

А насчет сливочного были планы другие — и в результате двадцать пятого января мы с Камиллой наконец отправились "в отпуск за океан". Правда, не одни — с нами в дальний путь отправилось еще три десятка молоденьких деревенских девиц. Разница была лишь в том, что мы плыли в каюте первого класса (три комнаты, ванная комната, приличный туалет), а крестьянки путешествовали во втором. Во втором, а не в третьем лишь потому, что назад бедолагам предстояло плыть буквально в хлеву, так что мы решили сначала девушек немного побаловать.

Собственно, само путешествие особо интересным не было. Поездом до Варшавы, оттуда — через Берлин и Париж — в Нант, а оттуда — всего неделя до Филадельфии. Правда, насчет этой недели нельзя сказать, что она была "совсем не интересная": все же февраль в Атлантике — сезон совершенно нескучный. И Камилла мне очень популярно объяснила, что морская болезнь при наличии определенной силы воли побеждается легко.

У меня все же опыт океанский путешествий был приличный, и я от болезни этой не страдал особо, хотя штормило весьма заметно. Камилла же предпочитала героически страдать в каюте и всякие там обеды и прочие массовые приемы пищи пропускала — легкие салатики ей в каюту и доставлялись, а иногда и поедались. Но жена сказала, что ей силу воли тратить жалко — а вот крестьянки, которым тоже полагалось четырехразовое питание (правда, в ресторане попроще), не пропустили ни одной кормежки. Как же — такие деньжищи плочены! И плевать, что не свои — раз уплочено, то надо съесть все до крошки! Вот о крестьянской силе воли мне жена и сообщила. Я поначалу не поверил, сам пошел проверять, и оказалось что да, съедают. И обратно съеденное Нептуну не возвращают ни за какие коврижки, несмотря на в общем-то бледноватый вид всей "девичьей команды" без исключений.

Больше всего меня удивило, сколько они умудряются съесть — поскольку большинство пассажиров второго класса были в отношении морской болезни солидарны с Камиллой, девицам официанты добавки не жалели и они успевали впихнуть в себя по паре порций как минимум. И я очень обеспокоился насчет того, а не будет ли девицам плохо от такого обжорства. Но крестьянки меня успокоили:

— Мотает тут сильно, это плохо. А от еды разве плохо бывает?

Шторм продолжался всю неделю, и качка подутихла лишь когда мы вошли в Делаварский залив. Поэтому девицы за последним обедом остались без добавки, но, по-моему, не особо расстроились — в них, похоже, уже больше не влезало.

В Филадельфию мы приплыли по двум причинам, и первая заключалась в том, что именно тут размещался главный американский офис "Действительно Полезных Товаров", так что было кому нас встретить и разместить. Вторая же была смешнее — французский пароход, подходящий по срокам, направлялся именно сюда — а на французском (в отличие от американского или британского) обслуга говорила на многих языках, Камилла же английского вообще не знала. Французского толком тоже, разве что её немецкий не вызывал непонимания.

Так что я весьма удивился, когда в ресторане (который мы посетили уже через два часа после прибытия — недельная "диета" жену не очень радовала) Камилла вполне разборчиво сообщила официанту, что леди желает откушать.

— Ну не рыдать же в подушку в каюте, когда делать нечего, вот я и решила заняться английским — сообщила она в ответ на мой весьма удивленный взгляд. — У них книжка была, французская, как в ресторанах с англичанами разговаривать. Так что тут я объяснить, что мне надо, уже могу. Но пока только в ресторанах.

В Филадельфии мы задержались всего лишь на полтора дня, после чего ночной поезд перенёс нас в Бостон, а после обеда все мы оказались на небольшой ферме в восьмидесяти милях от него, в графстве Вустер. Ферму еще три месяца назад отыскали по моему поручению сотрудники моей компании, причем основным критерием было знание хозяевами русского языка, так как именно здесь отечественным крестьянками предстояло обучиться уходу за американскими коровами. Я в свое время кое-что про коров успел выяснить, и именно масачусеттские голштинцы понравились мне больше всего. Янки селекционную работу вели уже почти полвека, и вели ее очень хорошо: тутошние коровки молока давали в год до пяти тысяч литров (в среднем — чуть больше четырех), почти на тысячу больше голландских предков, да и молоко было заметно жирнее, чем у европейских собратьев. Только и уход за коровами был совершенно другой.

Зак Вайнрайт, хозяин фермы, держал две дюжины коров голштинской породы, каждая из которых в день давала до пяти галлонов молока — почти по девятнадцать литров. Все молоко он сдавал на сырный завод, находящийся в городе Вустер, от фермы милях в шести, и получал за это примерно восемь-девять долларов в день. Выручка сильно зависела от жирности, а жирность — он рациона коров и ухода, так что, судя по финансовым показателям, уход за скотиной на ферме был великолепным — и, следовательно, поучиться у Зака стоило. Жена же у него, Анна, была из русской семьи, да и дети, как выяснилось, тоже русский немного знали, так что учиться русским девкам было несложно.

А чтобы процесс еще более упростить, для этих "девок" был выстроен отдельный дом и "опытная ферма" — американцы коров, конечно же, пасли, но из-за малости пастбищ у Зака большую часть времени коровы все же проводили в стойлах, а сено и силос для них закупались на стороне (в результате чистая прибыль Зака составляла долларов четыреста в год). Пока стойла этой фермы стояли пустыми, но лишь пока — без толпы помощниц Захария просто не смог бы ухаживать за дополнительной скотиной.

Должен честно признаться: коров я видел, и точно знаю, что "голштинцы" — это белые с чёрными пятнами. Все прочие "технические" детали коров мне были известны лишь из финансовых отчетов: сколько молока дали "в среднем по району", сколько получено сыра и масла… Так что к фермеру я приехал совсем не с целью "обсудить коровок". Хотя немного и с этой целью тоже — но больше показать Камилле "американскую жизнь": когда смотришь со стороны, это очень интересно. Я же быстренько обсудил с хозяином вопросы "приобретения учебного скота для опытной фермы" (коровы должны были потом отправиться в далекую Россию), затем мы съездили в Вустер, где для этих целей был открыт специальный счет в банке. Ну и пару дней просто побездельничали на природе.

Не знаю как Захария, а Анна — жена хозяина — за девиц взялась очень плотно. Уже на второй день началось обучение дойке, повергнувшее обучаемых в состояние трепетного, почти религиозного восторга: ведь дома коровка, дающая пять литров молока в сутки, шла за рекордистку, а тут даже утренняя дойка давала больше — при том, что доили коров четырежды в день. Кроме восторга был и определенный страх, ведь за час девицам нужно было подоить десять коров — ну да ничего, научатся. Трудно, тяжело — зато потом, после дойки, можно целых четыре часа отдыхать, таская корм, воду и навоз…

Двадцать третьего февраля (по "новому стилю"), мы были уже в Вашингтоне. Отдыхать на природе — хорошо, но дела есть дела. И "делом дня" была встреча с будущим американским вице-президентом Рузвельтом. Встреча, впрочем, была "полуофициальной" — все же до вступления в должность Рузвельту оставалось еще около двух недель. Так что мы пообщались в довольно тесной компании в ресторане какого-то местного отеля (очень, кстати, небольшого), и немного поговорили о перспективах развития "автомобильной промышленности" в Америке. Совершенно неофициально пообщались.

Честно говоря, сама эта встреча была организована новой американской администрацией вовсе не для меня, Мак-Кинли перед вступлением в должность встречался с крупным бизнесом, а Рузвельт — с, скажем, чуть менее крупным. Ну мои сотрудники тут лишь "уговорили устроителей добавить имя в список приглашённых" — что было все же весьма непросто, так как на встрече я был единственным иностранцем. Но "иностранцем, у которого в кармане пятьдесят миллионов долларов" (тут ребята слегка преувеличили, но лишь для пользы дела), так что определённый интерес у Рузвельта я вызвал.

Результатом переговоров стало обещание будущего президента освободить от налогов на пять лет будущие мои автозаводы в Америке, и хотелось надеяться, что про обещания он не забудет через две недели — или через полгода. Про политику я на всякий случай разговоров не заводил — а то можно в такие дебри залезть! За то очень мило поговорили о Кубе, и о роли самого Теодора в ее "освобождении". Хороший получился разговор, приятный — в "той жизни", собирая компромат, кубинскую часть биографии будущего президента изучил довольно подробно и знал, как польстить собеседнику, так что разговор можно было считать "удавшимся". Если только не обращать внимания на довольно натянутые физиономии бывших на встрече нескольких уже совсем американских бизнесменов. Впрочем, были и физиономии довольные: автомобили, хотя их пока и было не очень много, уже оживили рынок нефтепродуктов, а почти неиспользуемый ранее бензин стал давать теперь заметную прибыль.

После встречи мне пришлось еще на пару часов задержаться, но уже на совершенно деловые переговоры. Говорил я (в отдельном номере того же отеля) с представителем "Стандард Ойл", и предметом переговоров были как раз бензин и масла для автомобилей — об этой встрече тоже обусловились заранее. От янки на встрече присутствовал некий Генри Роджерс, и, хотя переговоры были весьма сложными, договориться все же удалось. Из техасской нефти получалось много весьма приличного бензина — который большей частью пока просто сжигался, и я обязался передать американцам отработанную технологию определения октанового числа, чтобы у них получалось продавать именно в соответствии с маркой: в зависимости от завода октановое число бензина у них гуляло от полусотни до семидесяти (причем чаще — ближе к нижней границе) и американский народ (запоров несколько десятков моторов) их бензину доверял слабо. А заодно — продал и лицензию на тетраэтилсвинец (точнее, на этиловую жидкость): Камилла придумала технологию ее изготовления, и всё было тут же запатентовано. Недорого продал, за два цента за баррель (тридцать восемь галлонов) готового продукта, но если копейка бережет рубль, то два цента сберегают уже сотни тысяч долларов. Не сразу, но я и не спешу…

За это на десять лет я получал исключительное право продавать свое моторное масло на их фирменных заправках — потому что свои "бензиновые магазины" я тоже продал американцам.

Вообще-то "масляный гидрокрекинг" Лебедев наладил не в Царицыне, а в Вятке, точнее в селе Усть-Чепец в двадцати верстах от города, подальше от импортных глаз. Хорошо заводик спрятал, так что версия получения моей "полусинтетики" строго из "исключительных вятских торфов" у американцев прокатила. Ну а то, что "Мустанг" с моим маслом успеет сжечь до поломки четыре тысячи галлонов бензина, а с обычным — меньше полутора, стало в переговорах вполне убедительным аргументом. Тем более, что я всерьёз рассчитывал за десять лет поставки на американский рынок минимум раз в десять и увеличить.

Пришлось, кстати, американцам пообещать и поставку совсем другого "товара". Я-то хотел нефтяникам лицензию на производство продать, но они предпочти "точную механику" получать в готовом виде. Все же нефтяники они, а не машиностроители — а речь шла о заправочных колонках. Механизм не очень сложный, хотя в какой-то степени и прецизионный: ручная помпа и счётчик расхода, показывающий и объём отпущенного, и цену. Правда, пока у меня таких колонок было сделано всего штук десять, практически "на коленке" — а Роджерс возжелал только в текущем году получить их минимум тысячу штук (а лучше — две с половиной).

После успешных переговоров мы еще денек проболтались в Вашингтоне, а затем отправились поездом на юг, в Тампу, где нас поджидал небольшой, и даже не очень новый, но уже свой пароходик "Byzantine". Столь экзотическое имя было выбрано потому, что на пароходике теперь совершенно законным образом был размешен византийский орёл, правда с подрезанным хвостом. Трехметровый "золотой" орел однозначно воспринимался всеми как русский (а русский как раз дозволялось "демонстрировать" лишь членам царской семьи), но на всех мне было плевать. Суденышко было неспешным, так что до цели путешествия мы добирались еще два дня, благо погода в Мексиканском заливе была совсем не штормовая. И первого марта "Византия" пришвартовалась, наконец, в Гаване.

Глава 17

Сеньор Диего Иньигес еще раз выслушал предложение. Щедрое предложение, что и говорить. Однако в предложении явно имелся какой-то подвох, и осознание данного факта мешало сеньору Иньигес сразу согласиться. Но сумма… может и не подвох вовсе, а просто жуткий португальский акцент собеседника мешает принять предложенное всей душой? Очень может быть, но тем не менее он все же спросил:

— И зачем вам это? Вы же не американец.

— Честно говоря, я люблю американцев не меньше чем вы, а может быть и больше. И лично мне будет очень приятно, когда гринго узнают, что больше тут они не одиноки — увидев в заливе Коров трубы наших… крейсеров. А как вы и сами знаете, поблизости просто нет других подходящих мест, ведь большому крейсеру нужны глубины на рейде не меньше футов тридцати. Так что это — одна из самых главных причин моего предложения.

— Но они могут с сами туда прийти на броненосцах…

— В бухту частного яхт-клуба? Я их не буду приглашать. А корабли моего… приятеля и потребуются, чтобы всякая шваль не заваливалась ко мне без приглашения.

— А есть ещё причины? Мне идея о военно-морском… о яхт-клубе понятна, но ведь вы говорите, что покупаете ее сами, на свои деньги, и ваш… приятель ее вам оплачивать не собирается.

— Конечно есть. Именно поэтому я и хочу, чтобы вы поучаствовали в моем деле. У нас в стране, как я говорил, продуктов не хватает. Сахара — много, сами делаем, из свёклы — а вот бананы совсем не растут. Поэтому мне нужны как раз не сахарные плантации, а банановые. Здесь бананы дешёвые, а там будут гораздо дороже…

— Они же испортятся по дороге!

— Сеньор Диего, вот тут-то вы мне и нужны, вся ваша семья и все ваши друзья. Бананы нужно чистить и сушить. Получается, конечно, не так вкусно как свежие, но хранятся долго. Но чтобы их чистить и сушить, нужно много крестьян…

— Тут крестьян много…

— … и нужно, чтобы ими кто-то управлял, причем этот кто-то должен уметь управлять именно местными крестьянами. Ну а кроме бананов мне нужно кофе, еще может быть попробую гевею начать выращивать…

— Вот теперь я понял — улыбнулся, наконец, Диего Иньигеса. — И теперь я смогу все правильно объяснить. Я согласен, и, думаю, всех остальных тоже легко уговорю. Когда нужно подписывать бумаги?


Местные власти приняли нас как родных. Ну еще бы, ведь две "лишних" строчки в "Вашингтон Пост" в заметке о встрече Рузвельта с промышленниками и небольшая фотография, где улыбающийся я пожимаю вице-президенту руку, обошлись мне в пять сотен долларов. Слова "а так же известный русский автомобильный магнат Волков, с которым мистер Рузвельт имел долгую дружескую беседу о развитии автопромышленности в США" на континенте были, естественно, расценены как реклама. Но эта же газета, продемонстрированная на Кубе, дала мне плюс пятьсот очков к уважению: пока тут была именно американская оккупационная администрация. А Рузвельт лично на Кубе воевал и многие чины в администрации были с ним хорошо знакомы.

Правда сами кубинцы "освободителям от Испанской тирании" были не очень рады. Когда американцев через два года начнут просто убивать на улицах, вопрос о присоединении острова к США закроется полностью — а пока хозяин снятой для отдыха виллы под Гаваной, узнав, что мы не американцы, с ходу предложил снизить месячную аренду на четверть. Со ста долларов до семидесяти пяти.

Камилла была просто в восторге от океана. Почти целыми днями она торчала на берегу крошечного залива, то купаясь, то наслаждаясь свежеприготовленными (и свежепойманными) рыбами, кальмарами, прочей морской и сухопутной вкуснятиной, запивая все соком сахарного тростника. Местные идальго тоже от Камиллы были в восторге — хотя, вероятно, в основном от её "революционного" купальника. Очень, на мой взгляд, консервативного и даже не раздельного.

Я тоже почти все время расслаблялся на пляже, лишь время от времени наведываясь в Гавану — что было очень просто, так как пароходик привез и с полдюжины "Мустангов". Поначалу без особого успеха наведываясь, но вот двенадцатого мне повезло: американцы на Кубе работали "по уставу" и запрошенную мною информацию нашли. Не всю, но главное я узнал. Поэтому в тот же вечер "Византия", несмотря на протесты моей жены, отправилась дальше — и утром четырнадцатого вошла на рейд крошечного городишки с очень "говорящим" названием Хибара. Конечно, в городе были и вполне достойные здания (целых два, если считать церковь), но в основном название облику соответствовало.

Повезло, что в Хибаре был довольно развитый порт — отсюда в Америку отправлялся чуть ли не весь сахар, выращиваемый в провинции — и выгрузка на причал очередного "Мустанга" заняла всего час с небольшим. А еще через два часа мы приехали в столицу провинции — город Ольгин.

Ольгин (на самом деле 'Ольгъуин, с ударением на последний слог, но Камиллу было не переубедить) был действительно городом — с красивыми каменными домами, церквями, мощеными улицами. И, как положено было в испанских колониях, население было очень занято — сиестой. Вообще-то сиеста, насколько я знал, длилась с полудня до четырех вечера, но в Ольгине часов не наблюдали — не было тут городских часов — и народ сиестировал чуть ли не внепрерывную. Но с другой стороны — а чем ещё заниматься этим идальгам в городе, где не было ни одной фабрики? Профессия землевладельца не предполагает активной на этой земле физической работы — на это крестьяне есть — а других повседневных занятий, кроме пития рома и курения сигар, в городе не было.

Население Ольгина было само по себе интересным. В городе жили почти все землевладельцы провинции и их слуги, ну и по окраинам города было несколько (причём очень немного) бедняцких лачуг. Землевладельцы же жили тут вовсе не из-за тяги общения с себе подобными: жить в поместьях стало очень небезопасно. Конечно, у каждого была персональная банда (то есть "личная охрана"), но после войны и персональные бандитос полной защиты не гарантировали.

А еще одной причиной "кучкования" местного землевладельческого элемента была возможность "поговорить о политике" — один из наиболее универсальных способов развеять скуку. Правда, кубинцы в этих разговорах очень сильно отличались, скажем, от "кухонной интеллигенции" моего прошедшего будущего, поскольку все эти (ну, почти все) идальго "политику" делали своими руками — причем сжимающими всякие огнестрельные и колюще-рубящие изделия. Во время войны за независимость большинство из них возглавляли собственные отряды "борцунов", лично объясняя испанцам, насколько те неправы. И ненависть к испанцам сплачивала этот народ.

