КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397681 томов
Объем библиотеки - 518 Гб.
Всего авторов - 168472
Пользователей - 90423

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Mef про Коваленко: Росс Крейзи. Падальщик (Космическая фантастика)

70 летний старик, с лексиконом в 1000 слов, а ведь инженер оружейник, думает как прыщавое 12 летнее чмо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Алексеев: Воскресное утро. Книга вторая (СИ) (Альтернативная история)

как вариант альтернативки - реплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Гарднер: Обман и чудачества под видом науки (История)

Это точно перевод?... И это точно русский?

Не так уже много книг о современной лженауке. Только две попытки полезных обобщений нашёл.

Многое было найдено кривыми путями, выяснением мутноуказанного, интуицией.

Нынче того нет. Арена науки церкви не подчиняется.

Видать, упрямее всего наука себя проявила в опровержении метеоритики.


"Это вот не рыба... не заливная рыба... это стрихнин какой-то!" (с)

Читать такой текст - невозможно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Ковальчук: Наследие (Боевая фантастика)

довольно интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

одна из лучших серий. жаль неокончена...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Новый Михаил (СИ) (fb2)

- Новый Михаил (СИ) (а.с. Новый Михаил-2) 830 Кб, 182с. (скачать fb2) - Владимир Викторович Бабкин

Настройки текста:



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕСКОНЕЧНЫЙ ДЕНЬ


ГЛАВА 1. ЛОГИСТИК ВРЕМЕНИ

Наши дни

Летающая машина с воем пронеслась в черном небе стреляя россыпью энергетических импульсов. Несколько бойцов перекатом ушли в развалины некогда величественного здания, спеша покинуть поле зрения инфракрасных сенсоров чудовищных боевых машин, под гусеницами которых перемалывались в пыль человеческие кости и черепа. Рядом с боевыми машинами двигались, напоминающие стальные скелеты, киборги сопровождения и методично обшаривали все возможные укрытия бойцов человеческого сопротивления…

Я зевнул.

Пришло мое время.

Время варить кофе.

Нащупав ступнями свои боевые тапки движусь от наполнившего квартиру грохотом «Терминатора» в сторону кухни обетованной.

Вот почему по ящику показывают всякую фигню? То дебильные мыльные оперы, то всякие разборки ментов с бандюками, то наглых профессиональных лгунов, которые жадно стреляя маслянистыми глазками, выражают обеспокоенность благом народным?

Давно минуло то время, когда у меня эти обмены словесным дерьмом вызывали хоть какой–то отклик в душе. А ведь было время, когда на закате Перестройки вся страна, не отрываясь от телевизоров, жадно впитывала словесные ветра всяких съездов митингов. Тогда и мне, молодому и наивному, казалось что вот, еще чуть–чуть, еще год–другой и будет… и наступит… Что конкретно наступит было не совсем понятно, но наступит непременно хорошее. Такое, чтобы хлеб был по шестнадцать копеек, а гамбургер… ну, пусть даже по рублю! Но чтоб непременно без очереди!

Невесело усмехнулся, наливая кофе из турки в чашку. Какой же глупый я был. Но ладно я, молодой и зеленый студент института, но остальные? Ведь сколько их было умудренных опытом жизни и мудростью прошедших лет? На глазах у всех группа начальничков, растащив страну на куски, с наслаждением начала ее рвать и продавать оптом.

Ладно, что уж вспоминать. Тем более что мне тогда было так мало нужно от жизни. Хорошая компания, частые турпоходы, звезды над головой и огонь костра, который отражается в глазах той самой…

И пусть «те самые» имели свойство меняться, пусть жизнь в «незалежной» становилась все хуже, пусть рубли превращались в купоны, а купоны в фантики… Пусть. Но это была такая счастливая пора! Это была молодость! Пора безумных мечтаний!

Хотя главной моей мальчишеской мечте — стать офицером и был вынесен приговор в виде заключения медкомиссии о непригодности, мне, глядя на мытарства моих более удачливых в этом вопросе одноклассников, начинало казаться, что может оно и к лучшему.

В конце концов выучившись я получил востребованную профессию и, даже в условиях всеобщего хаоса и безденежья, на управление международными транспортными потоками спрос был и у меня практически всегда имелся хлеб с маслом.

И вот сейчас, остепенившись, купив квартиру почти в центре Донецка (а Донецк сейчас, на минуточку, почти столица Украины), я все чаще замечаю тягу к чему–то несбыточному, далекому…

Может это возраст такой? Сорок лет все ж таки. Как там говорят — седина в бороду бес в ребро? Что ж, может оно и так. Борода есть и седина в ней имеется. А бес… Бес он, вероятно, у всех разный. Кому–то хочется ударить по бабам, кому–то хочется погреть пузо на всех курортах мира. А я вот себе байк хочу купить. Хороший. И примкнуть к какому–нибудь клубу байкеров. Такая вот брутальная мечта…

Надоело, видимо, управлять чужими транспортными потоками направляя их по выверенным логистическим схемам. Хочется самому. И именно так, не в автомобиле, а с ветром в лицо. Ночь. Луна. Дорога…

И в наушниках:

…Этот парень был из тех, кто просто любит жить
Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист
Он был везде и всегда своим
Влюблял в себя целый свет
И гнал свой байк, а не лимузин
Таких друзей больше нет…

Да. Мечты. А кофе меж тем остыл, ешкин кот. Вот чего не люблю, так это остывшего кофе. Так что кухня ждет своего единственного хозяина. С тех пор, как развелся, особо женщин на кухню не водил даже на экскурсию. Зачем?

Оставив жене прежнюю квартиру, купил себе уютную двушку и сделал все «как для себя». Ничего лишнего, но все под рукой. Да и готовить я люблю. Но не в плане ежедневной унылой еды, а всякие вкусности типа борща, плова, солянки, мяса разного…

Поглядев на холодильник пришел к выводу, что открывать я его не буду. Во избежание…

Так что только кофе.

А может коньячку? Очень даже может быть. Почему бы и нет?

Бутылка ординарного «Арарата», лимон, сыр, копченая колбаска. Кресло. И… И любимая песня в колонках, какое без этого настроение?

При помощи пульта принуждаю грозного Шварца далее без звука мочить доблестных лохов из америкосовской полиции. На ноуте вывожу медиаплеер и врубаю:

И в гостиной при свечах он танцевал, как бог
Но зато менялся на глазах, только вспомнит шум дорог
Все, что имел, тут же тратил
И за порог сделав шаг
Мой друг давал команду братьям
Вверх поднимая кулак

Да. Как когда–то, в родном Мариуполе, ночью, да по Приморскому бульвару. Луна. Ветер. Слева море. Впереди виднеются огни порта.

Вот видимо чего–то не хватает все–таки. Романтизм в душе еще жив. Но не тот романтизм, когда закат над голубой лагуной. Совсем нет. Хочется чего–то иного. Захватывающего дух. Масштабного. Галактических битв, как в «Звездных королях». Да, вероятно, я так и остался в душе мальчишкой, который сбегал с уроков в поисках приключений на свою голову. А скорее всего налицо общая неудовлетворенность рутиной жизни. Рутиной прихода–ухода. Обеспечения доставки груза N из пункта А в пункт Б. Надоело все…

И Шварц надоел. Щелкаю каналы. Муть, муть, муть… Вот разве что. Какая–то историческая передача. На экране мелькают кадры с расхристанными революционными матросами, вот какие–то личности куда–то бегут, их сменяет демонстрация с транспарантами. Явно передача о Февральской революции. Но звук включать не буду. Не хочу. Надоел промыв мозгов. Что вы можете сказать о том времени? Вы что там были? Историю пишут победители, знаете–ли…

А вот если вспомнить семейные легенды, то одним из виновников того, что произошел весь этот балаган был якобы мой прадед. И был он, по семейному преданию, самим братом тогдашнего царя Николая — моим полным тезкой Михаилом Александровичем Романовым. Но, честно говоря, никогда я особо в это не верил, хотя сличая фотографии высокого худого старика в телогрейке и брата царя, можно было найти определенное сходство. Естественно с поправкой на возраст, бороду и телогрейку.

Взял с книжной полки семейный альбом, нашел фотографию прадеда Михаила. Да, есть что–то общее…

Так вот, если это действительно был он, то был Михаил Александрович жутким романтиком и верил во всякую чушь. И который, стараясь избежать гражданской войны, отказался от престола. Отказался и наивно думал, что если не будет высовываться, то его оставят в покое. Даже отказался от побега, хотя дело уже вовсю пахло керосином. Ждал. И дождался. Оставили его трое активистов в покое в лесу остывать, рядом с убитым секретарем Джонсоном. Ветками закидали. А прадед (если это, конечно, был он) не помер и наглым образом застонал, когда какие–то местные селяне ехали мимо. Ну, они его и подобрали. И секретаря Джонсона потом похоронили по тихому, а вот Михаил выжил. Но правда ранение в голову сказалось на его памяти. Амнезия в полный рост.

Поселяне, вероятно, о чем–то таком догадывались, но о своем найденыше не сообщили никому — ни красным, ни белым. Переправили его дальше в Сибирь и прожил он там много лет. Когда память постепенно вернулась, то удирать из СССР было уже поздно, а о судьбе своей жены и сына он так ничего и не узнал.

Так и жил, стараясь лишний раз не отсвечивать и на глаза чекистам не попадать. В конце концов женился и завел детишек. Старшего сына назвал Михаилом. Завещал старших сыновей называть то Александрами, то Михаилами. И проведя тихую жизнь тихо умер незадолго до войны в начале 1941 года.

Соответственно дед мой был Михаилом Михайловичем, отец был Александром Михайловичем, а я вот Михаил Александрович. Полный тезка, короче говоря.

Так, что если легенды не врут, то моим прапрадедом был Государь Император Александр Третий Миротворец. А я, ввиду того, что мой прадед (если допустить, что это был он) не получил соизволения на брак от царствующего Императора (ввиду отсутствия такового на просторах нашей необъятной Родины), не могу претендовать ни на какой титул. И пожаловать мне его некому.

Кладу на стол раскрытый альбом. Смешно. Понесло меня куда–то. Это все коньяк. Ну, какой из меня аристократ? Да и откуда они у нас? Не считать же аристократами ряженных клоунов из созданного после развала СССР дворянского собрания?

Отхлебнув коньяк ставлю бокал на стол перед компом. Не ставлю… Бокал опрокинулся и упал на бок залив коньяком бумаги на столе. И, естественно, раскрытый альбом.

— Вот баляба!

Вскакиваю и пытаюсь стряхнуть коньяк с бумаг. Блин! Я ж еще и семейный альбом залил. Кретин! И нормально ж так залил. А там же фотки старые. Негативов нет. Не напечатаешь. Младоумен сущеглупый холоп! Вещи ставь назад, а не бросай где попало!

Схватив альбом начинаю тряпочкой от компа вытирать фотографии. Но гадский коньяк залился и под фотографии, так что пришлось фотографии вынимать. Так и есть — фотографии намокли.

Тут краем глаза замечаю на полу листок, который видимо выпал из альбома, когда я вынимал фотографии. На листке какие–то слова, но не разобрать. Чернила выцвели, а листок, и без того пожелтевший, приобрел благородный цвет коньяка. И какие–то старые пятна на бумаге. Может даже и кровь…

Покрутив листок и даже поглядев сквозь него на свет я понял, что ничего так не добьюсь. Нужно сушить.

Спешно несу фен и начинаю сушку.

И тут… Как в таких случаях говорят в романах? Молния сверкнула в небе? Грянул гром средь ясного неба? Нет, ничего такого не было. Просто под горячими струями фена на листе бумаги стали проявляться строки…

О, как говорится, тайное послание! Ну–ну…

Терпеливо жду пока бумага высохнет и все строки проявятся. Вроде все. Подношу лист к глазам и читаю слова, написанные явно старческим почерком судя по дрожанию писавшей руки:

Моему потомку.

Во исправление ошибок мной свершенных завещаю тебе в день, когда замыкается двенадцатилетнее кольцо времен, прочесть сие и, вернувшись в то судьбоносное утро 27 февраля 1917 года, заместить меня в моем теле.

Кольцо замыкается каждые 12 лет в день 27 февраля по старому стилю или 12 марта по советскому. Соответственно в годах 1929, 1941, 1953 и далее.

Вернуться в 1929 году мне не дали. А до марта 1941 боюсь не доживу…

Заклинаю тебя выполнить долг перед Россией и Династией.

Для переноса прочти это письмо в этот день этого года.

Все свершится само по воле Господа нашего.

Джонни будет там.

Михаил Александрович Романов,

Великий Князь, генерал–адъютант.

12 января 1941 года

Прочитав несколько раз этот бред вдруг с ужасом вспоминаю, что сегодня именно 12 марта. Так… Что бы это не значило, нужно определить, когда собственно этот год пресловутый… Итак, считаем: 1929… 1941… 1953… 1965… 1977… 1989… 2001… …2013… Вот баляба!

Под гитарный жесткий рок, который так любил
На Харлее он домчать нас мог до небес и звезд любых
Но он исчез и никто не знал
Куда теперь мчит его байк
Один бродяга нам сказал
Что он отправился в рай

ГЛАВА 2. МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ…

ГАТЧИНА 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Резкий судорожный кашель буквально согнул меня пополам. Упершись головой в лежащие на столе руки, я пытался ухватить ртом воздух. Резкая боль разрывала голову. Мучительно ныли мышцы. На глаза навернулись слезы.

— Значит, это все–таки правда.

От неожиданности вздрагиваю и, резко подняв голову, смотрю на человека, сказавшего эти страшные слова. Страшные потому, что был в них неизъяснимый холодный ужас, бывающий только у людей, которые только что узнали страшный диагноз и со всей ясностью поняли, что обречены.

— Кто вы?… — Хриплю сквозь приступы кашля.

— Я? — Человек печально усмехнулся. — Я — Николай Николаевич Джонсон, личный секретарь Великого Князя Михаила Александровича Романова. А вот вы–то кто?

— В смысле кто?

— В прямом смысле. Представьтесь, милостивый государь! — Джонсон требовательно смотрит на меня.

— Я? Меня зовут Михаилом Александровичем Романовым…

Джонсон раздраженно прерывает меня:

— Сейчас не время для шуток!

— Да какие шутки… Меня действительно зовут Михаилом Александровичем Романовым и я не понимаю вашей реакции…

Джонсон опять меня перебивает:

— Кем вы приходитесь Великому Князю Михаилу Александровичу?

— Князю? Если вы о брате царя Николая…

— Именно.

Откашливаюсь.

— С вашего позволения, я его правнук. По крайней мере мне так было зявлено.

— Правнук?! Вы внук Георгия?

— Нет. У него, насколько я помню, не было детей…

Джонсон помолчал, видимо пытаясь осознать услышанное. Наконец он спросил:

— Из какого года вы прибыли?

— Вот баляба! Что значит из какого прибыл? А сейчас что — не две тысячи тринадцатый?

— Две тысячи тринадцатый… — Джонсон печально покачал головой. — Так долго пришлось ждать… Нет, милостивый государь, сейчас не две тысячи тринадцатый. Сегодня двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. Вот так.

Меня пробивает на смех. Джонсон печально и терпеливо ждет окончания моего веселья. И вот тут меня словно обухом по темечку огрели. Я вдруг осознал, что язык на котором мы говорим, хоть и русский, но все же немного не такой, как я привык. Какой–то архаичный, но отлично мне знакомый! А Джонсон, которого я в первый раз вижу (хотя лицо смутно знакомое) в то же самое время МОЙ личный секретарь Джонни! Причем не только секретарь, но и друг! Что за бред?

Острая боль пронзила голову. На меня обрушились воспоминания… Нет, ВОСПОМИНАНИЯ — память, привычки, друзья и враги, любовь и семья — на меня обрушился ОКРУЖАЮЩИЙ МИР…

…Что–то холодное влили мне в рот, и я судорожно закашлялся от коньяка, который обжег горло.

— Вы меня слышите?

Это склонившийся Джонсон одной рукой держит мою голову, а в другой у него бокал коньяка.

— Пейте!

Делаю несколько глотков. Джонсон помогает мне подняться с пола, куда я, видимо, приземлился. Я что, в обморок упал? Вот позорище, словно гимназистка…

— Я вижу, что вам лучше. — Джонсон плеснул мне в бокал еще коньяка. — Итак, повторюсь — вы попали в тело Великого Князя Михаила Александровича в день двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. Насколько я понимаю, между вашим временем и нашим почти сто лет разницы.

Тут до меня дошел смысл начала его фразы:

— Что значит попал в ТЕЛО?..

— То и значит. Вы в теле Михаила Александровича Романова. Сегодня ваш, я так понимаю, прадед и, он же, Великий Князь Михаил Александрович, запустил механизм переноса разума его или, возможно, прямых потомков в его тело.

— Гм… Михаил Александрович перенесся в тело Михаила Александровича… Что за БРЕД? Вы, что фантастики начитались? Или это розыгрыш такой? Так я вам скажу, что этот розыгрыш не прикольный!

— Прикольный? Что это значит? Впрочем, — Джонсон грустно усмехнулся, — как раз такие словечки, очевидно принятые в ваше время, лучше всего доказывают ваше происхождение из грядущего.

Я помолчал собираясь с мыслями и анализируя свои ощущения. Реально впервые мне пришло в голову внимательно осмотреть помещение и самого Джонсона. Помещение, скорее музей, выглядело солидно и выдержано в стиле рубежа XIX–XX веков. Хотя нет, музеем тут и не пахнет. Запах и ощущение именно жилого помещения, а отнюдь не затхлой витрины. Да и сам Джонсон отнюдь не музейный служащий. Причем обстановка была привычной мне и не вызывала удивления.

Но главное было не это. Главное я ТОЧНО ЗНАЛ, что на улице действительно 27 февраля 1917 года. Знал и то, что я действительно в теле Великого Князя, в теле своего прадеда. Я помнил всю его жизнь в мельчайших подробностях. Но помнил и свою жизнь в том мире, которого здесь еще нет, а может никогда и не будет. Ведь если я здесь — значит будущее изменилось?

— Вы сказали, что мой прадед запустил какой–то механизм?

Джонсон кивает.

— Да. При нем всегда был крест, который ему подарили в одном из монастырей. Особый крест. Я не знаю подробностей. Он всегда очень неохотно об этом говорил. Вчера на прогулке к нему подошел монах и они о чем–то долго говорили. А сегодня Михаил Александрович, отдав все необходимые распоряжения по дому и простившись с женой, вызвал меня в кабинет и… — Дыхание Джонсона перехватило, но он, справившись с минутной слабостью, продолжил. — И сообщил, что ему было пророчество о страшном будущем России и Династии. И что только ему суждено все исправить. Для этого каждые двенадцать лет, день в день, открывается окно сквозь время и, либо он сам, либо кто–то из его прямых потомков, может появиться в нашем времени. Но, в отличии от сказок мистера Уэллса, перенести предмет или тело сквозь время невозможно. Только чистый разум может поселиться в теле, которое его готово принять.

Джонсон пару минут помолчал.

— Скажу честно, начиная этот опыт, мы не предполагали, что вернется не сам Великий Князь. И он, и я и Наталья Сергеевна, мы все рассчитывали, что через несколько минут мы увидим, как в тело Михаила Александровича вернется он сам, но но прожив двенадцать лет. Мы верили, что он, увидев то, какими дорогами пойдет история, сможет вернуться в наше время из 1929 года и сумеет и все исправить. Но видимо мы ошиблись…

— Прадед написал, что в двадцать девятом году ему не дали совершить переход. А до марта 1941 года он не дожил. Он умер в январе 1941 года.

— Тогда понятно. А почему вы сказали до марта? Ведь день открытия окна — 27 февраля?

— После октябрьской революции перешли на григорианский календарь.

— После октябрьской революции? — Джонсон удивился еще больше.

Я поморщился.

— Николай Николаевич, я прошу вас, не отвлекайтесь. Я потом вам расскажу о всяких революциях. Давайте по существу.

Джонсон кивнул и продолжил.

— Итак, сегодня утром, Михаил Александрович уколол палец о терновый венец на кресте. Произошла синяя вспышка — и через мгновение вы кашляли сидя за столом.

— Ай да дедуля… — Качаю головой. — Куда там инженеру Тимофееву. Тот хоть живого царя вызвал, а тут вызвали в царя… Или еще не в царя?

Джонсон изумленно смотрит на меня:

— Почему в царя? И кто такой инженер Тимофеев?

— Да так… Киношный персонаж из фильма про машину времени.

— А почему в царя?

— Ну, пока не в царя. Но шанс есть.

— Поясните.

— Сегодня у вас… у нас — 27 февраля 1917 года, так?

Джонсон кивает.

— Значит в Питере идут беспорядки?

Снова кивок.

— Значит вы, ну, теперь уже мы, через три дня будем наблюдать падение монархии в России. Царь Николай отречется от Престола за себя и сына в пользу брата Михаила. А как вы думаете, что сделал ваш босс?

— Босс? А, понял, это вы о Михаиле Александровиче?

— О нем. Так что он сделал?

— Думаю, что он не принял Престол. Он был противником тирании и считал, что народу нужно дать право выбора своей судьбы.

— В той истории, которую я знал, мой прадед отказался от Престола, стремясь избежать гражданской войны.

Джонсон удовлетворенно кивнул.

— Благородный поступок.

— Конечно. За это его и расстреляли. Вместе с вами, кстати…

Мстительно наблюдаю растерянность на лице Джонсона. Наконец он выдает:

— Но… За что?

— Как врагов народа или что–то в таком духе. Неважно в общем.

— То есть как — неважно?

— А так. Раз я здесь, то история изменится.

— И что вы намереваетесь сделать? Примете корону?

Я рассмеялся.

— Я похож на сумасшедшего? Нет, Николай Николаевич, я может и не местный, но не глупый. Шансов подавить восстание я не вижу. Тем более за три дня. И ждать пока меня вместе с вами шлепнут всякие пролетарии я не готов. И вам не советую. Думаю лучше всего собрать все ценное и компактное, обменять рубли на какую–нибудь приличную валюту и сделать ноги из России в ближайшее же время. Причем в ближайшие несколько дней. Иначе Временное правительство наложит запрет на наш выезд.

Джонсон потрясенно смотрел на меня.

— И вы… Вы все вот так бросите?

— Конечно. Послушайте, Николай Николаевич! Я не просил меня сюда выдергивать из моего времени! Мне там очень неплохо жилось! И, если мой чудный прадед наворотил дел, то почему я должен за это жертвовать жизнью?

— И вы ничего не попытаетесь сделать? Даже не попытаетесь спасти тысячи людей? — Тихо спросил Джонсон.

— Да поймите же вы, наконец! Спасать придется не тысячи, десятки миллионов! Впереди страшный двадцатый век! И, раз уж я оказался, по милости вашего босса, в этом времени, то я никогда не соглашусь оказаться в жерновах истории! Я лучше окажусь в Рио–де–Жанейро! И поверьте — лучше, когда вокруг все поголовно будут в белых штанах, чем телогрейках!

— Значит все было зря… — Джонсон глухо застонал…

* * *

Телеграмма генерала Хабалова Николаю II от 27 февраля N56

Принята: 27.02.1917 в 12 ч. 10 м. Пополудни.

Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу, что 26 февраля рота эвакуированных запасного баталиона лейб–гвардии Павловского полка объявила командиру роты, что она не будет стрелять в народ. Рота обезоружена и арестована. Дознание производится. Командир баталиона полковник Экстен ранен неизвестными из толпы. Сегодня 27 февраля учебная команда запасного баталиона лейб–гвардии Волынского полка отказалась выходить против бунтующих, вследствие чего начальник ее застрелился, затем вместе с ротой эвакуированных того же баталиона направилась частью к расположению лейб–гвардии Литовского и частью к лейб–гвардии Преображенского баталионов, где к ним присоединилась рота эвакуированных последнего баталиона. Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта. Генерал–лейтенант Хабалов.

* * *

Молча наблюдаю, как Джонсон предается рефлексированию. Пока он ищет смысл жизни, мне необходимо быстро определить свою дальнейшую линию поведения.

Я против своей воли оказался в мире, который еще вчера вызывал у меня лишь смутное любопытство помноженное на скуку. Мир первобытных страстей, мрака и крови. Мировая война идет третий год и продлится еще года полтора. Причем для России война мировая быстро перетечет в войну гражданскую и будет она длиться еще лет пять–шесть. И самое неприятное лично для меня, что в той, прежней истории, Михаила Романова попытались шлепнуть в июне 1918 года. То, что прадед выжил, лишь случайность. Джонсону вон так не повезло. Да и если удастся пережить тот расстрел, то жить, как прадед, скрываясь по лесам до конца жизни — нет уж, увольте.

Значит нужно выбираться из полосы исторических катаклизмов. Легко сказать. А куда?

— Кстати, Николай Николаевич, а куда ваш босс собирался ехать–то?

Джонсон секунды три рассматривал меня, выныривая из своих раздумий, а затем нехотя ответил:

— Сегодня он должен был ехать в Питер.

— Ясно. Питер отпадает категорически.

Джонсон с некоторым интересом посмотрел на меня:

— Почему, если не секрет?

Я хмыкнул.

— Да какой уж тут секрет… Стоит нам там появиться и дорога в расстрельный лес станет неизбежной. Нас, точнее меня, уже не выпустят из цепких лап революции.

— И что вы предлагаете? Сидеть и ждать?

Качаю головой.

— Нет. Это не выход. Возможно, этот вариант даже хуже, чем поездка в Питер. Там нас хотя бы возьмут под полный контроль. А вот если остаться здесь, то ни за что я поручиться не могу. Революционные матросы — они такие шалуны и затейники! Шлепнут нас в лесочке при попытке к бегству и все. Хотя могут шлепнуть и просто так, без всяких затей.

— Что вы такое говорите? — Джонсон был явно потрясен. — Как можно вот так просто взять и расстрелять? Без суда?

— К вашему сведению на улицах Питера сейчас убивают офицеров, полицейских и прочих представителей старого мира. И заметьте без всякого суда. Часто даже к стеночке не отводят, а стреляют прямо на месте. А вы говорите…

Пока Джонсон переваривал горькую правду жизни я пытался найти из этой правды выход. Итак, вариант с Питером отпал. Вариант с сидением в Гатчине отпал тоже. Ехать в Киев, к родне Михаила? Там евойная мама, которая мне прапрабабкой приходится. Но что это даст собственно? Насколько я помню историю, иностранные правительства не очень–то горели желанием видеть у себя всяких Романовых. И пришлось киевским Романовым сидеть в Крыму под охраной немцев. То, что им удалось в конце концов, с остатками имущества, отбыть в любимую ими Англию — это лишь каприз судьбы. Могли и не выехать. А что делали большевики с Романовыми я знаю в этом времени лучше кого бы то ни было.

Нет, Киев и Крым отпадают. Еще варианты? Уехать в глубинку — не вариант. Оставаться в России глупо и опасно. Двигать в Америку? В это время единственный путь — через Владивосток, а это месяц пути только туда. А я понятия не имею, что случится за это время. Двигать через Китай? Да нет, ерунда.

Значит путь на юг и восток отпадает. На север? Выехать через Мурманск или, как он там сейчас — Романов–на–Мурмане? Или через Ревель в Швецию? Не подходит. Просто не успею. Временное правительство наверняка объявит розыск…

Вот баляба! Я ж забыл совсем! Через три дня «братец» Николай отречется от власти в мою пользу! Да меня будут с собаками искать! Даже если я пришлю им телеграмму, что мол не готов принять, то это никого не устроит. Никто не согласится оставить такую мощную бомбу под свою власть без присмотра!

Значит все мои рассуждения полная ерунда! Сижу тут, умничаю, сущеглупый холоп!

Если я буду в одиночку метаться по стране в поисках пути свалить за бугор, то меня неприменно отловят и посадят под надзор. Сначала Временное правительство не даст выехать из страны, а затем большевики буквально не дадут жить.

Да и времени у меня дня три–четыре, не больше.

Значит нужно искать союзников в этом мире и именно сейчас. Но к кому обратиться? Кому интересен Великий Князь Михаил Александрович в ближайшие дни? Царю? Да он сам себя защитить не сможет. Тут полностью совпали интересы Временного правительства и генералитета…

СТОП!!!

Генералитет!!! Вот оно!

Я даже щелкнул пальцами, чем вызвал удивленный взгляд Джонсона. Но я не обратил на него никакого внимания.

Насколько я помню историю, начальник Генерального штаба генерал Алексеев, при организации заговора военных, ставил перед собой цель отстранить от власти конкретно Николая II, но сохранить монархию, как институт. Возможно, он хотел введения конституционной монархии, тут я не помню точно. Но это и не важно. Важно то, что для генерала Алексеева, я в Ставке представляю больший интерес, чем я где угодно. Ему моя персона нужна для торга о будущем мироустройстве с господами из Временного правительства. А его персона мне нужна ввиду того, что за его спиной стоит армия, то есть реальная сила. Значит у меня появляется шанс на некоторое время выйти из под удара мятежников. И что дальше? Дальше будем решать по мере поступления проблем.

— Послушайте, Николай Николаевич! Хочу задать вам два вопроса.

Джонсон вопросительно смотрит на меня.

— Скажите, вы дальше собираетесь ездить вместе со мной или наши пути здесь расходятся?

Мрачно оценив меня взглядом Джонсон изрек:

— Что бы вы там себе не думали, но у меня есть определенный инструкции относительно вас и поэтому я еду с вами. А куда вы собрались собственно?

Вот как — инструкции! Хорош гусь, нечего сказать. Интересно, а что там ему мой прадед наинструктировал? Судя по его мрачному виду — все, что угодно. Вплоть до физического устранения. Значит у меня еще одна проблема образовалась — собственный киллер–секретарь. И что я должен такого совершить, чтобы меня ликвидировали?

Однако отвечаю, как можно спокойнее.

— Я собираюсь ехать в Могилев.

— Зачем?

— В гости к генералу Алексееву. — И совершенно неожиданно добавляю. — Поговорим о спасении России.

Джонсон странно смотрит на меня и после минутной паузы произносит:

— Хорошо. Я свяжусь с полковником Знамеровским.

«Роюсь» в памяти прадеда и «вспоминаю», что Знамеровский — начальник Гатчинского железнодорожного узла.

Киваю и добавляю:

— Только, Николай Николаевич, прошу вас, давайте поедем в цивильном костюме. Генеральская форма сейчас далеко на самый лучший наряд.

* * *

Телеграмма военного министра генерала Беляева генералу Алексееву от 27 февраля N196

Принята: 27.02.1917 в 13 ч. 20 м.

Начавшиеся с утра в некоторых войсковых частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и баталионами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие. 196. Беляев.

* * *

Мы с Джонсоном идем к поданному к подъезду автомобилю. Какие–то люди грузят в него чемоданы. Погодка на улице, как говорится — не май месяц. Хмурое небо и метет снег. Хмурые слуги. Хмурый Джонсон. В воздухе буквально разлито напряжение…

Внезапно слышу детский крик:

— Папа!

Резко оборачиваюсь и вижу, как на крыльце рвется из рук матери мальчик лет шести. Смотрю и понимаю, что это Георгий — сын моего прадеда, а мать мальчика, соответственно, его жена. Начинаю движение к крыльцу и слышу вдогонку тихий голос Джонсона:

— Мальчик не знает…

Киваю и бегу к дому. Георгий, наконец, вырывается из рук матери и прыгает мне на шею.

— Папка, почему ты со мной не попрощался?!

«Роюсь» в памяти прадеда и «вспоминаю», что с женой он попрощался и даже все ей рассказал, а вот сыну ничего говорить не стали.

— Спал ты, сынок, не хотел тебя будить.

Говорю это и ловлю страшный взгляд графини Брасовой. В глазах стоят слезы. Очевидно, она уже поняла, что мужа у нее больше нет…

Мне резко перехватило дыхание. Вот так, страшно, потерять мужа, который пытался спасти Россию. И видеть в его теле незнакомца из неизвестной дали. Кто я ей? Никто, вероятно. Не муж, любимый и родной, а какой–то чужак, который убил ее мужа своим появлением. Пусть и невольным, но все же, все же…

Пытаясь сохранить самообладание, наклоняюсь и целую мальчика в лоб.

— Будь хорошим сыном! Ты теперь в доме главный мужчина…

Сказал и понял, что сморозил глупость. Наталья Сергеевна Брасова вдруг всхлипнула и, схватив сына на руки, побежала вглубь дома.

С тяжелым сердцем я смотрел им вслед. Мой прадед, фактически пожертвовал жизнью, пожертвовал любовью, семьей ради своей страны. А я… Я бегу из страны. Куда? Под какими пальмами я смогу забыть взгляды сына и любимой своего прадеда? И кто я буду после этого?..

* * *

Телеграмма военного министра генерала Беляева генералу Алексееву от 27 февраля N197

Принята: 27.02.1917 в 19 ч. 35 м.

Положение в Петрограде становится весьма серьезным. Военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается; напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с ними нет средств. Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве, для одновременных действий в различных частях города. 197. Беляев.

ГЛАВА 3. НЕБЕСНЫЙ ТИХОХОД

ГАТЧИНА 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Едва машина завернула за угол дворца в глаза брызнул свет солнца. Зажмурившись, я впитывал в себя его тепло. Тоска понемногу отпускала и я уже спокойнее глянул в окно автомобиля. Снег прекратился и погода стремительно улучшалась. Ветер разорвал тучи и местами стало видно северное небо. Да и на душе стало как–то веселее…

Внезапно тревожная мысль кольнула сознание.

— Николай Николаевич, а графиня с Георгием как–же? Им же нельзя здесь оставаться!

Джонсон иронично покосился на меня.

— Да уж о них–то точно позаботились. Или считаете, что ваш прадед мог пойти на опыт не озаботившись судьбой своей семьи?

— Мне непонятна ваша ирония, Николай Николаевич. Я спрашиваю абсолютно серьезно.

Джонсон нехотя ответил:

— Они сегодня отправляются в Ревель, вместе с Врангелем. Он везет туда также свою семью. А оттуда графиня отправится в Стокгольм.

— Надеюсь прадед позаботился о том, чтобы они не бедствовали?

Джонсон вспыхнул.

— Послушайте вы, Михаил Александрович, или как вас там на самом деле! К чему эта игра? Ведь я абсолютно уверен в том, что вам безразлична судьба графини и Георгия! Вам вообще безразличны мы все! У вас на уме лишь деньги! Я не могу поверить, что у такого светлого и благородного человека, как Великий Князь Михаил Александрович, могут быть такие потомки!

— Да ну вас… — Буркнул я и, насупившись, отвернулся к окну.

Вот еще напыщенный индюк!

Машина тем временем въехала на привокзальную площадь. Вид паровоза и вагонов за ним неожиданно снова улучшил мое настроение. Наверное, впервые в этом времени, я почувствовал особое отличие от привычного мне мира. Гатчинский дворец, старинное (естественно по моим субъективным меркам) авто, даже люди в одежде начала XX века, как–то не шокировали сознание. Возможно свою роль сыграла память самого прадеда и многие понятия были мне знакомы на подсознательном уровне. Не знаю. Но вот именно вид окутанного дымом и паром паровоза окончательно замкнул в моем сознании логическую цепь — я в 1917 году и теперь это мой мир. Мой. Причем, очевидно, навсегда. А значит будем устраиваться в этом мире с наилучшим комфортом. Ничего, разлюбезный Николай Николаевич, ничего. Я еще удивлю вас. Только вот вырвемся отсюда.

Обозрев колоритных извозчиков, которые чем–то грелись у своих саней, и сравнив их с таксистами моего времени, я хмыкнул и вслед за Джонсоном вышел из машины на морозный воздух. Николай Николаевич, кивнув в сторону вагонов, пошел вперед с чемоданом. Я позволил себе идти налегке, ввиду того, что был сопровождаем шофером, который собственно и нес мои вещи. Хорошо быть большим начальником! Интересно, а чай сейчас в вагонах предлагают? Наверняка. Сомневаюсь я, что полковник Знамеровский организовал нам места в общем вагоне. Так что выше голову, Киса, поедем с комфортом!

И в моей голове явственно разлилась благостная картина теплого купе, горячего чая в серебряном подстаканнике, зимние пейзажи за окном. Все это так захватило мое сознание, что я не сразу обратил внимание, что Николай Николаевич внезапно остановился и смотрит куда–то в сторону.

От здания вокзала в нашу сторону спешил человек в военной форме. «Память» услужливо подсказала мне, что сей субъект и есть полковник Знамеровский. Очевидно хочет лично проводить высоких пассажиров, наговорить кучу любезностей и прогнуться лишний раз перед Великим Князем.

Едва я уже собирался придать лицу подобающее фразе «Прогиб засчитан!» выражение, как вдруг заметил тревогу на лице Знамеровского.

— Здравия желаю Ваше Императорское Высочество! — Знамеровский козырнув произнес это хоть и отчетливо, но явно стараясь не привлекать внимания к нашей компании.

— Здравствуйте, полковник. Вы решили нас провести?

— Нет, Ваше Императорское Высочество. Я хотел бы отговорить вас от поездки.

Мы с Джонсоном переглянулись.

— В чем дело, полковник?

— Я располагаю информацией об ожидаемом блокировании мятежниками железнодорожного сообщения в радиусе двухсот верст от Питера. Таким образом они собираются воспрепятствовать подвозу надежных частей в столицу.

Я кивнул.

— У меня есть эта информация. Но разве они будут блокировать пассажирское сообщение?

Знамеровский покачал головой.

— Сочувствующие мятежникам железнодорожники блокируют все колеи товарными составами и создадут пробки. Есть вероятность, что этот состав застрянет где–то в зимнем лесу. Есть также информация о том, что отряды мятежников будут проверять все пассажирские поезда в поисках добычи. А Ваше Императорское Высочество для них будет лакомым куском. Я скажу более. Сохранить ваше инкогнито при отъезде невозможно и кто–нибудь донесет мятежникам о вашей поездке и поезд могут остановить уже целенаправленно. Поэтому я и спешил вас предупредить.

Крепко жму Знамеровскому руку, хотя чувствую, как земля уходит у меня из под ног.

— Спасибо. Я этого не забуду. Но, как нам добраться до Ставки? Это крайне важно! Мне нужно срочно прибыть к Государю.

Знамеровский пожимает плечами.

— Разве что по воздуху.

Удивленно смотрю на него и пытаюсь понять шутит он или нет. Но видя мою реакцию на помощь приходит Джонсон.

— Ваше Императорское Высочество, полковник Знамеровский очевидно говорит об офицерской воздухоплавательной школе. — Николай Николаевич показал рукой куда–то за вагоны. — Там есть аэропланы. Тот же «Илья Муромец», например.

С трудом подавил возглас изумления. Вот баляба! А ведь сама мысль о возможности путешествия по воздуху в этом времени мне даже в голову не пришла! Да и не знал я, честно говоря, что в Гатчине был аэродром. Тем более с гигантскими машинами типа «Ильи Муромца»! Да это же спасение! Сколько там лететь до Могилева? Ерунда! Даже в это время дорога займет всего несколько часов!

Окончательно повеселев я тепло простился с Знамеровским и мы пошли обратно к машине.

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года. ХРОНИКА СОБЫТИЙ

К 13 часам дня восставшие солдаты запасных батальонов Волынского, Литовского и Преображенского полков громили казармы жандармских рот. Полицейские, которые пытались призвать анархическую толпу к порядку, либо просто попадались им на пути, были избиты, а некоторые и застрелены на месте. На Литейном проспекте мятежные солдаты соединились с восставшими рабочими Петроградского орудийного и патронного заводов. Толпой солдат и рабочих был захвачен Арсенал. Оружие бесконтрольно распределялось среди восставших.

* * *

ГАТЧИНА 27 февраля (12 марта) 1917 года

Наша машина отъехала от здания вокзала и свернув направо поехала по улице параллельной железнодорожному полотну.

Наклонившись к Джонсону тихо спрашиваю:

— Далеко до летного поля?

Тот нехотя отозвался.

— Нет, не очень. Сейчас проедем по Конюшенной, а затем свернем на Александровскую слободу.

Он замолчал, а затем неожиданно спросил:

— А в ваше время большие аэропланы?

Киваю.

— Человек на пятьсот пассажиров.

Николай Николаевич покачал головой. А затем с внезапной гордостью добавил:

— Ну, «Илья Муромец», конечно, поменьше будет, но сейчас это самый большой аэроплан в мире.

Но вашего покорного слугу его патриотический угар волновал мало и я задал единственный интересовавший меня вопрос:

— А он до Могилева долетит?

— Не знаю, я ж не пилот. Но из Питера в Киев «Илья Муромец» летал.

Прикинув расстояние от Питера до Киева я с удовлетворением кивнул. Ну, если до Киева долетал, то до Могилева раз плюнуть. Была бы только у них машина готовая к полету. А то приедем, а там ни одного аэроплана. Вот это будет облом!

Тем временем, проехав по Александровской слободе, автомобиль въехал на большое поле. По периметру обширного пространства стояли капитальные строения летной школы, корпуса ангаров, а в отдалении из–за леска показалось здание церкви.

Машина остановилась у подъезда и нам навстречу выбежал офицер. Пока я выходил из машины Джонсон успел что–то сказать офицеру. Тот вытянувшись во фрунт отдал мне честь:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! Дежурный по офицерской летной школе поручик Николаевский!

Киваю офицеру.

— Вольно! Здесь ли начальник школы?

— Так точно! Его превосходительство в своем кабинете! Прошу! — Николаевский сделал приглашающий жест и повел нас внутрь.

В кабинете навстречу нам, на ходу надевая фуражку, вышел сам начальник офицерской воздухоплавательной школы генерал–лейтенант Кованько. Он весь светился излучая радушие.

— Ваше Императорское Высочество, это честь для нас, что вы изволили посетить нашу скромную школу. Здравия желаю! — Кованько козырнул.

Мы обменялись рукопожатиями.

Джонсон кивнул генералу:

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Здравствуйте, дорогой мой Николай Николаевич! Вы ж давно покинули службу, а здороваетесь все по военному!

Джонсон рассмеялся.

— Приятно иногда вспомнить, что я тоже русский офицер, знаете ли.

Кованько мигнул адъютанту и гостеприимным жестом пригласил нас садиться.

— Я так понимаю, что нашу скромную школу, вы посетили по делу?

Киваю.

— Точно так, Александр Матвеевич, точно так… У нас донесение особой важности для Его Императорского Величества. Донесение, которое нельзя доверить телеграфу, нельзя доверить курьеру и нельзя затянуть доставку. Счет идет буквально на часы, если уже не на минуты.

Кованько понимающе кивает:

— Вам нужен аэроплан? И я, так понимаю, нужен «Илья Муромец»?

— Именно.

В этот момент адъютант внес на серебряном подносе кофейник и чашки. Пока он сноровисто расставлял все по столу, генерал о чем–то вполголоса распорядился. Адъютант кивнув испарился.

— Я пригласил присоединиться к нам подполковника Горшкова. Фактически он здесь всем заправляет и «Ильи Муромцы» полностью его епархия. Поэтому, пока мы ждем, на правах радушного хозяина приглашаю вас выпить по чашечке кофе. Что может быть лучше кофе с мороза?

Благодарно кивнув, я протянул руку и взял фарфоровую чашечку. Горячий напиток приятно полился по пищеводу. Вот люблю я хороший кофе!

— Кофе отменный у вас, Александр Матвеевич!

— Что вы, Ваше Императорское Высочество! Разве что может сравниться кофе у простого служаки с тем, что вам доводится пить в лучших домах столицы?

Дальше следует стандартный обмен любезностями. Пока мы распинаемся я рассматриваю эту легендарную личность. Передо мной сидел один из создателей военной авиации в России. Человек связавший с небом всю свою жизнь. Воевавший в этом качестве еще в русско–японскую войну. Правда его роскошная борода, честно говоря, вызывала у меня оторопь. Ну, не привык я к бородам у военных и все тут! Ладно, когда такая окладистая борода, типа как у Николая Второго. Это еще так сяк. Но вот такие кустистые заросли на всю грудь, из–за которой даже орденов не видать — это перебор! Вот хоть режьте меня. Дико. Ощущение, что обладатель такой бороды все время занят только ею. Хотя я понимаю, что это преувеличение и передо мной сидит один из тех, кто несмотря на бородищу сделал так много для Отечества, но все же ощущение такое, что именно «Несмотря на…» Вот понимаю в эти минуты я Петра Первого с его тягой рубить бороды. Был бы я царем, вышел бы из меня замечательный самодур. Наверное…

В кабинет вошел подполковник Горшков. Обменялись приветствиями и рукопожатиями. Когда все снова расселись Кованько сказал:

— Вот, Георгий Георгиевич, Его Императорскому Высочеству срочно нужно попасть к Государю. Дело не терпит отлагательств. Можете ли вы обеспечить доставку в Могилев на «Илье Муромце»?

Я буквально подобрался, словно зверь перед прыжком. Сейчас много решится в этой истории. Многое, если не все. А Горшков задумчиво оглядел присутствующих.

— В принципе, это возможно. Через полчаса мы собирались совершить тренировочный полет в Псков. Мы можем взять вас с собой. Сегодня сядем в Пскове. Заправимся. Осмотрим машину. А завтра с утра вылетим в Могилев.

Волна облегчения окатила меня. Да! Получилось! Я тихо выдохнул. По–лу–чи-лось! И, расслабившись, я пропустил мимо сознания вновь появившегося в кабинете адъютанта, который что–то шептал Кованько искоса поглядывая в мою сторону. Я насторожился. И, как оказалось, не зря.

Генерал кивнул и обратился ко мне:

— Ваше Императорское Высочество! Только что сообщили из аппаратной телеграфа — вас разыскивает председатель Государственной Думы Родзянко. Он откуда–то узнал, что вы здесь и просит вас подойти к аппарату.

Я, с трудом подавляя растерянность, обводил взглядом присутствующих. Ироничного Кованько, безучастного Горшкова, напряженного Джонсона. И стоящего в ожидании адъютанта генерала.

Вот так номер! Нашли! Вот баляба! Значит они уже знают о моем плане убраться подальше от Питера! И готовы принять меры. Какие? Да какие угодно. Если у них есть сочувствующие на аэродромах, то наш аэроплан просто не вылетит по техническим причинам. Или не вылетит из Пскова, что вероятнее всего. И что делать?

С другой стороны, если я пообщаюсь с Родзянко, возможно мне удастся сбить его с толку и у нас получится покинуть эту прифронтовую полосу мятежа?

Пауза затягивалась.

Да. Вариантов нет.

Я встал.

— Хорошо. Идемте.

Пока мы шли коридорами летной школы меня колотила нервная дрожь. Одно дело, пока сильные мира сего заняты друг другом, попытаться сделать ноги по тихому, а совсем другое влазить в эти игры Больших Дядь. Мой прадед влез и проиграл. Но, я ведь не прадед! Я вообще никто в этом мире! Если он проиграл, живя в нем и будучи в центре всех событий, то, что могу я, который только сегодня провалился в это время, будь оно неладно!

В аппаратной меня встретил офицер связи. Мы подошли к телеграфному аппарату.

— Разрешите сообщить господину Родзянко о вашем приходе, Ваше Императорское Высочество?

Киваю.

Поехали.

«У аппарата Великий Князь Михаил Александрович».

«Здравствуйте Ваше Императорское Высочество! У аппарата Родзянко»

«Здравствуйте, Михаил Владимирович»

«Рад, что мне удалось разыскать вас. Ваше Императорское Высочество, положение в столице крайне напряженное. Волнения, которые первоначально были вызваны нехваткой хлеба, приняли стихийный характер и угрожающие размеры. В основе беспорядков — полное недоверие к власти. На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно временно, ценою пролития крови мирных граждан, но которых сдержать будет невозможно. Уже сейчас волнения распространяются на железные дороги, что, как я понял, вы на себе уже испытали. Жизнь страны, подвоз хлеба в города и припасов в армию будет остановлен. Уже сейчас заводы в Петрограде остановлены, а значит остановлено производство военной продукции для фронта. Голодная и не занятая работой толпа вступает на путь анархии стихийной и неудержимой. Железнодорожное сообщение по всей России пришло в полное расстройство. На юге из 63 доменных печей работают только 28. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44. Над Россией нависла угроза прекращения производства снарядов. Население, не доверяя власти, не везет продуктов на рынок в город. Угроза голода встает во весь рост перед народом и армией. Правительство, лишенное доверия общества, полностью парализовано и бессильно. России грозит позор и поражение в войне. Считаю, что единственным выходом из создавшегося положения является призвание лица, которому может верить вся страна и, которое сможет составить правительство, пользующееся доверием всего населения. За таким правительством пойдет вся Россия, воодушевившись вновь верою в себя и своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет, и я призываю вас, Ваше Императорское Высочество, принять на себя диктаторские полномочия в пределах Петрограда, отправить правительство в отставку и просить Государя о даровании ответственного министерства. Я ходатайствую перед Вашим Императорским Высочеством поддержать это мое глубокое убеждение перед Его Императорским Величеством, дабы предотвратить возможную катастрофу. Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, Ваше Императорское Высочество, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души. Председатель Государственной Думы Родзянко».

О, как! У меня даже дыхание перехватило. Прямо вот так — диктатором! Напоминает известную фразу — «Земля наша обильна и щедра, но ряда в ней нет. Приходите и владейте нами…». Обнять и плакать. Вот же разводняк! Так, нужно отпетлять подальше от этих спасителей Отечества.

«Мне понятны ваши тревоги и мотивы, Михаил Владимирович. С многим из сказанного вами я согласен. Меры не терпят отлагательств, а время уходит. Я переговорю с Его Императорским Величеством обо всем этом»

«Ваше Императорское Высочество, вы абсолютно правы. События требуют незамедлительного вмешательства. Поэтому наилучшим действием в этой тревожной ситуации было бы ваше немедленное прибытие в столицу и принятие на себя диктаторских полномочий»

Ага. Щас. Расскажи это кому–нибудь другому. Я то точно знаю, что если я попаду в Питер, то стану вашей марионеткой, именем которого будут приниматься решения, а затем выкинут на помойку под восторженные крики толпы. Или стрельнут под деревом.

«Прибытие в Питер, не имея полномочий от Государя для наведения порядка, не представляется разумным. Это лишь добавит хаоса в общий беспорядок в столице. Я немедленно вылетаю в Псков, а оттуда в Ставку. Завтра я буду иметь личный разговор с Его Императорским Величеством и приложу все силы для убеждения»

«Ваше Императорское Высочество, это не совсем разумно. Дорога воздухом зимой сопряжена с высоким риском. Повторно приглашаю вас в Питер. Народные массы нуждаются в вожде, который сможет вдохнуть в них веру в будущее России. Я организую спецпоезд из Гатчины в столицу и вы сегодня же сможете возглавить народные выступления, и тем самым сможете спасти тысячи жизней от возможного кровопролития. С царем сможете связаться прямо из Питера. Зачем вам рисковать?»

А это уже угроза! Вот гаденыш. Намекает, что никуда я не улечу. Или не долечу.

«Мне, как русскому офицеру и члену Императорской Фамилии, негоже обращать внимание на личный риск, когда на карту поставлена судьба Отечества. Уверен, что личный разговор с Государем сможет значительно смягчить его позицию и он скорее пойдет на необходимые обществу реформы. Если же Его Императорское Величество примет решение об отправке военной экспедиции для наведения порядка в столице, то лучше для всех будет, если курировать эту акцию буду я, а не, к примеру, генерал Иванов.»

«То есть вы решительно намерены лететь в Ставку?»

«Да. Сегодня же я вылетаю в Псков и завтра буду в Могилеве.»

«Берегите себя, Ваше Императорское Высочество. Родзянко»

«И вам желаю того же. Михаил»

Тэ–эк–с. Так значит? Значит «Берегите себя…» разлюбезный Михаил Владимирович? Да меня на разборки провожали этой фразой в лихие девяностые! Что-ж, Михаил Владимирович, поиграем в ваши игры по нашим правилам. А ведь, Бог свидетель, не хотел я этого…

Входя в кабинет Кованько обращаюсь к присутствующим.