Но теперь война закончилась, и появилась ещё одна, может быть, даже более веская причина для единения: ненависть уже к американцам. Которые "помогли" эту независимость от Испании приобрести, в результате чего теперь Кубой правила оккупационная администрация Соединенных Штатов. Вообще-то кубинцам было бы, может быть, и плевать на формат администрации, но вот её действия…

Старший брат лучшей подруги матери в молодости несколько лет провел на Кубе, и рассказывал очень интересные вещи. Например, что на Кубе вообще нет расизма. Хотя чёрных там живет больше восьмидесяти процентов, правят страной белые — и из-за этого "снаружи" кажется, что именно белые на острове и являются большинством. Нет смешанных браков — вообще нет. Белые, мулаты и черные там живут вместе — и в то же время совершенно отдельно: все инженеры, врачи, старшие офицеры в армии начальники — только белые. Мулаты — на средних и низших начальственных должностях, в армии — младший комсостав, то есть сержанты всякие, старшины, а в той же медицине — медсестры и фельдшера. Ну а черные — рабочие, солдаты в армии… И никто, вообще никто не хочет "занять чужую должность". Такое положение дел вбито в подсознание с детства, и всем, сколь ни странно, нравится.

Но это он рассказывал про Кубу социалистическую, а тут до социализма было ой как далеко! Именно такое "разделение обязанностей" я на Кубе и увидел: белые — знать, мулаты — их слуги, а чёрные — крестьяне. И даже про войну с испанцами они говорили, что "погибло полторы тысячи человек, пять тысяч слуг и почти двести тысяч крестьян". Население же "Острова Свободы" сейчас составляло "полтораста тысяч человек и миллион триста тысяч крестьян".

Против испанцев были настроены именно белые, и настроены очень решительно — из-за цен на сахар и табак. Куба была страной, производившей именно эти два продукта, и всего лет двадцать назад полностью снабжавшей США сахаром. Но Испании не хватало денег (как, впрочем, и всем) — и метрополия тупо повысила вывозные пошлины на сахар. Сахар подешевел (на острове), а у покупателей подорожал, и в Америку хлынул уже более дешёвый свекловичный сахар из Германии. Кубинским сахарозаводчикам стало грустно, и началась эта война…

Но после "победы" — силами американской армии — тростниковые плантации американцы начали массово скупать, причём используя весьма грязные приемы. Кроме разве что десятка крупнейших магнатов, кубинские сахаропромышленники стали разоряться — и, понятное дело, "помощников в победе" очень народ невзлюбил. Еще бы взлюбить: число инхенио — так назывались комплексы из плантаций и сахарных заводов — за время оккупации сократилось втрое, с четырехсот пятидесяти до ста шестидесяти. Пока ещё до нападений на американцев дело не дошло, но народ к этому уже начал готовиться.

Меня, впрочем, это не интересовало. Сахар пусть другие делают: даже если отечественного не хватит, немецкий дешевле, да и возить его ближе. Однако кроме сахара на Кубе было ещё довольно много вкусных вещей, и, чтобы их заполучить, мне пришлось поработать языком. А Камилле — головой и руками.

Первым делом я разыскал некоего Диего Иньигеса — именно на него указали американцы в ответ на мою просьбу. Диего был владельцем довольно большого участка побережью я Заливе Коров, а я как раз хотел его приобрести. Ведь климат на Кубе хороший, в море можно купаться даже зимой — неплохое место для отдыха получается. А заодно можно и банановую плантацию устроить, ведь не хлебом одним жив человек…

Американцев Диего не любил не только по "производственным", но и по семейным обстоятельствам: он был искренне убеждён, что янки специально убили его дядю — известного генерала, который, собственно и обеспечил высадку американцев на Кубе во время войны. Вот только обеспечил он это, как считал племянник, по наивности: когда испанцы убрались с острова, дядю оккупанты просто не пустили в город Сантьяго-де Куба, решив, что им в городе кубинская армия ни к чему. Когда же дядя отправился в США договариваться насчет той независимости, за которую все и воевали, он почему-то быстро помер — от простуды. Утром простудился, а к обеду его не стало…

Будучи прямым потомком легендарного короля басков Иньиго Аристы, Диего мечтал о страшной мести за оскорбление. Но, не будучи идиотом, понимал, что янки его в случае чего просто уничтожат и не заметят даже, что он мстил. Семья его по кубинским меркам была весьма зажиточна, но всех капиталов хватило бы на вооружение максимум роты "мстителей". В сорока милях от его поместий, в Гуантанамо, у американцев квартировали три полка…

Когда я пришел к нему с предложением о продаже земли, он лишь усмехнулся:

— Зачем мне это? Чтобы получить возможность вооружить не роту, а полк? И, осознавая эту возможность, плакать о том, что нужно три дивизии?

— Зачем вооружать? Я вообще противник всяких войн. Американцы все равно скоро поймут, что прямая оккупация невыгодна — с финансовой точки зрения. Они предпочтут, предоставив формальную независимость, посадить президентом полностью зависимого от них человека — но им важно изображать демократию, и лет через пять на острове будут по настоящему свободные выборы. А выиграет их тот, кто сможет не только потратить на них больше денег, но и показать, что может руководить страной. Успешно руководить. Строить эффективную экономику, заводить хороших друзей…

— Мы уже строили эффективную экономику. Спрос на сахар упал, земли истощены — и сейчас Ольгин отправляет сахара вдвое меньше, чем пять лет назад. Половина инхенио вообще брошена, о какой экономике вы говорите? И, раз уж об этом заговорили, зачем вам эта земля? Там же большей частью горы. Я бы понял, если бы вы захотели купить у меня плантации, пусть и бесплодные. А берег залива… Если американцы подумают, что я продал вам его специально, то они меня убьют, как и дядю. Гринго на такое способны — они бы поняли лишь продажу плантаций. Были бы недовольны, но и только.

Горы на Кубе, как я успел заметить, были первозданно-дикими, жизнь вертелась в основном вокруг тростниковых и табачных плантаций.

— Землю можно и восстановить. Вдобавок, Куба богата не только сахаром и табаком, и сейчас самое время обратить внимание на другие богатства.

— У вас есть что предложить?

С реактивами на Кубе было неважно, а в Ольгине даже кислоты крепче уксуса не знали. Но "у нас с собою было": две бутыли с серной кислотой на случай проблем с аккумуляторами. Да и генераторы в "Мустангах" имелись, так что для демонстрации "безграничных возможностей химии" у жены было все необходимое. Вначале она в стеклянной банке "добыла" щелочь из соли и электричества, затем показала нескольким промышленникам, как из багассы — отжимка сахарного тростника — получить целлюлозу. Прикинув, что из тонны этой багассы целлюлозы можно сделать побольше трехсот килограмм, кубинцы задумались, но это было всего лишь начало.

Камилла показала, как из лигнина делать активированный уголь, ну а я рассказал, зачем он нужен. После же того, как мы поделились "технологиями" изготовления спирта из этой самой целлюлозы, интерес публики к наличным деньгам достиг максимума. Ведь из багассы, которая оставалась после того, как половина сжигалась на сахарных заводах, только в провинции можно было получить тысяч пятьдесят тонн спирта в год. А тонна спирта — это очень много долларов, даже по самым низким расценками. Больше двух сотен!

Драгоценный мираж Кисы Воробьянинова показался бы в патио Диего Иньигеса, где мы обсуждали перспективы с приглашенными Диего "солидными людьми", наивными мечтами голодранца. Десятки миллионов долларов валялись кучами около сахароварен, и никто не сообразил за ними нагнуться. Нужно было просто поднять то, что валялось — но на это требовались дензнаки оккупационного режима. Требовалось и ещё кое-что, за деньги практически тут недоступное, но обеспечение этими ресурсами я взял на себя — как и обеспечение акционеров столь нужными денежными знаками. В обмен на никому не нужные горы…

За мной была электростанция, сотня грузовичков ну и еще кое-что по мелочи. За идальгами — гидролизные заводы, инфраструктура и рабочие. За Камиллой — технологии и технологи. И "Sociedad de La Holguín para el procesamiento del bagazo" (Ольгинское общество по переработке багассо) с капиталом в миллион долларов (из которых четыреста тысяч моих, вносимых "натурой" и "ноу-хау") начало работать.

Спирт — это хорошо. Рядом Америка, которая этот спирт выпьет и ещё попросит, так что тут перспективы бизнеса были всем понятны. Но были и другие источники приличного дохода. Например, бананы.

На Кубе бананов выращивалось довольно много. Увы — совсем не тех, к которым я привык в той, самой первой ещё реальности. Здешние бананы по вкусу и по прочности больше напоминали сырую картошку с сахаром, и потреблялись в жареном, печёном или варёном виде. В сушёном — был проведен такой эксперимент — они напоминали именно высохшую мерзлую картошку.

В принципе, и такую есть можно — если сварить, то не отравишься. Однако в этом случае получится именно "продовольственный запас на очень черный день", причем запас довольно скоропортящийся: сахару в них маловато было для "консервации". А высохшие сладкие бананы сами собой консервировались как финики или инжир: в России я такие хотя и не видел, но встречалась реклама, где продукт именовался не иначе как "банановые фиги". Дорогой продукт, потому что пока его никто массово не делал.

Все же большинство кубинских плантаторов "образование" имели в пределах своих сахарных плантаций и вопросы именно "плантаторского" хозяйства были им гораздо более привычны и понятны. Интерес к бананосушильной сфере был даже выше, чем к спиртогонной: довольно немногие понимали, почему спирт выгоднее делать из багассы, а не сразу из тростникового сока. Некоторым (у кого владения были в горах) мне пришлось объяснять выгоды такого производства почти две недели — хорошо ещё, что в объяснениях мне существенно помог Диего. С бананами было проще, но тут проблема была именно в том, что мне был нужен другой сорт. Его тоже выращивали, но очень мало — и для реализации моей затеи требовалось заложить новые плантации. Которые начнут давать продукцию месяцев через четырнадцать, а то и через полтора года.

На "банановый эксперимент" удалось уговорить двух довольно крупных плантаторов и пяток мелких, вместе они пообещали заложить около полутора тысяч гектаров плантаций. По прикидкам, это могло обеспечить урожай по полторы-две тонны сушеных бананов с гектара, всё же почва была истощена тростником не хуже, чем поля в России. Но пока это была лишь "проба пера", а в дальнейшем я надеялся на рост "банановой нивы": продукт питательный и крайне недорогой.

Последней из моих "кубинских компаний" стала "Рыболовецкая компания Хибары", в которой я получил "равную долю" в двадцать процентов. Рыбу в Хибаре (да и вообще на Кубе) и без меня ловили, но только для "внутреннего потребления". В планах же новой компании было строительство консервного завода и даже небольшой собственной верфи. Рыбы потребуется много, гораздо больше, чем нужно для консервов. Земля в провинции действительно была очень истощена, даже тростниковые плантации себя почти уже не окупали. Я же рассказал, что японцы свои поля вообще селёдкой удобряют — так что все рыбные отходы, включая рыбную мелочь, будут не отходами, а ценным удобрением. Конечно, чтобы рыбы было много, её нужно ловить не только у берега — но если на обычный рыбачий баркас поставить нормальный мотор…

Все мои предложения были, в общем-то, понятны — вот только для реализации предложенного требовалось довольно много денег. У моих собеседников их не было — но были у меня. И я предложил им простой обмен: никому не нужные горы за очень нужные сейчас доллары.

— Сеньор Волков, у меня всё же остался вопрос: а зачем вам нужны эти горы?

Даже среди богатых плантаторов встречаются на редкость тупые персонажи. К счастью, отвечать на этот вопрос мне не пришлось: сеньор Иньигес эти занялся сам.

В результате всех переговоров удалось купить очень лакомый кусочек размером в четыре тысячи кабальерий — чуть больше пятидесяти тысяч гектаров. Правда земля была ну совсем под тростник или табак негодная — именно что сплошные горы какие-то…

В Ольгине собрались почти все землевладельцы провинции, и мой участок ранее принадлежал двум десяткам семейств. Теперь эти семейства обогатились на шестьсот с лишним тысяч долларов, а в мою собственность перешел вдобавок ещё и залив Коров, так как в составе "участка" оказался и закрывающий залив остров. Который, вообще-то, был "муниципальной собственностью", но алькальдам тоже хочется кушать не один лишь маис. Сам остров мне вообще был не нужен, но им я подкрепил "легенду" о том, что я покупаю место под русскую военно-морскую базу, чтобы американцам жизнь раем не казалась — причем легенду эту сами же кубинцы для себя и придумали.

Идальги американцев не любили очень. И были бы рады, если бы кто-то пришел и гринго нагадил. И сами бы нагадили — но они прекрасно понимали, что эти гринго гораздо сильнее, и весьма злопамятны — а потому никто не желал быть обвиненным в "антиамериканской деятельности", поскольку чаще всего именно под такие "обвинения" американцы земли у них и отжимали.

Тупик — быть обвиненным в помощи тем, кто против американцев, они не хотят, а сделать чего-то американцам в пику — очень даже непротив. Но — не хотят быть обвиненными.

И тут появляется некто на собственном судне с гербом — и с желанием приобрести кусочек берега под порт. Под яхт-клуб, конечно, ведь испанское слово crusero означает, конечно же, всего лишь "комфортабельная быстроходная яхта для морских круизов", а вовсе не "большой военный корабль с пушками". Никто иначе и думать не мог — ведь человек, рьяно отрицающий свое родство с русским царём, цели имел сугубо мирные, например — сушеные бананы. Что для кубинца было столь же естественно и понятно, как для русского — сушеный березовый сок с мякотью. Да и прочие его идеи столь же безобидны — так почему бы не облапошить наивного иностранца? Местные-то знали, что тут гевея не растет…

Я тоже знал. А еще я знал, что где-то тут в двадцатых годах найдут самые богатые залежи никелевой руды. А пока их не нашли за акр я платил чуть больше четырёх долларов, что чуть ли не в пятеро превышало "предложения" янки, причем предложения за сельхозугодья, а не за горы.

Сделка была зарегистрирована как в местной, кубинской, администрации, так и в американской. Ну сделка и сделка, русский (читай — дикий) князь какой-то себе привычные горные дебри приобрел — с ними, русскими, такое случается. На самом деле и сделок было два десятка — что заставило нас с Камиллой "отдыхать" в Ольгине еще почти месяц.

А Камилла, несмотря на то, что практически каждый день половину времени проводила на пляже (куда "Мустанг" ее довозил меньше чем за час), умудрилась придумать и даже воплотить в реальную установку технологию получения ацетилцеллюлозы из остатков сахарного тростника. Справедливости ради уточним, эта "установка" состояла из нескольких глиняных горшков и производительность ее не превышала полуфунта продукта в сутки — но лиха беда начало. Ведь сейчас ацетилцеллюлозу делали из ваты и была она в результате несколько раз дороже натурального шелка — а тут практически даровые отходы. Ладно, это пусть останется заделом на будущее — как, впрочем, и никелевые рудники. Пока янки правят на острове, высовываться рано — отберут. Пока что хватит нам спирта и активированного угля…

Наняв в Ольгине архитектора, который будет строить "причал для яхт" — очень больших яхт, не для голодранцев каких — в заливе Коров, мы отправились, наконец, домой. Куда и прибыли в середине апреля — правда, все равно пришлось сначала заезжать в столь "любимую" кубинцами Америку. Где, буквально за день до отплытия, удалось провернуть очень интересную сделку.

Мне удалось (хотя и довольно дорого, за двадцать восемь тысяч долларов) выкупить в Чикаго не очень большой по размеру и объему продаж заводик, вместе с патентом на производимую продукцию. Назывался заводик "Компанией автоматических телефонных коммутаторов Строуджера" и продукции продавал тысяч на десять в год: "телефонные барышни" и при американских зарплатах обходились дешевле шаговой станции. Но это — пока, а что будет дальше, я уже знал — и денег (тем более столь скромную сумму) на покупку не пожалел.

А пока снова пришлось заниматься делами. Причем дел было много.

Глава 18

Когда осенью Никита Суров сложил то, что называлось "урожаем", в клеть, у него остался лишь один непонятный вопрос: все ли дети помрут за зиму или кто-то всё же доживет до весны. Потому что было понятно: "в кусочки" придется идти еще до Рождества, но куда? Подобный "урожай" был по всему уезду — а мужики говорили, что и по всей губернии.

Когда же проезжий офеня рассказал, что какой-то барин набирает народ с полным прокормом (причем всей семьи), долго Никита не думал — и ему повезло оказаться в числе "выбранных в работу". Не только ему: брату тоже повезло, хотя тому работы и не досталось. Но офеня сразу и прокорм на дорогу выдал, так что, стараясь не думать о худшем варианте, Никита зерно оставил брату, а сам, погрузив семейство на телегу, отправился в указанное место. С бумагой: по деревням уже полицейская стража и казаки народ "в кусочки" не выпускали. Но по бумаге не только пускали, но и дорогу указывали.

Правда, что в бумаге написано, Никита не знал — по неграмотности. Но и интересно не было, важнее было то, что по ней на тракте даже кормили. И лошадку, и седоков.

А вот когда он до места добрался, то лишь посмеялся над непутёвым барином: не получить тому доходу. И порадовался: непутёвый барин не обманул, прокорм был запасен, и печь было чем топить. Правда за водой приходилось ездить далеко, вёрст за пять — ну да много ли воды нужно на пять человек да на скотинку мелкую?

Однако работу проверяли: почитай, каждую неделю приезжал чиновник специальный и смотрел, что сделано. А ещё смотрел, чтобы все мытые ходили. Зачем барин велел мыться каждый божий день, Никите понятно не было — но раз за это кормят, то и вымыться лишний раз не трудно. И делать это приходилось на самом деле каждый день: проверяльщик приезжал когда угодно — мог и через неделю снова проверить, мог и через пару недель. А мог и назавтра — так что пропускать мытье было нельзя. За нарушения земелька залогом была….