— Господа, ситуация резко изменилась и нам нужно срочно вылетать. Причем минуя Псков. У меня есть информация, что моей миссии попытаются помешать любыми способами. Вплоть до убийства и катастрофы аэроплана. И вероятнее всего это произойдет либо здесь, либо на аэродроме в Пскове. Поэтому, Георгий Георгиевич, скажите, как нам добраться до Могилева минуя Псков?

— Даже затрудняюсь ответить, Ваше Императорское Высочество. Сесть то мы сможем, но вот как с горючим? Будет ли оно готово? Да и мало ли какой ремонт. Нужно будет связаться по телеграфу с аэродромами в том направлении…

— Нет. Это исключено. Если в месте посадки будут знать о нашем прибытии, то вероятность того, что мы больше не взлетим очень велика. Сможем ли долететь до Могилева напрямую?

— Ох, Ваше Императорское Высочество… Ну, в принципе, конечно можно, но…

— Что?

— Нужно разгрузить аэроплан от всего — оружия, запасов, взять в полет лишь трех человек экипажа. И перед тем, необходимо полностью проверить машину, двигатели, подготовить ее к полету. Учитывая сколько сейчас времени, то сегодня мы не вылетим. Значит завтра с утра и часов через пять будем в Могилеве.

— Нет. Это невозможно. Только сегодня. Завтра уже можно будет не лететь. Информация устареет. Да и не вылетим мы завтра.

Тут вмешался Кованько.

— Ваше Императорское Высочество, вы все время намекаете, что на вверенном мне объекте могут произойти какие–то события, которые ставят под угрозу вашу миссию. Я так понимаю, что вы намекаете на неблагонадежность личного состава школы. Как руководитель офицерской летной школы я…

— Простите, Александр Матвеевич, я не хотел вас обидеть или каким–то образом поставить под сомнения ваш профессионализм. Но, поверьте мне, я знаю о чем говорю. Еще два–три дня и мятежом полыхнет вся округа. Так что речь не идет только о вашей части.

Однако Кованько явно закусил удила.

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но я…

— Верьте ему, Александр Матвеевич…

От неожиданности я повернулся. Тихо сидевший до этого Джонсон смотрел на меня и было в его глазах, что–то такое… Не смогу описать словами. Но в них больше не было той тоски, которая была в них все то недолгое время, что я его знал. В них появилась искра чего–то такого, что нельзя описать интересом к жизни или, к примеру, знанием тайны. Это было нечто иное…

Оказалось, что столь неожиданная помощь Николая Николаевича сломила сопротивление генерала. Он сел и устало махнул рукой. Я повернулся к Горшкову.

— Итак, Георгий Георгиевич, чем вы можете нам помочь?

— Это очень рискованно, Ваше Императорское Высочество, и я не имею права подвергать…

— Георгий Георгиевич, оставьте эти слова для тех случаев, когда высокородная барышня попросит вас совершить рискованную прогулку. Мы все боевые офицеры и выполняем свой долг. Поэтому ближе к делу.

Горшков глубоко вздохнул и покосился на Кованько. Тот нехотя кивнул.

— Если мы вылетим в течении часа, то, если все пойдет хорошо, мы будем в Могилеве незадолго до сумерек. Но предупреждаю еще раз — это полет на пределе возможностей корабля. Горючего должно хватить, но впритык. И есть шанс, что либо не хватит горючего, либо, не дай Бог, откажут двигатели и нам придется совершить вынужденную посадку. Если будет куда. А в этом случае вы рискуете оказаться далеко от дорог и связи. Да и вообще аэропланы иногда имеют свойство падать. Так что подумайте еще раз.

Я усмехнулся.

— Будем считать, что вы достаточно сделали усилий, чтобы меня отговорить, но не уговорили.

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество, тогда я начинаю предполетную подготовку и мы максимально разгружаем машину. Вас двое летит?

Я посмотрел на Джонсона. Тот кивнул.

— Да, двое.

— Тогда готовьтесь к полету. Идемте, мы подберем для вас летное обмундирование…

* * *

Императорский телеграф в Ставке верховного главнокомандующего.

Телеграмма N Р/39921

152 слов

Подана в Петрограде 27 февраля 1917  г.12 ч. 40 м.

Получена в Ставке 26 февраля 1917  г.13 ч. 12 м.

Д [ействующая] армия, Ставка верховного главнокомандующего.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ

Занятия Государственной думой указом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА прерваны до апреля. Точка. Последний оплот порядка устранен. Точка. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. Точка. На войска гарнизона надежды нет. Точка. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Точка. Убивают офицеров. Точка. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому Министерства внутренних дел и Государственной думе. Точка. Гражданская война началась и разгорается. Точка. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ во вчерашней телеграмме.

Повелите в отмену Вашего высочайшего указа вновь созвать законодательные палаты. Точка. Возвестите безотлагательно эти меры высочайшим манифестом. Точка. Государь, не медлите. Точка. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и династии — неминуемо. Точка. От имени всей России прошу, Ваше величество, об исполнении изложенного. Точка. Час, решающий судьбу Вашу и Родины, настал. Точка. Завтра может быть уже поздно.

Председатель Государственной думы Родзянко.

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Внизу проплывал февраль 1917 года. Заснеженные поля чередовались с черными массивами лесов. Иногда в это чередование разбавляли русла покрытых льдом рек или проплешины деревень. Попадались и города. Хотя, по меркам двадцать первого века такие населенные пункты тянули скорее на гордое наименование «поселок городского типа». Застроенные, в основном, малоэтажными домами и тем, что в советские времена именовалось «частным сектором» — множеством небольших, как правило, деревянных строений. Но вот церквей было ощутимо больше.

Горшков выбрал маршрут, при котором наш «Муромец» на завершающем участке пролетал ближе к городам и железной дороге. Как он пояснил, так, в случае чего, нам будет легче добраться до Могилева. Резервными аэродромами он назвал Великие Луки, Витебск и Оршу.

Летим уж часа два. Грохот двигателей лишил возможности продолжать разговоры. Поэтому почти все время уходит на созерцание красот внизу и на размышления.

На меня «Илья Муромец» особого впечатления не произвел. Ну, такая вот большая этажерка в три десятка метров, ну четыре двигателя со странными, на мой взгляд, винтами в две лопасти. Ну и что? Видел я его в хронике еще в наше время.

Зато потом, когда это чудо техники загрохотало двигателями, я понял, что видео несколько отличается от реальности. Четыре винта молотили воздух, как бешеные и грохот стоял, мама не горюй. А уж когда мы взлетели… Я понял, почему местные летчики так тепло одеваются. Сквозняк был отнюдь не легкий. Да и вообще, данная конструкция весь полет поскрипывала так, что поначалу вызывало мое беспокойство. Но увидев, что никто по этому поводу не дергается, решил не обращать на это внимания. Зато, как мне с гордостью рассказали, салон «Муромца» отапливался за счет выхлопных газов внутренней пары двигателей, которые по трубкам отдавали тепло экипажу и пассажирам. Ветряной генератор снабжал нас электричеством, а кроме того, на этом чуде техники был даже туалет! В общем, это был аэробус начала двадцатого века.

И еще одно его роднило с аэробусом моего времени — парашютов не предусматривалось. Да и другого варианта не было.

Об этом меня проинформировал лично Кованько, который нас провожал до аэроплана. Посетовав на то, что он вынужден давать добро на столь опасный перелет он, как бы промежду прочим, сказал:

— Вот если бы летели на «Гиганте», то я был бы куда спокойнее.

И я, заглотив наживку, тут же спросил:

— На «Гиганте»?

Усмехнувшись в бороду, Кованько показал на гигантский ангар в отдалении.

— Что это?

— Дирижабль. Дирижабль «Гигант». На нем бы вы долетели без проблем. И не только в Могилев.

Я запнулся. Явно был какой–то подвох. Кованько хитро на меня поглядывал.

Осторожно интересуюсь:

— Так в чем же дело?

— А дело в том, Ваше Императорское Высочество, что нем не отпускают нам водород. Говорят, что полеты на дирижаблях опасны.

— А ваше мнение?

— А я думаю, что дирижабль в сто раз безопаснее аэроплана. Если конечно по нему не стрелять. Да и то, если заменить водород гелием, то дирижабль обставит аэроплан по всем показателям. Но гелия в России нет, а водород нам не дают. И придется вам лететь на этой замечательной машине. — Кованько похлопал по фюзеляжу «Муромца». — А у него радиус действия куда меньше.

Мои воспоминания прервало появление внизу еще одного городишка. Судя по всему железнодорожного узла. Дернул за рукав проходившего мимо бортмеханика и вопросительно показал вниз.

Тот кивнул и прокричал:

— Станция Дно!

Станция Дно. Вот значит, как переплетается история. Я лечу над станцией Дно на встречу с царем, который послезавтра застрянет на этой самой станции, обложенный мятежниками, как волк флажками. Гримаса судьбы.

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Он все–таки улетел…

Возбужденный и раскрасневшийся с улицы Керенский несколько мгновений не мог вымолвить ни слова. Только что он вбежал в кабинет к Родзянко с целью поведать ему о судьбах революции и о значении Лично Керенского для будущего России, а тут его с порога сбивают с настроя. Ну, кому это понравится? Но будучи опытным политиком он сдержал раздражение и вежливо поинтересовался:

— Кто улетел, Михаил Владимирович? И куда?

— Миша. Улетел на «Муромце» в Ставку. И это, Александр Федорович, меня сильно беспокоит.

Керенский в возбуждении прошел по кабинету. Затем повернулся к Родзянко и воскликнул:

— Я, право, удивлен! Михаил Владимирович, вот я не думаю, что сейчас есть время думать о Мише! Об этом ничтожестве! Каких вы ожидаете от него проблем, я не понимаю?

— Да нет, проблем быть не должно, но все же… Что–то меня гложет. Он меня удивил.

— Чем же, позвольте узнать?

— Мне казалось я контролирую процесс. С ним было договорено, что он едет в столицу, а здесь я бы полностью контролировал этого восторженного романтика. Но вот, подкупленные слуги Михаила сообщают о странных событиях. Он вместе со своим секретарем пытается покинуть Гатчину, но вовсе не в сторону Петрограда. Хотя, благодаря хаосу на железной дороге, как и ожидалось, выехать поездом в направлении от столицы ему не удалось, но, как оказалось, я не учел возможности покинуть Гатчину по воздуху. Мне пришлось его срочно вызывать к телеграфу и обещать с три короба.

— И что? Неужели не клюнул?

— В том то и дело. А это так не похоже на прежнего Мишу. Да и разговаривал он со мной как–то… В общем даже огрызнулся.

— Я уверен, что вы себя просто накрутили! Я Мишу отлично знаю!

Родзянко поднял на Керенского взгляд и молча протянул телеграфную ленту разговора с Михаилом Александровичем. Керенский бегло просмотрел переписку и изрек:

— В любом случае, чем нам может помешать этот романтический охотник за чужими женами? Кстати, я уверен, что это козни Брасовой.

— Вряд ли. Я уверен, что она спит и видит себя регентшей.

— А я уверен, что вы напрасно уделяете Мише и Брасовой столько внимания! Не цари с князьями творят историю ныне! Я только что с заполненных народом улиц и вот, что я обязан сказать в это торжественный час — на улицах нынче творится история! Я уверен, что старая власть доживает последние дни! Да, что там дни — последние часы, я бы сказал! И тот, кто поднимется над толпой, покорит ее своим напором и суждениями, кто сумеет возглавить ее, тот и станет новым вождем — вождем революции! И я прилагаю все усилия для того, чтобы революция победила, дорогой мой Михаил Владимирович! Именно улица, именно народ, в эти судьбоносные дни призовет к правлению новую власть — призовет нас!

Керенский постоял выпуская пар, а затем заговорил уже тише, но все так же с напором:

— А касаемо того, что Миша укатил к Николашке, так может это именно Брасова мужа надоумила, что нужно быть ближе к царю, на случай падения короны. Чтобы, так сказать, успеть подхватить!

Родзянко хмуро смотрел на традиционно рисующегося Керенского. Всех политиков раздражала эта его особенность — не делать различий в своем поведении, как перед многолюдным собранием, так и перед одним–двумя собеседниками в приватной атмосфере. Кереснкий всегда вел себя так, словно он римский трибун — он вещал пафосно и с надрывом. Но вслух Родзянко решил завершить беспокоившую его тему.

— Может быть. В любом случае необходимо воспрепятствовать их возможной встрече с царем. По моим данным рано утром царь выедет в Царское Село. А значит, до утра Миша не должен оказаться в Могилеве. По–хорошему, он вообще не должен там оказаться. Генералы поддерживают смещение царя, но они против упразднения монархии как таковой. И нам совсем не нужно, чтобы рядом с Алексеевым оказался регент. Тогда армия может оказаться совсем не на нашей стороне. Придется задействовать наших людей на местах. А вы, Александр Федорович, на всякий случай, будьте добры отправить одну из ваших великосветских проныр к Брасовой. Пусть разузнает что там и как.

Керенский покачал головой и заявил:

— Вы снова меня удивляете! Мы радоваться должны, что Миша укатил подальше от Брасовой. Чем нам помешает в Ставке его простодушное высочество? Алексеев отнюдь не оратор и не мастер убеждения. Вряд ли он сумеет быстро склонить Мишу на свою сторону, вы слишком хорошо с ним поработали. А через несколько дней регент будет никому не нужен! Бросайте хмуриться! История ждет!

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Итак, я лечу в Могилев, и даст Бог, к вечеру буду там. Насколько я помню историю, Николай отправится в свою последнюю царскую поездку в пять утра из Могилева. Выходит у меня есть шанс встретиться с ним и попытаться отговорить от поездки. Благо аргументы у меня имелись. И, если у меня все же получится его задержать, он сможет, опираясь на армию восстановить порядок в стране. Хватило же у него духа подавить революцию 1905–1907 годов? Неужели тут не справится? Особенно если ему правильно аргументировать.

Ну, а я сохраню статус царского брата, а быть братом царя в России это очень вкусно. Содержание из казны, связи, статус. Организую транспортную фирму, каких это время еще не видывало. Подключу дирижабли, благо в мое время была у меня мечта создать такую транспортную компанию. В условиях России, ее просторов и отсутствия дорог — дирижабли самое то. Причем тему я прорабатывал очень плотно, включая типы дирижаблей, месторождения и места производства гелия. Но там, в моем времени, у меня было много конкурентов и мало денег. И в моем времени я не был братом царя. Здесь же…

Тут мои радужные мысли были прерваны появлением в салоне Горшкова.

— Ваше Императорское Высочество, по курсу сплошной облачный фронт. Явно метель. Мы постараемся подняться выше, но могут быть проблемы с топливом. У нас его просто впритык. Вы уверены, что нам не нужно садиться? Мы пролетели Витебск и еще можем вернуться!

Витебск в мои радужные мечты никак не входил.

— Нет, Георгий Георгиевич! В Могилев! Я в вас верю!

Тот озабоченно кивнул и удалился в кабину. Мы начали набирать высоту.

Вскоре началась болтанка. Машина влетела в облака, и видимость упала до нуля. Минут пять нас основательно трясло, и вот в иллюминаторы брызнул свет закатного солнца. Белоснежные облака покрывали весь низ и полностью скрывали землю. Даже не верилось, что внизу бушует пурга.

Настроение мое снова улучшилось. Летим почти как на пассажирском самолете. Внизу облака. Голубое небо. Солнце. После Орши нам даже предложили бутерброды и горячий кофе.

Интересно, а на дирижабле какое ощущение от полета? Говорят, что комфорт на каком–нибудь «Гинденбурге» был запредельным.

Тут нас тряхнуло, и кофе вылился мне на ноги. «Муромец» затрясло. Выскочивший в салон Горшков глянул в иллюминатор и длинно цветисто выругался. Я, морщась от кофе, посмотрел в ту сторону и обомлел. У нас горел правый ближний двигатель. И, честно говоря, я понятия не имею, может ли наш аэроплан лететь без одного мотора, да и вообще, не горит ли он как спичка?

Подполковник метнулся в кабину. Оттуда выбежали второй пилот и бортмеханик. Из их криков я понял, что лопнул трубопровод ближнего двигателя и вытекший бензин загорелся. Огонь перекинулся на крыло, в результате чего занялась ткань обшивки, и мы словно подбитые уверенно шли к земле, а за нами небо прочерчивал дымный черный шлейф.

Пилот и бортмеханик, привязавшись к креплениям и вооружившись огнетушителями, вышли на крыло. В этот момент «Муромец» влетел в облачный слой. Бешеная болтанка трясла машину. Две фигуры на крыле пытались загасить огонь в то время как их самих хлестало снежными жгутами и пыталось сорвать с крыла.

Я уцепился за что только мог и впал в какое–то оцепенение, глядя на двух смельчаков. Тряхнуло так, что я прикусил язык, а бортмеханик чудом не сорвался с крыла.

Но всему, в конце концов, приходит конец. Огонь потушен. Два изможденных героя откинулись в креслах. Понимаю, что тут я им ничем не помогу и иду в кабину. Мало ли что там нужно, а Горшков там один.

В кабине меня ждало фантасмагорическое зрелище. Пилот в темной кабине с запредельным усилиями вцепившись в штурвал, глядит прямо в бушующий за лобовым стеклом ураган. И даже в такой дикой обстановке мне пришло в голову идиотское сравнение, что штурвал похож на руль старого советского автобуса.

Георгий, каким–то шестым чувством понял, что я в кабине и прокричал:

— Будем садиться! Я не удержу машину! Вернитесь в салон и закрепитесь там! И остальным скажите! Еще минуты две–три и все! Я ищу место посадки!

Возвращаясь в салон, я успел подивиться тому, что Горшков собирается выбирать место посадки в условиях, когда не видно даже земли внизу…

И в этот момент двигатели встали. Наступила звенящая тишина. Не было слышно даже ветра.

«Муромец» сильно тряхнуло, затем еще, еще… Встряхивания перешли в тряску и наконец, после сильного толчка, машина остановилась.

— Всем покинуть машину! Сейчас может взорваться!

Это Георгий, с разбитым лбом, кричал у люка и добрым словом подгонял всех к выходу.

Мы повыпрыгивали и бегом по снежной целине побежали от аэроплана. Я пришел в себя, когда что–то твердое толкнуло меня в грудь. Остановившись, я определил, что наткнулся на плетень, а прямо передо мной стоит крестьянская мазанка. А перед мазанкой стоит местный мужичок и держит во рту «козью ножку».

И я, видимо еще не отойдя от стресса, спрашиваю первое, что пришло мне в голову:

— Далеко до Могилева?

И мужик спокойно так отвечает (видимо, аэропланы у него в огороде падают по два раза на дню):

— Дык, почитай верст десять будет…

ГЛАВА 4. СТАВКА БОЛЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ

Интерлюдия I. Заговор

Роль личности в истории. Насколько характер одного или нескольких человек может изменить историю человеческой цивилизации? Или же, как уверяли классики марксизма, все решают законы развития общественных отношений? Думаю, что наверняка ответить на этот вопрос не сможет никто. Если, конечно, не оперировать догмами и лозунгами о «единственно верных учениях».

Как бы повернулась история России и человечества если бы на престоле Российской Империи в 1916–1917 годах был бы не Николай II? Что было бы, если бы не было Распутина? Или окажись на месте генерала Хабалова более решительный человек, который не побоялся бы взять ответственность на себя? Или, как развивались бы события если бы председателем Государственной Думы в тот момент был не Михаил Владимирович Родзянко? Или будь у Родзянко менее болезненное честолюбие?

Еще в 1911 году, став председателем III Государственной Думы, Родзянко начал усиленно привлекать к своей персоне внимание широкой публики. Часто именно в его личном особняке проходили совещания руководителей думский фракций и групп, заседания руководства партии октябристов и другие мероприятия нижней палаты парламента. Позднее, в июле 1914 года, патриотические манифестации специально задерживали у дома Родзянко, где демонстранты были вынуждены слушать его «напутствия».

Понимая, что его личный вес зависит от значения должности председателя Госдумы, Родзянко всячески выпячивал значение парламента и, соответственно, говорил от его имени. Часто это сводилось к ожесточенной пикировке с министрами и самим царем, которые, по его мнению, «унижали честь и достоинство» Государственной Думы.

Отстаивание всегда и во всем «чести и достоинства» представительской власти часто выливалось в отстаивание значения и его персонального статуса, как председателя Думы. Часто устраивались безобразные скандалы из–за недостаточно, по его мнению, статусного места в поезде или в театре.

Не менее колоритные спектакли устраивались на государственном уровне. Если Император не прислушивался к его словам, то на заседании парламента объявлялось, что «достоинство Думы оскорблено». Если же царь соглашался с мнением Родзянко, то громогласно объявлялось о его личной победе и авторитете.

С началом войны предполагалось, что о политике будет забыто, а думские сессии будут посвящены сугубо практическим вопросам войны и бюджета. Однако, такое положение дел не устраивало Родзянко и он делал все, чтобы оставаться в центре общественного внимания. Он часто посещал действующую армию и одним из первых поднял тему измены в высшем руководстве страны.

Весь период войны Родзянко различными способами выдвигал требования об отставке действующего премьера и о даровании Думе права самой формировать новое правительство «пользующегося доверием общества». Так на сессии Государственной Думы в ноябре 1916 года правительство, назначенное Императором, подверглось резким нападкам и нагнеталась истерия в обществе по поводу «глупости или измены» власти.

К концу 1916 года положение на фронтах внушало здоровый оптимизм. Снарядный и патронный голод был преодолен. Армия доукомплектовывалась и готовилась к решающему наступлению весной 1917 года, который должен был положить конец войне и принести России победу.

Однако, пока военные оркестры разучивали марш «Торжественный вход в Константинополь», в столице происходили события, которые должны были в ближайшие месяцы потрясти Россию.

Никакие уступки власти уже не удовлетворяли думских лидеров, желавших безраздельной и ничем не ограниченной власти. Всякий орган власти, всякий министр подвергался травле и самым безумным обвинениям. Со страниц думской и оппозиционной прессы эти настроения проникали в массы, проникали в войска на фронте. Результатом чего стало тревожное настроение в армии. Под давлением Государственной Думы министры менялись с такой скоростью, что это явление получило название «министерской чехарды».

К 1917 году Родзянко стал одним из самых публичных политиков. Без его участия не обходилось ни одно крупное событие, мероприятие или торжество. И ни одна манифестация. Как вспоминала его супруга: «… Он положительно один для борьбы со всеми темными силами, и все напуганные обыватели, начиная с великих князей, обращаются к нему за советами или с вопросом: когда будет революция?»

В столичных салонах царило убеждение, что во главе заговора стояли Родзянко и английский посол Бьюкенен, и что сам переворот будет осуществлен офицерами гвардии по примеру государственных переворотов прошлого.

И если вопрос с насильственной сменой власти уже созрел во многих умах, то методы переворота еще не были определены всеми участниками заговора. Точнее центров заговоров было несколько.

Начальник Петроградского охранного отделения генерал Глобачев докладывал 6 января 1917 г.: «первую из этих групп составляют руководящие «дельцы» парламентского прогрессивного блока, возглавляемые перешедшим в оппозицию и упорно стремящимся «к премьерству» председателем Государственной думы, камергером Родзянко… Во главе второй группы, действующей пока законспирировано и стремящейся во что бы то ни стало выхватить будущую добычу из рук представителей думской оппозиции, стоят не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. Н. Третьяков, А И. Коновалов, М. М. Федоров и некоторые другие», которая «скрывая до поры до времени свои истинные замыслы, самым усердным образом идет навстречу первой».

В начале января 1917 года на квартире председателя русского парламента собрались заговорщики. Военных представлял генерал Крымов, который от имени генералов требовал от Государственной Думы осуществить переворот, который поддержит армия. В качестве примера решимости армии был процитирован генерал Брусилов, который заявил: «Если придется выбирать между Царем и Россией — я пойду за Россией».

Однако, Родзянко мыслил себе переворот исключительно как военный, в то время, как сам он рассчитывал извлечь из него максимальную выгоду ничем особо не рискуя. Будучи осторожным политиком он до самого конца рассчитывал оставаться в стороне от возможных проблем со стороны царя: «Я никогда не пойду на переворот… я присягал… прошу вас об этом в моем доме не говорить… Если армия может добиться отречения, пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждением, а не насилием».

Но и военные не хотели таскать из огня каштаны для Родзянко.

Следует отметить, что генеральский заговор в основном ограничивался желанием сместить конкретного царя и, возможно, установить конституционную монархию. В то время, как желанием Родзянко было увеличить вес Государственной Думы (и свой соответственно) до максимума, то есть упразднить монархию и установить в России парламентскую республику.

Участники заговора не доверяли друг другу всячески стремились переиграть. Так, например, генерал Алексеев предлагал царю проект установления военной диктатуры в стране, как единственную возможность наведения порядка, в то время, как Родзянко, в качестве рецепта от всех бед, продвигал идею «ответственного министерства» с главой правительства наделенного обширными полномочиями, которого в свою очередь избирает парламент.

Также не было единства в методике переворота. Группа Родзянко предлагала инсценировку народных волнений в столице, в результате которых к зданию Государственной Думы должна была явиться «революционная общественность» и потребовать от Думы взять власть в свои руки. Гучков позднее вспоминал их рассуждения: «после стихийной анархии и уличных волнений настанет момент организации новой власти, и тут придет наш черед, как людей государственного опыта, которые, очевидно, будут призваны к управлению страной». Однако, сам Гучков считал: «Мне кажется, господа, — заявил тогда он, — что мы ошибаемся, когда предполагаем, что какие–то одни силы выполнят революционное действие, а какие- то другие будут призваны для создания верховной власти. Я боюсь, что те, кто будут делать революцию, сами станут во главе этой революции».

Группа Гучкова предлагала осуществить чисто дворцовый переворот, который поддержат одна или две части в Питере. В частности рассматривалась возможность захвата царя с целью принуждения его к отречению. В качестве вариантов были предложены захват Николая II в Царском Селе, в Петергофе или в Ставке. Но все три варианта были сопряжены с большим риском, что в любом из этих мест царь найдет достаточное количество верных войск для подавления мятежа. В связи с этим самым верным вариантом был признан вариант с захватом царского поезда в дороге между Могилевом и Петроградом, для чего было выяснено какие воинские части находятся на этом маршруте, после чего с их личным составом была начата аккуратная работа.