И работы хватало всем. В марте уже понял Никита, зачем вся работа делалась — но тем более счел барина непутёвым. И мнение свое изменил лишь с неделю как — зато теперь только поражался тому, сколь хитро этот неведомый барин все задумал. И молил Господа, чтобы у барина все получилось, потому как более страшной картины Никита в жизни не видел…


Самой большой удачей наступившего тысяча девятьсот первого года был переход ко мне на работу штабс-ротмистра Линорова. В прошлый раз его я нашел случайно — по заметке в одной из либеральных газет, красочно описывавшей "зверства жандармов, избивших до полусмерти неповинного человека". И негодующей в связи с тем, что жандарм-истязатель, хотя от службы и был отставлен, в тюрьму не отправился. Пригласив Линорова к себе и увидев весьма спокойного и уравновешенного человека, я поинтересовался, насколько в газете наврали…

— Да не очень наврали, — пояснил Евгений Алексеевич. — Вот только случись все снова — так же поступил бы. Не жалею о содеянном ни капли, и сожалеть не буду.

— И чем же заслужил данный господин такое отношение, позвольте полюбопытствовать?

— Он рабочих подбивал царский эшелон не пропускать…

— Мне кажется, что царский поезд и без рабочих пропустили бы.

— Не поезд милостивый государь. Эшелон. Что Государь из своих средств хлебом наполнил для крестьян голодающих. А этот мерзавец мне на допросе заявил, ухмыляясь, что видит целью своей уничтожение монархии. И если-де крестьяне дохнуть с голоду начнут, то против Государя пойдут. А, получив из рук его проком, наоборот защищать его будут в ущерб себе. Так и сказал — дохнуть, не помирать — он же людей за скотов считает, и ради идей своих готов их всех уморить. Не раскаиваюсь и впредь не буду…

Тут еще до "царских эшелонов" дело не дошло, но Евгений Алексеевич был нужен уже сейчас. Увещевать его пришлось долго, но в конце концов Евгений Алексеевич приступил к созданию "внутренней службы безопасности". А я продолжил заниматься безопасностью "продовольственной".

"Эксперимент" с принудительно-добровольным околхоживанием крестьян большим успехом не увенчался. Не сказать, что он и вовсе провалился, все же порядка двадцати тысяч крестьянских семей согласились на "кабалу", но — по всей "европейской части СССР". Подавляющее большинство мое предложение же "гордо проигнорировали". Было отчего: голода в эту зиму не случилось.

То есть понято, что когда урожая не было совсем, крестьянину хлеб печь не из чего. Тем более, что и лебеды тоже почти не было — а купить пшеницу или рожь крестьянину было не на что. Зерно продавалось исключительно за деньги.

Но если не хлеб печь, а варить кашу — то можно жить довольно сытно (относительно, но всяко лучше, чем на хлебе с лебедой). "Крупу" же можно было приобрести и вовсе денег не имея.

"Продажи" вели все те же офени, причем занималось этим чуть более двух тысяч человек — мне оставалось лишь удивляться, откуда их столько взялось. И теперь люди могли с голоду не умирать. Деньги были не у всех, далеко не у всех голодающих — но у всех было что продать. Исхудавшую до последней степени скотину — чаще продавали овец, но иногда и коров. Скотина была действительно исхудавшей — до откормочных ферм добиралось процентов семьдесят. Это было неплохо: дрожжевые фабрики работали с прошлого лета и удалось создать некоторый запас кормов, так что на фермах скотинка оживала и падеж практически прекращался.

Кроме скотины продавали и иную "живность". В Нижнем Поволжье только в мусульманских селах нам "продали" почти шесть тысяч девочек от шести до четырнадцати лет. А всего детишек (в основном всё же от пяти до десяти лет) было куплено около семнадцати тысяч. Разница была лишь в том, что мусульмане продавали только девочек, а русские крестьяне больше мальчиков — девочки "раньше закончились". Юридически всё оформлялось безупречно: голодающие дети передавались "на постоянное попечение" благотворительному фонду Марии Волковой — но суть от этого не менялась. Детей именно продавали, и продавали недорого (хотя через пару месяцев "цены" бы и упали, весьма значительно): девочка от двенадцати до четырнадцати лет "шла" рублей по пять, а маленьких детишек и за три рубля отдавали — такие расценки предусматривала озвученная Водянинову "специальная программа спасения детей". Продажа детей в Империи практиковалась весьма широко, это по прошлому разу было известно. И если публичные дома РКМП недосчитаются нескольких тысяч малолеток, то плакать по этому поводу я не собирался.

"Работорговлей" официально занималась именно Машка, "приёмная дочь дворянина второй части": подобная "благотворительность" была присуща именно женской части дворянского сословия. Думаю, что многие отдали бы детей и вовсе бесплатно, в надежде, что "хоть они выживут", но Мышка "продавцов" обеспечивала прокормом "до лета" в обязательном порядке. Люди дошли до предела. А ещё такая "оплата" хоть немного, но стимулировала и тех крестьян, кто особой беды в смерти детей не видел — а таких было очень много.

Большей частью детей расселили в заводских городках: семьям рабочих, которые взяли ребёнка на "воспитание", выдавались дополнительные продукты, одежда для детей, да и зарплата немного повышалась. В качестве временного решения это было неплохо, но возникли проблемы уже социального плана — например, стало очень не хватать школ. Как самих школьных зданий, так и учителей: ведь только в Ставрополе население пятнадцатитысячного городка одномоментно выросло на пять тысяч ребятишек школьного возраста. За лето школы-то построят, а вот где учителей для них найти?

И это было лишь одной из крошечных проблем. К концу апреля стало понятно, что с урожаем в этом году будет ещё хуже, чем в прошлом. Я и так про это знал, а теперь и народ это понял — и, по старой русской привычке, приготовился бунтовать. Точнее, не приготовился, пока что лишь собрался — но обстановка накалилась. И нужно было этот накал страстей куда-то канализировать.

Первым на роль "канализации" был выбран Николай Петрович. Когда я нарисовал на карте то, что ему предлагалось выстроить, он лишь крякнул, погладил усы и спросил:

— Думаешь, получится?

— Вам виднее, это же вы специалист, а я так, мимо проходил. Но сейчас время подходящее: много народу, готового поработать за еду, с материалами тоже проблем не предвидится, так что если не оплошаем… Кстати, землю всю я уже выкупил, разрешений ни у кого получать не потребуется. Ну а тут хозяином будете уже вы. Да, и Николаю Ильичу работы невпроворот будет: ведь шлюзы — они всяким портовым сооружениям под стать будут, так?

Простой такой проект — канал от Волги до Дона. И, честно говоря, даже не особо грандиозный. Ещё в "прошлый раз" была у меня мысль им заняться, но ни времени, ни тем более средств на него не было. А тут как раз со средствами стало хорошо. Не с деньгами — с исключительно востребованной потенциальными работниками "натуроплатой".

А сам канал… Отличие от проекта Волго-Дона-2 из моего "светлого будущего" (в части маршрута) было не очень большим, просто с Волги он шел поначалу по Сухой Мечетке первые восемнадцать верст, затем — через водораздел нужно было "копать по ровному месту", ну а дальше — по ранее намеченному маршруту. Примерно — насколько я помнил картинку того месте, где меня и "перенесло", но там ошибиться было трудно, канал шел по руслу существующих (а сейчас — практически пересохших) рек. Три версты водораздела нужно было копать глубоко, местами до двадцати пяти метров, в среднем — метров на двенадцать. А весь остальной — метра на четыре-пять, вполне терпимо. Только на первых двадцати вёрстах предстояло поставить шлюзов штук двадцать, и тут лопата и тачка решающей роли не играли. Благо Николай Ильич проект шлюза с шестиметровым перепадом уже составил — для "зерновозного" канала.

В остальном — на пятидесяти верстах "остального" шлюзов Женжурист запланировал поставить девять штук. И очень, очень удивился, когда я предложил шлюзы эти делать размером сто шестьдесят на двадцать четыре метра. Но после обсуждения с моими резонами согласился: удобнее за одно шлюзование пускать сразу по четыре "амазонки" — при том, что расходы на строительство при этом вырастают всего вдвое, если сравнивать со шлюзом на одно обычное для Волги судно. А затраты, и прежде всего трудовые, были подъёмны. Курапов вообще сказал, что его проект шлюза дорабатывать почти не придется…

Грунт по трассе — несложный, лопатами ковыряется легко. Среднестатистический "мужик с лопатой", если его усилить тачкой, из канала за сутки выносит минимум три кубометра. А всего нужно было, по прикидкам, вынести меньше пятнадцати миллионов этих самых кубов. То есть получалось пять миллионов мужико-дней. Если рыть пять месяцев, то вполне хватит тридцати пяти тысяч мужиков. С лопатами и тачками. Примерно такую цифру мне Николай Петрович и выдал, после предварительных прикидок.

От мужиков с лопатами никуда было нее деться, потому что очень много где — и в первую очередь ближе к устью Мечетки — без них было не обойтись. Но вот насчёт тачек — предмет сейчас почти что самого высокого хайтека, но нужны ли они? А если мужика от тачки освободить, то нынешняя норма землекопа в режиме "копать и кидать" составляет чуть больше девяти кубометров в сутки. Путь кидают в телеги, каждая из которых заменит десять тачек — и тогда мужиков с лопатами потребуется всего тысяч двенадцать: телеговодители тоже потребуются, да и за лошадьми уход нужен. А если перед мужиками пустить трактора с плугами, то им останется только "кидать" — и хватит уже десять килорыл. Нужно будет, конечно, еще пара тысяч этих самых "телег", да еще с тяглом — но это уже мелочь.

"Деды" забросили "в море невод", и пришёл невод с шестью сотнями бывших мичманов, боцманов да и просто старших матросов. А что? Работа сезонная, хорошо оплачиваемая, притом — руководящая. Ну а общее управление всеми этими "руководителями", да и прочие заботы "по снабжению" с удовольствием взял на себя Николай Владимирович: деда привлёк как масштаб, так и важность предстоящей работы.

Подсунув "дедам" новое развлечение (на что у меня лично ушло всего четыре дня), я занялся другими, более важными проектами.

С деньгами было уже совсем хорошо (даже при том, что Саша Антоневич все же приступил к реализации "полноразмерного" завода в Арзамасе), но с народом, который новый проект может потянуть, было хуже. К счастью, кризис в Европе и Америке еще не закончился, и найти уже импортных специалистов на оклад в пять сотен рублей было не очень сложно. Тем более несложно, что производство вискозных волокон в Европе давно уже стало обычным (хотя и не очень массовым) занятием. А производство ацетатных таковым не стало лишь в силу дороговизны исходного продукта. Ближе к концу мая ожидалось прибытие в Россию сразу десятка немецких и шести французских инженеров, обещавших наладить оба производства к осени. Врут, наверняка но к следующей весне точно будет несколько заводов по производству синтетических ниток.

В крошечном городишке Орлове была выстроена еще одна "стеклянная" фабрика. Евгений Алексеевич — уточнив специфику вопроса — подобрал на фабрику и руководство: директором стал Петров Аристарх Емельянович, а главным инженером — Кузнецов Иван Павлович. Петров до перехода ко мне "работал" штабс-ротмистром и заместителем начальника жандармского управления Нижегородской губернии, а Кузнецов был поручиком и занимал должность начальника лаборатории радиосвязи в морском министерстве. Линоров выбрал этих офицеров главным образом потому, что оба имели хорошее инженерное образование. Заводику предстояло выпускать всё же не елочные игрушки, а радиолампы, так что требовались профессионалы. Требовались быстро — и было очень забавно наблюдать, как Машка шпыняет взрослых, солидных мужчин на спешно организованных "курсах повышения квалификации". К счастью, офицеры все понимали правильно, в том числе и то, что Мария Петровна отрывает время на их обучение от "более важных занятий". Важность того, чем им предстояло заниматься, им не то что дважды пояснять не пришлось, но и одного раза не понадобилось: хватило "вводной части", чему Линоров был особенно рад.

Следующим — не по срокам, а по важности — был проект для моей жены, в свете полученных ей на Кубе "новых знаний". Целлюлоза не только в отжатом сахарном тростнике водится, импортозамещаемый камыш в этом плане не хуже. Пока что он в основном шёл на четыре гидролизных завода (прочие "кормились" все же отходами древесины и торфом), а если взять только междуречье Волги и Ахтубы, то сколько его там бесплатно пропадало!

И не только камыша…

Для крестьян прошлым летом Хаматин (с примерно полутора тысячами мужиков-артельщиков) домиков в степи поставил чуть больше тысячи. Практически "без окон, без дверей" — в смысле, без излишеств — света в домишка было достаточно лишь чтобы не спотыкаться о валяющиеся на полу предметы. Осенью несколько тысяч мужиков (большей частью царицынские "подёнщики" и оставшиеся без работы батраки) к каждому домику пристроили сарайчики-мазанки. Ну а в потом туда поехали "новосёлы".

Желающих хватало: очень малоснежная зима намекала на продолжение засухи, да у многих крестьян и зерна на посев не оставалось — я же гарантировал достаточный прокорм и некоторое количество денег. А ещё — две дюжины кур "в подарок", что, при нынешних ценах, было очень немало. Поначалу-то народ посмеивался над затеей, мол кормит задарма и работу дурацкую требует. Однако теперь лишь с ужасом смотрели на окружающую — и активно шевелящуюся — природу…

Худо-бедно, но почти пять сотен "колхозов" за прошедший год учредить получилось. В основном именно и худо, и бедно: "в кабалу" пошли главным образом беднейшие крестьяне. Но и эти колхозы дали мне возможность не просто выстроить, но и запустить почти пять сотен птицеферм. С кормом (дрожжевым в основном) для кур проблем не было вовсе, так что пользы эти фермы приносили гораздо больше, чем было на них потрачено.

Хотя и возни с ними было немало. Корм тот же доставить — гидролизные заводы располагались от колхозных сел и деревень неблизко. Но это было лишь самой мелкой из забот. Куда как более серьёзной проблемой было "сохранение колхозного стада": ведь если кур селить скученно, то любая зараза гробит сразу все население птичника. Чтобы заразы избежать, нужно было очень строго соблюдать санитарные нормы — а вот это-то и было самым сложным: уж если крестьяне и за собственной санитарией не следят, то со скотиной…

Тем не менее, благодаря "особым условиям найма" персонала на фермы удалось заставить птичниц эти самые санитарные нормы более-менее выполнять. Ну и благодаря "техническим решениям": на каждой ферме в обязательном порядке были выстроены душевые с горячей водой, а сами курятники ставились в некотором отдалении друг от друга и все вместе — в отдалении от деревень. Стандартная ферма состояла из десяти собственно курятников, отдельного здания инкубатора (это не на каждой ещё ферме было), отдельно стоящего санитарного блока, домика для проживания персонала и "упаковочного цеха" со складом, где хранился корм и "готовая продукция".

Из "готовой продукции" сейчас в основном были только яйца — курятина пойдёт чуть позже. Потому что на большинстве ферм сейчас разводились исключительно "юрловские голосистые" — куры здоровенные, но яйца они несли хорошо если через день.

Обычно на ферме с инкубатором только одна секция была отведена для кур, дающих приплод, прочие жили исключительно в клетках и несли яйца строго диетические. Но и сотня цыплят в сутки — это вполне прилично, так что одного инкубатора на десяток ферм в принципе должно было хватить. Однако на дворе был вовсе не принцип, а суровая реальность весны тысяча девятьсот первого года, поэтому все двадцать две фермы Царицынского и Камышинского уездов производили цыплят, и не по сотне в сутки, а по тысяче. Цыплята тут же в специальных утепленных фургонах развозились по "зимовьям" Калмыцкой степи, где им предстояло дорастать до совершенно мясных кондиций. Вообще-то сараюшки-курятники проектировались в расчете на полтораста кур максимум, но "находились дополнительные резервы" и я надеялся "перекрыть плановые показатели" раза в два. Не сразу, но…

Поначалу в каждое "зимовье" было поставлено по пять-шесть кур-несушек. А с января начались и отгрузки цыплят. У этих "голосистых" кур забота о потомстве проявлялась довольно сильно, и в большинстве случаев взрослые куры начинали о молодняке заботиться. Ну а то, что "молодняка" чуть ли не еженедельно становилось все больше, самих кур волновало мало: я где-то слышал, что эти птицы считать умеют разве что до двух.

В соседнюю губернию цыплят везли вообще со всей Саратовщины, так что к середине апреля там скопилось разновозрастных цыплят почти три миллиона. И с первыми теплыми деньками все это поголовье выпустили на волю. Юрловские курицы растут медленно, так что в основном "на воле" оказались совсем молодые и вечно голодные цыплята. И неожиданно для себя эти цыплята увидели корм…

За зиму крестьянам было велено наделать множество камышовых "домиков" — и задание было выполнено: на каждой десятине минимум пара шалашиков стояла. Так что цыплятам и нуждочки особой не было возвращаться на ночь в курятники, было где приткнуться. Конечно, иногда "приткнувшиеся" становились мясом раньше намеченного срока, всё же в степи и лисы бегали, и волки — но всех усилий сократившегося поголовья диких хищников пока не хватало, чтобы сколь-нибудь заметно сократить численность "галлус доместикус". А вот усилий малосокращаемого поголовья по сокращению пищевых запасов если и было недостаточно, то на первый взгляд этого особо заметно не было. Саранча, конечно, лезла из всех щелей как саранча. Но что такое насекомое весом в несколько десятых грамма — и что такое месячный цыпленок, легко сжирающий сто, а то и двести грамм корма, если его не ограничивать?

Цыплят, понятно, никто и не ограничивал. Только новых подтаскивали, тысяч по пятьдесят в день. По прикидкам, цыплята полностью вычищали от саранчи пятнадцать квадратных километров в сутки, может немного больше. Если бы у них было месяца три…

Трёх месяцев у них не было. Насколько я помнил, саранча в этом году встанет на крыло дней через сорок. Но на фермах (в том числе и специально для борьбы с саранчой поставленных, уже в Астраханской губернии) был "стратегический запас" в пресловутый "миллион кур". И эти вполне себе взрослые (а потому весьма" саранчеёмкие") птицы на всех доступных грузовиках и телегах были вывезены "в поля".

Юра Луховицкий работал чуть ли не круглосуточно: именно перед ним была поставлена непростая задача строительства огромных складов-морозильников для курятины. Ведь вне зависимости от результатов "зачистки" предстояло где-то хранить десять тысяч тонн мяса: кормить кур после того, как закончится "подножный корм" мне было нечем.