Также Родзянко с большим успехом была проведена работа с братом Императора — Великим Князем Михаилом Александровичем. Благородный и романтичный Михаил легко поддавался влиянию окружающих, чем и воспользовался Родзянко пытаясь через брата повлиять на царя в требовании новых уступок и назначения себя любимого главой правительства. Кроме, того заговорщиками Михаил Александрович рассматривался в качестве возможного послушного регента при малолетнем Алексее.

Получив информацию о готовящихся на 14 февраля беспорядках, министр внутренних дел Протопопов приказал арестовать организаторов манифестации. Одновременно Император вывел столицу из подчинения генералу Рузскому и назначил отдельное управление во главе с генералом Хабаловым. Эти решения породили панику в рядах заговорщиков и они решили действовать.

Родзянко добился аудиенции у Государя и, после чтения по бумаге длиной речи о настроениях в обществе, заявил: «Ваше Величество, нужно же принять какие–либо меры. Я указываю здесь на эти меры; что же Вы хотите во время войны потрясти страну революцией?» На что получил холодный ответ: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроений Думы, то, если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена». В ответ Родзянко заявил:«Я считаю своим долгом, Государь, высказать Вам свое убеждение, что этот доклад мой у Вас последний… Потому, что не пройдет трех недель, как вспыхнет революция».

И вот, словно по мановению волшебной палочки, 23 февраля, сразу на нескольких заводах вспыхивает забастовка. В толпе снуют какие–то темные личности и пожаром ширятся слухи: «В Питере нет хлеба», «Хлеб больше не привозят», «Грядет голод», «Запасайся мукой, православные!». Возбужденная толпа выметает все запасы продовольствия из лавок. Генерал Хабалов расклеивает по столице обращение, в котором сообщает, что хлеба в столице достаточно. Но слухи становятся все страшнее и обрастают новыми подробностями. Из толпы некие люди начинают бросать камни в полицию. Полиция не отвечает не имея приказа. А приказа все нет, все начальники заняты — идут беспрерывные совещания. Никто не хочет брать на себя ответственность.

25 февраля в арсенале никому не знакомых, но хорошо организованных личностей, камни сменяются бомбами и револьверами. Один полицейский ранен, другой убит. Войска томятся в ожидании какого–нибудь приказа, но приказа нет. Наверху идут совещания. Обсуждают вопрос — как отреагируют союзники на открытие огня по мятежникам и что скажут в цивилизованном мире о жертвах среди мирного населения? И стоит ли уже информировать Императора о беспорядках и само все рассосется? Тем временем среди солдат снуют подозрительные личности и о чем–то говорят…

Царь повелевает прекратить беспорядки. Ответственные лица в столице погружаются в новую череду совещаний. Никто не решается отдать приказ о применении силы. Многие ищут возможности покинуть совещания и улизнуть.

Ночь совещаний приносит странный результат — 26 февраля власти обращаются к руководству Думы с просьбой о посредничестве между властью и восставшими. В это же время по Петрограду расклеивается обращение Хабалова с информацией о том, что в случае продолжения беспорядков войска применят оружие. Генерал, в очередной раз, пытается обойтись полумерами, рассчитывая на то, что угрозы возымеют эффект и трудное решение о реальном применении силы в столице принимать не придется. Однако, и толпа, привыкшая за эти дни безнаказанно бродить по улицам и уже привыкающая к мысли, что это и есть революция, и войска, которые видят ужас и нерешительность командиров, уже никак не реагируют на слова. И, хотя этим днем лишь 10 тысяч солдат из 170 тысячного гарнизона перешли на сторону революции, власти по прежнему ждут, даже несмотря на усиливающуюся стихийную стрельбу в городе. Как телеграфировал Родзянко в Ставку: «На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга».

Но вот власти столицы и восставшие узнают об указе Императора о роспуске Думы и введении осадного положения в Петрограде. Растерянность власти достигает кульминации. Военный министр Беляев описывал состояние генерала Хабалова в тот день: «руки трясутся, равновесие, необходимое для Управления в такую серьезную минуту, он утратил».

Воля у власти отсутствует, приказы не поступают и, оставленные на произвол судьбы солдаты предпочитают перейти на сторону явного, по их мнению, победителя. К вечеру 27 марта на сторону восставших перешло уже 66 тысяч солдат гарнизона.

Однако, Родзянко далеко не был уверен в победе, понимая всю шаткость положения, а также то, что достаточно твердая воля вполне может склонить чашу весов на сторону власти. Поэтому, будучи по натуре осторожным политиком, он старается сохранить поле для маневра и возможного отступления. Председатель Думы шлет телеграмму: «Положение ухудшается. Надо принимать немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и Династии». Одновременно с этим, пытающаяся соблюсти приличия, но уже откровенно перешедшая на сторону мятежа, Дума, под натиском Родзянко, принимает решение о создании Временного комитета депутатов Государственной Думы. Именно одно это слово «депутатов» и показывает то, что это еще почти не мятеж против указа Императора о роспуске Думы, а, можно сказать, почти клуб или общественная организация депутатов, но, все же, не официальный орган власти.

Итак, Государственная Дума в лице ее лидеров сделала нерешительный ход. Остальные участники драмы в раздумье задержали руку над шахматной доской. Император еще в Ставке и имеет все возможности. Генералитет ждет развития событий и определения явного фаворита в этой гонке за власть, дабы сделать правильный ход. Великий Князь Михаил Александрович пытается прорваться в Ставку и бросить на чашу весов свои аргументы.

По улицам столицы с флагами бродят толпы статистов, но они мало интересуют участников Большой Игры…

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Выстрел винтовки громыхнул в тишине ночного леса. Толчок в плечо.

— Слева!

Георгий не заморачивался всякими этикетами, лязгая затвором и вскидывая винтовку для нового выстрела. Резко обернувшись в указанном направлении пытаюсь взять на прицел скользящие между деревьями фигуры. Сзади дважды громыхнул маузер. Джонсон вел огонь с правого борта.

Стреляю. Ну, что я снайпер, попадать в движущуюся цель из маузера, используя летящие через ночной лес сани? Не попал, конечно. Не знаю, попадал ли кто–нибудь из нас, но мне казалось, что целей становилось только больше.

Слева от меня заковырсто подгонял свою клячу Тихон. Стоп, не клячу — лошадку. Вывези нас родная и я тебе куплю воз сена! Только быстрее!

Горшков стреляет и, к нашей секундной радости, одна из фигур кувыркнувшись затихла. Однако, это лишь разозлило остальных наших преследователей.

Мои два выстрела уходят в молоко. Попал ли Джонсон не знаю, но судя по возгласу, вероятно, попал.

— Гони! Гони, родная! — Кричал Тихон, хлестая лошадь вожжами. — Господь меня наказует за жадность мою! Вывези, Рыжуха, век не забуду!

Как он, вероятно, сейчас в душе костерит нас на чем свет стоит! И отдельно, наверняка, перепадает Джонсону, который так красноречиво его соблазнял на эту поездку.

Когда я впервые спросил хозяина огорода, которому мы свалились буквально на голову, о возможности срочно выехать в Могилев, тот лишь удивленно переспросил:

— Ночью? В лес?

Меня очень подмывало добавить фразу — «В багажнике?», но я добавил лишь окончание этого известного анекдота:

— Плохая примета?

Тихон, как оказалось, так зовут нашего собеседника, лишь хмыкнул:

— Шутник, ты барин…

— Что ж так?

— Дык, кто ж ночью зимой едет в лес? Тем более — волки. Вона их сколько за войну расплодилось. Стрелять–то некому, а в бесхозном лесу в лихолетье волк завсегда хозяин.

— Ну, так и нас несколько человек при оружии. Разве не проедем?

Тихон покачал головой.

— Ох, барин, не ведаешь ты, о чем просишь…

В разговор вмешался Джонсон.

— Разрешите, я с ним переговорю.

Дальше мы минут пятнадцать наблюдали сцену торга. Торговались ожесточенно. Николай Николаевич пару раз даже спросил крестьянина:

— Ты часом не еврей?

Но, торг был окончен и, весьма довольный Тихон пошел запрягать в сани лошадь, а в стороне, крайне раздраженный Джонсон, бурчал что–то себе под нос.

Горшков погрузил в сани винтовку и пару пистолетов «Маузер К-96». Через четверть часа мы выехали в сторону Могилева, оставив двух членов экипажа «Муромца» охранять и ремонтировать аэроплан.

И вот теперь мы неслись по этому лесу. Лунный свет заливал округу мертвенным светом. Черные деревья и мечущиеся между ними темные фигуры с горящими глазами создавали воистину фантасмагорическую картину. Наши выстрелы давали результат, но процент попаданий говорил о том, что мы круто попали. Не факт, что нам элементарно хватит патронов.

— Гони, Рыжуха! Ах ты…

Крик возницы слился с выстрелом из винтовки и в этот момент сани заваливаются набок. Лечу куда–то в сторону и, приложившись об что–то твердое, теряю сознание…

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА БЕЛЯЕВА ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ 27 ФЕВРАЛЯ 1917 Г. N198

Принята 27.02. в 19 ч. 35 м.

Совет Министров признал необходимым объявить Петроград на осадном положении. Ввиду проявленной генералом Хабаловым растерянности, назначил в помощь ему генерала Занкевича, так как генерал Чебыкин отсутствует. 198. Беляев.

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Грохот винтовочных выстрелов вытолкнул меня из забытья холодной лавиной упавшего с еловых веток снега. Звук выстрелов из множества винтовок слился с волчьим воем, смешался с ним и погнал его дальше в лес. Уцелевшие волки стремглав неслись в глубину леса подгоняемые пулями наших неожиданных спасителей.

Пока мы выбирались из под перевернувшихся саней, десяток солдат вели методичный огонь по волчьей стае и тем самым, нужно признать, спасли наши жизни от страшной смерти в волчьих зубах.

Выбравшись на утоптанный тракт и, убедившись, что непосредственная опасность миновала, я повернулся к командиру столь неожиданно появившегося отряда.

— Кто вы, наши спасители?

Офицер с погонами штабс–капитана цепко скользнул взглядом по нашей компании задержавшись на мгновение на подполковничьих погонах Горшкова, и, поняв что я тут главный, вытянувшись по стойке смирно отдал честь и представился:

— Штабс–капитан Мостовский, сто тридцать третий Симферопольский полк. С кем имею честь?

— Я, генерал–адъютант Великий Князь Михаил Александрович.

Мостовский вытянувшись, как на параде, попытался официально доложиться:

— Ваше Императорское Высочество, специальная группа…

— Отставить, штабс–капитан. Мы не на плацу. Хочу выразить вам благодарность от своего имени и от имени моих спутников. Право, если бы не столь счастливое появление вашего отряда, то не встретить бы нам завтрашний рассвет.

Крепко жму руку Мостовского. Тот явно польщен, хотя и пытается скрыть это под маской видавшего виды служаки. После чего он обменивается рукопожатиями с Джонсоном и Горшковым.

Беру инициативу в свои руки.

— Итак, откуда и куда вы, так удачно для нас, направлялись?

Мостовский несколько напрягся, но затем видимо на что–то решившись, ответил:

— В Могилев. В Ставку Верховного Главнокомандующего.

— Вот так презабавный случай! Мы направляемся туда же. Но, признаться, я полагал, что вы движетесь из Могилева на звуки выстрелов. Если не секрет, что вы делаете в лесу в столь поздний час?

Штабс–капитан, пока я это все говорил, цепко оглядывал окружающие кусты, словно ожидая там увидеть засаду или группу захвата.

— Мы, Ваше Императорское Высочество, пытаемся попасть в расположение Ставки, в обход возможных неприятностей. Простите, Ваше Императорское Высочество, но мы опасные спутники и я не уверен, что ваше присутствие остановит моих преследователей от атаки. Тем более что вы без формы.

Лязг затвора винтовки в руках Георгия подсказал, что словам Мостовского поверил не только я один.

— Любопытно. Однако, кто же вас пытается перехватить, если не секрет?

— Извините, Ваше Императорское Высочество, но я не могу ответить на этот вопрос. Это не моя тайна. Могу лишь сказать, что от этого, видимо, зависит судьба России.

Я с удивлением смотрел на Мостовского. Вот так. Судьба России. Не больше и не меньше! Хотя лицо штабс–капитана и не допускала мысли о том, что он шутит или рисуется, но вот так, два человека, у каждого из которых есть некая секретная миссия в Ставку, просто так сталкиваются в ночном заснеженном лесу? И один из них спасает жизнь другого? Что это — каприз судьбы или ничего не значащий случай? Но события последних суток, полных жутких происшествий и чудесных спасений, жестко доказывали мне, что случайности вокруг меня в этом времени происходят крайне редко.

— Как ваше имя–отчество, господин Мостовский?

— Александр Петрович, к вашим услугам.

— Так вот, Александр Петрович, хочу предложить вам совместный вояж в Могилев.

— Но…

— Нет, нет, Александр Петрович, не возражайте. В крайнем случае у меня появится возможность вернуть вам долг и спасти в свою очередь вашу жизнь. Не лишайте меня такой возможности, прошу вас!

Мостовский на мгновение кинул взгляд в сторону своих бойцов и кивнул.

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество. Я согласен.

* * *

ИЗ РАЗГОВОРА ПО ПРЯМОМУ ПРОВОДУ ГЕНЕРАЛА АЛЕКСЕЕВА С НАЧАЛЬНИКОМ ШТАБА СЕВЕРНОГО ФРОНТА ГЕНЕРАЛОМ ДАНИЛОВЫМ.

27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Ссылаюсь на телеграмму главкосеву [Главнокомандующему Северным фронтом — авт] военного министра от сегодняшнего числа N197. Государь Император повелел: генерал–адъютанта Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом. В его распоряжение с возможной поспешностью отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка из самых прочных, надежных, одну пулеметную команду Кольта для георгиевского баталиона, который едет из Ставки. Нужно назначить прочных генералов, так как, повидимому, генерал Хабалов растерялся. […] Такой же силы наряд последует от Западного фронта, о чем иду говорить с генералом Квецинским. Минута грозная и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего. До свидания. Алексеев.

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Пока мы беседовали солдаты Мостовского поставили на дорогу сани. За санями билась в конвульсиях Рыжуха Тихона. Тот причитал и гладил свою лошадку, а один из солдат что–то горячо втолковывал крестьянину. В конце концов Тихон кивнул и, погладив лошадь в последний раз, отвернулся. Раздался выстрел и все затихло.

Я повернулся к Джонсону и тихо спросил:

— Николай Николаевич, вы при себе имеете деньги заплатить Тихону за лошадь и сани? Я потом отдам.

Тот с удивлением посмотрел на меня и, кивнув, пошел общаться с крестьянином. Через пять минут заметно повеселевший Тихон, при помощи солдат, прятал в лесу сани.

— Вот прохиндей! — Джонсон аж задохнулся. — Уверял меня, что все сломано и придется покупать новые, а вот поди ж ты — прячет. Явно собирается их забрать, купив лошадь в Могилеве!

— Да, Николай Николаевич, все, все, что нажито непосильным трудом — все ж погибло…

Снова удивленный взгляд.

— Это вы о чем?

— Да так. Кино про инженера Тимофеева вспомнил. М-да. Так, где там Тихон?

— Здесь я, барин!

Тихон подскочил, как будто ожидал вызова. Я оглядел его с ног до головы и усмехнулся. Такой нигде не пропадет и своей выгоды не упустит. Вон, как разжился деньжатами за этот вечер. И лошадку новую купит. А может и не одну.

— Так что, Тихон, до города далеко?

Тихон помолчал, прикидывая, пару раз оглянулся, а затем изрек авторитетно так:

— Думаю я, что, значится, версты две с гаком.

— Пешком дойдем?

— Пешими–то? Почему б не дойти пешком–то? Волки не сунутся более, да и у нас прибавка вышла.

Джонсон фыркнул. Тихон степенно повернулся к нему и глянул так… снисходительно.

Через несколько минут мы двинулись по ночному тракту в сторону Могилева. Если верить прикидкам Тихона, то я рассчитывал дойти до города где–то за час–полтора, учитывая ночь, снег и мало ли что…

— Ваше Императорское Высочество, разрешите обратиться?

Оборачиваюсь. Мостовский поравнялся со мной и козырнул. Киваю.

— Обращайтесь, штабс–капитан.

— Вы более сведущи в дворцовых порядках. Подскажите — как попасть на аудиенцию к Государю в Могилеве?

С удивлением его рассматриваю.

— К Государю? Лично? Штабс–капитан? Перед самым отъездом Государя из Ставки? Право не знаю чем вам помочь! Вас не пустят даже к царскому поезду.

— Государь уезжает? — Мостовский явно расстерялся.

Вот баляба! Болтун — находка для шпиона. Вот может ли Великий Князь Михаил Александрович знать о том, что Государь уезжает ночью, если мы еще не добрались до Ставки? А Бог его знает. В любом случае нужно делать морду кирпичом и выкручиваться.

— Да. Такие предположения есть.

— Плохо.

Мостовский долго шел молча, а затем спросил:

— А, если не секрет, вы с Государем будете встречаться сегодня?

Я хмыкнул. Сегодня положительно мне везет на наглецов! Один Тихон чего стоит. Вон идет, морда аж светится от самодовольства. Ощущение такое, что положи ему еще рубликов сто и он своей физиономией будет нам путь освещать словно прожектор локомотива.

Штабс–капитан ждал.

— Это вполне вероятно. А, позвольте спросить, чем вызван такой неподдельный интерес простого офицера к распорядку дня и встречам Государя Императора? Уж не шпион ли вы, дорогой Александр Петрович? Откуда я знаю ваши намерения?

Мостовский безнадежно махнул рукой.

— Могу дать слово чести, Ваше Императорское Высочество. Я не шпион.

Я не знал — смеяться мне или плакать? Слово чести, что я не шпион! Забавно. Хотя, что я знаю о понятиях этого времени о чести? И может ли шпион в эти годы вот так разбрасываться клятвами? Прадед, в глубине моего сознания, почему–то ему верил. Но, говорят, прадед был вообще легко внушаемым человеком…

— Хорошо, штабс–капитан, я вам, допустим, верю. Но, что это меняет? В Могилев вы идете и так. В город патруль вас пропустит. А вот на военную платформу, где стоит поезд Императора, вас никто не пустит.

Мостовский помолчал. Затем нехотя проговорил:

— Давайте доберемся до города, а там будет видно.

Я пожал плечами.

* * *

Тракт оказался неплохо утрамбован проезжающими санями и по колеям можно было идти довольно ходко. Ритмичное поскрипывание снега под нашими ногами и мрачный свет луны, сиявшей сквозь черные кроны деревьев, не располагали к романтическим мыслям. Чувствуя приближение решающих минут, я еще и еще раз возвращался к предстоящим встречам в Могилеве.

Безусловно, важнейшей для меня была встреча с царем. Именно от нее зависело мое личное будущее в этой стране, ну и, естественно, будущее самой России заодно. Если мне удастся уговорить Николая никуда не ехать, да еще и помочь ему удержать престол под своим мягким местом, то мне гарантируется вкусное будущее в ближайшие, а может и отдаленные, годы. Брат царя, это тебе не кум королю. Это куда круче при грамотном подходе. Что именно я собирался делать после победы монархизма в этой, одной, отдельно взятой стране, мне было еще неизвестно, но то, что я не собираюсь прожигать жизнь в Ницце, а собираюсь создать собственную торгово–промышленную империю — знал точно.

Но для этого сейчас я должен сделать все, для того чтобы Император остался у государственного руля. И я должен быть, ну ОЧЕНЬ убедительным. И вероятнее всего придется вступить в контакт с генералами типа Алексеева, стараясь их убедить в выгодности для них сохранения лояльности царю. Хотя, по большому счету, если мне удастся говорить Николая повременить с отъездом, остальное будет уже делом второстепенным. Даже если генералы позднее и будут продолжать заговор, то это будет уже иная история. Главное их разнести по времени с мятежом в Питере. И привлечь к наведению порядка в столице.

Хотя, чутье подсказывает мне, что навести порядок в стране, без значительных, а главное энергичных, реформ будет нереально. А значит, кроме того, чтобы уговорить Николая не ехать, нужно уговорить его на некоторые довольно радикальные реформы. И тут пожалеешь, что на престоле у нас сидит такой человек, как Коля Второй, а не такой крутой тиран, как Петя Первый. Поэтому, разговор с царем нужно построить в жестком ключе. Чем я рискую собственно? А ничем. Он мне ничего не сделает больше, чем сделали в моей истории революционеры. Вышлет из России? Вот испугал. Я еще и спасибо скажу, если все двинется по тому же историческому руслу, что и в прошлый раз. Так что, будем жестко давить на психику. Мягкие и почтительные разговоры с монархом всея Руси, как свидетельствует история, закончились катастрофой.

Да. Именно давить. Просто чувствую, что я тут единственный человек, который может стать той песчинкой, что клинит жернова истории. В конце концов именно для этого меня сюда и вызвали. А то, что вызвали не спросив моего мнения, так разве это интересует Ее Величество Историю?

Вопреки опасениям Мостовского до города мы добрались без всяких происшествий. На въезде патруль проверил наши документы, козырнул и выделил одного солдата для сопровождения в Ставку. Другого же солдата, офицер отправил бегом вперед с предупреждением о нас. Предложение вызвать автомобиль мы, по совету Горшкова, отвергли, дабы не тратить зря время на его ожидание. Могилев городишко совсем небольшой, тихий, да еще и набит войсками под завязку. Поэтому мы, ничего не опасаясь, двинулись в сторону центра.

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 22 часа 41 минута

Двое стояли в густой тени, которую отбрасывала стена дома, и из–за угла сарая смотрели на группу людей идущих по ночной улице. Группа была довольно необычна, даже по меркам этого времени в городе, который стал военной столицей Империи. Два офицера, два штатских, но с явной военной выправкой, мужик, явно местный крестьянин и несколько солдат с винтовками.

— Уверен в том, что это они?

Второй человек в тени дома кивнул:

— Да. Только что человек прибежал. Они прошли заставу и идут в Ставку.

— Странная у них компания.

Первый тихо хохотнул:

— Ну, а тебе–то что? Одним покойником больше, одним меньше.

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 22 часа 47 минут

— Ваше Императорское Высочество, я думаю, что нам нужно разделиться. У вас, я так понимаю, свой путь, а у нас свой.

Не успел я что–то ответить, как подал голос Джонсон.

— Я полагаю, что нам нужно сначала поселиться в гостинице и привести себя в порядок. Вид у нас отнюдь не для аудиенции. Да и форму одеть необходимо.

Я кивнул.

— Что ж, штабс–капитан, надеюсь на новую встречу. И, еще раз, спасибо за помощь.

— Пустое, Ваше Императорское Высочество, так поступил бы любой нормальный человек.

Я смотрел вслед уходящему Мостовскому и думал, а много ли людей в мое время ввязались бы в схватку со стаей голодных волков на ночной зимней дороге посреди черного леса?

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 22 часа 50 минут

— Они разделились.

— Вижу. Нам же лучше.

— Тогда готовься.

— Не сомневайся. Краснеть за меня не будут.

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 31 минута

Я вытащил часы и посмотрел время. Половина двенадцатого. Нужно торопиться. Дело в том, что я не помнил точно, когда царь уехал из Могилева и где он сейчас. Мне казалось, что он должен быть в поезде, а поезд на военной платформе. Но так ли это? И если относительно местоположения Николая Второго я мог спросить, то вот о времени отъезда, возможно, точно не знает и он сам. Поэтому быстро застегиваю генеральскую шинель и присоединяюсь к Джонсону, который уже ждет меня у дверей моего номера.

Внезапно в коридоре гостиницы появился офицер и направился к нам.

— Ваше Императорское Высочество! Штабс–капитан Григорьев, честь имею! Прикомандирован в ваше распоряжение вместе с авто по приказу генерала Лукомского.

Козыряю ему в ответ.

— Здравствуйте, штабс–капитан.

— Какие будут распоряжения, Ваше Императорское Высочество?

— Вы знаете, где сейчас Государь?

— Так точно! Их Императорское Величество изволят быть в своем кабинете во дворце!

Насколько я помнил из истории, царь в Могилеве располагался в губернаторском доме. Но во дворце, так во дворце. Как говорится, красиво жить не запретишь.

— Значит во дворец.

— Прошу в машину, Ваше Императорское Высочество!

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 38 минут

— Готов?

— Да…

— Что руки трясутся?

— Ничего. Не подведут. На святое дело иду. За свободу народную.

— Ты смотри, не урони со страху! Все, удачи!

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута

Машина тронулась и отъехала от парадного. Мы с Джонсоном расположились на заднем сидении, а Григорьев сел рядом с шофером.

Внезапно впереди послышались какие–то крики. Николай Николаевич, к моему изумлению, быстро вытащил из кармана пальто браунинг и взвел курок.

Шепчу ему на ухо:

— Вы реально опасаетесь нападения?

Тот кивает и вглядывается вперед сквозь лобовое стекло.

И вот в снопах света от фар появляются запряженные тройкой сани из которых слышатся развеселые крики, женский смех и звон стекла.

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 17 секунд

Сани свернули к гостинице. В ночной тишине веселые крики смешивались с топотом лошадиных копыт и с их тяжелым дыханием. Из темных окон на выгуливающих дам офицеров смотрели удивленные лица. Многим их смех казался наигранным. Горожане озабоченно комментировали происходящее.

Между санями и автомобилем оставалось метров пятьдесят.

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 25 секунд

— И часто у вас так?

Григорьев покосился на меня и хмуро бросил:

— Опять господа офицеры развлекаются. Как переехал сюда Двор, так и пошло расслабление. Премьеры, дамочки…

Оборачиваюсь к Джонсону:

— Как видите, Николай Николаевич…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 27 секунд

Сани весело бежали навстречу автомобилю. Сидящие в санях стали разворачиваться в сторону машины, кое–кто привстал в полный рост…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 40 секунд

— …ничего опасного не…

Краем глаза вижу тень выбегающую из–за саней. Джонсон резко толкает меня в сторону и вскидывает браунинг. Григорьев успевает лишь потянуться к кобуре…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 42 секунды

Быстрее! Нужно обогнать так удачно подвернувшиеся на дороге сани пока Михаил не проехал мимо. Рука начала движение назад замахиваясь тяжелым саквояжем.

— Смерть тиранам! Да здравствует…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 45 секунд

Два выстрела разносят вдребезги лобовое стекло. Григорьев кричит, шофер резко выворачивает руль вправо.

Выбежавший из–за саней человек успевает что–то прокричать, но вторая пуля находит цель и я, словно на премьере дорогущего блокбастера вижу, как удивленно раскрываются глаза нападающего и струйка крови брызнула из дырки в переносице. Ноги его подгибаются и из безвольно падающей руки выпадает саквояж…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 41 минута 48 секунд

Мощный взрыв потряс тихую улицу. Из десятков окон на мостовую брызнули разбиваемые стекла. Крики. Плач. Свисток дворника. Из–за угла выбежал толстяк–городовой и, увидев произошедшее, засвистел во всю мощь легких. Из домов выбегали наспех одетые люди. По заснеженной мостовой глухо зацокали копыта…

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года. 23 часа 45 минут

Сквозь вату забвения пробивались какие–то звуки. Кто–то тряс мое плечо и что–то от меня хотел. А может чего–то добивался. Но хотел ли я чего–то?

Больно то как…

— Ваше Императорское Высочество! Ваше Императорское Высочество! Вы слышите меня? Ваше Императорское Высочество!

С трудом открываю глаза и, резко дернувшись, закрываю. Что это было? Вторая попытка совершить открытие века смогла прояснить ситуацию. Надо мной склонился Джонсон и именно его окровавленная физиономия ввергла меня в шок.

— Ваше Императорское Высочество!

— Да что ж вы так меня трясете… Я ж не глухой вроде…

С трудом приподнимаю голову.

Картина представшая моему взору была чудовищной. Куски мяса на мостовой, кровь, обломки саней. Несколько тел на красно–черном снегу. Наша машина перевернута. Из под нее торчит рука с погоном штабс–капитана на плече…

— Что… это было?

— Бомбист, судя по всему. Вы не ранены?

— Не знаю. Нет наверное. Все болит…

Джонсон быстро ощупывает меня и удовлетворенно кивает.

Нервный смех пробирает меня:

— Отделался.. легким исп… испугом… В гробу я видел такой испуг.

Опомнившись, оглядываю Николая Николаевича.

— Вы, как сами–то?

Джонсон болезненно скривился.

— Чепуха. Голова разбита. Но не страшно. Вон и санитары прибыли.

Действительно, по улице неслась машина с красным крестом на борту.

— Уцелел еще кто–нибудь?

Джонсон покачал головой.

— Только одна девушка из саней. Но, говорят, что очень плоха. Вы куда?

Он пытается предотвратить мою попытку встать. Я, в свою очередь, стараюсь вырваться.

— Сколько времени?

— Какое время? Вам в лазарет нужно!

Однако, мне все же удается подняться на ноги. И я шепчу Джонсону:

— Как вы не понимаете?! Другого шанса предотвратить вот это все у нас уже не будет! Господу Богу было угодно оставить нас в живых! Зачем? Как вы думаете?..

Однако подбежавшие санитары силой подхватили меня под руки, а рядом на забрызганную мостовую уже устанавливали носилки…

ГЛАВА 5. ПОЕЗД ВНЕ РАСПИСАНИЯ

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— «Первое. В виду чрезвычайных обстоятельств Государь Император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиною часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество откладывает до своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал–адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надежный баталион. Четвертое. С завтрашнего дня с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка. Генерал Алексеев.»

Генерал Беляев отложил бланк телеграммы и посмотрел на растерянные лица присутствующих. Министры были обескуражены таким ответом Императора. Фактически, собравшись сегодня в четыре часа дня, они уже даже не пытались чем–то управлять, считая что все рычаги власти потеряны. Надеясь на чудо и в ожидании его они имитировали деятельность, принимая уже никому не нужные решения, но отказываясь от любых действий.

Так, например, с подачи генерала Беляева и Великого Князя Кирилла Владимировича, в надежде на успокоение улицы и автоматического разрешения проблем, был отправлен в отставку министр внутренних дел. Обиженный Протопопов сказал, что ему остается лишь застрелиться и покинул зал. Но, по обыкновению ответственных лиц тех дней, стреляться не стал, а просто спрятался в одном из служебных помещений дворца в надежде переждать бурю.

А правительство тем временем вяло решало новый вопрос — на кого бы спихнуть освободившийся портфель министра внутренних дел. Изобразив работу мысли, и не найдя кандидатур, решили просто поручить исполнение дел старшему из товарищей министра.

В шесть часов вечера князь Голицын послал Императору телеграмму о том, что Совет министров объявляет город на осадном положении и просит Государя поручить командование войсками столицы какому–нибудь популярному в войсках генералу, которого солдаты будут слушаться. Кроме того, в телеграмме сообщалось, что Совет министров просит Государя его уволить и поручить лицу, пользующемуся общим доверием, составить новое правительство.

С облегчением переведя дух, полагая, что более не отвечают за происходящее, министры ждали официальной отставки и возможности спокойно разъехаться. И вдруг такая неприятность — Государь их не уволил. Общее настроение присутствующих выражал сам глава правительства князь Голицын, который все время повторял одну и ту же фразу:

— Что же делать, что делать?

Министры растеряно переглядывались. Казалось, что все сейчас разрываются между желанием немедленно бежать и необходимостью соблюдать приличия придумав повод для бегства.

Внезапно кто–то распахнул двери в зал заседаний и закричал:

— Сюда идет толпа!!! Будут здесь с минуты на минуту! Спасайся!

Словно получив команду министры повскакивали со своих мест и, роняя стулья и никому теперь не нужные бумаги, рванулись к выходу. Шум паники охватил один из оплотов государственной власти России. Где–то хлопали двери. Зазвенело разбитое стекло. Погас свет.

Еще через несколько тягостных минут в опустевший дворец ворвалась толпа солдат и всякой веселой черни. Начался разгром.

Правительство, назначенное Государем Императором Николаем Вторым, перестало существовать…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Вот уже четверть часа члены Временного комитета депутатов Государственной Думы напряженно поглядывали на двери за которыми скрылся Родзянко. Бурные события последних дней, казалось, достигли кульминации в ночь на 28 февраля. Переворот приобрел реальные черты и теперь от решений собравшихся в этой комнате во многом зависел исход революции. Революции, которую готовили и подталкивали так много фигур разного калибра. Но в которую, как оказалось, почти никто из них не верил и готов к ней не был. Когда на окраинах столицы завертелось и закрутилось, большинство из «деятелей революции» рассчитывало просто погреть руки на беспорядках и, в очередной раз выступив «спасителями Отечества», пожинать дивиденды после восстановления порядка. Мало кто сомневался в том, что в итоге власть сумеет жесткой рукой удержать ситуацию под контролем. Однако растерянность власти привела к растерянности думских лидеров.

Годами вся эта публика раскачивала державную лодку в стремлении расширить свои полномочия и привилегии путем откусывания кусочков от пирога власти, который сжимали подрагивающие руки самодержавия. И вот теперь, когда к ним в руки рухнула власть, они озадачено оглядывались по сторонам, пытаясь понять что же им делать?

Некоторые, имеющие между собой организационную связь более высокого порядка и состоящие во всяких тайных обществах, попытались перехватить инициативу и подхватить власть. Однако, на настоящий момент, авторитет Государственной Думы был еще слишком силен, чтобы обойтись без нее в деле захвата власти в стране. И, в ожидании решительных действий, все взоры обратились к Родзянко.

Ситуация усугубилась тем, что сегодня утром был опубликован указ Императора о роспуске Государственной Думы. И наступил момент истины — как далеко в борьбе за власть готовы пойти депутаты в лице своих лидеров? Оказалось, что пока еще все лидеры не могут решиться открыто заявить об участии в мятеже против Государя. Так, в результате взаимного подбадривания и запугивания и возник этот ублюдочный Временный комитет депутатов — вроде и власть, а вроде и частная вечеринка, вроде государственный орган, а вроде и чаепитие.

Однако, продолжаться долго так не могло. С одной стороны в Государственной Думе боялись, что царь таки найдет исполнителя, который всем сильно умным эти умные головы и пооткручивает, а остальным Сибирь станет домом родным. С другой стороны улица выходила из под контроля. Громились казармы и склады. Толпа вооружалась. Солдаты объявляли нейтралитет или переходили на сторону восставших. Офицеры массово разбегались. Какие–то темные личности переодевались офицерами и отдавали войскам приказы, которые усиливали хаос. Из тюрем выпустили заключенных и теперь вчерашние «узники режима» также стремились к власти. Вот, прямо в этот момент, прямо в этом же дворце, организовывается некий Совет рабочих депутатов, с абсолютно непонятными полномочиями и легитимностью уличного митинга.

Поэтому на Родзянко наседали. Он же до последнего момента панически отказывался от роли «Ответственного за все вдруг что не так». Колебался и все время повторял:

— Я не желаю бунтовать.. Я никаких революций не делал и делать не желаю.

Долгие уговоры председателя со стороны Милюкова и остальных депутатов пока ни к чему не привели. Все аргументы о том, что поскольку правительство само себя распустило, то власть должен взять на себя избранный народом орган законодательной власти, действия не возымели. Родзянко, который столько сделал для того, чтобы революция состоялась, внезапно остановился.

Вдруг выяснилось, что Император вовсе не готов с ними торговаться. Более того, Государь двинул на Петроград генерала Иванова с верными власти полками. Запахло жаренным. Но, в отличии от правительства князя Голицина, опасность не парализовала депутатских лидеров. Поняв, что час расплаты близок, они, уподобившись загнанным в угол крысам, решили атаковать. Они коллективно кинулись к Родзянко уговаривать его в том, что другого выхода нет, кроме как взять власть в свои руки.

И вот теперь, практически все члены Временного комитета сидели в кабинете Родзянко и ждали его решения об измене Императору и осуществлении государственного переворота. «Тяжкие четверть часа, — писал позже Милюков, — от решения Родзянки зависит слишком многое: быть может зависит весь успех начатого дела. Вожди армии с НИМ в сговоре и через НЕГО с Государственной Думой.»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Родзянко сидел неподвижно. Его взгляд уставился в одну точку. Решение было очевидным. И страшным.

Много лет он играл с Императором в очень опасную игру. Он играл. Играл, как играет мальчишка, который лазит в соседский сад за яблоками. Для которого ценность яблок определялась не их вкусом, а сладостью опасной и рискованной игры с соседом, его злыми собаками, заборами и колючими кустами.

Ему нравилось нервное возбуждение перед лицом опасности. Нравилась сама игра с властью во власть и во имя власти. Часто он играл на грани фола, получая удовольствие от опасности, как во время самой схватки, так и в процессе планирования. Но, как и проказник залезающий в чужой сад, он отчаянно трусил и от всей души надеялся, что наказание за эту шалость будет не очень строгим.

Когда начинались беспорядки в столице, Родзянко был полон азарта. Наступил его звездный час! Он был сама энергия восстания! Вести с окраины вдохновляли, ожидание столкновений с войсками и полицией, будоражило кровь. Он — лидер! Он — народный трибун! Он окажется умнее и хитрее коварного врага!

Но сменялись дни и оказалось, что власть из Питера тихо ушла. Оказалось, что забор под сорванцом упал, собак нет, а сосед пьяный сидит в кабаке. Эйфория сменилась растерянностью. Яблоки — вот они, протяни руку! Но не влекут его яблоки. Стоит мальчик посреди чужого сада и готов заплакать от обиды и непонимания. Налетел ветер и яблоки начали падать ему под ноги и не нужно было больше обдирать руки о ветки. Но разве нужны ему эти яблоки? У него и своих в саду полно…

В последние сутки Родзянко охватила апатия. Победы не радовали. Острота ощущений ушла. Даже настораживающий отказ Великого Князя Михаила Александровича от прибытия в столицу под опеку Родзянко и безумный полет в Могилев не до конца вывел Михаила Владимировича из заторможенности. Да, на Великого Князя строились определенные планы, но не настолько критичные, чтобы все рухнуло. А в способность Михаила Романова решительно повлиять на события Родзянко не верил. Обдумав все он решил ничего не предпринимать. Все равно он до Ставки или не доберется, или доберется слишком поздно, или ни на что не повлияет. Не та фигура. И конечно же Родзянко не отдал никаких распоряжений по перехвату Михаила, о которых заявлял перед Керенским. Да и мысли сегодня были заняты совсем не братом царя.

Вечером события начали вызывать реальные опасения. Император вдруг проявил обычное ослиное упрямство и отказался идти на уступки. Более того заявил о посылке в столицу войск. А Родзянко, лучше чем кто бы то ни было знал насколько иллюзорна массовая поддержка революции со стороны солдат в Петрограде. Едва на горизонте объявится реальная сила многие немедленно объявят либо о нейтралитете, либо быстро вернутся под императорские знамена и сделают вид, что ничего не было. А остальные просто разбегутся. Ведь все успехи в захвате власти в столице полностью базировались на самоустранении высших офицеров и нерешительности командующих. Но едва стоило бы найтись решительному человеку во главе этого войска и все бы кардинально изменилось.

Поэтому нервничал Родзянко. Потому он до последнего момента твердил, что он противник революций и участвовать в них не желает. Чутье опытного политика подсказывало — многое еще может измениться и велик риск ответить за все яблоки в чужом саду. Даже за те, которые ты никогда не видел.

Но больше всего нервировало отсутствие определенности в отношениях с участниками заговора со стороны армии. Алексеев и Лукомский вели свою игру, а присутствие в Ставке Императора делало идею карательного похода на Питер конкретной и реальной. А известие о том, что Государь лишь завтра днем собирается выехать в Питер, отодвигало идею с захватом царского поезда в туманную даль. Император мог выехать, а мог и не выехать. Особенно, если этому поспособствуют эти прохиндеи с генеральскими погонами.

С другой стороны ситуация в столице требовала решительных действий. Власть, которая, как еще утром казалось, упала в руки Родзянко, к вечеру начала выскальзывать и разваливаться на отдельные куски.

Колебался Михаил Владимирович. Власть или виселица? Или обойдется все? Будет он вождем революции прославленный в веках или станет халифом на час? Как поступить?

Пока он не был готов заявлять о своем участии и лидерстве в мятеже. Генерал Иванов с войсками был том фактором, который превращал легкое наказание за шалость в приговор к смертной казни. Застыл Родзянко. Как сорванец, который вдруг увидел, что пьяный сосед вернулся домой, снял со стены ружье и вышел в сад. И смотрит малец на ружье в руках пьяного и думает: «Выстрелит или обойдется? Что у него в ружье? Соль? А вдруг нет? Что делать? Бежать? А вдруг выстрелит? Стоять на месте? А вдруг застрелит?».

Поедет царь в Питер или не поедет? Когда он поедет? Не будет ли поздно? Что сделает генерал Иванов? Какое решение принять?

И стоит испуганный шалун посреди чужого сада и бормочет:

— Я не желаю бунтовать.. Я никаких революций не делал и делать не желаю…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Итак, Владимир Николаевич, чем обязан столь позднему визиту? — Алексеев хмуро и раздраженно смотрел на дворцового коменданта генерала Воейкова, который только что поднял его с постели.

— Я к вам с повелением Его Императорского Величества.

— Слушаю вас.

Воейков с удивлением отметил некоторую иронию в словах генерала Алексеева.

— Хочу сообщить вам о решении Государя немедленно, по мере готовности поездов, выехать в Царское Село.

И без того хитрое лицо Алексеева стало еще более хитрым и он ехидно поинтересовался:

— А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?

Воейков ошеломленно смотрел на Алексеева.

— Простите, Михаил Васильевич, но если вы имеете сведения об опасности этой поездки, то как верный Государю человек, вы обязаны сообщить их мне.

Алексеев поспешно ответил:

— Нет. Ничего не знаю такого. Я просто предположил.

Воейков пытливо смотрел на Алексеева.

— После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете ли вы опасным Государю ехать, или нет.

Алексеев усмехнулся:

— Отчего же. Пускай Государь едет… Ничего…

Дворцовый комендант был поражен словами начальника штаба Верховного Главнокомандующего.

— Господин генерал–адъютант! Как верноподданный и патриот вы обязаны немедленно пойти к Государю и откровенно изложить имеющуюся у вас информацию. Если у вас есть хоть какие–то сведения о имеющейся опасности для жизни и правления Императора, вы должны приложить все усилия для отмены этой поездки!

Алексеев нахмурился и буркнул:

— Всенепременно. Только приведу себя в порядок. Спал я знаете–ли…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ночной морозный воздух наполнил легкие. Рядом со мной стоял очередной штабс–капитан присланный генералом Лукомским вместе с очередным автомобилем. Правда теперь к автомобилю прилагался грузовик с солдатами и конное сопровождение моей драгоценной персоны. Я с усмешкой вспоминал разговор с Лукомским, который произошел в кабинете главного врача госпиталя всего сорок минут назад.

Генерал залетел в больницу со скоростью паровоза. Шумел и пыхтел примерно так же. Излив на меня весь полагающийся случаю комплект охов, восторгов от моего чудесного спасения, пожеланий всяческого здоровья и удалив всех лишних людей из помещения, Лукомский сразу посерьезнел.

— Ваше Императорское Высочество, я наслышан и об остальной вашей эпопее. Решившись на столь отчаянный поступок, как перелет из Гатчины в Ставку, а затем мужественно пережив несколько катастроф и покушений на вашу жизнь, в стремлении исполнить свой долг вы снискали всеобщий восторг и уважение. Однако, ваше неожиданное появление в Могилеве, да еще и таким необычным образом заставило многих встревожиться. Чем вызвана подобная спешка и не несет ли она определенной угрозы? А учитывая ваше стремление попасть к Государю, как можно скорее, возникает резонный вопрос — а не имеется ли угрозы для Государя Императора? Как только весть о покушении на вас достигла Ставки, я счел своим долгом лично выехать к вам без промедления. Учитывая, что заболевший генерал Алексеев отправился отдыхать, а также спешку, с которой вы стремитесь к Государю, я допустил, что могут потребоваться решения незамедлительного характера. После столь тягостного покушения на вашу жизнь, вам необходим покой и медицинский уход. Вместе со мной прибыл дежурный взвод. И если Государю действительно грозит опасность я прошу вас располагать нами для немедленных действий.

Я благодарно смотрел на него. Вот же жучара! Каков красавец!

— Я признателен вам, Александр Сергеевич, за столь живое участие к моей судьбе и моему делу. Мое дело спешно и секретно, но для вас не тайно. Вы знаете о событиях, которые происходят сейчас в столице. Я пришел в ужас от происходящего. Мы на пороге гражданской войны. А кому, как не вам, генерал–квартирмейстеру Генштаба, знать о том, что гражданская война приведет к немедленному падению фронта и поражению в войне. А вместе с поражением в войне Россия рухнет в пучину хаоса.

— Да, Ваше Императорское Высочество, мне это понятно. Но чем вызван ваш спешный вояж? Эти сведения известны всем в Ставке и, я уверен, известны Государю. Однако вы неоднократно смертельно рисковали за сегодняшний день. А вашу обеспокоенность можно было передать по телеграфу. Или я чего–то не понимаю? — Лукомский состроил удивление на лице.

— Вы правы, Александр Сергеевич. Но моя миссия не в том, чтобы рассказывать Государю прописные истины, тем более, что мы беседовали об этом неоднократно. В последний раз не далее чем неделю назад. Но из Могилева не виден размах событий в столице. Государь тянет с принятием решений о смене правительства и о назначении популярного, но авторитетного генерала командующим в Петрограде. Каждый час промедления приближает нас к катастрофе. Зная, что убедить моего брата по телеграфу практически невозможно, я счел своим долгом лично отправиться к Императору и пасть к его ногам с мольбой о необходимости общественных реформ.

Лукомский внимательно смотрел на меня. Затем спросил:

— И кого, Ваше Императорское Высочество, вы видите во главе правительства?

— Александр Сергеевич, я уверен, что Русь–матушка полна одаренными и мужественными людьми. Кто–нибудь обязательно сыщется. Тут важно, чтобы эта фигура устроила Государя и Государственную Думу. А также устроила армию.

Выражение глаз генерала на мгновение изменилось, но затем он взял в себя в руки. Усмехнувшись про себя я продолжил развивать тему.

— Касаемо кандидатур, то, насколько я знаю, в обществе обсуждается несколько персон. Среди них Родзянко и князь Львов. Кроме того, сегодня днем, перед отлетом из Гатчины, я имел разговор по прямому проводу с председателем Государственной Думы Родзянко. Михаил Владимирович призвал вашего покорного слугу принять на себя обязанности диктатора, а также, возможно, регента. Однако, я не счел для себя возможным, дать окончательный ответ не заручившись поддержкой Государя и нашей доблестной армии. Я уверен, что только опираясь на авторитет и могущество Русской Императорской Армии, а также привлекая к выработке решений высший генералитет Империи, сможет выполнить свой долг будущий глава…

Я намеренно не стал заканчивать мысль, оставляя вариант толкования понятия «глава». Чего глава? Петрограда? Правительства? Государства? Бог весть. Тут пусть каждый фантазирует в выгодном ему ключе. Я же, в свою очередь, сохраняю возможность маневра вплоть до полного отрицания.

Но Лукомский, конечно же, был тертым калачом и продолжил зондаж моих намерений.

— Однако же, основные события происходят сейчас в столице. И даже если вы, Ваше Императорское Высочество, заручитесь поддержкой Государя и армии, как вы сможете влиять на события в Петрограде из Могилева? Да и, как показывает опыт последних дней, одной вооруженной силы не достаточно для усмирения черни. Не говоря уж о том, что войска массово переходят на сторону восставших.

— Вы абсолютно правы, Александр Сергеевич. Это очень серьезный вопрос. И без объявления широких реформ одной лишь силой не справиться. Должны произойти глубинные изменения. Общество должно быть привлечено к управлению. Однако, тут нужно быть предельно аккуратным и осторожным и не допустить узурпации власти в руках нечистых на руку дельцов или горлопанов. В условиях войны такие действия приведут к развалу армии и поражению. Поэтому, я уверен, что именно армия, как сила несущая на своих плечах основные тяготы войны, должна иметь больший вес в разрешении общественного кризиса. Исходя из этого я и счел невозможным для себя уехать в Питер не обсудив все это с Государем и высшим военным командованием. Это, знаете–ли, очень легко быть популярным в толпе и вести ее на слом всех устоев. Легко и безответственно. Безответственно перед сражающимися на фронтах. Безответственно перед Россией. Безответственно перед своей совестью. Поэтому, в этот критический для будущего Империи час, я пренебрег личной безопасностью и предпринял это путешествие. И я хотел бы, после встречи с Государем, обсудить все с высшими генералами для выработки совместных рекомендаций и решений. Надеюсь, Александр Сергеевич, на понимание и вашу поддержку в этом вопросе.

Лукомский пару мгновений размышлял. Затем, видимо приняв какое–то решение, ответил:

— Мне отрадно слышать, что в это судьбоносное время, вы, Ваше Императорское Высочество, мыслите не только как политик, но и как государственный муж и, более того, как боевой генерал. Что, в общем, не удивительно учитывая ваш фронтовой опыт. Многие беды России произошли из–за политики отстранения армии от политической жизни страны и ограничения влияния на происходящие события. И это не смотря на то, что армия, без сомнения, является наиболее здоровой и ответственной частью государственного организма, который, как вы, Ваше Императорское Высочество, правильно отметили, несет основной груз этой страшной войны. Я надеюсь, что сегодня на аудиенции у Государя вы сумеете убедить Императора в необходимости преобразований. Со своей стороны я и генерал Алексеев постараемся поддержать ваши рекомендации.

— Спасибо, Александр Сергеевич. Я рад, что мы поняли друг друга.

— Всегда к вашим услугам, Ваше Императорское Высочество! Я оставлю машину с солдатами для вашего охранения и сопровождения к Государю во избежание новых проблем. Думаю, что на сегодня хватит, не так ли?

— О, да.

— Я уверен, что все тревоги теперь позади. В течении часа за вами придет машина и доставит вас к Государю. За сим разрешите откланяться. Но я не прощаюсь, Ваше Императорское Высочество. Думаю, что мы сегодня еще увидимся.

… И вот теперь я дышал ночным воздухом и размышлял о превратностях судьбы. Не прошло еще и суток с момента моего провала в эту жизнь. Менее суток понадобилось судьбе на то, чтобы вывалить на меня вагон и маленькую тележку всяких событий. Ужасы сменялись удачей, а катастрофы оборачивались новой ступенью в моем движении к цели. И хотя я движусь вперед, каждый шаг, каждый рывок дается с огромным трудом и требует огромных жертв. Причем теперь уже и настоящих. Сколько я еще должен пережить, прежде чем достигну цели? И какова она — эта цель? Хотя цель, к которой я стремлюсь сейчас, очевидна для меня и близка, как никогда, но все же не отпускает меня ощущение, что не будет все просто. И жертвы эти не последние.

Хотя, кажется, что остался последний рывок — встреча с Николаем Вторым, жесткая беседа и вот мой «любимый братец» уже никуда не едет. А за этим следует подавление мятежа для страны и куча благ для меня. Но сегодняшний день меня уже научил, что Законы Мерфи никто не отменял и в этом времени. Как там — «Когда дела идут хорошо, что–то должно случиться в самом ближайшем будущем»? Это именно мой случай.

Мои философствования были прерваны в этот самый момент. Разве я сейчас вижу не вестника катастроф, который опять явился ко мне и снова в образе штабс–капитана Мостовского? Хотя в последнюю нашу встречу вроде ничего плохого не произошло. Во всяком случае сразу. Но оценивая выражение его лица, что–то подсказывало мне, что проблемы у меня не кончились.

Глубоко вздохнув я дал команду охране пропустить Мостовского к моей обожаемой персоне.

— Ну, что Александр Петрович? Какую злую весть вы мне принесли?

Мостовский растерялся.

— Почему вы так решили?