Не отставала он старшего товарища и моя "приёмная дочь": она денно и нощно тренировала рабочих новой консервной фабрики, строящейся в Собачьей Балке. "Орловская консервная фабрика" заполнялась мраморными разделочными столами, автоклавами — но для того, чтобы было что в эти автоклавы помещать, тут же ставился "автомат" по изготовлению стеклянных банок и крышек. Оборудование (по австрийской лицензии) изготовил Евгений Иванович в Харькове, но нужны были люди, на этом оборудовании способные работать — и Машка гоняла местных мужиков как бобиков. А что делать? ведь должен кто-то производить ежесуточно двадцать тысяч двухфунтовых банок…

Кстати, на этой фабрике и я отметился, после чего авторитет мой (по крайней мере среди орловцев) вырос буквально до небес. Давным-давно на ютубе я увидел забавный клип, учебный в некотором роде. Там какой-то импортный повар делился умением "обезкостить" курицу буквально за пару минут. Посмотрел я его исключительно в качестве развлечения: мне кто-то линк скинул, с комментарием "во как люди могут". Ну а тут, в связи с ситуацией, про клип вспомнил и попробовал трюк повторить — благо он не сложный. Не сразу повторил, много кур от костей освободил, пока и у меня не стало "красиво" получаться. А затем — продемонстрировал его будущим "консерваторам": ведь кости-то консервировать не комильфо получится. Продемонстрировал, затем обучил (как смог) несколько человек. Сильно подозреваю, что когда пойдет поток птицы, бабы будут проделывать это же и быстрее меня, и качественнее. Но, уверен, они и внукам будут рассказывать, как "барин кости из курицы вынимал быстрее всех людей на Земле": первое впечатление — оно самое сильное.

На "демонстрации" и Машка была — так что дома разговоров про мое умение было много. Камилла, правда, особо не заинтересовалась, лишь хмыкнула и сообщила, что "а если бы он просто приказал — то курица сама бы кости свои вынула". Ольга Александровна (она так и осталась жить в нашей квартире, благо места в ней было немеряно) попросила трюк показать, но чисто в "спортивных" интересах — не положено дворянкам готовкой интересоваться. А Дарья, вместе с Суворовой пронаблюдав процесс из своего уголка, задала пяток вопросов, попросила "помочь советом", делая "первую попытку" — и потом несколько дней в меню наблюдались пирожки с курятиной, куриный бульон, куриные котлеты… Хорошо, что идеей куриного компота я с ней не поделился, хотя и хотел.

Впрочем, уже вечером, наедине, Камилла мои таланты прокомментировала несколько иначе:

— Ты знаешь, я тебя потихоньку бояться скоро начну: столько всего знаешь и умеешь! Я и сотой доли не знаю от того что знаешь ты. И поэтому мне так с тобой спокойно. Я знаю: ты найдёшь правильное решение любой проблемы. Вот только мне немножко обидно: почему ты меня всему не учишь?

— Ты льстишь мужу, а это нехорошо. Мужу надо говорить только правду! Приятную, конечно, но правду. А я знаю лишь немного больше тебя, просто понемножку про многое. А вот ты, например, про химию знаешь больше всех — и я горжусь, что у меня такая умная жена. И это — правда, вот!

— Ну ты меня успокоил… а то я начала думать, что не удивлюсь если завтра уже ты ребёнка родишь и выкормишь. Кстати, а что ты делаешь завтра?

Глава 19

Матти Ярвинен еще раз внимательно прочитал текст контракта. Ничего необычного в контракте не было, разве что не часто удается увидеть указанную в последнем абзаце величину оклада жалования. Да и предлагаемая должность не совсем вязалась с его возрастом — но от приятелей Матти уже слышал, что в "Агентстве Херувимова" народ к глупым шуткам не склонен. Всё же уточнить следовало, ведь русский язык Ярвинен знал хуже не только родного финского, но и шведского — на котором он получил свое образование в Гетеборге.

Отец Матти, всю жизнь проработавший на небольшой верфи в Гельсингфорсе, сделал все, чтобы единственный сын получил образование: иногда в доме даже еды не было, но плата за реальное училище всегда вносилась вовремя. Став мастером, отец перестал считать каждую копейку — но тем рьянее копил деньги на обучение сына уже в институте. Так что Ярвинен-младший очень хорошо знал, что такое голод — но так же хорошо знал и то, как должно работать для достижения цели.

Может быть именно поэтому курс он закончил с отличием — а, вернувшись домой, и работу стал подыскивать такую, чтобы отдать сыновий долг и сделать отцу жизнь сытую, спокойную и счастливую. И даже то, что сразу вакансию найти не удалось, Матти не очень расстраивало: подрабатывать он стал, ещё будучи студентом, и кое-какие накопления из Швеции привезти удалось. Достаточные, чтобы хорошую должность можно было искать хоть целый год…

Год, правда, еще не прошел, да и получилось исполнить несколько мелких заказов от хозяина отцовской верфи — но постепенно деньги заканчивались. И — по совету одного их старых приятелей — он отослал письмо в петербургскую контору со странным названием "Кадровое агентство", а затем, буквально через неделю получил от них приглашение прибыть в Петербург для переговоров. Причём расходы на поездку контора полностью брала на себя.

Самым странным оказалось то, что по прибытии в контору тем действительно первым делом ему выдали деньги. Как стоимость билета в Петербург, так и деньги на обратную дорогу были выплачены не по билету (второго класса, который Матти принес с собой), а по тарифу первого. И только после этого миловидная девушка пригласила его в отдельный кабинет и вручила контракт для ознакомления.

— У вас есть какие-то вопросы? — поинтересовалась она, увидев, что Матти закончил чтение.

— Да. Тут указана три разных работы — какой мне предстоит делать? Или мне сам предлагается выбрать один из них?

Девушка улыбнулась:

— Господин Ярвинен, вы оклад жалования отметили? Сейчас в России инженеров всего чуть больше четырех тысяч. Гораздо меньше, чем работы для них. Вам за предлагаемый оклад заниматься предстоит всем перечисленным.

Девушка вздохнула, на какую-то секунду смешно поджала губы.

— Сама я не понимаю, как за пятерной оклад делать три работы. Но вроде все, кто через нас уже прошел, справляются — жалоб от работодателя не было. Впрочем, там есть ещё и пункт четыре-шесть… Если вам все еще интересно, то переговорите с хозяином агентства, он освободится минут через пятнадцать. А если вам хочется еще подумать — мы вам предоставим гостиницу… Только думать у нас можно три дня.

— Я переговорю с хозяин сейчас…


Вот любит Камилла задавать всякие хитрые вопросики! Самые ее любимый — "а тебе зачем", а на втором месте — "что ты делаешь завтра". Вообще-то у нас в спальне вместо картин на стене висят листы ватмана, на которых мы записываем, что нужно сделать. Не в смысле "купить к обеду пирожных в лавке", а типа "наладить производство командирских патронов и промежуточных башенок". Кстати, "ватман" — это вовсе не тип бумаги, а размер: такую бумагу (сорок четыре на сто десять сантиметров) придумали делать голландцы, а название — в переводе с голландского — вроде как означает "кусок, который не сгибая может держать человек, разведя руки". Ага, метр-десять, видно руки у голландцев были коротки…

Ватман Камиллы был исписан уже наполовину: химические названия — они очень длинные. Но процентов десять текста на ее листе были обведены черными чернилами: так мы отмечали сделанное. Конечно, по мере обвода отдельных слов черным появлялось гораздо больше карандашных записей, так как "химия не знает границ", но у жены была видна последовательность в достижении целей и уверенность в том, что и прочее скоро "обведут".

Мой же "листочек" был исписан полностью с самого начала, а теперь рядом с ним появилось еще два: я записывал на них то, производство чего следовало бы организовать в России. Не всё, а лишь то, что нужно было мне для собственных дел. Но почему-то то, что мне требовалось, в России не делалось. Почти все: мёд, пеньку и лес Отечество обеспечивало полностью, а прочее если и было, то качество отвращало, а цена повергала в ужас. Вот взять к примеру "голубую мечту каждого русского крестьянина": ходики с кукушкой. Мечта недорогая, красная цена — трояк. Но часы в России не делались — никакие. Павел Буре часы свои делал в Локарно, в Швейцарии, Генрих Мозер же в России изготавливал лишь "именные" циферблаты и ювелирные корпуса…

Да что часы, в России даже иголки швейные не делались… пока я этим не занялся. Правда, иголки я стал делать только "в прошлой жизни", сейчас приходилось опять перебиваться импортом. Но и в части "импортозамещения" одно грандиозное достижение у меня уже было: в Ставрополе учебный цех при подготовке будущих "операторов пневмомолотов" делал офицерские "звёздочки" для погон. Вроде мелочь — а до этого Россия каждый год за эту фурнитуру отдавала французам по сто с лишним тысяч рублей. Я продавал на тридцать тысяч, и двадцати тысяч прибыли хватало на содержание всего училища…

Когда такие "мелочи" набегают сотнями и тысячами, приходится очень тщательно выбирать приоритеты: и деньги, и люди — ресурс очень ограниченный. Вот, например, можно например кабельный завод организовать — а то даже Военмор кабели за границей вынужден был покупать. Да что Военмор — для электропроводки в домах и цехах приходилось провод аж из Франции везти. Провода-то для автомобильных нужд Африканыч делал потихоньку, но только на автомобили их и хватало — а потребности росли. А можно и на что-то другое силы направить: ведь всё это, по большому счету, касалось "импортозамещения" — и это делом было правильным и благородным, но на импорт я тратил импортные же деньги. Вот только я не сомневался, что в заграницах уже задумались по поводу своего "импортозамещения"…

По большому счету основными "легкозамещаемыми" товарами были ручки с чернилами и автомобили. В чернильной сфере моя "Радуга" позиции сдавала не очень сильно лишь благодаря наглой, не побоюсь этого слова, рекламе. С ручками… с патентами я забыл про "совершенно нейтральную" Швейцарию и теперь в Европе дорогие (и вполне приличные) ручки "Монблан" (видимо у швейцаров не было иной национальной гордости) весьма успешно конкурировали с моими "Президентами" и "Монархами". Я им, правда, "отомстил", наладив в Арзамасе массовый выпуск разнообразных складных ножей, продаваемых в Европе под запатентованным названием "Victorian Russ". Ножик хороший получился, из хромванадиевой стали (для выплавки которой тут же была поставлена электродуговая печка), на восемнадцать предметов включая пинцет и ножницы, с красивыми "перламутровыми" пластмассовыми обкладками… И только после начала продаж узнал, что Викторинокс пока делала ножики на пять предметов и с деревянной ручкой.

Однако самым опасным для меня было возможное появление конкурентов в автопроме. И именно поэтому ключевым было "повышение цены входного билета" на мировом авторынке. Здесь были задействованы основные инженерные силы — но исключительно отечественные, иностранцев к автомобилям и близко не подпускали. Только вот маловато было "отечественных сил", и приходилось самому пахать на этой ниве без отдыха.

Ставропольский завод стал выпускать ежедневно по сто восемьдесят автомобилей — и американский рынок почти все их успешно переваривал. Он бы и больше переварил, но часть отправлялась в Европу. Туда же, в Европу, теперь шла и большая часть машинок с Серпуховского завода: там теперь делалось по сто двадцать "изначальных" инвалидок, двухместных. Маленькие, но в полтора раза более дешевые, они в Европе получили признание — американцы "предпочитали" более дорогие.

Автопром ежесуточно приносил чуть больше двухсот тысяч долларов — но все равно хотелось больше, и я занялся развитием тех производств, которые могли быстро нарастить выпуск автомобилей. Вот взять, к примеру, тамбовский заводик Тимофеева: почему бы именно там не разместить литье корпусов распределительных коробок? Мастера нужные — есть, качество работы вполне удовлетворяет. Правда, маловат заводик, но сразу за ним находится такой замечательный пустырь…

Когда у человека появляется внезапно много денег, почему-то сразу появляются и желающие их с большой пользой потратить, причем пользу эти граждане имеют в виду сугубо личную. Но самое забавное, что суммы, которые они желали со мной поделить, определялись исключительно их фантазиями. Некоторые из подобных "хотелок" получалось охладить простыми способами, а с некоторыми пришлось применить и довольно "неполиткорректные" методы.

Первым, самым наглым (и самым безрезультативным) оказался наезд Самарского губернатора на автозавод в Ставрополе. Александр Семенович Брянчанинов человеком был, по-видимому, неплохим — все же уже девять лет на посту держался и снимать его вроде никто не собирался. Но меня немного беспокоило то, что на посту этом он занимался "развитием" в основном лишь собственно Самары — настолько "собственно", что в его правление ни один из уездных городов не увеличился ни по населению, ни в промышленном плане. В Самаре же его усилиями появился "дом малютки", собор огромный, забавное заведение под названием "дом трудолюбия" — в котором изголодавшиеся крестьяне (или просто бродяги) за прокорм занимались мощением городских улиц…

А крестьянство как находилось в эпохе "феодализма", так в нем и оставалось: на триста пятьдесят тысяч крестьянских дворов плугов в губернии было всего чуть больше десяти тысяч, да и то больше половины — у немецких колонистов, так что трудолюбиться всегда было кому и улицы в городе выглядели великолепно. Но губерния в целом медленно, но очень уверенно катилась в задницу: вот уже седьмой год прокормить она себя не могла и, формально вывозя по триста тысяч тонн хлеба (пшеницы), неформально затем ввозила четыреста пятьдесят-пятьсот тысяч тонн. Если было что и было на что ввозить.

Проще говоря, губернатор был абсолютно под стать царю нашему Императору: ничего не делал и никто на него не жаловался. Всем было на него просто наплевать ровно так же, как и он плевал на всех. Но иногда на него находили "приступы активной деятельности" — и один из таких "приступов" тут как раз и случился.

Александр Семенович тупо умножил пятьдесят тысяч годового выпуска машин на тысячу долларов и решил, что одному мне ста миллионов рублей будет многовато. А посему предложил "за содействие и покровительство" немного, всего-то двадцать процентов, передавать ему — поскольку он прекрасно знает, куда эти деньги можно будет с пользой потратить. Но я и сам это знал. В подчёркнуто вежливой форме пообещал "спросить у Николая Александровича, нуждается ли Император в новых партнерах" — и Брянчанинов решил, что он несколько погорячился. Но вот если кто-то из Великих Князей захочет со мной денежкой (моей) поделиться, то, наверное, будет очень грустно. В принципе — отобьюсь, но тогда слишком много народу узнает о моем "соучастии в концессии" — а этого мне очень не хотелось допустить: из-за продолжающейся в прессе травли участники концессии в глазах простого (купеческого) люда выглядели чуть ли не христопродавцами.

Решив, что об этом "подумаю позже", я переключился на более актуальные занятия — благо было их очень немало.

Сделать шестимегаваттную турбину к весне у Герасима Даниловича не получилось. Но, что называется, не очень-то и хотелось: ставить ее тоже было некуда. То есть я бы нашел куда… но в этом месте вполне хорошо встали и три уже существующих турбины, по тысяча шестьсот киловатт — правда, несколько доработанные под "морские" условия, с добавленным зубчатым редуктором. Березин на площадке, где год назад началась достройка "Эгалите", успел поставить верфь, небольшую на мой взгляд, но вполне работающую. Три стапеля (из запланированных двенадцати) уже использовались, а с двух первых и суда сошли — тоже небольшие, с этой самой "Эгалите" и содранные. То есть внешне они были на "англичанку" похожи — но только лишь сверху, да и то было это сделано, чтобы народ (зарубежный) лишнего чего не подумал.

А вот снизу и тем более внутри суда были совсем другими. Прежде всего, я рассказал Сергею Сергеевичу про подводную "бульбу", которая сама по себе дает пару узлов прироста скорости. Рассказ, конечно, был "выслушан с благодарностью", но Березин дураком не был и провел испытания разных моделек, в результате чего "бульба" появилась уже на первом сварном судне — правда, совсем не такая, какой её описывал я. Я-то только картинки в интернете видел, а Березин, после модельной обкатки, сделал как нужно, а не "как сказано". Но главные изменения были внутри, а конкретно — в машинном отделении. Вместо громоздкой и очень тяжелой паровой машины трех, а то и четырехкратного расширения там появились вполне себе компактные турбины, в переводе на "паровозные" меры двенадцатикратного расширения. Правда паровоз в результате развивал мощность чуть больше пятисот сил, а турбина из этого же пара вытаскивала больше двух тысяч — но то паровоз, а то турбина.

Мне, конечно, разные специалисты предварительно объяснили, что судовые котлы очень отличаются от паровозных. Много специалистов, включая самого Березина. Но я и не спорил — а просто попросил Женю "попробовать" — после чего объясняющие "недопустимость использования паровозных котлов" умолкли. Наверное, можно было для турбин сделать и более эффективный котел, но паровозный, как отработанный многими годами эксплуатации и идущий стабильными сериями, получался дешевле чуть ли не на порядок — и при этом достаточен для питания турбины.

Березин "первенца" уже обкатал и сам впал в полную прострацию: на двух турбинах в режиме "экономичного хода" судно, названное "Амфитрита", спокойно пробежало мерную милю на восемнадцати узлах. А на трех турбинах "на форсаже" — на двадцати четырех. Близняшка "Амфитриты" "Салация" оказалась даже чуть-чуть получше, но в общем кораблики были практически одинаковыми. Поэтому обе "жены морского бога" (и греческая, и римская) быстренько обрастали каютами и трюмами, готовясь к далеким рейсам.

Бегать им предстояло действительно далеко. Во Владивосток, но иногда с заходом в Порт-Артур или Дальний: там тоже рабочие нужны. И не только рабочие. Так что, выйдя в первый рейс одновременно, во Владивосток они пришли с интервалом в неделю: "Амфитрита" шла как раз "с заходом". И — со мной на борту: как только стало ясно, что в борьбе с саранчой больше ничего сделать не удастся, у меня началась "программа индустриализации Дальнего Востока".