— Ох, Александр Петрович, Александр Петрович… — Качаю головой. — Жаль, что у меня с собой нет большого зеркала, вы бы сами насладились выражением собственного лица. Итак, милостивый государь, не отбирайте моего времени — у меня его в обрез. Государь вот–вот уедет. С чем пожаловали?

— Да собственно с этим и пожаловал. Простите, Ваше Императорское Высочество, где бы мы могли переговорить наедине?

— В машине, как вариант.

Через минуту мы, предварительно выгнав из машины шофера, сидели на заднем сидении моего временно персонального авто.

— Итак?

— Можно вопрос, Ваше Императорское Высочество? Это очень важно!

— Задавайте.

— Вы не могли бы, если это не большая тайна конечно, сообщить мне ваше личное мнение — должен ли Государь в ближайшие часы уезжать из Ставки или же лучше было бы ему остаться в Могилеве?

Я внимательно рассматривал Мостовского. Вопросики у него однако… С чего бы?

— А позвольте, господин штабс–капитан, поинтересоваться целью этих расспросов? В прошлую нашу встречу вы мне дали слово, что вы не шпион. Отлично. Тогда кто вы, господин Мостовский? Может вы заговорщик?

Мостовский устало покачал головой.

— Я выполняю личное секретное поручение командующего восьмой армией генерала Каледина. Я должен любым путем передать некий пакет лично Государю.

— Почему генерал Каледин лично не передал письмо Его Императорскому Величеству? Ему ведь это сделать было бы несравнимо проще?

— Не могу сказать. Возможно, он не хотел привлекать внимание к письму.

— Странное объяснение, право. О чем письмо?

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но…

— Ах, да. Я не ответил на ваш вопрос, не так ли?

Мостовский кивнул. Я усмехнулся и с иронией посмотрел на него.

— А хотите я угадаю о чем письмо?

— Сделайте одолжение.

— В этом сверх и архисекретном послании генерал Каледин сообщает о том, что Государь не должен ехать в Петроград? — Видя удивление на лице Мостовского продолжаю. — Это не сложное умозаключение. Вы спрашивали мое мнение о том, должен Государь ехать или нет. В лесу вы были явно обеспокоены моими словами, что Государь уезжает. Вы стремились срочно, не смотря на ночь, попасть к Императору. Да, и кроме того, я знаю Каледина и могу себе представить его отношение в возможному выезду нашего благословенного монарха из Ставки в эти тревожные дни, а также причины его побудившие написать такое письмо. Мне одно не понятно — почему пакет отправили через вас? Или вы не единственный курьер?

Мостовский молчал.

— Ну, хорошо. Я скажу вам мое мнение, которое я буду отстаивать — Государь не должен ехать в Петроград в ближайшие дни. И я все сделаю для того, чтобы его в этом убедить. Вы удовлетворены?

— Да, Ваше Императорское Высочество. Вы правы почти во всем. — Штабс–капитан вздохнул. — Я действительно не единственный курьер, который вез такое письмо. Но, насколько я могу судить, ни один из курьеров до Государя не добрался. Я также не могу попасть к Императору. Значит я должен найти вариант письмо передать лично в руки Государя. И такой вариант у меня есть только один — передать письмо через Ваше Императорское Высочество. Других вариантов нет.

— Что в письме?

— Информация о заговоре генералов против Государя. Среди заговорщиков много высших военных чинов. В частности главнокомандующий Юго—Западного фронта Брусилов. Именно по его приказу некие люди пытались меня перехватить. Я потерял трех человек — двоих по пути и одного уже здесь, в Могилеве. Охота идет, а времени больше нет. Ваше Императорское Высочество, вы согласны передать письмо Императору?

— Я могу прочесть письмо?

Мостовский отрицательно покачал головой.

— Нет. Простите, Ваше Императорское Высочество, но оно адресовано лично Государю и вскрыть письмо может лишь он.

— Где письмо?

Штабс–капитан все еще не мог решиться отдать свой секретный груз.

— Дайте мне слово, что письмо откроет лично Государь Император.

— Даю слово.

Мостовский достал пакет. Разорвал его и вытащил из него еще один. Я взял в руки запечатанное письмо. Действительно, адресовано «Государю Императору Николаю Александровичу в собственные руки».

М-да… И что мне с ним делать? Собственно, это идиотизм, тащить письмо для передачи Императору, без чтения, проверок на безопасность и так далее. Или в этом времени еще не изобрели всяких гадостей, которые можно было бы засунуть в письмо? Да нет же, вспомним Дюма с его «Королевой Марго» — пропитанные ядом страницы были в ходу уже в далекие средние века. Но не верю. Сложно все как–то. Заговорщики реально не нуждаются в подобных письмах, у них уже запущен механизм переворота. Кто еще? Эсэры какие–нибудь? Те скорее бомбу бы бросили, как в меня. Интересно, кстати, кто же это меня приголубить пытался? Кандидатов у меня целый список. Но с этим разберемся позже. А пока Мостовский со своим посланием… Рассмотрим вопрос иначе. Если в письме не белый порошок, а именно то о чем говорит Мостовский — информация о заговоре. Поможет ли мне это письмо? Вполне вероятно. Чем я рискую? Да особенно ничем — если все в письме так, то это мой лишний козырь в нашей словесной дуэли. А если не так… А что не так? Письмо — вот. Везли его издалека, судя по его внешнему виду. Правду ли говорит Мостовский? Или он все же диверсант засланный?

В окно машины постучали. Я выглянул. Это оказался приданный мне штабс–капитан.

— Ваше Императорское Высочество, прибыл курьер от генерала Лукомского. Вам пакет.

Киваю. Беру. Вот теперь еще одно письмо у меня. Но это хотя бы адресовано мне. Вскрываю.

«Ваше Императорское Высочество! Сообщаю Вам, что наш Государь Император изволил выехать к поезду. Отправка состоится в самое ближайшее время. Если Вы намерены встретиться с Его Императорским Величеством, то вам следует поторопиться. Желаю здоровья Вашему Императорскому Высочеству и полного успеха в той помощи, которую Вы хотите оказать Государю Императору. Генерал Лукомский»

Вот баляба! Я, блин, сижу тут, философии развожу с Мостовским, а царь–батюшка ушмыгнет из под носа и буду я, как последний лох, кричать вслед ушедшему паровозу! Так, все, поехали!

— Хорошо, я беру письмо и постараюсь его передать Государю. А сейчас, прошу простить, я вынужден с вами расстаться. Всего доброго!

Через минуту наша колонна из грузовика, легковой автомашины и кавалерийского конвоя, двигалась по ночным улицам Могилева.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Леопольд Иоганн Стефан граф Бенкендорф именуемый в просторечии Павлом Константиновичем сидел неподвижно в кресле в своем кабинете. Александровский дворец затихал в тревожной полудреме. Суета последних часов все еще прорывалась отдельными звуками приготовлений к отъезду.

Шутка ли за несколько часов подготовить выезд царской семьи? Особенно учитывая тот факт, что сборы нужно было провести спешно, но не ставя в известность Государыню и не беспокоя августейшую семью?

Даже это, первое распоряжение Императора, расстроило обер–гофмаршала своей традиционной половинчатостью. Как обычно в последнее время, Государь старался решать вопросы таким образом, что до конца мало какие дела доводились. И в прежние годы Николай Второй отличался определенной нерешительностью, но после убийства «Друга» — Распутина, фатализм Государя принял прямо таки вопиющие размеры, которые все больше приближали, как чувствовал Бенкендорф, и Россию, и самого Императора к катастрофе.

Вот, скажите на милость, чем можно объяснить такое распоряжение — подготовить спешный вывоз царской семьи, но вывоза не осуществлять и в известность Государыню не ставить? И это на фоне ужасных событий в столице?

Тем более, что в течении дня по телефону из Петрограда сообщались просто ужасные новости. Государыня крайне расстроилась известиями об измене войск в столице, в особенности гвардейских. И то, что изменяли не кадровые части, которые были на фронте, а запасные батальоны Императрицу ничуть не успокаивало. Последнее известие об измене части Преображенского полка вызвало настоящий шок. Царица пыталась казаться спокойной, но всем было заметно, что она очень волнуется. Особенно с учетом болезни детей и того, что Цесаревичу стало значительно хуже. Окружающие же старались ее не информировать об ужасах того дня.

Александра Федоровна слала мужу тревожный телеграммы. От нее естественно не укрылась вечерняя суета, но о подготовке к отъезду ей никто не сообщил.

Павел Константинович окончательно утвердился в ощущении грядущей катастрофы после реакции Государя на сообщение от Родзянко. После того, как пару часов назад генерал Беляев передал через генерала Гротена сообщение от председателя Госдумы, Бенкендорф был настолько уверен в грядущих указаниях Императора, что, еще до ответа из Могилева, отдал все необходимые распоряжения о подготовке поезда для царской семьи. Ибо игнорировать совет Родзянко в сложившихся условиях было бы верхом легкомыслия или фатализма. Можно, как угодно относиться к Михаилу Владимировичу, но никак нельзя отбрасывать совет сегодня же вывезти августейшую семью из Царского Села, ввиду того, что он ожидает уже завтра прибытие восставших толп из Петрограда!

И вот теперь Бенкендорф буквально впал в прострацию поле переданных генералом Воейковым повелений Государя о том, что вместо вывоза семьи, Государь собирается прибыть в Царское Село лично. Обер–гофмаршал еще и еще раз перебирал в уме возможные варианты и не мог представить более недальновидного шага своего Императора.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В эту ночь в Таврическом дворце заседал еще один новый орган революционной власти — Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Собравшиеся делегаты, которые большей частью были самочинно выдвинутыми от якобы каждой тысячи рабочих и каждой солдатской роты, ошалело крутили головами и восторженно слушали выступающих ораторов.

Однако, в отличие от привычно тонущей в пустопорожних разговорах Государственной Думы, собравшиеся здесь были людьми более наглыми и решительными. Еще сегодня днем их было аж девять человек, объявивших себя «Временным Исполнительным Комитетом Совета Рабочих Депутатов». И эти девять человек, половина из которых еще утром пребывала в тюрьме, развернули кипучую деятельность.

В казармы и в цеха были посланы представители «Комитета» с призывом присылать делегатов. В казармах заявлялось, что «Комитет» уже принимает меры по улучшению их довольствия и о питании тех солдат, которые «отбились» от своих частей.

И вот, привлеченные обещаниями и вдохновленные «ветром свободы», люди собрались в Таврическом дворце. Член Государственной Думы Чхеидзе открыл заседание. После коротких выступлений был избран Исполнительный Комитет председателем которого оказался социал–демократ Чхеидзе, товарищем председателя — Керенский.

Исполком назначил комиссаров во все районы столицы, приказал на местах формировать Красную Гвардию, утвердил Продовольственную комиссию для организации питания солдат и назначил «Штаб» из нескольких человек, в задачу которых входила организация обороны дворца от «царизма».

Но никаких войск в распоряжении штаба не было. В ту ночь, все что реально контролировал и защищал этот орган, была комната 41, в которой он и располагался. Никакими войсками на тот момент не командовал и Временный комитет депутатов Государственной Думы. И напрасно панически ждал их нападения генерал Хабалов. Вооруженные толпы на улице в ту ночь подчинялись лишь сами себе и не настроены были подставлять свои головы под пули.

Столица замерла. Безвластие достигло апогея.

Этой ночью некими молодыми людьми был арестован председатель Государственного Совета Российской Империи Щегловитов. Керенский лично запер его в одной из комнат дворца, а ключ положил себе в карман…

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ближе к утру граф Бенкендорф был вызван к телефону генералом Хабаловым.

— Доброй ночи вам, Сергей Семенович!

— Шутить изволите, Павел Константинович? Какая ж она добрая? — Хабалов нервно охнул.

— Вам виднее. С чем пожаловали, Сергей Семенович? Я так понимаю, вы вовсе не о превратностях ночи хотели поговорить в столь поздний, или уже ранний, час?

Было слышно, как на том конце провода засопел Хабалов.

— Я к вам, Павел Константинович, по делу. Под моей командой верные войска взяли под охрану Зимний дворец. У главных ворот поставили два орудия…

Бенкендорф перебил собеседника:

— Сергей Семенович, это безусловно очень интересно, но что вы от меня–то хотите?

— Проблема у нас, которую можете решить только вы, Павел Константинович. Дело в том понимаете ли, что войска голодны, а пищу из запасов дворца нам не дают. Говорят, что нет у них такого распоряжения. Вы уж дайте указание, Павел Константинович, а то и эти разбегутся, понимаете? Итак уж Западный Кавалерийский полк сообщил нам, что у них нет пищи и фуража, да и смерти они не хотят. Не хотят нам и не хотят себе, понимаете? Поэтому делегаты от полка нам и сообщили, что полк покидает нас и походным порядком уходит в Новгород в свои казармы. Остальные то это видят, понимаете? И моральный дух у них, скажу я вам… Вы меня понимаете? Так что если еще и этих не накормим, то сами понимаете…

Пораженный Бенкендорф молча слушал нелепое бормотание растерянного командующего Петроградским округом и понимал, что столица Государем уже потеряна.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Родзянко сел на председательское место и обвел взглядом напряженные лица присутствующих. Мастерски выдержав театральную паузу он произнес лишь два слова:

— Я согласен.

Эти слова вызвали бурю восторга у присутствующих членов Временного Комитета депутатов Государственной Думы. Итак, официально курс на переворот взят!

В последовавшем далее пространном выступлении председателя Госдумы было заявлено о том, что Временный Комитет объявляет себя правительственной властью. Родзянко потребовал от присутствующих полного подчинения. Были отданы первые распоряжения…

Однако перед глазами Михаила Владимировича то и дело всплывали строки из телеграммы, которую ему только что принесли в «комнату раздумий». Текст телеграммы гласил: «ВЫЕЗЖАЕТ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ В ЦС». Прочтя это, Родзянко понял — генералы решились и в ближайшие часы механизм государственного переворота пройдет точку невозврата. Рубикон перейден. Карты сданы. Ставок больше нет…

* * *

МОГИЛЕВ. ЛИЧНЫЙ ВАГОН ЕИВ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я смотрел в лицо царя. Я видел тысячу раз этого человека на портретах и в кинохронике. Я помнил всю его жизнь своей второй памятью. Я встречался с ним. И теперь я был поражен.

Я вдруг понял почему победила революция.

Я увидел перед собой смертельно уставшего человека. Многие отмечали фатализм присущий последнему русскому царю. Этот фатализм ставили ему в вину и называли одной из главных причин поражения. Но, то что я понял стало для меня откровением. Именно фатализм позволял ему ВСЕ ЕЩЕ не упасть под тяжестью короны. Какое–то непостижимое сознание богоизбранности. Но не той, богоизбранности, осознание которой многим срывает крышу от самовлюбленности. Именно жертвенной богоизбранности. Обреченной. Невыносимой.

Он очень постарел за последние дни. Только внутренняя сила воли все еще держала ровной его спину и расправляла плечи. Но вот глаза…

В его глазах была усталость и смирение. Именно смирение, а не обреченность или безразличие! Многие утверждали, что Николаю Второму и его жене перед самой революцией приходили странники, в церквях говорили пророческие слова монахи, возможно и сам Распутин попал на благодатную почву чувствующей, готовой поверить в свою жертвенность своего служения царской четы? Что повлияло на это? Болезнь Цесаревича? Тяжелейшая и полная поражений война? Кто знает…

Он похоже все для себя решил. Не знаю кем он себя чувствовал в эти дни. Вероятнее жертвенным агнцем, чем мессией или пророком. Некоей искупительной жертвой, которая должна быть принесена для спасения России? Возможно. Не было в его глазах того божественного огня, который поднимает миллионы и ведет их на подвиг. Лишь пепел…

— Итак, ты испросил срочной аудиенции…

Голос его сух. В словах слышится усталость.

— Да, Государь.

— Настолько срочной, что ради нее ты преодолел за один день шестьсот верст и пережил столько опасностей?

— Да, Государь.

Николай внимательно смотрит мне в глаза.

— Что–то стряслось или должно случиться?

— Государь, откажись от своего намерения сегодня выехать из Ставки в Петроград. Железная дорога блокирована мятежниками. Я предпринял головокружительное путешествие в том числе и потому, что не смог проехать по железной дороге.

Царь парировал слегка иронично:

— Я не верю, что какие–нибудь скоты посмеют остановить поезд Государя. К тому же со мной будут мои гвардейцы.

Качаю головой.

— Для того, чтобы остановить поезд в чистом поле нужно лишь блокировать пути впереди и сзади. Например, опрокинуть вагоны. Дело не хитрое.

Император сидит недвижимо. После некоторой паузы бросает:

— Меня сегодня решительно все уговаривают не ехать. Почти все…

— Почти?

Печаль и отблеск какой–то обиды скользнул по осунувшемуся лицу Хозяина Земли Русской.

— Алексеев, например, совсем не против этой поездки…

Пробую провести разведку боем.

— Государь, есть человек, который самым решительным образом будет тебя уговаривать отказаться от поездки и остаться в Ставке. И человек этот, как ты правильно отметил, преодолел сегодня шесть сотен верст, трижды был на грани гибели, рисковал жизнями верных тебе людей только для того, чтобы убедить тебя, мой Государь, не делать этой фатальной ошибки!

Николай неопределенно пожал плечами.

— И человек этот, понятно, ты? И что же ты мне хочешь сказать? Что может перевесить мою решимость выехать немедленно и мое беспокойство о больных детях? Ты мне будешь рассказывать о беспорядках в Петрограде? Но это не повод отложить поездку. В Царском Селе беспорядков нет и гарнизон верен мне. И я уверен, что мне гарантировано расчистят путь к Царскому Селу не смотря ни на каких бунтовщиков.

— Государь, но зачем тебе пытаться прорваться в Царское Село? Зачем августейшему семейству сидеть и ждать твоего возможного прибытия в то время, когда смертельная опасность нависла над их головами? Не разумнее ли было бы вывезти их в Могилев, под охрану георгиевского батальона?

По прежнему никаких эмоций на его лице.

— Я рассматривал этот вариант и даже дал команду готовить отъезд семьи из Царского Села, но потом вынужден был отказаться от этой идеи. Цесаревич очень плох. Да и девочки больны. Им вредна поездка.

Зайдем с другой стороны.

— Но, Государь, разве безопаснее оставлять семью и, в особенности, Наследника Престола в зоне непосредственной близости от очага мятежа? Не далее чем завтра мятежники будут в Царском Селе! Родзянко предупреждал о…

В глазах Николая мелькнул стальной блеск, но он с усилием подавил вспышку гнева и подчеркнуто спокойно ответил:

— Я не желаю больше слышать о Родзянко, о его письмах, телеграммах и предупреждениях. Не желаю.

Я уставился на «обожаемого монарха».

— Это, позволь спросить, почему же?

Царь раздельно произнес:

— Потому, что я не желаю. Это моя воля и оставим эту тему.

Возникла пауза и я лихорадочно разрывался между желанием расхохотаться или покрыть его венценосное величество многоэтажным загаром. Разговор явно смещался в эмоциональную сторону. Нет. Стоп. Держи себя в руках! Ты совершил этот дикий вояж не для того, чтобы он тебя выгнал из поезда. Поэтому стараюсь говорить аргументировано.

— Как прикажешь, Государь. Твоя воля — закон в нашей благословенной Империи. Жаль только, что не все эту волю признают.

Николай очень раздражен, но старается говорить не показывая внутреннего огня.

— История знает массу примеров, когда даже самым лучшим правителям приходилось время от времени подавлять мятежи. В этом нет ничего сверхъестественного. В мое царствование уже была подавлена одна революция и я не вижу причин, чтобы в этот раз было иначе.

— Нет, Государь, кое–что изменилось с тех пор. Тогда войска оставались верными Императору. Но и то, та вспышка волнений и восстаний продлилась целых два года. Сможет ли Россия выдержать подобное в условиях третьего года мировой войны, когда истощены ресурсы и озлоблены подданные? Боюсь, что сегодня в столице, а завтра и в Царском Селе их будет слишком много. А войск, которые ты посылаешь для подавления мятежа, напротив, слишком мало. Они не справятся.

Самодержец, явно неосознанно протянул руку к кофейной чашке, но, не взяв ее, погладил край стола.

— Генерал Хабалов проявил отсутствие воли. Столица кишит смутьянами, а войска растеряны отсутствием твердого командования. Но сегодня в Петроград отправится генерал Иванов и, я уверен, что он сможет недрогнувшей рукой восстановить порядок в городе и окрестностях.

Николай встал и подошел к окну. Затем продолжил.

— Мои данные говорят о том, что размеры волнений сильно преувеличены. Во всем виновата паника и растерянность власти в столице. Они нуждаются в твердом и решительном руководителе. Потому я и назначил генерала Иванова. А количество войск… В таких ситуациях все решает не количество штыков и сабель, а моральное превосходство. Уверен, что излишне ставить вопрос о том, у кого большее моральное преимущество — у солдата, который воюет за своего Императора или у мятежника, который думает лишь о воровстве и разбое. Как только в столице появятся верные мне войска, мятеж быстро пойдет на спад.

Киваю.

— Допустим. Но, Государь, повторюсь, разве в такой тревожной обстановке нужно покидать Ставку? Войска останутся без управления, что в условиях смуты чревато самыми серьезными проблемами. Как только поезд тронется ты станешь слаб и беззащитен. Еще раз прошу тебя не уезжать из Могилева. Я понимаю твое беспокойство о семье и здоровье детей. Вывези их сюда.

Самый главный человек на Руси молчит. Пауза затягивается.

— Позволь спросить, Государь?

Кивок.

— Знаешь ли ты, что происходит вокруг тебя? Что происходит в столице и вокруг нее? Что происходит в головах окружающих тебя генералов и сановников?

Царь гневно обернулся и четко выговорил:

— Смею надеяться, что да.

— В таком случае ты знаешь о том, что Петербург пал? Что в столице больше нет императорской власти и практически не осталось верных тебе войск? Прости мою дерзость, но твой долг, как Государя и Верховного Главнокомандующего, оставаться на посту во главе Ставки и спасти Россию. А сделать это ты можешь лишь реально опираясь на войска. Необходимо издать Манифест, пообещать некоторые реформы и тем самым…

Император не дал мне договорить и буквально взорвался.

— Ты думаешь, я не знаю о заговоре? Или, быть может, ты допускаешь мысль, что я не осведомлен о твоем участии в этих позорных сборищах? О том, что тебя собираются сделать регентом при малолетнем Алексее? Ты смеешь мне, Самодержцу Всероссийскому, говорить в чем состоит мой долг перед Россией?? А ты помнил о долге, когда спутался с этой интриганкой? Ты, ТЫ давал мне слово не жениться на ней и свое честное слово, слово данное своему Государю и Главе Императорского Дома нарушил! Ты помнил тогда о долге? А теперь твоя женушка ходит по светским салонам и ее принимают там, как будущую регентшу! А ты, ты, мой младший брат, прибыл уговаривать меня сделать уступки этим скотам?! Как вы собираетесь меня устранить? Ударом табакерки в висок или удушить гвардейским шарфом? Или быть может будет что–то новомодное и вы устроите показательную казнь на гильотине на потеху черни? Как ты смеешь, после этого всего, мне еще что–то советовать?

Николай стоял у окна весь красный и тяжело дышал. Я с трудом сдержался от ответных реплик понимая, что как только наша аудиенция перейдет в формат крика с обеих сторон, мое дело можно считать полностью проваленным.

Переждав всю эту бурю я твердо заговорил:

— Государь! Я благодарен тебе за то, что ты напомнил мне о моих ошибках. Именно память о них помогла мне сделать мой выбор в этот решающий для судеб Отчизны час. Именно моим долгом и верностью присяге было продиктовано это решение. Да, ты прав, Государь, я действительно принимал участие в некоторых собраниях и встречах людей, которые нынче встали на путь мятежа. Соглашаясь на эти встречи я преследовал лишь цель определения наилучшего пути для развития нашего Отечества. Я никогда не скрывал от тебя своих воззрений о том, что России нужны реформы и разумная политика смягчения противоречий. Ситуация в России дошла до уровня общественного взрыва и, если мы не устроим революцию сверху, взрыв социальной революции сметет Россию и Династию. Я говорил это раньше и абсолютно убежден в этом сейчас. Мы еще можем предотвратить катастрофу. Я пытался убедить тебя, мой Государь, в этом напрямую. Я пытался убедить тебя через других лиц. Среди этих лиц были высокопоставленные сановники и военноначальники. В том числе среди них были и многие члены Императорской Фамилии. Я не считал свою деятельность изменой Государю ибо направлена она была лишь на выработку советов Самодержцу о вариантах обустройства России. Но то, что я узнал о планах заговора, повергло меня в смятение и ужас. Люди, которые так громко говорили об облегчении доли простого народа, на деле оказались государственными преступниками и изменниками замыслившими свержение Помазанника Божьего. Я узнал о замысле заговорщиков выманить тебя из Ставки и о плане блокировать твой поезд где–то между станциями, где они собираются принудить тебя к отречению в пользу Алексея. Мне предложено стать регентом Империи и осуществить все свои чаяния и идеи самому от имени малолетнего Императора.

Николай мрачно слушал мою тираду, но не перебивал.

— И вот, Государь, сегодня утром Родзянко вызывал меня в столицу для объявления себя диктатором и регентом. Государственная Дума поддержала бы нового правителя–регента и узаконила переворот. Но я, может быть, плохой брат Императора, но все же я брат и член Императорского Дома. Узнав об этом я сел в аэроплан и поспешил предупредить тебя и отговорить от выезда. Вот, Государь, как доказательство моих слов, текст моих сегодняшних переговоров с Родзянко.

Я протянул царю ленты моих телеграфных переговоров, которые я прихватил из Гатчины после фразы Родзянко: «Берегите себя…».

Император взял бумажки и быстро просмотрел текст. Затем спросил:

— Дворцовые перевороты случались со времен сотворения мира. И часто совершали их именно ближайшие родственники или даже наследники Государя. Почему я должен верить твоим словам, а не фактам, которые мне докладывали регулярно?

Я пожал плечами.

— То, что я здесь и убеждаю тебя не ехать в Петроград, а не сижу в Таврическом дворце во главе революции, разве само по себе не доказательство моей лояльности Императору? Если я хочу стать регентом, то что я здесь делаю? Ты можешь сказать, что я прибыл в Ставку для того, чтобы взять под контроль армию, после того как ты уедешь? Но я тебе на это отвечу следующее — в этом случае я бы просто пожелал тебе счастливой дороги.

Николай молчал, а я, вдохновленный снижением сопротивления, продолжил наступление:

— Тебя предали все. Тебя предала Государственная Дума. Тебя предала аристократия. Тебя предали твои генералы. Пусть не все открыто уже встали на сторону мятежа и ждут удобного момента для измены. Но многие из них колеблются и хотят выступить на стороне самого сильного. На стороне победителя. У тебя есть лишь один шанс — остаться во главе армии и из Ставки склонить колеблющихся на свою сторону.

Самодержец вскинулся.

— Что? Я должен убеждать подданных, что я законный Император, в верности которому они клялись? Я должен простить изменников и уговаривать их в том, что я все еще силен? Ты в своем уме?

— Государь! У нас нет иного выхода. Спасение России требует от правителя смирить свою гордость и проявить хитрость. Со скрытыми изменниками можно будет разобраться позже. Да, многие генералы предали тебя. Да, войска в столице открыто перешли на сторону мятежников, а воинские части на твоем пути из Могилева в Царское Село уже ждут твоего приближения для начала мятежа и захвата царского поезда. Да, многие на фронте сочувствуют лозунгам восставших. Но, прошу тебя Государь, прояви твердость и решительность! Останься в Ставке и возьми бразды управления армией в свои руки! Используй с кнутом пряник и даруй подданным некоторые вольности, объяви о даровании Конституции, текст которой будет вырабатывать специальная комиссия. Что будет в этой Конституции разберемся потом. Главная задача настоящего момента — сбить накал выступлений…

Николай резко перебил меня.

— Что?! Какая Конституция? Я никогда не пойду на это! Наш родитель завещал нам беречь самодержавие, как самобытное естество России, а ты предлагаешь такое! Помнишь, как наш венценосный отец говорил — «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким–то скотам?»

— Государь, может некоторые из них и скоты, но большинство твоих подданных — русские люди, которых ты обещал беречь и защищать, о коих ты обещал заботиться. Разве русский человек не достоин лучшей жизни? Разве не обязанность правителя — спасать свой народ от чужаков даже поступаясь своей гордостью? Если ты не объявишь о новом времени для подданных, то всякие дельцы сначала уничтожат монархию в России, а затем загребут все в свои жадные ручонки. И не будет царя, который смог бы защитить народ от их произвола. Я знаю далеко не о всех планах заговорщиков, но уверен в том, что если монархия падет, то не пройдет и года, как Россия подпишет капитуляцию перед немцами. А затем страна погрузится в многолетнюю гражданскую войну, по сравнению с ужасами которых война нынешняя будет выглядеть дракой между мальчишками на гимназической перемене. Дай согласие, Государь, и я встану рядом с тобой в любом деле, которое потребуется для спасения Отчизны. Нужно будет — выступлю посредником по мирному урегулированию, а прикажешь — лично возглавлю карательную экспедицию для подавления мятежа в столице! Решайся! Отмени выезд из Могилева!

Император вскипел, но уже потише.

— Но почему? Почему я должен отменять поездку к семье? Если это так необходимо, то я могу ее отложить на вечер, а за это время подготовить и объявить о некоторых реформах! Впереди будет двигаться генерал Иванов с войсками и я уверен в успешности своей поездки! Руководить подавлением мятежа я могу и из Царского Села! Да и в конце концов, ты можешь остаться в Могилеве и присмотреть за генералами!

— Боюсь, Государь, я не смогу обеспечить лояльность генералов. Я им не начальник и слушать меня они не обязаны. А Верховный Главнокомандующий тем временем наглухо застрянет на какой нибудь станции и будет принужден заговорщиками к отречению. И если раньше приемлемым для заговорщиков было отречение в пользу Алексея или даже меня, то теперь они будут добиваться полного упразднения монархии и сосредоточения всей власти в руках лидеров Думы.

Новый взрыв.

— Что ты такое говоришь?! Да ни один скот не принудит меня отречься от Престола!

Я продолжать давить:

— Тебя блокируют в вагоне и все руководители армии, включая генерала Алексеева и главнокомандующих фронтами, потребуют от тебя отречения во имя спасения России. А делегация Временного правительства, которое учредят мятежники, прибудут к тебе для получения Манифеста об отречении. И у тебя не будет другого выхода, кроме как отречься!

— Почему ты в этом уверен?

— Потому, Государь, что они захватят в заложники твою семью.

Николай вскочил.

— ЧТО?!! Нет! Не может такого быть! Никаких мятежников не допустят в Царское Село! Там надежный гарнизон!

Киваю.

— Вот именно они и захватят. Мятеж назначен на 28 февраля, то есть уже на сегодня. Государь, выход только один — немедленно дать команду Бенкендорфу о спешной отправке августейшей семьи поездом в сторону Могилева. Генерал Иванов должен двигаться им навстречу и расчищать путь. Если путь расчистить не удастся задачей Иванова будет взять под охрану царскую семью и обеспечить ее безопасность. Можно будет даже подумать о вывозе Государыни и детей на аэроплане.

Император ошарашено смотрит на меня.

— Да ты что? Тебе твоего полета мало? Это же опасно! Да и дети больны!

Снова киваю.

— Опасно. Но значительно безопаснее той судьбы, которая им уготована мятежниками.

— Какой судьбы? О чем ты? Что ты знаешь?!

— После отречения ты, Государь, и вся твоя семья будут расстреляны по приговору революционного трибунала. А ваши тела обольют кислотой, затем бросят в шахту и забросают гранатами.

Николай без сил опустился в кресло. А я продолжил.

— Похожая судьба после революции ждет всех членов Императорской Фамилии, включая меня самого. Революционеры постараются сделать все для невозможности реставрации монархии и уничтожат всех Романовых под корень.

Я помолчал давая Императору освоиться с этой страшной новостью и добил его.

— Ты меня спрашивал о том, почему я так рвался к тебе сквозь катастрофы и покушения? Почему в меня кидали сегодня бомбы? Теперь понимаешь в чем мой интерес? Понимаешь, что лично я сделаю все, что только возможно для подавления мятежа?

Потрясенный самодержец сидел опустив голову. Я ждал. Наконец Император проговорил.

— Если армия на стороне мятежа, то что мы можем сделать? Алексеев вот тоже советует ехать…

— Государь, наша задача обезопасить августейшую семью, а также призвать верные части. Далеко не все генералы предали тебя. Келлер, Хан Нахичеванский и Каледин предоставят свои армии и корпуса в твое распоряжение. Если в Могилеве у нас будут сложности, то можно будет вылететь к ним. Тот же Каледин провел целую операцию для доставки тебе этого пакета. Мне его сейчас передал верный человек генерала Каледина. Адресовано лично тебе. Здесь списки заговорщиков и планы переворота, которые ему стали известны от генерала Брусилова — одного из лидеров заговора.

Николай взял пакет и спросил:

— Брусилов тоже?

— Да. Обиделся он на тебя, что ты ему орден не дал.

Царь грустно кивнул и распечатал пакет. Вытащил листы бумаги. Посмотрел на них. Перевернул. Поднял взгляд на меня. Листы были пусты…

Я лихорадочно соображал.

— Очевидно, это тайнопись! Прикажи принести керосиновую лампу!

Через несколько минут я спешно водил листами над лампой. Государь мрачнел все больше и больше. Спустя пять минут я сдался. Листы местами побурели, но текста не было.

— Возможно тут другая тайнопись, нужно найти офицера, который привез пакет, очевидно он должен знать…

Я бормотал все это, хотя уже понимал, что ничего Мостовский не знает, иначе бы он мне об это сказал. Мог он забыть такое? Нет, не верю. Что же делать?

Николай молча смотрел за моими телодвижениями и явно выходил из того гипнотического транса, в который он впал под напором моих речей. Наконец он сказал:

— Будем считать эти листы списками заговорщиков. Но в них ничего нет! Возможно в них, что–то было и волей Проведения исчезло. А может там и не было ничего. Я склоняюсь к мысли, что это все происки Родзянко, а твой офицер, как впрочем и ты сам, стали жертвой мистификации призванной поссорить меня с моими верными генералами, с моей верной армией. Прости, но я не верю в твой рассказ. Слишком он фантастичен и чудовищен. Да и в гарнизоне Царского Села я уверен. Как и в том, что генерал Иванов подавит мятеж в ближайшие дни. Господь не оставит меня и не оставит Россию.

Он помолчал, а я стоял как оплеванный. Император добавил несколько слов и они стали мне приговором:

— Ты, Миша, всегда был таким легкомысленным и доверчивым…

ГЛАВА 6. РОССИЯ ВО МГЛЕ

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— А ведь я его почти убедил! Если бы не этот идиот Мостовский, то я бы его точно смог уговорить! Впрочем, почему Мостовский идиот? Это я — идиот! Как можно было в самую решающую минуту воспользоваться письмом, о содержании которого я не имел ни малейшего понятия? Мостовский сказал? Так он и сам, по его словам, письма не читал и не знал, что там ничего нет. Вот, как я так опростоволосился?

Глоток коньяка.

— Я собственными руками дал Николаю Ящик Пандоры в виде этого пакета от Каледина. И он его открыл. А теперь, мой дорогой Николай Николаевич, оттуда посыплются миллионы бед и смертей… Знаете, а я ведь почти поверил, что смогу изменить историю. Даже какой–то азарт появился. Эх…

Снова глоток.

— Похоже накрылся мой собственный свечной заводик.

— Простите? — Джонсон удивленно уставился на меня.

Пару мгновений смотрю на него. Потом до меня доходит смысл вопроса.

— Ах, ну да… «Двенадцать стульев» еще не написали. Ладно, не обращайте внимания. Это я к тому, что вероятно нам с вами все же придется быстро перебираться в Рио–де–Жанейро. В России нам скоро места не будет, кроме двух квадратных аршин в лесу под Пермью.

Николай Николаевич тих и подавлен. Но его голос выдает внутренний ураган противоречивых чувств.

— Неужели больше ничего нельзя сделать?

С иронией его рассматриваю.

— Например? Вывезти Николая на аэроплане в Могилев? Связав его перед этим? Или устроить государственный переворот и взять власть в свои руки?

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

От Временного Комитета Гос. Думы.

Временный Комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием.

Председатель Государственной Думы М. Родзянко

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Мы смотрели вслед уходящему царскому поезду. Сделав еще глоток я отдал Джонсону флягу с коньяком и задумчиво оглядел провожающих. Ну, не дать не взять — группа членов Политбюро провожает дорогого Никиту Сергеевича Хрущева в тот его последний отпуск. Смесь напряжения, облегчения и страха витала над военной платформой. Ощущение близких и грозных перемен прочно поселилось в общей атмосфере этой ночи. Невдалеке от группы тихо переговаривающихся генералов Ставки переминалась с ноги на ногу толпа казаков Собственного Е. И. В. Конвоя, которые в массе своей не успели погрузиться в спешно отправившийся поезд. Их растерянные лица и возбужденные голоса добавляли тревожности этой полной событий ночи.

Великий Князь Сергей Михайлович был мрачен. Строгий и нелюдимый по жизни, сегодня он был просто таки символом духа близившийся катастрофы. Как близкий друг Императора, он пытался убедить Николая Второго не выезжать из Ставки, но Государь сегодня не слышал никого и ничего. И теперь уходящий поезд увозил с собой всю привычную и понятную жизнь Великого Князя. Жизнь, которая неумолимо растворялась в сгущавшемся Мраке и которая стремительно приближалась к роковому дню убийства на краю Нижне—Селимской шахты…

Генерал Алексеев сосредоточено смотрел вслед ушедшему поезду и на лице его отражалась усиленная работа мысли. Понять их ход можно было лишь зная всю подноготную череды заговоров и интриг, адская смесь которых помноженная на вечный российский бардак и разгильдяйство, собственно и привели Россию к революции. Вот и сейчас Алексеев пытался еще раз решить для себя наилучший вариант действий в нарастающем хаосе, искал пути завершения Большой Игры с наилучшими, по его мнению, результатами. Результатами, которые приведут его к гибели от воспаления легких в тяжелую осень гражданской войны в восемнадцатом…

Лукомский старался не демонстрировать свои размышления, но очевидно его мысли двигались в схожем направлении с Алексеевым. Однако хаос революции был и к нему скор на расправу — уже через месяц генерал Лукомский был отправлен командовать армейским корпусом, а затем, за участие в корниловском мятеже, был в августе арестован по приказу Керенского все тем же генералом Алексеевым…

Генерал Иванов стоял напыщенный и торжественный, всем своим видом демонстрируя свою великую миссию восстановления порядка, порученную им лично Государем Императором. Он еще не знает, что сумев, в отличие от Николая Второго, добраться до Царского Села, он получит две телеграммы. Одну — от генерала Алексеева: «Частые сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска примкнув к Временному Правительству в полном составе приводятся в порядок. Временное Правительство, под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархического начала в России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему всё изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра Бубликова к железнодорожникам, мною полученное окружным путём, зовёт к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству всё это и убеждение, что дело можно привести к хорошему концу, который укрепит Россию. Алексеев». Вторую — от обожаемого монарха: «Царское Село. Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать. Николай. 2 марта 1917  г.0 часов 20 минут». После ареста генерал Иванов будет взят на поруки лично Керенским. Всего этого Николай Иудович еще не знает и готовится стать Спасителем Отечества…

Главные Игроки могилевской части Большой Игры готовились выбросить кости и сделать каждый свой ход. Но, как известно, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах…

* * *

«Конечно, мы должны признать, что ответственность за совершающееся лежит на нас, то есть на блоке Государственной Думы. Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота принято нами вскоре после начала этой войны, знаете также, что ждать мы больше не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство, вызвали б в стране взрыв патриотизма и ликования. История проклянет пролетариев, но она проклянет и нас, вызвавших бурю»

Милюков Павел Николаевич,

лидер Конституционно–демократической партии,

министр иностранных дел Временного правительства,

почётный доктор Кембриджского университета.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Однако общий пессимизм повлиял на меня неожиданно тонизирующе. Взглянув еще раз на господ генералов, я прошелся по платформе. Джонсон последовал за мной то и дело бросая на меня пытливые взгляды. Взглянув на него я неожиданно тихо пропел арию из «Летучей мыши»:

— Не чересчур ли строго
Бог поступил со мной?
Я вопрошаю Бога:
За что, о Боже мой?
За что, о Боже мой?
За что, за что, о Боже мой,
За что, за что, о Боже мой,
За что, за что, о Боже мой,
За что, о Боже мой?

Николай Николаевич хмыкнул и поинтересовался:

— Придумали что–нибудь?

— А как вы думаете?

— Знаете, Михаил Александрович, вы меня сегодня не перестаете удивлять. Так что, глядя на озорной огонек в ваших глазах, я не удивлюсь чему–то эдакому…

В это время генерал Иванов раскланялся с остальными «членами Политбюро» и покинул платформу.

Глядя ему вслед я, усмехнувшись, произнес:

— Вот как? Занятно. Весьма призанятно получается. Ну, Николай Николаевич, раз я не перестаю вас удивлять, то зачем менять добрую традицию?

* * *

Телеграмма группы из 23 выборных членов Государственного Совета

«Вследствие полного расстройства транспорта и отсутствия подвоза необходимых материалов, остановились заводы и фабрики. Вынужденная безработица и крайнее обострение продовольственного кризиса, вызванного тем же расстройством транспорта, довели народные массы для отчаяния. Это чувство ещё обострилось тою ненавистью к правительству и теми тяжкими подозрениями против власти, которые глубоко запали в народную душу. Все это вылилось в народную смуту стихийной силы, а к этому движению присоединяются теперь и войска…Мы почитаем последним и единственным средством решительное изменение Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики, согласно неоднократно выраженным желаниям народного представительства, сословий и общественных организаций, немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего Совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством. Каждый час дорог. Дальнейшая отсрочка и колебания грозят неисчислимыми бедами.

Вашего Императорского Величества верноподданные члены Государственного Совета.

Барон Меллер—Закомельский, Гримм, Гучков, Юмашев, Савицкий, Вернадский, Крым, граф Толстой, Васильев, Глебов, Зубашев, Лаптев, Ольденбург, Дьяконов, Вайнштейн, князь Трубецкой, Шумахер, Стахович, Стахеев, Комсин, Шмурло, князь Друцкой—Соколинский, Марин.»

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Глубокий вдох.

Выбора нет. И дело вовсе не в свечном заводике или в других материальных благах. Как раз они почему–то, за последние сутки, стали интересовать меня все меньше и меньше. Что повлияло? Кто знает. Возможно окунувшись в этот мир, в это время, время эпических страстей и потрясений, я вдруг почувствовал, что банальная куча бабла стала для меня слишком пресной целью? Или, быть может, повлияли тело и память моего прадеда, для которого, возможно в силу его высокого происхождения и обеспеченности, деньги были куда менее ценны, чем любовь, честь, долг, дружба в конце концов?

Делаю первый шаг.

Выбора нет. Я не смогу жить жизнью простого обывателя. И дело не в банальном подсаживании на все увеличивающиеся дозы адреналина в крови. Вернее не только в этом. Я вдруг ощутил вкус к жизни. Вкус свершений и, наверно, самое главное ощутил восторг от возможности что–то совершить значимое, запредельное, что–нибудь такое, о чем в прежней жизни не смел и мечтать. И пусть это звучит напыщенно — возможности банально спасти мир. И почему–то эти высокопарные слова у меня больше не вызывают ироничной ухмылки.

Второй шаг.

Выбора нет. Пусть я еще не сроднился с этим временем, но что–то в душе уже начало таять, стала пропадать отстраненная ироничность всезнайки, который смотрит на происходящее с безразличием телезрителя и апломбом университетского профессора. Я вдруг ощутил, что мне эти люди уже не безразличны. Я перестал их воспринимать тенями давно минувших дней, прахом, который интересен разве что археологам и историкам. Нет же! Люди вокруг меня были живыми! Пусть чужими, но реальными. Со своими страстями и недостатками, характерами и чувствами, стремлением жить и желанием что–то изменить. И вдруг я почувствовал, что именно я обрекаю их на ту страшную судьбу, которая ждет их, ждет не только их, ждет миллионы людей в самом ближайшем будущем. Сегодняшний взрыв, озаривший адским пламенем тихую могилевскую улицу, вдруг стал для меня фантасмагоричной проекцией того, что ждет всех и каждого в ближайшие дни, годы, десятилетия. Чувство вины царапает меня все время, как будто я виноват в том что случится в грядущем, как будто я предатель, который бежит в Рио–де–Жанейро, в бухту у белого города. Города, в котором будет жить на чужие миллионы предатель в белых штанах. Глупое чувство. Но очень больно моей душе.

Третий шаг.

Выбора нет. Если бы мне еще утром об этом сказали, то я бы не поверил. Ни за что бы не поверил. Но, у меня вдруг в этом времени появился человек, который мне стал небезразличным. Вокруг меня было множество людей, они совершали геройские или подлые поступки, спасали мне жизнь или покушались на нее, втягивали меня в интриги или оберегали от опасностей. Но какие–то струны в душе задел лишь один человек. Лишь один маленький человечек — сын моего прадеда Георгий. Совершенно для меня неожиданно тот его возглас «Папа!» что–то перевернул в моей душе. Возможно потому, что у меня самого никогда не было детей и где–то в глубине сознания я мечтал о сыне? Кто знает. Но мне вдруг неожиданно стала небезразлична его судьба.

Шаг четвертый.

Как там сказал Нил Армстронг ступая на поверхность Луны? Один маленький шаг для человека и огромный для всего человечества? Я делаю шаг, который, возможно, станет более значимым для истории человечества чем высадка человека на Луну, хотя знать об этом буду лишь я один. И еще Ее Величество История.

Итак.

Пятый.

— Господа, прошу вас уделить мне несколько минут вашего внимания. У меня такое чувство, что для нас четверых ночь только начинается…

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Господа! В трудный для Отчизны час собрались мы в этом кабинете. Дым пожарищ потянулся по просторам России. Смута, вызванная непродуманной и нерешительной политикой, разгорается с каждым часом. Все вы знаете, что погасить зажженную спичку можно легким дуновением. Знающие люди говорят, что пожар в первую минуту можно погасить обыкновенным стаканом воды. Во вторую минуту на это потребуется уже целое ведро воды, а в третью — целая бочка. Если же еще затянуть с гашением, то на месте пожара останется лишь пепелище.

Ловлю ироничный взгляд Алексеева. Ну, понятно, явился местный Иванушка–дурачок и будет их, умудренных и опытных, учить жизни толкая разный патриотический бред.

Взгляд Лукомского более оценивающ, ну да мы с ним общались сегодня и он наверняка заметил какие–то перемены в царском брательнике.

А вот «дядя» — Великий Князь Сергей Михайлович просто в непонятках, что это его недалекому племянничку в голову стукнуло? Зачем он уважаемых и уставших людей отрывает от сна?

Продолжаю речь.

— Пожар в нашем общем доме уже невозможно загасить ни дуновением ветерка, ни стаканом, ни даже ведром воды. Смута охватила обширные территории. Столица фактически в руках мятежников. Балтийский флот на грани измены. Войска в Петрограде в массе своей либо перешли на сторону восставших, либо заняли позицию выжидания. Растеряны или выжидают многие высшие чиновники в столице и на местах. Правительство князя Голицина преступно самоустранилось и прекратило свое существование. Военные начальники в Петрограде демонстрируют полную беспомощность переходящую в предательство.

Не вызывает сомнений, что подобная позиция ответственных лиц продиктована либо чувством обреченности, ввиду общей нерешительности и неопределенности власти, либо тайным или явным сочувствием лозунгам мятежников. Одни считают, что без радикального обновления Россия не сможет выиграть эту войну. Другие мечтают укрепить свои позиции в результате мятежа. Третьи просто заигрались. И таких, господа, большинство! Но они забылись и не отдают себе отчет, что реальная жизнь отнюдь не балаган, а они не паяцы. Хотя насчет последнего я не стал бы говорить так уверенно, ибо их действия часто вынуждают всех здравомыслящих людей сомневаться в нормальности их рассудка.

Скука на лице Алексеева нарастает. Понятно. Очередной бред восторженно–романтического Миши.

Лукомский похоже разочарован. Взгляд потихоньку гаснет.

Сергей Михайлович смотрит в окно.

Что ж. Все как и ожидалось. Вещаем далее.

— Я уверен, что каждый из присутствующих в этой комнате, отдает себе отчет в том, что в настоящее время Россия ведет войну в крайнем напряжении своих сил. Для победы нам необходим высокий боевой дух в войсках, порядок в тылу и воодушевление народа. Многие с симпатией и пониманием относились к общественным процессам, которые декларировали необходимость обновление общества, полагая, что только через обновление и устранение наиболее одиозных фигур, Россия сможет, на волне общественного подъема, победить в этой войне.

Признавая необходимость обновления нашего общества и расширения народного самоуправления, невозможно не отметить, что мятеж обернулся не той струей свежего ветра, о котором многие мечтали. Свирепый ураган вырвался на свободу и мощь его растет с каждым часом. Черная волна смуты уже уничтожила всякое подобие власти в столице.

На лице Алексеева насмешка.

Лукомский скучает.

Великий Князь борется с желанием уйти.

Разогреваем почтенную публику дальше.

— В ближайшие часы в Петрограде образуется несколько самозваных органов власти. Среди них будут и заигравшиеся политиканы из Государственной Думы, и радикалы из крайних левых партий, и просто проходимцы. Каждый из этих, так называемых органов революционной власти, будет стремиться завоевать благосклонность черни, которая в данные минуты громит улицы столицы и окрестностей. Каждый из них будет давать все более дикие и нелепые обещания, каждый из них будет заявлять о себе, как о наиболее радикальной революционной власти и, как следствие, будет все больше разжигать пожар русского бунта.

Впервые на лице Лукомского проявляется удивление. Он рассматривает меня, как будто видит заговоривший о стратегии диван.

Алексеев все еще скучает, но проблески иронии мелькают во взгляде.

Дядя Сергей оторвал взгляд от темного окна.

Эх, господа хорошие, не слышали вы меня, когда я клиентов убалтывал.

Поем дальше. Больше пафоса.

— Анархия ширится по стране и еще несколько дней, как вся наша доблестная армия прекратит свое существование утонув в митингах и самосудах. Всякое понятие дисциплины и стойкости войск исчезнет уже в ближайшие сутки–двое. Офицеры из военных руководителей превратятся в крыс загоняемых улюлюкающими бандами вчерашних солдат Русской Императорской Армии. Расстрелы командиров станут обыденностью. Кто не будет расстрелян, тот будет изгнан из армии под предлогом чистки от монархических элементов. Стоит ли говорить, что в условиях войны этот бунт неизбежно приведет к просто таки разгромному поражению России?

Наша Отчизна будет унижена и раздавлена, на ее пепелище будут еще долгие годы греметь сражения гражданской войны, а наши нынешние враги, как впрочем и наши нынешние союзники, введут в Россию оккупационные войска.

Клиенты снова расслабились услышав очередной бред. Ох, господа, не знаете вы, что ждет вас в реальности! И почему я не классический тип попаданца со всякими техническими приблудами, ноутбуками и прочим гаджетом? Почему все так несправедливо? Ладно. Будем бить их так, как говорится, со всей пролетарской ненавистью.

— Кто виновен в таком положении дел? Мятежники–революционеры? Политиканы из Госдумы? Иностранные шпионы? Нет, господа. Я убежден, что не смотря на активные телодвижения и шум со стороны всех этих крикунов, главная вина не на них. В этом виноваты мы с вами. Да, господа, в первую очередь именно мы, присутствующие в этой комнате. Именно на нас лежит крест ответственности за судьбу России, за судьбу Династии, за здоровое будущее Отечества. Мы же безответственно ждем, уповая на то, что все как нибудь разрешится само собой и придет к нужному нам результату. Господа, дайте мне договорить!