"Амфитрита" в этот раз правда "зашла" не в Порт-Артур, а на Сахалин: я решил воспользоваться "широкой трактовкой" оговорки в указе, в плане размещения "пунктов базирования охраны на территории генерал-губернаторства", в которое остров тоже входил — и для начала подготовил народ для строительства рыбоперерабатывающего комплекса. Очень нужного: рыбы вокруг Сахалина было море, а вот на самом острове (как, впрочем, и на "материке") ее почему-то не было.

То есть посему не было, я знал: на Сахалине её просто никто не умел заготавливать. Факт, в свое время меня очень удививший, но фактом быть не переставший. В Царицыне-то специалистов по засолке селедки — тысячи, бочки, насколько я знал, в том же Николаевске массово делаются. Поэтому на произошедшем зимой очередном аукционе по продаже лицензий на вылов рыбы у Сахалина я денег не пожалел — и выкупил их все. Обычно-то кроме японцев никто за ними не стремился, и у "конкурентов" просто не оказалось денег, чтобы посоревноваться со мной.

Чтобы выкупленные богатства не пропали, на остров отправились две сотни специалистов по засолке рыбы — и столько же строителей, должных обеспечить рыбосолам жилье и производственные помещения. Ну а я на посту Корсаков лишь "продемонстрировал флаг", чтобы люди не столкнулись с ненужными проблемами со стороны местных властей. Власти-то "каторжные", могут и нагадить невзначай (в особенности, если японцы нужным образом их простимулируют). Но гадить против явно выраженной царской воли — тут дураков всё же не было.

Удалось договориться и о том, что часть судов береговой охраны просто будет базироваться в Корсакове, а часть — чтобы "зря уголь не тратить" — вообще в районе Тихменевского поста и — если этих корабликов хватит — "где-нибудь совсем на Севере". Это было уже очень интересно, если официальные власти сидели в Александровске, то именно военные — тут, в Корсакове, и собственно "власти" у военных было как бы не больше. Эх, знать бы заранее, что так получится…

Основная работа ждала меня на материке. Причем, судя по сообщениям работавших с прошлого года инженеров, большей частью на телеграфе: предстояло заказать огромное количество очень "ценного оборудования". На Хингане были найдены не только железо и марганец в каких-то невероятных количествах, но и месторождение прекрасного угля. Была даже поставлена небольшая коксовая батарея, дающая тонн двадцать кокса в день, и даже чугун на нем успели выплавить. Вот только река (Бира как раз) у угольного месторождения была шириной метров сорок, а у железного реки не было вообще.

Теоретически, инженеры проблему решили: доставлять руду и уголь нужно было железной дорогой. Которой не было даже в проекте. Хотя вру, проект-то как раз был. И даже неплохой: так как большая часть дороги проходила через плоскую и ровную как стол степь, у них выходило, что километр обойдется тысяч в тридцать пять всего. Совсем дёшево — ну а где взять потребные на строительство дороги десять с лишним миллионов — так это "пусть хозяин заботится".

"Хозяин" озаботился — а куда деваться, металл Родине нужен. А чтобы этот металл получить, нужно много угля — и "Амфитрита" привезла с собой пару километров шлангов относительно "высокого давления", дюжину компрессоров и чудо современного угледобывающего хайтека под названием "отбойный молоток" числом в сто с небольшим штук. Правда на Хинган пока отправились два компрессора и дюжина молотков — остальные держали курс на Корею, но угольку стране и они добавят.

Гродеков разрешение на строительство железной дороги подписал не глядя. Зря, наверное… Я, конечно, человек честный, а вдруг на моем месте оказался бы жулик какой? Ладно, я всего до села Александровское маршрут дороги провел (там, по словам инженеров, кирпичная глина высочайшего качества водится), и конечным пунктом указал устье Нерюнгри. А если бы враги дорогу ограничили Хинганом? И где тогда Транссиб снова прокладывать после поражения в войне, если кусок от Хабаровска уже попал в частные жадные ручонки?

Хотя о поражении никто, конечно, и не думал. Я привез Николаю Ивановичу "очень ценный подарок": двадцать пулемётов Хочкисса. Подарок и в деньгах дорогой (один пулемёт стоил три тысячи триста рубликов), и в смысле "яичка к Христову дню": война и ихетуанями ещё не закончилась. Но пулеметы, установленные на моих "зерновозных телегах" были весьма мобильны и могли помочь этим ихетуаням исправиться. Правда пришлось и патроны к этим пулеметам заказывать — и хорошо, что у австрийцев: манлихеровские стоили пятачок за штуку, а лебелевские — по восемь копеек, да вдобавок продавали французы их только миллионами. Так что небольшая (в триста рублей) переплата за каждый пулемет с лихвой компенсировалась экономией на патронах. Думаю, полмиллиона пуль оставшимся ихетуаням хватит…

Подарок Гродеков принял с благодарностью. Правда, несколько удивился тому, что я попросил "хотя бы половину отстрелянных гильз вернуть" — но постарался виду не подать. В самом деле, может гражданин в порыве патриотизма последнее истратил, на еду не оставил детишкам — а теперь на сдаче цветного металлолома хочет хоть немного вернуть?

Но я хотел "немного вернуть" совсем для других целей. Алексеев наконец внял моей просьбе и продал "из ненужных запасов" оставшиеся еще от японцев их, японские в смысле, трофейные китайские винтовки. Старенькие "Манлихеры", настолько старенькие, что стреляли патронами с дымным порохом. Японцам они оказались не нужны: отдачей мелкого японца сбивало с ног (если не ломало ключицу), и они — когда передавали Порт-Артур России) винтовки эти оставили. Двенадцать тысяч штук оставили — но патронов к ним было едва ли с четверть миллиона.

Гильзы были такие же, как и к новым патронам, с бездымным порохом. Порох — дымный — проблемой не был, его в магазинах можно было пудами покупать. Пули штамповать я тоже научился… В Америке закупил три миллиона капсюлей подходящего калибра, там же — еще недавно очень популярные "машинки" для переснаряжения патронов, оправки для "восстановления гильз" опять же сделал — и полсотни трудолюбивых корейских женщин принялись трудиться на небольшой (и очень секретной) фабрике, восстанавливая отстрелянные патроны.

А отстреливалось много: Хон Гёнхо по моей просьбе для охраны концессии набрал четыре тысячи человек (в основном — отставных солдат), каждому вручил древнюю китайскую винтовку австрийского производства и начал усиленно их обучать пользоваться полученным оружием. Учились старательно: ведь за это их кормили, поили, одевали-обували — причем вместе с семьями. Хотя и семьи балластом не были, потому что там же — в районе учебного полигона, устроенного за озером Болонь — активно работали на огородах. Так что эта охрана уже с осени перейдет на самообеспечение (ну, кроме боеприпасов) и даже — судя по внешнему виду огородов — кое-что из затраченных четыреста тысяч вернёт…

Впрочем, любой бизнес требует сначала что-нибудь вложить — и только потом начнет приносить прибыль. Взять, к примеру, угольные копи в Анджу: в каждой отбойном молотке, который был сделан для шахты, только алюминия на шестьдесят рублей. Но первые десять отбойников добрались до шахты еще в марте — а теперь каждый из них честно выдавал на-гора по сто с лишним тонн уголька в сутки. Учитывая, что тонна угля в Чемульпо, куда направлялся уголек (за вычетом "Порт-Артурской" квоты) продавалась примерно по двенадцать рублей, выходило что молоток окупался за день, причем вместе со всеми шлангами и компрессорами, а так же вместе с касками и электрическими фонарями для рабочих. Гёнхо поначалу не мог понять, зачем к молотку создавать специальную бригаду из восьми человек — как и почему бригада эта должна работать всего шесть часов в день. Но только так молоток может стучать без перерыва, а разница в производительности между кайлом и отбойником слишком велика, чтобы это игнорировать…

Хотя народ у него и кайлом махал массово: чудо технологий — это только для качественного продукта, а новые забои готовить пока можно и по старинке. Сотня новых отбойников конечно в десять раз добычу угля не увеличат, просто подготовка пойдет с меньшими затратами человеческих сил. Планы были выйти к началу следующего года на производительность в два миллиона тонн ежегодно, но это уж — как получится.

Все-таки имя — по крайней мере тут, "на Востоке" — само по себе капитал. Вот взять простое имя "Хон"… ладно, фамилию "Хон". Парню чуть за четверть века, а под его руководством спокойно работают и сорока-пятидесятилетние вовсе не мужики от сохи, а вполне себе высокопоставленные офицеры бывшей армии. Для них "Хон" — это власть, правильная власть, власть по умолчанию. Я поговорил с одним из таких "бывших", бывшим, между прочим, корейским полковником. И он мне совершенно серьезно сообщил (в рамках "просвещения малограмотного иностранца") что вон тот мальчишка — наследник военачальников, а некто Коджон — он, конечно, король, но власти у него, к сожалению, нет…

Если же у человека власть есть, то и отставному офицеру незазорно у этого человека на шахте управляться. Машины осваивать, чинить при необходимости. И распространять эту власть дальше, нести ее, так сказать, в массы… Собственно поэтому-то новое шахтное оборудование (отбойники и компрессоры) у меня принимал как раз этот экс-полковник.

Так как других дел у меня в Корее не было, из Анджу я вернулся во Владивосток — где дел было просто завались. Ну не то, чтобы очень "завались", просто неожиданно появилось совершенно новое, причем очень перспективное дело. Херувимов совершенно случайно нашел очень интересного человечка и сосватал его ко мне.

Матти Ярвинен попался Леониду Валерьевичу действительно случайно, так как учился он не в России и в "гильдии российских инженеров" тоже не значился, поскольку ни разу ещё не поработал. Из-за кризиса работу не нашёл, и кто-то из его приятелей его к Херувимову и послал. Интересен же он был тем, что еще во время обучения в Швеции спроектировал весьма неплохой траулер. Небольшой, но зато и недорогой, так что судно по его проекту уже делалось на нескольких шведских верфях. Принципиальным отличием проекта Матти от конкурентов являлся стальной набор корпуса — при том, что все остальное было деревянным — но за счёт стального набора трюм у судна получился чуть ли не вдвое больше, чем у "одноклассников".

Поскольку Леонид Валерьевич был в курсе почти всех моих нужд в части специалистов, он сманил финна на три работы сразу. Первой было проектирование нового траулера, уже с бензиновым двигателем. Второй работёнкой стало строительство завода по выпуску этих траулеров (ну и прочих разных корабликов, по мере их появления в списках необходимого). Третье же задание заключалось в руководстве выстроенным заводом. На "уточнение" деталей каждого задания мы потратили почти два дня, но, думаю, новый судостроитель корпорации Волкова задачами проникся. Вопросов он, конечно, много задавал, но в том, что дело будет сделано, меня убедил один из последних:

— Господин Волков, а если я выбирал мастером на завод моего отца, это будет считать нарушением, как Вы называете, служебной этики?

Во Владивостоке пришлось задержаться еще на несколько дней — оформить бумаги на выделяемую под строительство нового завода землю. Хорошо, что Гродеков мне в помощь выделил своего адъютанта — без его помощи (периодически проявляющейся в лёгком мордобое среди местных чиновников) на бумажную волокиту могло уйти несколько недель. Почему-то городские чиновники считали попытку занятия полуверсты берега чуть ли не покушением на государственные устои и были готовы "грудью защищать родную землю от захватчиков". Понятно, что готовность их ограничивалась вполне определенной суммой, но чтобы ее "определить", требовалось потратить время — а мне его не хватало. И трость губернаторского адъютанта оказались отличным ускорителем. Русский Дикий Восток во многом походил на заокеанский Дикий Запад…

Больше же всего меня позабавило, что после "воспитательной работы" эти же самые чиновники наперебой пытались мне всячески угодить и вообще стать "лучшим другом": ведь после удара в морду бравый офицер шипел: "его сам Государь-Император товарищем выбрал, а ты, бумажная душа, его закону учить вздумал?" Чаще, правда, вместо "бумажной души" использовались более действенные речевые обороты, но результат неизменно был один. Положительный — и все документы были полностью оформлены за два дня. А на третий, с утра, я отправился домой.

На прощальной вечеринке (в которой приняли участие и несколько флотских офицеров) адъютант Гродекова во всеуслышанное заявил Матти, что если кому-нибудь снова потребуется "рыло начистить", то пусть финн непосредственно к нему, минуя инстанции, и обращается. Видимо, проникся уважением у "чухонцу", который не морщась пил водку стаканами. Матти поначалу не понял, зачем воду нужно слегка разбавлять водкой, но поверил мне, что после такой "попойки" фраза "могу, но просто не хочется" будет восприниматься офицерами как простая констатация факта, а не оскорбление. Заявление же адъютанта услышали не только офицеры. Домой я отправился на этот раз поездом: время поджимало. Откровенно говоря, я искренне считал что тут и без меня народ справится — но в соответствии с современным менталитетом "командир должен быть впереди на лихом коне". И вовсе не для того, чтобы указать направление атаки.

Командир — это тот, кто принимает решения. И пока что эту почётную обязанность приходилось нести мне…

Глава 20

Саша Антоневич, прочитав переданную секретарём записку и, подумав, решительно направился к лестнице. Можно было решать проблему "обычным путем", то есть отправить в финансовый отдел свою бумагу и спокойно ждать ответа (например, всю следующую неделю), да только "обычный путь" как-то не прижился в компании. Да и идти, собственно, было недалеко…

Спустившись на этаж, он стремительно прошел по коридору и буквально ворвался в кабинет:

— Мария Иннокентьевна, вы же меня без ножа режете! Ну как так можно!

— Александр, извольте выйти вон. Все равно денег я вам не дам. Даже были бы — и то бы не дала, ведь вы, сколько денег ни возьмете, все промотаете… — хозяйка финансовой службы, по устоявшейся уже традиции, изо всех сил старалась сохранить серьезное выражение лица. Впрочем, на сей раз особых усилий для этого ей прилагать не пришлось — достаточно было лишь вспомнить о сорванных контрактах. Потеря более десяти миллионов рублей веселья точно никоим образом не добавляет…

— Маша, а что же делать? — Саша прекрасно понимал, что "королева бухгалтерии" и без того делает все возможное для компенсации потерь, но все же надеялся на чудо — какими Мария Соколова периодически компанию "баловала". Но, похоже, не в этот раз.

— Вот, держи — бухгалтер вытащила из ящика стола довольно толстую папку с бумагами. — Мы тут подсчитали какие заводы ты сможешь нынче поднять, если у Александра Владимировича ничего не получится.

— Что не получится? И, кстати, где он? Я его уже третий день не вижу…

— Саш, тебе точно надо на отдых. Александр Владимирович уже неделю как уехал. Отправил телеграмму своему знакомому в Америку и тут же к нему и выехал.

— Понятно… — Антоневич быстро перебрал лежащие в папке бумаги. — А почему написано два завода, а отмечено чуть ли не дюжина?

— Ему виднее, какие выбрать. Тут отмечены красным, сколько нужно если ничего не выйдет, зеленым — если выйдет. Когда он вернется, решит, что из списка выбрать, а что отложить. Но сумма, вот тут, на обложке проставлена, с учетом возможных кредитов, уже вряд ли изменится. И она все равно не покрывает весь список: ну кто же знал-то, что станки так подорожают?

— У Чаева?

— Нет, у него как раз даже дешевле станут, но ему пока столько не выделать. Можно, конечно, иной способ попробовать…

Обсудив предложенные Марией Иннокентьевной варианты, Антоневич счел, что ему не подходит ни один из них. Ну что же, придется придумать свои…

— Кстати, Маш, интересная? — Антоневич показал на книжку, лежащую на углу стола главбуха.

— Мне не понравилась. Хочешь — забери, может детям твоим больше подойдет…

Поднимаясь по лестнице обратно к себе, Саша неожиданно для самого себя решил, что ждать еще две недели до возвращения "начальства" он не будет. Все же раз ему установлен оклад жалования больше министерского, то и ответственность за работу должна быть не меньшей. А ответить за свой выбор он сможет. Да!

И, если потребуется, ответит.


Домой я ехал не один, а в сопровождении Гёнхо. Посещение Кореи позволило мне многое увидеть собственными глазами, и выводы из увиденного я сделал совсем не утешительные. Возможно, сказалось "послезнание", или я просто вообще иначе, чем большинство нынешних современников, привык смотреть на вещи — но увиденное мне очень не понравилось.

В разговорах с Петровым до меня дошло, что европейцы (все европейцы, включая русских) японцев рассматривают как забавное недоразумение. Ну да, наваляли китайцам, ну так китайцы — это такие же обезьяны, только кишка у них пожиже оказалась. Однако глазами я видел, что японцы ни корейцев, ни китайцев, и европейцев вообще за людей не считают. Конечно, к "белому человеку" отношение несколько иное — как к "полезным зверушкам", но какого-либо уважения к ним я не заметил. Наверное, это было влиянием многочисленных японских фильмов, просмотренных в детстве — но для меня общение японцев с европейцами выглядело очень даже издевательски.

И еще я понял: в моей "истории" то, что война началась только в тысяча девятьсот четвертом иначе, как чудом, и назвать нельзя: японцы делали все, чтобы война началась как можно раньше. Точнее, они делали все, чтобы войну начала Россия — но точно так же, как мы не понимали японского менталитета, японцы не понимали и наш, поэтому "смертельные", с точки зрения японца, "обиды" Россия даже не проглатывала — она их просто не замечала. Что, впрочем, лишь увеличивало презрение к русским со стороны японцев.

Исходя из этих соображений, я и пригласил Гёнхо "прокатиться в Россию". Не одного — но остальные полсотни корейцев были в лучшем случае отставными унтерами и ехали они вторым классом. Ехали на "артиллерийские курсы", ну а мы по дороге обсуждали извечный русский вопрос "что делать".

Собеседник мне попался, честно говоря, весьма специфический. Образование у него было, по корейским меркам, самое "высшее": королевская военная школа. Я подозреваю, что уровень соответствовал "школе прапорщиков" моего старого доброго будущего — но сравнить, конечно, не мог. Однако понял, что знаний у Гёнхо вполне хватит, чтобы командовать наверное даже ротой пехотинцев — при условии, что результаты действий этой роты будут никому неинтересны. С другой стороны, кореец рассказал мне много о корейской жизни вообще и в частности о взаимоотношениях разных, скажем, классов населения. Вне "спецкурса военных наук" парень прекрасно разбирался в тамошней жизни и, вероятно, именно поэтому и сумел организовать толпы народа в различные вполне работоспособные структуры. Вполне искренне недоумевая по поводу попадания Кореи в зависимость от японцев (в ходе, между прочим, войны между Японией и Китаем!), от в то же время высказывал вполне разумные мысли о возможностях своей страны развиваться самостоятельно — и четко понимал, чего в Корее не хватает для этого самого развития.

В разговорах с корейским лейтенантом я невольно сравнивал наш и их народы. И сравнение меня совершенно не радовало. Хотя корейские крестьяне в целом жили куда даже как хуже, нежели русские, однако тех ужасов, которые творились в русских деревнях, корейцы не знали. У них свои ужасы были: и деревни целиком вырезались, и, наоборот, крестьяне вырезали семьи помещиков — тоже поголовно. Но вот такого, когда полдеревни вымирает от голода, а в этой же деревне кулаки своим коням зерно выбирают поотборнее — такого не было. Классовая ненависть в Корее была, а вот ненависти к соседу — такому же голодранцу — не было. Исключения были — но были исключения и у нас. Та же община Бела Озера — но на то оно и исключение: больше подобных я пока не встретил.

Двухнедельное путешествие много мне дало в понимании происходящего — в том числе и на Дальнем Востоке. Так что некоторые планы уже поменялись — пока что только в моей голове. Однако главной на текущий момент цели эти планы не коснулись…

В Царицыне мы разъехались: я отправился к себе домой, а юный представитель семьи Хонов со своими "бойцами" отбыл на артиллерийский учебный полигон, расположенный в высохшей степи за Ахтубой. Там подполковник Юрьев обучал отечественных бойцов "отрядов береговой обороны" навыкам работы с пушками Рейнсдорфа. Участок под полигон был даже не куплен, а выменян у властей "Внутренней киргизской орды" — за пятьдесят тысяч пудов кукурузы. Из расчета две десятины за пуд…

Территория полигона к Ахтубе не подходила ближе четырех верст, и сельское хозяйство там представляло известные трудности… впрочем, использовать эту степь для выращивания чего-либо я и не предполагал. Пока этого не требовалось — свой народ я мог спокойно досыта накормить и с уже закупленной более плодородной земли.

Прокормить же теперь я был в состоянии и пару миллионов человек: за лето все ранее построенные гидролизные заводы были достроены до "полного цикла переработки", и несколько новых появилось, так что теперь уже двадцать четыре завода выдавали ежесуточно почти что триста пятьдесят тонн продукции. В среднем — сырье было разным, несколько заводов вообще торф перерабатывали, там и пять-семь тонн в сутки было много. Но вообще-то корма и для людей, и для скотинки теперь было достаточно. Сырья для него не хватало.

Поэтому "голодающий народ" массово направлялся на заготовку того же торфа, камыша, да и просто дерево из виду не упускалось: по договоренности с многочисленными лесопромышленниками специально нанятые крестьяне выгребали с лесосек все ветки, хворост и прочие отходы. Ну а те из крестьян, кто все же умел чего-то делать кроме как "лопатой махать" (или хотя бы хотел научиться новому), отправлялись на "стройки народного хозяйства", которых тоже было немало.

Канал, конечно, был видимо все же самой большой стройкой, по крайней мере по размеру — но и другие стройки маленькими не казались. Просто были они по площади невелики…

В Острове строился новый оружейный завод — всего на полутора десятинах. Володя Ульянов изготовил мне именно ту винтовку, которую я у него просил: десятизарядную автоматическую (по принципу работы как у пулемета Хочкисса), и теперь готовился выпускать их по тысяче в месяц.

Второй (по возрастанию размера) был завод в Орле: под него было закуплено три с половиной десятины. Завод тоже предполагался стать оружейным, точнее на нем я собирался делать "запчасти" к пулеметам. За ствол хитрый французский американец запрашивал по триста пятьдесят рублей, а при интенсивной стрельбе его хватало на три-четыре сотни выстрелов. Да и латунные обоймы к пулемету самому делать получалось вроде бы втрое дешевле, чем покупать.

На окраине Старого Оскола новый завод строился всего на четырнадцати десятинах, в Воронеже "вторая очередь" металлургического завода занимала вообще двенадцать. Вот только чтобы эти стройки начать, пришлось изрядно потрудиться — и, главным образом, не мне, а Евгению Алексеевичу. Потому что, хотя три деревни: Салтыково, Чуфичево и еще одну, со странным названием Иотовка, мне удалось просто купить целиком со всеми прилежащими землями, в уезде и, главное, в губернии (Курской на этот раз) появилось очень много народу, моими покупками недовольного.

Понятно почему недовольного: покупка восемнадцати тысяч десятин земли, за которую я платил по шестьдесят рублей, не только "обездолила" меня на миллион, но и "заблокировала" все земельные сделки в половине губернии: никто теперь не собирался продавать черноземные поля по ранее "обычной" цене в диапазоне от тридцати шести до сорока двух. И если рядовые кулаки в деревнях меня просто проклинали потихоньку, то народ более обеспеченный начал изыскивать способы меня наказать. Так что Евгению Алексеевичу пришлось поработать изрядно. У него остались довольно хорошие связи с офицерами "среднего звена" жандармерии — а его репутация у этих офицеров тоже изрядно выросла. Я начал проникаться искренним уважением к жандармам: на этом уровне практически все они были действительно патриотами Державы, прекрасно осознающими, что народ большей частью их ненавидит и презирает и тем не менее изо всех сил этот народ защищающие. Так что мой список "достойных людей" довольно быстро стал расти.

Но меня больше радовало, что росли и списки моих уже действующих заводов. Для производства новых автомобилей поднимались корпуса в Козельске (там получилось прикупить участок в шестьдесят десятин прямо рядом с железной дорогой) и в Великих Луках — там как раз появилась железная дорога. Для них была разработана и новая модель автомобиля — уже настоящего: что-то вроде "Мини", не новой, а старенькой, годов так шестидесятых. Конечно, эти заводы были, по большому счету, всего лишь сборочными: моторы для них предполагалось поставлять из Ярославля, а трансмиссии и подвеску — с нового завода в Рыбинске, так что строились лишь сборочные конвейеры и цеха по производству кузовов. Но для крошечных городков и этого было "очень много": негде было даже строителей размещать. Так что летом в основном жилые корпуса и ставились, а производственные начали всерьез строиться уже ближе к осени — но по планам первые автомобили должны были сойти с конвейеров уже следующей весной. Если повезет, конечно: все старались, но начались проблемы с закупкой станков. Причем — простейших, токарных и сверлильных: покупать выпускаемые Бромлеевским заводом барахло никакого смысла не было, а европейцы вдруг "потеряли интерес" к поставкам оборудования в Россию.

Нет, "кризис" в Европе не закончился, хотя уже понемногу экономика начала выправляться. Но вот заказы на современные станки европейские фирмы больше не принимали. Да и в Америке покупать их стало гораздо труднее, хотя большой выбор производителей и позволял кое-как заказы размещать. На "автомобильном" фронте мне больше всего было жалко "потерять" паровые молоты Арнста, ведь именно ими я предполагал оснастить кузовное производство, а своего завода для изготовления прессов у меня пока не было. Конечно, Чаев не предполагал, что немцы кинут нам такую подлянку…

Но хуже было другое: Гаврилову высокоточные станки нужны были для наращивания производства турбин. Березин за лето закончил строительство всех двенадцати стапелей, и теоретически был готов спускать на воду "богинь" еженедельно. Но каждому судну требовалось две турбины (третью все же было решено "пока" не ставить — как раз из-за их нехватки), а Герасим Данилович судовые турбины делал по четыре штуки в месяц. Причем и два новых цеха были уже выстроены, и даже рабочих Гаврилов более-менее подготовил — но цеха так и стояли пустыми.

"Внешняя разведка" довольно легко выяснила, что заказанные (и оплаченные!) мною станки уже давно готовы, но "по политическим мотивам" — то есть по прямому указанию правительств — немцы и бельгийцы отправку задерживают… Ну что же, придется и мне заняться "политикой".

Камилла, по счастью, никаких проблем не испытывала. Все необходимое ей оборудование для моих химических заводов все же делалось уже на моих заводах (впрочем, пока ей немного и нужно было). Сейчас она с особым усердием занималась наладкой техпроцессов на вновь созданном Казанском фармацевтическом заводе — где Севастьян Варюхин уже делал и аспирин, и стрептоцид, а теперь налаживал производство парацетамола. Для меня стал воистину "открытием" тот факт, что сам по себе парацетамол уже почти четверть века как известен, но нигде практически не применялся: компания Байер выпускала фенацетин, который делался из того же анилина. Заслугой Камиллы было то, что она разработала методику синтеза, дающую чистый препарат — причем дающий его достаточно дешево, так что с прибылью можно было продавать таблетки по две копейки за полдюжины. Вот только научить работников фабрики выполнять синтез по этой методике было задачей непростой, и жена, в очередной раз пожаловавшись на отсутствие минимально грамотных "кадров", в который раз умчалась в Казань.

А мне пришлось "мчаться" гораздо дальше…

Благодаря наличию телеграфа в Америке и наличию бюро Херувимова в Петербурге заводик в Аткарске начал строиться еще в марте, а в июле приступил к выпуску своей несложной продукции: бензоколонок. Конструкция девайса была на самом деле очень незатейлива: поначалу бензин заполнял мерную емкость, а когда оттуда он выливался, связанная с поплавком зубчатая рейка крутила простой децимальный счетчик, на манер того, что использовался в одометрах. Единственная "хитрость" заключалась в передаче между счетчиком объема и указателем цены: два колесика с выдвигающимися зубцами (как у арифмометра) позволяли изменять цену практически в сто раз. Поскольку "базовая цена" бензина была с американцами согласована, то сейчас "колонка" отмеряла жидкость с точностью до стакана, а цена указывалась до одной десятой цента. При этом в механизме было всего около сорока деталей, включая кольца "дисплеев".

Однако Сергей Воронов, этот завод возглавивший, придумал небольшое усовершенствование, позволяющее отпускать горючее на заданную сумму или заранее указанный объем. Усовершенствование небольшое, колонка стала в производстве всего лишь на полтора рубля дороже — но данная функция контрактом со "Стандард Ойл" предусмотрена все же не была. И вот с этими, усовершенствованными, колонками я и отправился снова в Америку, где встретился с тем же мистером Роджерсом.

Должность его в империи Рокфеллера мне была неизвестна — но и узнавать ее официальное название мне было еще более неинтересно. Главное — он "решал вопросы" самостоятельно. Конечно, вопрос по поводу пары дополнительных ручек на колонках был из числа тех, которые ну просто необходимо решать на самом высоком уровне…

Вопросы куда более существенные давно уже решались в офисе "Полезных товаров". После того, как Чаев догадался (к счастью, до начала производства), что бутылки для масла можно делать не из белой жести, а из обычной — а потом оцинковывать снаружи, "русское" машинное масло прочно завоевало место на американских (и не только) бензоколонках. А когда Лебедев "придумал" солидол (тут уж я ему немного "подсказал"), то спектр моих масел в американской продаже вырос — и даже этот вопрос со "Стандард Ойл" был решен без меня, хотя мы тут уже как бы напрямую конкурировали с собственным ее производством. Но в данном случае ситуация была совсем иной.

К Роджерсу я поехал буквально "от безысходности": просто он был единственным, кого я в этой компании знал лично. Вдобавок, я надеялся, что он и в этот раз правильно поймет мои аргументы: договариваться с ним было тяжело, но если он видел в деле "свои деньги", то быстро шел навстречу.

Генри встретил меня в кабинете почти что спартанского вида, даже картины на стенах были не в золоченых рамах, как сейчас было принято, а в простых, деревянных. И сразу же перешел к делу:

— Только не говорите, что вы хотите поднять цену на ваши колонки на целых десять долларов, а сразу переходите к серьезным вопросам. Нам, думаю, понадобится некоторое время для обсуждения ваших новых идей, не так ли? А время дорого…

— Генри, от вас мне нужна лишь подпись на бумаге о том, что "Стандард Ойл" не против модернизации, а цена пусть останется прежней. Нужно же как-то объяснить публике, зачем "лучший друг президента" так срочно помчался в Америку. А дело у меня простое: куча немецких, французских и бельгийских фирм, напуганных экспансией моих авто, задерживают поставку новых станков. И у меня есть сведения, что станки они не поставят мне в любом случае. А у вас есть свои фабрики, в том числе и в Европе, и этим фабрикам хорошие станки не помешают — тем более, что американцам их продать не откажется никто.

— Зачем?

— Зачем это вам? У меня без станков стоят два новых автозавода. В Америке не продается более ста тысяч новых автомобилей… и с ними — минимум сорок миллионов галлонов бензина.

— Ну, про бензин я уже понял, спасибо, но вы немного ошибаетесь — речь идет скорее о пятидесяти миллионах галлонов, ваши авто сейчас используются очень активно. Так что вы видимо правы, нашим керосиновым фабрикам без высокоточных станков просто не обойтись… у вас список готов? И когда вы сможете вернуть деньги? Или поставку желаете провести оплатой этими колонками и маслом?

— Там станков на почти пять миллионов долларов, так что я предпочитаю сначала ссудить вам некоторую сумму, а уж потом забрать залог этого займа за невозврат — усмехнулся я. — Вдобавок ведь эти станки придется перевозить с места на место, грузить на суда — что тоже стоит денег. А когда денег не хватает, то возникают всякие задержки — а мне станки нужны еще вчера.

— А почему не заказать такие же станки у нас, в Америке?

— Тоже мелкие проблемы возникают. Но иного плана — у вас страна сама быстро развивается, внутренний спрос уже близок к возможностям производства, так что сроки поставок будут весьма затянуты. А по станкам прецизионным — спрос тут уже превышает предложение, так что приходится иметь дела с дикарями, у которых все эти станки уже готовы.

— Хорошо, — резюмировал Генри, бегло просмотрев список — я думаю что в Россию вы сможете вернуться уже вместе с большинством железок из этого списка. Есть тут парочка сомнительных компаний — они репутацию ценят дороже прибыли и сейчас, неверное, сами думают как обойти запрет и закрыть сделку с вами. Но мы и с ними все уладим, просто, возможно, чуть позже… а как вы думаете, стоит нам и в Европе начать строительство сети бензозаправок?

— Думаю, что пока не стоит. Во-первых, сейчас вам потребуется много сил чтобы захватить рынок внутри страны, а в Европе придется конкурировать с Ротшильдами и Нобелями. Бензин же на танкерах возить опасно, он взрывается. Он и в цистернах взрывается, кстати, но мое мнение — пока европейский рынок вас принять не готов. Да и невелик он, автомобилей мало покупают по сравнению с Америкой. Мое мнение — пока смысла нет.

— Спасибо, я подумаю над вашим высказыванием. А еще вопросы, предложения у вас есть?

— Есть предложение и вопрос. Предлагаю пообедать, а вот где — надеюсь, вы мне подскажете, я тут плохо ориентируюсь…

Трехнедельное путешествие за океан оказалось не напрасным, и, хотя станки стали поступать лишь в конце октября, а не в начале, дело того стоило. Вдобавок и с Роджерсом наметились какие-то личные отношения, не дружеские еще, но вполне приятельские. Что в дальнейшем тоже сможет быть полезным в делах: Генри понял, что по пустякам я людей не беспокою, и если вдруг возникнет что-то срочное, то теперь можно некоторые вопросы решить и с помощью телеграфа. А от немецкой компании "Арнст" я вообще получил письмо, в котором любезно сообщалось: "Если американским нефтяным магнатам потребуются еще молоты для проковки нефтяных скважин, мы так же готовы предоставить им пятипроцентную скидку при заказах более десяти единиц продукции". Прав был Генри — есть компании, которые дорожат своим честным именем…

В конце октября вернулись в Царицын и Рудаков с Семеновым — выехавшие на постройку судостроительного завода в "Комсомольске" (ну и самого городка, конечно). Оказалось, что закончив с проектом новой верфи, Валентин Павлович успел сплавать на Сахалин и позаниматься там уже совсем "своим делом": в Лютоге, где строился рыбоперерабатывающий завод, "для защиты завода с моря и суши" начал строительство двух береговых батарей и трех небольших фортов. Мне в его проекте понравилось то, что Семенов попросту проигнорировал наличие в России артиллерийского производства и сооружения были спроектированы под пушки старшего Рейнсдорфа. Пушки эти были, конечно, не традиционных "береговых" калибров, и ресурс у них невелик получился — но они стреляли, и это было уже хорошо. Впрочем, и задача у них была "противодесантная" — броненосцев в заливе Анива никто не ждал.

Что же до Якова Евгеньевича, то он успел спустить на воду монитор "Амурский тигр", снабженный четырьмя пушками, испытать его — и полностью перепроектировать. Нет, "Тигр" в качестве речного монитора его полностью устраивал (как и Гродекова, который с ним тоже ознакомился). Гродеков даже смог договориться о дополнительном финансировании из казны и заказал восемь "Тигров" для Амурской флотилии. Но Рудаков решил, что на новой верфи можно построить уже и морские мониторы. Чуть побольше, чуть помореходнее, чуть помощнее… так что на царицынском судостроительном начался очередной аврал. На фоне всех остальных непрекращающихся авралов: до ноября в Царицыне срочно достраивались восемь каспийских траулеров. Хотя, честно говоря, Евгений Яковлевич и не спешил особо: новый монитор был им замыслен как турбоход, а когда Гаврилов сможет обеспечить для дальневосточного завода выпуск дополнительных двух дюжин судовых турбин, оставалось пока неясным: у него-то новые цеха всяко раньше февраля-марта не заработают.

Вернувшись уже из Америки я с некоторым удивлением обнаружил, что позади "инженерного дворца" кроме нового жилого дома для инженеров (который был запланирован) появился еще один, несколько "негармонирующий" с дворцовым стилем Мешкова. Четырехэтажное здание напоминало Меньшиковский дворец, только окна были чуть побольше и отделка побогаче: никакой краски, только желтый и белый мрамор. В ответ на мой недоуменный вопрос Камилла только хмыкнула и сообщила, что "все вопросы — к Антоневичу".

Оказалось, что Саша "обленился" настолько, что для проектирования всех нужных заводов (и для управления строительством оных) организовал специальное проектное бюро, куда собрал человек двадцать специалистов самого разнообразного профиля: инженеров, архитекторов, технологов. Об этом я и раньше знал, просто не сообразил, что бюро — с моими-то потребностями — превратится в постоянную организацию. А Антоневич — сообразил, и, поскольку на каждого инженера или архитектора нужно еще несколько чертежников, расчетчиков и прочего "обслуживающего люда", выстроил — причем по согласованию как раз с Камиллой — здание, в котором весь потребный народ и должен теперь размещаться. В "прошлой жизни" его идея о "централизованном управлении развитием компании" так полностью и не реализовалась, а тут я ему предоставил гораздо больше самостоятельности — и теперь, очевидно, буду пожинать ее плоды. Хорошие, сочные и вкусные.

Кстати, в это же здание перебрались и Мышка с Водяниновым: проектировать-то "новое" следовало исключительно сообразуясь с возможностями финансирования. Что мне Саша при встрече и объяснил:

— Масса хозяин, твоя много-много хотеть, моя много-много строить. Денег надо, масса хозяин, белая леди Мария Иннокентьевна денег много-много не давать. Чтобы быстро строить, моя сразу деньги тратить, полковник Водянинов проверять, я новый деньги просить — похоже, он читал детям "Хижину дяди Тома" недавно: книжка эта почему-то сейчас активно рекламировалась и продавалась в каждой книжной лавке Империи.

— Зря ты детям всякие гадости читаешь, я и без того по твоей округлившейся роже вижу, что ты пашешь как раб на плантации. Что у нас теперь плохого с финансированием?

— Так нет других книжек-то, что есть — то и читаю. А рожа у меня опухла от бессонной работы… на тракторный завод во Владимире не хватает миллиона полтора. Корпуса мы поднимем, а со станками дело плохо. Кузовной цех — спасибо Арнсту — мы укомплектуем где-то в январе, а вот с остальными что делать — не знаю. Я, собственно, с этим и пришел: вот список незакрытых позиций. Пять сотен токарных станков, двести фрезерных и зуборезных. И еще, по мелочи, но все рано набегает изрядно. Если заказывать в Америке, то как раз на полтора миллиона смета и вырастает.

— А твои предложения?

— Делать как в Арзамасе. Можно вообще уложиться теперь в шестьсот тысяч, но выпуск будет в пределах двадцати, может даже двадцати пяти машин в сутки. Там в принципе есть куда расти, два десятка десятин пока под пустырем — так что если сэкономленные три с половиной миллиона вместе с этими цехами — он показал на развернутом плане — полностью передать Чаеву, то с лета он там сможет развернуть массовую выделку уже своих токарных станков. Но тогда нужно еще около семисот тысяч Африканычу отдать: ему потребуется ставить новый завод электромоторов. Лучше его тогда ставить в Пскове, там рядом с элеватором у нас пять десятин есть. Ему хватит, а строить получится быстро и недорого: цементный завод недалеко есть, а площадка рядом с железной дорогой.

— Ну и зачем ты ко мне пришел? Все же сам уже и решил.

— Александр Владимирович, помилуй! Ну что ты на меня всю ответственность спихнуть стараешься? Я, конечно, отвечу… но все же предупреждаю: Владимирский завод раньше пятого года запустить полностью не получится. А вот если ты найдешь где-то в закромах своих пару миллионов…

— Не найду. Это все на сегодня?

— Жалко… так бы хоть тракторный завод вовремя пустили бы. Но это не всё, это было только начало. Нет, автомобильные в Великих Луках и Козельске мы запустим. С опозданием на пару месяцев, но пустим. Причем даже лучше, что с опозданием: хоть рабочих поднатаскаем. А теперь все же давай поговорим о главном. Вот тут у меня список заводов, которые тебе нужны еще вчера, как ты говоришь. Семнадцать штук. А денег, по словам Марии Иннокеньевны, хватит на пять или семь — в зависимости от того, какие выбрать. Итак, начнем: завод по выпуску горных машин…

Глава 21

— Уважаемый Себастьян Перейро, нам снова потребовалась партия черного дерева — заказчик снова начинал со старой шутки. Насчет "черного дерева" шутка была понятна, а вот кто такой этот Перейро… Хотя, возможно, этот юноша там, у себя раньше с "торговцем", носящим это имя и встречался: ведь и сам Леонид Валерьевич отмену рабства в Америке застал во вполне уже сознательном возрасте. А может, это их, австралийская, дразнилка какая-то — но в конторе шутке радовались и на "черное дерево" никто не обижался.

Обычное уже письмо — подобные ему приходили как бы не каждую неделю. Вот только на этот раз кое-что в нем казалось выходящим за привычные рамки:

— Товар нынче ищем штучный, но партия будет большая и, надеюсь, столь выгодный заказ вы исполнить сможете. Нужны рабочие по металлу, с опытом работы на станках. Или те, кого обучить недолго: с образованием от четырех классов. Да и рабочие с опытом должны читать без запинок и писать не только по-печатному. Общее число — двадцать тысяч, можно больше. Оплата — по факту отгрузки, срок — до конца сентября…

"Кадровое агентство Херувимова" уже четвертый год работало в основном на Александра Волкова — сына старого приятеля Леонида Валерьевича, и работа эта была выгодна невероятно: за каждого инженера Волков-младший выплачивал конторе от пятисот до тысячи рублей, а за рабочего — от тридцати и больше. Нынешний заказ мог принести сильно за шестьсот тысяч — но как его выполнить при штате почти в двадцать человек, Херувимов представить себе не мог. А выполнить надо бы — тут не только в деньгах суть, а ещё и в репутации…

Собрав работников в зале особнячка, уже второй год занимаемого "Агенством", Леонид Валерьевич сообщил им о новой задаче. Сообщил — несмотря на то, что окинув взглядом "толпу" работников, он подумал, что такой заказ конторе выполнить не под силу. Разве что кто-нибудь придумает неожиданное решение…

Валентина — девушка, которую иногда заезжающий Волков именовал за глаза не иначе, как "ресепшионистка" (а в глаза — вообще "офисменеждерой" какой-то) — оказалась самой сообразительной:

— Самим нам заказ не выполнить. Но если господин Волков даст нам напрокат автомобили, то агенты смогут объехать уездные города в ближайших губерниях…

— И на площади кричать, что мы ищем рабочих? Глотки-то посрывают, а вот рабочих найдут ли — не знаю…

— Зачем на площади? Заедут в прогимназии, училища реальные. Директора-то своих выпускников знают, а если директорам этим посулить рубля по три за выпускника, то они сами на народ с четырьмя классами и соберут.

— А автомобили зачем?

— Для солидности. Чтобы сразу видно было: не проходимец какой приехал, а человек серьезный, обязательный… еще аванс им какой-никакой оставить, денег на телеграмму опять же…

Хозяин конторы, улыбнувшись про себя, осмотрел остальных работников:

— Ну что, господа, готовьтесь к разъездам. Валентина… Аркадьевна? Да, Валентина Аркадьевна, как заведующая отдела разъездных агентов, вам города для поездов распишет, ну а насчет автомобилей я господину Волкову нынче же телеграфирую. Не получится — то вы, Валентина Аркадьевна, завтра сами в Царицын и отправитесь, объяснять, зачем вам авто нужны…

— Я? — девушка выглядела просто изумленной.

— Как любит говорить Александр Владимирович, инициатива наказуема. Но от себя добавлю, что инициатива верная, к пользе дела, еще и поощряема. Вы же не желаете взвалить всю работу на старика?

Отправив девушку на почтамт отправлять телеграмму в Царицын, Леонид Аркадьевич решил, что с проблемами покончено и можно заняться приятным делом. Например, думать о том, на что потратить ожидаемые к сентябрю полмиллиона…


Денег бывает очень мало или очень-очень мало. Но почему-то у людей, которые со мной работали, было мнение что "а вот у начальника-то денег куры не клюют". Ну ладно Антоневич: "сэкономив" на "вспомогательных производствах" я ему все же изыскал недостающие для строительства тракторного завода пару миллионов. Точнее, всего полтора — да и то полмиллиона "натурой". Хотя, должен заметить, двухфунтовая банка куриной тушенки по рублю в магазинах не очень-то и залеживалась. Но он-то хоть понимал, что это было очень непросто сделать — а другие взяли за привычку с утра заваливаться ко мне в контору и объяснять, почему им срочно требуется потратить деньги — много денег.

Так что вечером, отправляясь в кровать, я задавал себе вопрос — а чем мне придется заниматься завтра? И ответить на него не мог. Приходилось заниматься огромным количеством самых разнообразных дел, и каждый день где-то возникала какая-то проблема, требующая срочного решения. Конечно, "все развивалось по плану", но только планы приходилось все время корректировать…

Например, "по плану" Чаев разработал и изготовил замечательный инструмент, гайковерт пневматический. После чего, тоже "по плану", выпуск автомобилей в Ставрополе должен был вырасти процентов на десять: гаек и болтов в машине много, и если крутить их втрое-вчетверо быстрее… Но оказалось, что выпуск машин с использованием гайковерта снизился: рабочие просто не попадали гайкой по болту. Месяц эту проблему решали, кое-как решили. Но именно "кое-как", доведя выпуск до "догайковертного периода", да и то — поставив на линию мальчишек из технических училищ чтобы они те гайки наживляли…

В Муроме началось производство артиллерийский тягачей: бронированная коробка весом в три тонны, на которую ставился ГАЗовский мотор, три оси (две задние — с двускатными колесами), пулемет на морду. Должны были ставиться, однако за четыре месяца было изготовлено всего два тягача, причем корпус первого сварил почти целиком лично я. А дорогого бронелиста (который закупался в Америке) было испорчено уже больше сорока тонн…

У меня стало закрадываться подозрение, что я "не в ту реальность попал", в этой наши "предки" уже рождались косорукими. Хотя, конечно, все было проще: сказывалось даже не столько отсутствие образования как такового, а отсутствия навыков учиться чему-либо новому. Ну и острого нежелания учиться: всегда противно заставлять себя делать то, что не получается.

Гаврилов проблему эту решил довольно просто: на Калужский турбинный завод принимались только "лица, отслужившие в армии", причем преимущественно в технических войсках. Ну да ему-то просто: рядом Москва, где отставников-артиллеристов сколько хочешь. Ну не совсем сколько хочешь, но из семи тысяч рабочих у него пять было именно таких. А "рабочую смену" он готовил в своих же школах и ПТУ, из детей этих же рабочих — и постоянно предупреждал, что увеличить производство раньше чем через четыре года он не сможет, как бы я этого не просил. Хотя и увеличивал потихоньку: отставные артиллеристы селились не только в Москве.

Африканыч с Герасимом Даниловичем за кадры не боролся, он сосредоточился на бывших военных моряках — в чем ему оказывали помощь ученики Семенова и Курапова. А Рейнсдорф составлял Гаврилову существенную конкуренцию, и уже Артуправление было на стороне пушкодела. Пушка-то — она вещь не самая простая, с ней кто угодно не совладает — а Владимир Андреевич теперь каждую изготовленную пушку комплектовал и обслугой. Передавая ее — в зависимости от назначения — Рудакову или Юрьеву как готовую "боевую единицу". Очень хорошо делал — но ведь Рейнсдорф таким образом "потреблял" по шестнадцать человек ежедневно!

Ну и кем мне комплектовать новые автозаводы?

Про прочие, "вспомогательные", производства уже и говорить не приходится. Три завода по производству вискозных и ацетатных ниток уже работали, и работали очень неплохо. Вот только для них не только инженеров пришлось импортных нанимать, но и мастеров. По большому счету плевать, кто там "должность занимает", но иностранцы категорически не желали хоть как-то обучать русских рабочих. На заводах не желали, за границей (и за отдельную денежку) с удовольствием бы обучили — но вот как найти среди неграмотной массы тех, кто действительно чему-то научится и при этом вернется обратно на мои заводы?

Но это — всего лишь "производственные вопросы", текучка, можно сказать.

Однако неожиданно выяснилось, что все же большую часть времени у меня стала занимать "социалка". И даже не в том смысле, который вкладывался в это слово в моем "прошлом будущем", в гораздо более приземленным — и оттого более раздражающим. Рабочих нужно одеждой обеспечить — и "спец", и обычной. Ну "спец" — это понятно, мужик в пиджачке или косоворотке с отвислыми рукавами у станка — источник травматизма. А вот просто одежда — тоже, оказывается, проблема. В особенности — детская: ну привык народ, что у ребенка два комплекта одежды: зимняя и летняя. Причем в летний комплект обувь не входит — а зачем? Дорого, а дитё из обувки вырастет быстро. А вот сколько теряется на лечении простудившихся детишек — им не объяснить. И что земля на погосте тоже не совсем бесплатная — тоже.

Так что пришлось вводить обязательную школьную форму — и запрещать вообще ходить босиком в период учебы! Ладно, "кеды" белоозерская фабрика делала, но вот одежду пришлось заказывать на стороне. Получилось хреново: отечественные швейные фабрики были нацелены на прибыль, а не на качество. Ладно, машинок накупили, свое швейное производство устроили, благо у рабочих безработных жен хватало. Так швеям ткани нужны! А ткацкие фабрики нацелены…

На решение всех этих вопросов своими силами у меня никаких денег не хватило бы. Но Мышка с Сергеем Игнатьевичем подали мне очень хорошую мысль. Да, денег у меня не хватает на то, чтобы построить все необходимое. Потому что планы — вещь хорошая, но реальность почему-то не совсем планам соответствует и какой-нибудь австрийский "Пеликан" легко и непринужденно уполовинивает прибыли от продажи чернил. Причем не в Европе, а в России!

Но если мне нужны, скажем, двести тысяч сидений для автомобилей, то зачем обязательно делать их самому? Пусть кто-то другой делает — и даже если получит с этого пятнадцатипроцентную прибыль, то какие-то "убытки" от этого я почувствую только через семь лет. А ведь большинство "промышленников" радостно работали и за семь процентов. И если они получат гарантии сбыта продукции, то с удовольствием производство переориентируют в нужную уже мне сторону.

Конечно, иногда нужно будет таким промышленникам и помочь финансово, но затраты будут несравнимы с теми, которые потребуются для постройки собственных заводов. Осталось только найти нужных промышленников и договориться с ними…

Понятно, что "инициатива наказуема" — и Мышка лично отправилась "на поиски". То есть собственно поиском занялись люди из контрольно-ревизионного отдела Водянинова — все же искались не абы кто, а люди, с которыми можно честно договариваться. Ну а Мышка с ними уже обсуждала финансовые вопросы и решала финансовые проблемы. Без нее их решить было невозможно: большинству предприятий требовались какие-нибудь кредиты для перестройки производства, и Мария Иннокентьевна, будучи главным бухгалтером очень богатой компании, в основном была вынуждена выступать в роли "гаранта" в банках. Ну а то, что нам не придется эти гарантии оплачивать, "гарантировали" как раз сотрудники Сергея Игнатьевича.

Ну а некоторым промышленникам и кредиты не требовались. В Великих Луках кожевенных заводиков было как бы не два десятка. А мне для новых автомобилей нужны были кожаные кресла. Так с дюжину великолуцких кожевенников вообще сами скинулись и безо всяких кредитов (и, соответственно, без моих дополнительных гарантий) выстроили небольшую фабрику, которая автомобильные кресла и делала. Фабрику, которая не стоила мне ни копейки — хотя на строительство соответствующего собственного предприятия "первой очереди" по планам требовалось почти полтора миллиона рублей: все же изготовить двести с лишним тысяч передних кресел и сто тысяч задних сидений было непросто. Великолуцкая фабрика, правда, столько и не делала, но местный автозавод передними креслами обеспечивала. А на фабрику в Богородске, дающих половину задних сидушек, удалось потратить лишь семьдесят тысяч: местный банк, не взирая ни на какие гарантии, кожевенному заводу кредит на приобретение металлообрабатывающих станков выдать не согласился. Но в целом все получилось устроить "малой кровью", и заложить основы "промышленности слесарей", ставшей в моей истории базой американского автопрома.

Так, по мелочи, удалось собрать целый пул заводиков, обеспечивающих автопроизводство различными комплектующими: всего на два новых автозавода части поставлялись с семидесяти четырех "сторонних" предприятий. Еще два десятка поставляли разные нужные части на судостроительные в Ростов и Царицын, а в целом чуть больше двух сотен заводов целиком (или почти целиком) работали уже на меня. С выгодой, конечно, работали — но и я в убытке не оказывался. Хотя бы потому, что в результате их продукция все равно доставалась мне по ценам "ниже рыночных". Кто-то просто перерабатывал мое сырье (восемь заводов, поставляющих резинотехнические изделия), кто-то просто работал с минимальной рентабельностью, получая доход с объемов заказов. Но — главное — уже к лету "недостающие" тридцать миллионов были в работе. На полгода раньше плановых сроков — а это планируемые доходы будущего года увеличивало миллионов на пять, а то и на десять в месяц…

И оставались теперь деньги на что-то "новенькое". В марте ко мне пришел Петр Синельников — агроном, который "поднимал" Бело Озеро — и предложил на базе "колхоза" учредить селекционную лабораторию. Дело хорошее, но, хотя летом удалось впятеро увеличить площадь "поместья", эффективность была сомнительной. Ну что может сделать один агроном? Поэтому белоозерский колхоз был назначен "семеноводческим хозяйством", с опытными делянками, конечно — но вот для собственно лаборатории был о закуплено поместье неподалеку от строящейся станции Лобня. Задорого, но когда пойдут поезда по новой дороге, то до Сельскохозяйственного института можно будет за полчаса добраться — а можно и от института за столько же доехать. В Сельхозинституте по "техническим причинам" студентов было чуть ли не меньше чем профессоров с доцентами (общежитие было всего на двести человек) — так чего ученым-то простаивать? А Мешков рад будет — это не в "захолустье" изредка "дворцы" строить, а в самой Москве почти что, и не один дом, а целый комплекс. Дворцовый, как я понял, взглянув на сметы — но Дмитрия Петровича уже не переделаешь, да и не очень-то я к этому и стремился.

В Казанском университете были два факультета иностранных языков: "европейский" и "восточный". Готовили студентов там хорошо, поэтому троих выпускников, владеющих испанским, я сманил — и отправил "в помощь Синельникову" — но вовсе не в Лобню, а в Уругвай. Там сейчас страшная засуха была, земля вообще за гроши продавалась — так что самое время было озаботиться и "фермой" в Южном полушарии. Пока ребятам поручалось только землю купить, а строительством там можно будет и позже заняться — плохо строить не хотелось, а Мешков был пока сильно занят.

Дмитрий Петрович все же обладал редким (для нынешних архитекторов) чувством — чувством сметы. Не в примитивном понимании ("почем встанет это построить"), а именно чувствовал, насколько удорожание, скажем, самого строительства сократит уже издержки эксплуатационные. Собственно, именно из-за такого взгляда на свою работу он "приличные дома" отделывал камнем: красить их раз в несколько лет не потребуется. Вроде невелики расходы, но с нынешними красками особняки в городах или года через три-четыре выглядели облезлыми, или за пятнадцать лет расходы на краску уже начинали превышать изначальную "экономию".

И по его просьбе — чтобы "на краске экономить" уже в промышленных масштабах — в Орле был "под мой заказ" выстроен завод по выпуску облицовочной плитки. А еще один — в Калуге, но там перестраивался разорившийся и уже "мой собственный" кирпичный заводик: все же заказами я обеспечивать старался предприятия, способные своими силами (пусть и с помощью кредитов) наладить выпуск нужной мне продукции. А если все приходилось делать с нуля, то проще было просто выкупить "площади". Тем более, что в той же Калуге с этим заводиком я уже однажды таким же образом и поступил, так что эта "перестройка" была практически "плановой".

Значительная "экономия" на вспомогательных заводиках позволила мне и "проявить заботу о будущем". В Ростове (Великом) Кузовкин выстроил, кроме завода, еще и "Ростовский Речной Техникум". В который сразу же обучаться пришли полста человек: в этом городе на пятнадцать тысяч населения было четыре школы, и почти половина выпускников возжаждали новых знаний. Чему в значительной степени поспособствовала стипендия (пятнадцать рублей в месяц), бесплатная кормежка и бесплатная форма, причем последняя включала в себя обувь и одежду вплоть до белья.

Рядом с техникумом строилась "Ростовская благотворительная школа-интернат Марии Волковой", на две сотни учащихся: в ней крестьянских детей предполагалось "перековывать" на рабочих. Машка, понятно, отношения к ней не имела, но под ее именем было удобнее "благотворительностью" заниматься.

А завод уже выпускал "дноуглубительные баржи", и даже парочку выпустил. Они "пока" занимались "углублением" озера Неро и речки Вексы (на которой заодно строилась и плотина со шлюзом). Заниматься углублением озера имело большой смысл, крошечные даже не баржи, а, скорее, лодки с мотором (на десять тонн груза) начали возить оттуда сапропель. Я вовремя вспомнил, что это — неплохое удобрение, а то ведь засуха-то пройдет, но без удобрений урожаи не вырастут — так что дешевый сапропель будет неплохим подспорьем в сельском хозяйстве.

Вдобавок завод стал интересным "полигоном" с точки зрения решения проблем с рабочими. На заводе их было немного, чуть больше пятидесяти. Вот только два десятка были наняты вообще в Питтсбурге — и мне было просто интересно, насколько американец может адаптироваться к "отечественной действительности". Пока "эксперимент" выглядел удачным: большинство иностранцев теперь как-то лопотали по-русски, а четверо уже и семьи из Америки выписали. В принципе понятно: по сравнению с Питтсбургскими трущобами мои квартирки в рабочем городке выглядели хоромами. Осталось лишь дождаться, что произойдет после окончания кризиса…

Но это — потом, сейчас меня занимали совершенно иные заботы. К лету тысяча девятьсот второго года "производственная программа" пошла уже с некоторым перевыполнением планов. В части строительства всего нового. Но вот "старое" слегка от планов все же отставало. В особенности — на Дальнем Востоке.

Во Владивостоке Матти запустил судостроительный завод "полного цикла" и приступил к массовому выпуску корабликов. Небольших, всего лишь шестнадцатиметровых рыболовных траулеров, но зато каждый божий день со стапелей сходило одно такое суденышко. Проект был разработан самим Матти, и траулер, хотя и был сильно похож на тот, что делался в Швеции, был куда как лучше: вместо большой и неудобной паровой машины на него ставилось два двигателя от ГАЗ-51, так что и трюмы посвободнее были, и заправляться куда как удобнее.

Двигатели, понятное дело, поставлялись из Ярославля, а вот стальной набор делался уже из местного металла: небольшой заводик на окраине Хабаровска каждый божий день выдавал стали по двадцать тонн. По меркам страны — крохи, а по дальневосточным — гигантский скачок вперед. Гвозди, например, благодаря этому заводику там подешевели сразу раз в пять — а ведь это был еще "игрушечный" заводик, "настоящий" строился рядом с новой верфью на Амуре.

Кроме траулеров "Судостроительный завод Ярвинена" выпускал — правда в гораздо меньших количествах — еще и речные самоходные баржи. С одним мотором, но на двести пятьдесят тонн. Эти баржи отправлялись на Туманную — Туманган, где пресловутая "концессия на Ялу" начала рубку леса. Впоследствии планировалось перевезти часть самоходок и собственно на Ялу, в устье которой началось строительство лесного склада и причала. Насколько я помнил, именно такие склады (интерпретируемые японцами как "форты"), и послужили поводом к войне, но на этот раз картина была немного иной: для строительства была подряжена совершенно немецкая компания "Густав Копп", и теперь подобная аргументация вызвала бы острое недовольство уже Германии, что меня устраивало. Так что появление на реке двух "амурских тигров" — для защиты германских подданных — у японцев взрыва негодования не вызвало.

Не устраивало меня другое: по плану траулеров нужно было вдвое меньше, а вот к постройке угольщиков тонн так на тысячу-две, для перевозки угля с Сахалина и Анджуйских копей Матти даже не приступал. "Лишние" рыболовы были, конечно, вовсе не лишними — рыбку съесть всегда найдется кому. Но вот отсутствие собственных угольщиков удручало. Из Анджу уголь перевозился либо угольщиками Флота (в том числе и в Дальний, где "излишки" очень выгодно продавались, либо небольшими (тонн на двести) деревянными баржами в Чемульпо — где спрос был гораздо больший, а из-за убогого транспорта наши "предложения" от спроса сильно отставали. Из-за этого и уже готовые шахты работали вполсилы — но уголь было просто возить не на чем. Сейчас "Эгалите", "Фратерните" и "Либерте" — британские пароходы, первенцы моего флота — в Дальнем переделывались из пассажирских судов в балкеры для перевозки угля во Владивосток, но выход их в рейс ожидался разве что в начале лета.

А уголек был нужен уже сейчас: во Владивосток уже поступало оборудование для еще одного завода, для которого тоже требовалось топливо. И инженеры — ну, хотя бы один. Потому что завод был "очень небольшой" — зато патронный, рассчитанный на выпуск до миллиона патронов в год. Все же из Норвегии патроны возить далеко, да и запрашивали норвежцы дороговато. Миллион, конечно, было маловато — но лиха беда начало. Тем более, что мне бы только "посмотреть", как патроны делать: компания "Миттс и Меррилл" обещала "новейшее оборудование, превосходящее все, что делалось до…". Они все так обещали, но эти ребята станки для вытяжки гильз делали уже лет двадцать пять, если не больше. Вообще-то этот завод был куплен "на всякий случай" — я все же рассчитывал, что патронами в войне японцы "береговую охрану" обеспечат — но неожиданно выяснил, что не все так славно.

Впрочем, выяснил это чуть позже, а пока основные занятия у меня все же были поближе к Царицыну. И ими приходилось заниматься уже лично — ну не на кого было "взвалить ответственность". Потому что проблемы появились вовсе даже не технические…

Заводов возводилось сразу два десятка, и все — в разных местах. По принципу "где получается — там и ставим". Вот только получалось больше в небольших городах — большая часть производств была из тех, которые иностранцам особо показывать не хотелось. Да и рабочих кормить становилось моей заботой, так что предпочтение отдавалось городкам поблизости от уже организованных "колхозов". Вот только в "маленьких городах" приходилось и сами города фактически строить: хотя строились вовсе не "гиганты индустрии", зачастую все население такого города было меньше, чем требовалось рабочих на заводе.

Ну, собственно, само строительство проблем не порождало: дома для рабочих в большинстве городов с небольшими заводами ставились полностью землебитные — а потому всего лишь трехэтажные (больше чисто "земляные" стены не держали). Делалось это не из экономии, на коммуникациях затраты вырастали чуть ли больше, чем "экономилось" на стройматериалах — но для такого строительства не требовалось высококвалифицированных рабочих, которых на месте и не было никогда. А с территорией под городки особых проблем нет, на окраине Острова, например, двадцать десятин под завод и рабочий городок мне продали по шестьдесят рублей. Да и Мешков уже год как разработал проект "типового рабочего городка", и для его возведения даже архитекторы не требовались. Никаких проблем…

Только вот с населением этих городков проблемы были, причем очень серьезные: рабочих не хватало просто катастрофически. Четыре автозавода со смежниками "сожрали", как мне показалось, практически всю квалифицированную рабочую силу России. Хотя большинство-то как раз там были рабочими самой низкой квалификации: "крутить гайки" на конвейере много умения не требовалось. Но вот моторные и механические цеха — они всех профессионалов и "выбрали". И новых рабочих брать стало негде — совсем негде. Желающих поработать было море — а вот умеющих делать хоть что-нибудь среди этих "желающих" совсем не осталось.

Правда был еще как бы "резерв кадров" — уволенные с других заводов рабочие: их, по моим прикидкам, тысяч двадцать пять-тридцать остались "неохваченными". Однако это были владельцы "собственных домов" — унылых избенок с огородиками сотки в три-четыре, и такие "домовладельцы" категорически не желали "терять собственность", а продать их было некому. Поэтому десятки тысяч работяг сидели положив зубы на полку и ждали, когда их услуги снова понадобятся "в родном городе", а мне людей с руками катастрофически не хватало.

И готовить было не из кого: "в рабочие" шли в основном самые обедневшие крестьяне. То есть в основной своей массе — самые безграмотные и самые, сколь ни удивительным для меня это оказалось, криворукие и ленивые. Потому что не ленивые и не косорукие в лучшем случае нанимались на сезонные работы, а в посевную, на косьбу и на уборочную они были в деревнях заняты. И ведь не сказать, что батрача они там больше зарабатывали — но у них там, в деревне, был дом — и бросать его крестьяне тоже не собирались.

Ну а мне ставить к станкам безграмотных косоруких лентяев совсем смысла не было: станки стоили куда как больше, чем эти "работяги" могли наработать за всю свою "трудовую биографию" — и "укрепление индустриальной мощи Родины" резко замедлилось. Теперь придется ждать, когда подрастут школьники в уже построенных городках и колхозах — вот только и самих городков немного выстроиться успело, да и колхозы прирастать числом почти перестали. "Куриная атака" на саранчу всех насекомых, конечно же, не уничтожила, но проредила напасть изрядно и наблюдатели отметили только шесть (причем не очень даже больших) стай "казни египетской". Так что урожай в России, хоть и не очень выдающийся, но и не "голодный", был собран, а крестьянин — он как обезьяна: есть банан — можно расслабиться. Конечно, были среди крестьян и вполне разумные люди, в Нижегородской, Костромской, Ярославской, Вологодской и Псковской губерниях число колхозов медленно, но верно увеличивалось. Верно, но все же медленно. Однако мне и спешить некуда было: трактористов тоже было готовить не из кого. Так что картина получалась странная: вроде и денег сколько угодно, а сделать ничего нельзя…

Но время поджимало, и надо было что-то делать. Причем список этого "чего-то" постоянно рос. И в голове у меня родилась новая версия известного афоризма: "Делай что должно, чтобы получить что нужно".

Глава 22

Евгений Иванович Чаев совершенно искренне считал себя "удачником" — в отличие от прочих мужчин в их многочисленном семействе. Многочисленные его кузены долгое время Евгения Ивановича принимали все же за неудачника — но и то, в последние годы это отношение коренным образом поменялось.

В дворянской семье Чаевых вот уже третье поколение мужчин посвятили себя инженерному делу. Но если кузены занимались в основном подрядами — и подрядами выгодными, в сотни тысяч рублей — то Евгений Иванович предпочитал работу более спокойную, хотя и менее выгодную. Рисковать он не любил, да и по характеру был более домоседом. Отучившись во Франции он несколько лет поработал на германских и французских заводах, а затем принял неплохое, в общем-то, предложение занять должность помощника механического цеха на французском заводе в России. Богатств особых работа не сулила, но на спокойную и сытую жизнь хватало.

А чуть позже жизнь стала еще более "сытой" — правда добавилось беспокойства. Но беспокойства весьма интересного: владелец соседнего завода, совсем еще мальчишка, предложил делать новейшие станки с электрическими машинами. Сначала — в механическом цехе этого завода, а затем — видимо поняв, что инженер Чаев достоин большего — на новом, выстроенном специально для Евгения Ивановича, огромном "станкостроительном заводе".

Поначалу Евгений Иванович и новую работу воспринял как некую рутину, разве что оклад жалования стал больше, чем доходы кузенов от подрядов. Но уже через год, после того как выпуск "серийных станков" (как называл выделку их на потоке этот мальчик) и стал рутиной, инженеру Чаеву пошли заказы на разработку станков уже уникальных. Причем молодой человек — сам, кстати, инженер из какого-то австралийского университета — и задания вроде давал подробные, но все же требующие изрядного мастерства и глубоких инженерных знаний. Которыми Евгений Иванович обладал — и которые давали ему повод гордиться сотворенными им действительно уникальными машинами.

Однако когда возникла нынешняя задача, Евгений Иванович растерялся. То есть сама по себе стоящая проблема была вполне ему по силам, однако и сроки ее решения, и располагаемые ресурсы казались непреодолимым препятствием для ее успешного выполнения…

Казались. То, что предложил молодой инженер, тоже поначалу казалось невозможным. Как невозможным было рождение девятью женщинами ребенка за один месяц. Но после того, как две недели Евгений Иванович просидел рядом с ним, стало непонятным, почему до такого простого решения проблемы никто не смог додуматься раньше. Хотя — и в этом Евгений Иванович теперь был уверен — и все предыдущие его достижения основывались на странных, по первому взгляду, предложениях "австралийца". Ретроспективно оглядев свои прежние работы у Волкова, Евгений Иванович понял: все они, эти уникальные станки, были изготовлены именно так, как представлял их Волков. Этот молодой инженер, описывая еще нигде не существующую машину, словно уже видел ее в работе — и поэтому машины эти и получались столь совершенными.

Еще Евгений Иванович осознал, что Волков бы и сам мог легко эти станки изготовить — но занимаясь огромным кругом различных задач, доверил — именно доверил — ему, инженеру Чаеву воплощение Волковских машин в металле. Тем приятнее было, когда на предложения Чаева по конструкции какого-либо узла Волков говорил "ну что же, можно и так": он заранее знал, как сделать правильно, но и идея Евгения Ивановича оказывалась не хуже.

Проще говоря, ему — инженеру Чаеву — было доверено место творца, и доверие это следовало оправдать. И он, дворянин Чаев, его оправдает.


Хотелось все сделать побыстрее — но не было ни народу, ни лишних денег, чтобы "купить" народ в других странах. Так что оставалось лишь надеяться, что "к сроку" хотя бы большая часть планов выполнится и перейдет из категории "светлое будущее" в категорию "радостное настоящее".

Но кое-что уже успело перейти эту незримую границу. Двадцатого июня началось заполнение последнего участка Волго-Донского канала. Дед давно уже не приходил в гости — все время был занят поставками огромного числа грузов на строительство шлюзов, но тут часов в одиннадцать пришел ко мне в контору. Пришел довольный донельзя, и, достав из портфеля какую-то толстую папку, объявил:

— Все, внучек, мы закончили! Тут я на всякий случай написал, как правильно такое снабжение организовать: глядишь, в будущем тебе опять пригодится. Конечно, здесь и расчеты всякие, и схемы — ну да ты инженер, разберешься. А теперь по этому случаю нужно выпить — и он из того же портфеля вытащил бутылку коньяка и пару рюмок.

Разлил по глотку, мы выпили "за победу над природой", и дед продолжил:

— Ведь ещё Петр Великий мечтал Волгу с Догом соединить водным путем. А получилось сие лишь у моего внука.

— У нас всех получилось, дед, нечего на одного меня все валить! — усмехнулся я.

— Нет, у тебя получилось. Мы лишь помогали тебе по мере сил, а сделал-то все ты. Так что и получается, что именно мой внук вековую мечту русскую и воплотил, чем я горжусь безмерно… — он замолк.

Я подождал продолжения, затем все же предложил выпить за всех тех, кто мечту эту воплощал…

Двадцать седьмого июня в шлюз у устья Сухой Мечетки вошло первое судно, отправляющееся по маршруту до Ростова. Через "Волго-Донской канал имени Николая Владимировича Волкова", как гласила надпись на бронзовой доске, установленной на башне насосной станции, пошел первым рейсом новый сухогруз "Капитан I ранга Николай Волков".

Деда похоронили на небольшом кладбище у церкви рабочего городка. По сравнению в "прошлым разом" он прожил, получается, на три года дольше — и прожил их хорошо, но все рано мне было очень грустно. Да, родней "по крови" он мне не был, да и старческие причуды иногда меня просто доставали, но все же дед стал для меня по-настоящему именно родным человеком — а теперь его не стало. И осознание этого очень печального факта привело к тому, что почти все прочие окружающие меня люди назвали одним словом: "чудит".

Камилла меня, правда, поняла и поддержала полностью. Да и "деды" — тоже. А на остальных — да плевать мне на остальных!

В Петербург мы поехали втроем — я, Камилла и Валентин Павлович. У Семенова через племянника были какие-то связи с Владимиром Беклемишевым — и он сразу назвал мне это имя, лишь только я высказал свое пожелание. Правда, в дороге пожелание мое немного изменилось, но суть не поменялась.

Владимир Александрович был человеком не очень старым, можно сказать, почти молодым — сорок один год всего ему стукнул — но человеком он был весьма известным и востребованным, и просто так, "с улицы", к нему было не подойти — даже если на твоих счетах в банке записаны семизначные числа. Но