О! Первая реакция! Клиенты негодуют! Алексеев с раздражением вскинулся. Лукомский что–то пытается возразить. Дядюшка просто возмущен. Эмоции при переговорах — первейшая вещь! Клиент уж не безразличен и готов вступить в диалог. Едем дальше!

— Так вот, господа, именно мы обязаны были убедить Государя Императора осуществить те шаги, которые изменили бы ситуацию в обществе и не допустили бы нынешней смуты. Да, господа, я знаю, что Государя трудно убедить, особенно в тех случаях, когда он не хочет быть убежденным. Я также знаю, что на Государя влияли не только военные, но и правительство и Государственная Дума. Но, господа, что взять со штатских политиканов, которых интересует лишь популярность? Разве они могут принимать непопулярные решения? Такие решения может принимать лишь военная элита Империи, которая долгое время была отстранена от принятия политических решений, и которая на полях сражений собственной кровью доказала свое право влиять на будущее России!

Алексеев с Лукомским быстро обменялись взглядами. Сергей Михайлович разглядывает меня, как будто я только что вошел в кабинет.

— Обязанность военных в условиях тяжелейшей войны — взять ответственность на себя и очистить общество от безответственных политиканов, зарвавшихся хамов и пьяного отребья, которое пытается захватить власть в стране.

Три пары глаз в упор смотрят на меня.

— Я всегда был противником того, чтобы Государь принимал на себя обязанности Верховного Главнокомандующего. Критиковать решения Императора я не могу, но мое мнение — главковерхом должен был стать наш уважаемый Михаил Васильевич, а Государь должен был сконцентрироваться на делах в тылу нашей благословенной Империи. Но решения были приняты и мы пришли к тому к чему пришли. Но, насколько я помню, в отсутствие Верховного Главнокомандующего в Ставке его обязанности выполняет наштаврех, а значит дела военные, вопросы обеспечения устойчивости фронта в Могилеве есть кому решать.

Отмечаю легкий интерес в глазах Алексеева. Лукомский кивает чему–то своему. Дядюшка весь внимание и пытается понять к чему я клоню. Не будем разочаровывать господ генералов.

— Но устойчивость фронта неразрывно связана с порядком и дисциплиной в тылу. К чему привели тыл болтуны–политиканы мы видим сегодня со всей ужасающей ясностью. С такой же ясностью всем ответственным людям понятно, что демагогия и попытки снискать дешевую популярность среди проходимцев, смутьянов и дезертиров, ведет Отечество к катастрофе. Значит России с такими политиканами не по пути. А оберегать Отчизну — первейшая обязанность людей, которые одев погоны, поклялись защищать ее от всякой угрозы.

Господа–политики предлагают армии ждать окончания революции и не вмешиваться. Сидеть и ждать того, к чему сможет придти кучка политических негодяев. Ждать того, к чему они там договорятся между собой. Ждать того, что профессиональные интриганы будут помнить о том, что идет война и у Империи есть свои интересы, которые отличны от их собственных мелких интрижек и безмерного самомнения возомнивших о себе карликов? Может ли это все позволить армия? Позволить себе и, самое главное, может ли армия позволить другим так думать и действовать?

Господа–политики предлагают армии ждать окончания революции и не вмешиваться. Сидеть и ждать того, к чему сможет придти кучка политиканов. Ждать того, к чему они там договорятся между собой. Ждать того, что профессиональные интриганы будут помнить о том, что идет война и у Империи есть свои интересы, которые отличны от их собственных мелких интрижек и безмерного самомнения возомнивших о себе карликов? Может ли это все позволить армия? Позволить себе и, самое главное, может ли армия позволить другим так думать и действовать?

У меня ощущение, что еще чуть–чуть и в комнате можно будет расслышать звук падающих за окном снежинок. Генералы ошеломлены. Нет не тем, что я сказал. Ошеломлены тем, что это сказал я. Местный Иванушка–дурачок, романтический Миша, любитель светской жизни и лошадей, как сказали бы в мое время — известный тусовщик, вдруг заговорил о вещах, которые от него меньше всего можно было бы ожидать. Так я еще не все сказал, господа!

— Гражданское правительство князя Голицина, по моему убеждению, исчерпало себя. Однако рвущиеся ему на смену толпа политических говорунов дискредитировала себя еще не придя к власти и не сформировав свое правительство. Митинговая демократия улиц приведет на вершину власти ловких махинаторов, которые опасаясь за свою власть постараются уничтожить армию, как единственную силу, которая может устранить их от власти. Уничтожить, даже ценой поражения России в войне. И постараются они уничтожить армию уже в ближайшие часы. Максимум в ближайший день–два нам будут явлены ужасающие доказательства разрушения армии и первым на что покусятся новоявленные Мараты и Дантоны будет дисциплина в войсках и замена кадровых генералов на революционно–сознательных прапорщиков, массовые братания с врагом и еще более массовое дезертирство.

В принципе я это уже говорил, но тогда они меня слушали вполуха. Но, как учит нас опыт переговоров — если клиент тебя толком не слушал, то повтори эту мысль позже другими словами и у клиента возникнет ощущение, что это он уже где–то слышал и тема когда–то с кем–то обсуждалась. Повысим градус эмоций…

— Мы не можем допустить ослабления фронта в результате нынешней смуты. Победа России в войне должна быть обеспечена любыми средствами, а всякая угроза ее достижению устранена без всяких сантиментов и колебаний. Всякая гниль должна быть вырезана из общественного организма и открытые раны необходимо прижечь. Мы должны отделить зерна от плевел, выполоть сорняки и дать возможность вырасти здоровым побегам. Я уверен, что именно армия является той здоровой частью общества, тем хребтом, который позволит навести порядок в тылу, победить в этой войне и, в результате, спасти Империю.

И вбрасываем предложение, от которого трудно отказаться…

— Поэтому мое глубокое убеждение, что только военное правительство, составленное из проверенных войной ответственных лиц, пользующихся заслуженным авторитетом в армии и народе, сможет в этот переломный для страны час принимать взвешенные и прагматичные решения, которые так необходимы нашей Отчизне в настоящее время.

Почтенная публика оживилась. Еще нет решения о покупке, но появился определенный интерес. Генералы активно переглядываются и делают многозначительные выражения на лицах. Но опасения банального разводняка пока еще берут верх, над желанием совершить покупку. Но уже идет оценка рисков и подсчет возможной прибыли. Зайдем с другой стороны…

— Армия всегда была опорой трона и надеждой Империи. Но армия слишком долго держалась в стороне от выработки решений на уровне государства. Кризис в стране зрел давно и сейчас мы пожинаем бурю после тех, кто безответственно сеял ветер. Ошибки в политике и экономике, крестьянский вопрос, нищий голодный народ, жирные коты вокруг Престола и органов власти — все это причины нынешней смуты. Мы, высшее командование армии и я грешный, были обязаны убедить Государя в необходимости решительных действий в сочетании с декларированием широких общественных реформ. Но, к сожалению, нам это не удалось. Мне это не удалось.

Как вы все знаете, я имел обстоятельный разговор с Императором перед его отъездом. Согласившись с основной массой моих предложений, мой любимый брат и наш Государь Николай Александрович, не принял никаких окончательных решений, отложив их до приезда в Царское Село.

Вот мы добрались и до сути. Генералы ждут финала моего выступления словно я им сейчас оглашу номера выигрышных лотерейных билетов.

— Императорский поезд ушел, господа. Ушел, оставив нам неразрешенными целый ворох проблем. Проблем, которые усугубляются с каждым часом. Мятеж ширится. Но в ближайшие часы, а возможно дни, Государь не сможет отдать приказ о наведении порядка в стране.

А как же экспедиция генерала Иванова, спросите вы? Я вам отвечу. Я уверен, что сил, которые выделены для этой экспедиции крайне недостаточно. Двигаться войска будут разрознено и вероятнее всего до цели не доберутся. А генерал Иванов, при всем известной прямоте и решительности вряд ли сможет что–то действенное предпринять. Особенно в условиях отсутствия связи с Государем и противоречивости поступающей информации. Более того — я бы повременил с доставкой этих сил в зону непосредственного контакта с мятежниками до того, как они соберутся вместе и придут в состояние организованной военной силы, управляемой и подчиняющейся приказам. Иначе мы увидим повторение перехода растерянных и разрозненных отрядов на сторону бунтовщиков во избежание уничтожения.

Мой голос звенит в абсолютной тишине кабинета.

— Господа! Наступил момент истины! Мы не смогли убедить Императора в необходимости решительных действий. Каждый час промедления грозит России катастрофой и поражением в войне. Связи с Государем не будет в ближайшие десять–двенадцать часов. Но и по истечению этого срока Государь Император может оказаться блокированным мятежниками на какой нибудь глухой станции. А значит вероятность того, что в ближайшие дни он сможет реально править страной, крайне невелика.

Предстоят ужасные часы. Часы бессильного наблюдения за гибелью Отчизны, ибо не будет на бескрайних просторах России человека, который бы взял на себя ответственность и повел дела со всей решительностью. Человека, который воодушевит верных, вернет к присяге колеблющихся и устрашит смутьянов. Но в страшные для России времена всегда находились те, кто взваливал на свои плечи крест и вел народ к победе. Вел не смотря на кровь и смерти. Принося в жертву самое себя.

Итак, здесь нас четверо. Мы все военные люди, носящие погоны. Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего, генерал–квартирмейстер Генштаба, генерал–инспектор кавалерии и генерал–инспектор артиллерии. Кроме того, двое из нас — члены Императорского Дома, Великие Князья. Я — брат Императора и если, не приведи Господь, с действующим Государем что–то случится, вероятный Регент Империи при малолетнем Алексее Николаевиче.

Кому, как не нам четверым, глядя друг другу в глаза, ответить перед своей совестью и Господом Богом всемогущим — будем ли мы ничего не делать, глядя на то, как гибнет Империя, или же решимся взвалить на себя ответственность за судьбу России?

Алексеев и Лукомский подобрались, словно перед прыжком. Вот интересно, что произойдет через минуту? На меня бросятся, как на бунтовщика, вызовут конвой и запрут где–нибудь подальше от греха? Или сочтут окончательно свихнувшимся Мишкой и начнут вязать простынями? Господи, что ж за имидж был у моего прадеда, что за разумные фразы его готовы в смирительную рубашку впихнуть? Вот угораздило ж меня так попасть. Во всех смыслах этого слова! Но, где наша не пропадала! Пережил разборки девяностых, что уж тут дрейфить? Получите и распишитесь. Сейчас узнаете, как вы будете жить дальше, мои хорошие…

— Ситуация в столице и вокруг нее на данный час такова, что ни одна из сторон не имеет реальной силы. Войска не подчиняются никому. Подавляющая масса солдат не готова проливать кровь за революцию. Они просто не хотят на фронт. Но, при реальном вступлении боеспособных войск в столицу, или даже при поступлении реальных известий о подходе таких войск, эти крикуны–дезертиры вероятнее всего разбегутся или примкнут к победителю. Толпы сами по себе бродят по улицам и заняты разгромом магазинов. Лидеры мятежа увлеченно делят портфели, но их реальная власть не распространяется дальше залов заседаний. Мятеж в данный час лишь колосс на глиняных ногах. И пожар мятежа еще можно погасить решительными действиями.

Ох, мне бы сейчас, как Борьке–алкашу, танки на прямую наводку да по Таврическому дворцу. Но сидящих передо мной придется давить безо всяких танков. Личным напором и собственной волей.

— Решения нужны немедленно. Смута разгорается с каждым часом. Но Император не может принимать решений. Законное правительство Империи пало. Государственная Дума распущена указом Императора. Возникло безвластие, столь опасное в любое время и смертельное в период великой войны.

В настоящий момент лишь один государственный институт является легитимным и пользующимся уважением народа. И институт этот — армия. Армия, доказавшая свое право определять будущее России своей доблестью на поле брани. Армия, в которой собраны лучшие сыны Отечества, не убоявшиеся опасностей и не жалеющие жизни своей ради блага народа русского. И кому, как не армии взвалить на себя ответственность за будущее Империи?

Именно армия должна сказать свое решительное слово в это страшное время. Именно армия должна призвать к порядку зарвавшихся, наказать виновных и установить в России порядок и справедливость, которых так ждет русский народ. Именно армия, явившая миру образцы героизма и верноподданности русского солдата, должна помочь нашему обожаемому Государю Императору отринуть от Престола врагов народа русского и стать опорой ему в установлении того светлого порядка, той сакральной народной Правды, которую ждет Россия. Правды, которая станет образцом для всех свободолюбивых народов мира, жаждущих отбросить ярмо международных дельцов и кровопийц–банкиров.

Так, бросаться судя по всему не будут, но легкое недопонимание все еще присутствует в глазах моих визави. С чего это Великого Князя понесло в народную Правду? В социалисты записался? Поясним мысль для особо одаренных.

— Правды, за которой пойдут миллионы по всему миру. И в первую очередь в самой России и в самой русской армии. Правды, которая собьет волну желающих участвовать в нынешних событиях не на стороне русской армии и уж тем более перебегать из армии, которая борется за счастье народное на сторону каких–то проходимцев. Особенно если доказать, что они проходимцы…

Ну, что? Попустило? Прочувствовали перспективу? Вижу–вижу — прочувствовали. Причем судя по глазкам Лукомского, он уже не сомневается, что я запросто докажу кому угодно, относительно кто тут проходимцы и почему. Что ж, последняя часть Марлезонского балета!

— Победа России в войне может быть гарантирована устойчивостью и легитимностью общественных институтов, которые призваны навести порядок в стране. А значит, для снятия любых сомнений в легитимности действий армии, необходимо чтобы ее действия были подкреплены авторитетом Правящего Императорского Дома. Поскольку, я следующий по близости к Престолу взрослый и дееспособный представитель Правящего Дома, в условиях угрозы гибели Империи и Династии, я готов принять на себя ответственность за все действия, которые будут необходимы в ближайшие часы или дни.

Я готов нести всю полноту ответственности за это решение перед историей и Государем. После того, как Государь Император сможет вернуться к управлению Империей, я сложу свои полномочия и преклоню колени перед Императором с мольбой утвердить наши действия и наши проекты реформ. Уверен, что Государь милостив, простит нас недостойных и поддержит наши действия. Если же нет, то я готов к любому повелению Императора относительно себя и приму такое решение спокойно. Ибо я буду знать, что я сделал для России все, что от меня зависело и Господь Бог тому свидетель.

А если с Государем случится непоправимое и на русский Престол взойдет Император Алексей Николаевич, то мне не будет стыдно перед моим новым Государем за то, что мы упустили время и не смогли уберечь его Империю.

Господа! Именно от нашего немедленного решения зависит, будут ли потомки вспоминать нас четверых с благодарностью или презрением. От этого решения зависит будем ли мы, господа, уважать сами себя…

Перевожу дыхание. Жду. Решающий момент наступил, но пауза затягивалась. Наконец Алексеев заговорил.

— Ваше Императорское Высочество! Мы выслушали ваше эмоциональное выступление и его эмоциональность нам понятна. Однако ряд моментов, высказанных вами заставляют отнестись к вашим желаниям с крайней осторожностью. В настоящее время силы армии напряжены до предела. Войска растянуты на всем протяжении фронта от Балтики до Черного моря. Задействование сколь нибудь значимых сил в наведении порядка в тылу мне представляется опасным с военной точки зрения.

— Почему? На улице зима, на фронтах затишье. Ожидать наступление противника по глубокому снегу вряд ли стоит. Да и не готовы они к масштабному наступлению. Значит у нас есть возможность задействовать резервы, которые готовятся к весеннему наступлению.

Алексеев хмурится и бросает быстрый взгляд на Лукомского. Тот включается в разговор.

— Это довольно сложно организовать без ущерба для готовности войск. Кроме того, вмешательство армии в общественные волнения является крайне неразумным с политической точки зрения.

Перебиваю его вопросом:

— Поясните свою мысль. Почему спасение страны является делом неразумным?

Лукомский морщится, но стараясь говорить спокойно, отвечает:

— Это решение неизбежно приведет к кровопролитию и большому числу жертв. В армии начнутся брожения. Кроме того, это произведет тяжелое впечатление на союзников. Европейская и североамериканская пресса просто взбесится рассказывая о русских варварах. Цивилизованные народы от нас отвернутся. Такое решение нам не простят и клеймо дикарей навечно ляжет на русских.

С трудом подавляю желание истерически расхохотаться. Эх, господа–хорошие, неужели ваше преклонение перед Западом и пиетет перед всем заграничным мешают вам понять, что Россия для них просто дикая территория заселенная белокожими индейцами, которые нуждаются в надсмотрщике в виде джентльмена в пробковом шлеме и стеком в руках? И никогда мы не станем для них цивилизованными. Даже если некоторые из нас станут покупать недвижимость в Лондоне целыми кварталами, устраивать грандиозные приемы на собственных фешенебельных яхтах и изо всех сил пыжится, доказывая этой «цивилизованной» публике, что они такие же, свои в доску «джентльмены». И все эти ужимки будут встречать лишь брезгливые улыбки на лицах хозяев мира. Потому что эти господа понимают и уважают лишь силу, только силу и помноженную на силу. Только так. И если я переживу сегодняшнюю ночь и, возможно, еще пару–тройку ближайших дней, то господа–демократы и общечеловеки узнают мою личную точку зрения на этот вопрос. И их мнение об этой точке зрения меня будет интересовать меньше всего…

Вслух же я спросил:

— Вы это серьезно говорите?

Лукомский запнулся. Лицо его начало приобретать багровый оттенок. Вмешался Алексеев.

— А какие части вы хотите привлечь для наведения порядка в столице?

— Прежде всего гвардейский кавалерийский корпус Хана Нахичеванского, 3‑й конный корпус графа Келлера с Юго—Западного фронта, Отдельную Черноморскую морскую дивизию из Крыма и мою любимую Дикую дивизию с Румынского фронта.

Алексеев криво усмехнулся:

— Да уж, подбор частей у вас…

Смотрю на него в упор.

— Какой?

— Скажем так — странный. Предлагаю другие, проверенные части из состава Северного и Юго—Западного фронтов. Генералы Рузский и Брусилов подберут надежные части.

О, да. Эти подберут. Да и реакция самого Алексеева не оставляет сомнений в его позиции. Ему видишь ли, выбор самых лояльных Императору частей кажется странным. Ну–ну, мой дорогой Михаил Васильевич, ну–ну…

Алексеев меж тем вел мысль дальше.

— Ваше Императорское Высочество, вмешательство армии в петроградские события крайне нежелательно. Процессы в обществе должны идти своим чередом. Революционная волна сметет всю накипь, все одиозные фигуры, которые мешают обновлению общества и рывку к победе. Только после того, как схлынет эта волна потребуется вмешательство армии, как силы, которая зафиксирует новый порядок и установит требуемый режим жизни. И мне, Ваше Императорское Высочество, право странно слышать ваши язвительные комментарии относительно реакции в Европе на события в России. Мы должны стремиться в Европу и равняться на цивилизованные народы. Именно в этом я вижу роль и значение русской элиты.

О, как! Занятно. Придется пропалывать и эту грядку в головах. Возможно прямо вместе с головами. Что ж, в целом итог ночного заседания мне понятен, но нужно довести спектакль до конца.

— Скажите, Михаил Васильевич, следует ли понимать ваши слова так, что к накипи вы относите и нашего благословенного Государя Императора? Ведь именно ваши действия сделали возможным весь этот заговор. Именно ваши действия обеспечат блокировку поезда Государя между где–нибудь у станции Дно. Ваши действия, генерал Алексеев, являются организацией и участием в мятеже с целью свержения законного Императора. Я вам дал возможность выйти из заговора и стать героем Отечества, но вы очевидно предпочитаете плаху…

Алексеев вскочил на ноги.

— Ах ты… Возомнил о себе много… Да знаешь ли ты, что ты нам и не нужен? Неужели мы не найдем кого на трон посадить? Да я…

Вмешался Лукомский.

— Я думаю, что до окончания всего дела придется вас подержать под замком в подвале Ставки. А там решим, что с вами делать…

— Нет, господа, я протестую! — Великий Князь Сергей Михайлович решительно встал. — Миша очень эмоционален и все что он тут наговорил — следствие его вспыльчивой натуры. Да и сажать в подвал Великого Князя и родного брата Государя это как–то чересчур. Давайте посадим его под домашний арест в гостинице и ограничим ему круг общения. Он абсолютно не опасен, господа.

Лукомский и Алексеев переглянулись.

— Ну, будь по вашему, Сергей Михайлович. Пусть пока отдохнет в своем номере, остынет немного, а там уж может и найдем точки взаимопонимания.

Алексеев вышел в коридор и через минуту в комнату ввалились солдаты во главе с все тем же штабс–капитаном, которого приставил ко мне Лукомский.

— Штабс–капитан Добронравов! Его Императорское Высочество решением руководства Ставки взят под домашний арест до выяснения некоторых обстоятельств. Ваша задаче сопроводить Его Высочество в их номер в гостинице и взять под охрану. До особого распоряжения, покидать пределы номера ему и его секретарю не разрешается. Посетителей не пускать. Все. Выполняйте!

* * *

— Как дела в столице?

— В Петрограде все спокойно, но дом ваш сгорел и что сталось с вашим семейством, неизвестно.

(Из разговора бывшего министра Императорского Двора графа Фредерикса с военным и морским министром Временного правительства Александром Гучковым.)

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Створки дверей распахнулись и в лицо пахнул морозный воздух февраля. В проем по одному вышли солдаты конвоя. Штабс–капитан Добронравов вежливо указал мне на дверь.

— Прошу вас следовать за нами, Ваше Императорское Высочество.

На площади перед зданием Ставки было малолюдно. Часовые, патруль да несколько офицеров, спешащих по каким–то явно служебным делам. С неба срывался снег и его колючки ледяной ветер швырял прямо в лицо. Погода явно не располагала к прогулкам на свежем воздухе. Ночь, которая завершила такой безумный день и дала начало новому, еще более безумному дню, явно близилась к своему завершению.

Близилась к завершению и моя политическая карьера. Во всяком случае так думали господа, которые отдали приказ о моем аресте. Их логика была понятна и прогнозируема — засадить меня под замок на несколько дней, а там сам ход событий решит, как им со мной поступить. Возможно, меня захотят предать скорому и пафосному революционному судилищу. Возможно, если все пойдет не по плану, я им могу понадобиться как предмет торга или в качестве зиц-Императора Фунта. А может тихо удавят шнурком от штор за неимением шелковых офицерских шарфов, да и прикопают где–нибудь в лесочке. И нет им уже дела до моих мыслей и желаний. Все. Фигура списанная в расход…

Я поднял глаза к небу. Еще немного времени и восток окрасится в розовые тона, которые впрочем вряд ли будут видны сквозь толщу туч. Но даже тучи не могли надолго задержать наступление последнего дня зимы. Последнего дня этого страшного для России февраля тысяча девятьсот семнадцатого года от Рождества Христова.

Вот не знаю почему, но я чувствовал, что сегодня именно двадцать восьмое февраля, а не тринадцатое марта по привычному мне счету дней. Возможно эпоха накладывала свой отпечаток, а может я, где–то в глубине того неуловимого, что зовут душой человеческой, чувствовал — наступает решающий день. И мне было психологически комфортнее считать, что завтра наступит весна и все, буквально все, изменится. И в моей жизни и в жизни всего известного мне мира. И нынешнего и грядущего. Просто хотелось в это верить. Потому что это все, что мне осталось ибо я сделал все, что зависело лично от меня…

И вдруг, совершенно неожиданно и для себя самого, и уж тем более для окружающих, я напел:

— Па–ра–ра-ра–ра–ра–ра-рам па–ра–ра–ра–ра–ра-рам па–ра–ра–ра–ра–ра-ра–рам па–рам па–ра–ра–ра–ра–ра-ра–рам рам па–рам!

На меня резко обернулись. Кто–то из солдат нервно передернул затвор. Добронравов поежился. Бедные. В какой неподходящий момент им приходится знакомиться с легендарным хитом Эннио Морриконе из второй части тарантиновского «Убить Билла‑2», а именно из той его части, когда похороненная заживо Беатрикс Киддо сбитым в кровь кулаком пробивает крышку гроба. Музыку мои конвоиры конечно не знали, но что–то в моем пении им крайне не понравилось. Солдаты нервно заоглядывались, а штабс–капитан поспешил распахнуть дверцу

— Прошу садиться, Ваше Императорское Высочество.

Добронравов указал на чрево автомобиля. Вслед за мной в машину сел сам штабс–капитан и еще один унтер. В салоне нас всего четверо, ну если считать с шофером. Остальные одиннадцать солдат позапрыгивали в кузов грузовика. Наша колонна тронулась в путь сквозь вьюгу.

Однако, вдруг оказалось, что грузовик с солдатами резко вильнул и встал посреди дороги. Резко затормозили и мы.

Добронравов обернувшись пытался понять сквозь тьму и снег причину остановки. Поняв, что не преуспеет в этом, он бросил унтеру:

— Сбегай, братец, узнай почему встали.

Тот кинулся исполнять приказ их благородия. А я мстительно пропел:

— Па–ра–ра-ра–ра–ра–ра-рам па–ра–ра–ра–ра–ра-рам па–ра–ра–ра–ра–ра-ра–рам па–рам па–ра–ра–ра–ра–ра-ра–рам рам па–рам!

— Прекратить! — Добронравов это буквально выкрикнул, но затем все же взял себя в руки и уже спокойнее добавил. — Прошу простить, Ваше Императорское Высочество, но петь нельзя.

С издевкой смотрю на штабс–капитана и спрашиваю:

— А то что? Расстреляете меня? Или в карцер посадите на хлеб и воду?

Добронравов промолчал. Через минуту унтер вернулся и сообщил, что шофер грузовика разбирается в поломке, но дело явно не минутное.

— Вот черт! Угораздило же… Митрофанов, сбегай в гараж, может другой есть.

Унтер возбужденно замахал руками.

— Никак нет, ваше благородие. Мы последнюю, значится, взяли из гаража. Остальные на разъездах и найти другую антамабилю никак не возможно, ваше благородие. Токмо ждать.

— Вот нелегкая! — Добронравов минуту думал и, посмотрев на мою ухмыляющуюся физиономию, спешно отдал команду. — Едем одни. По одному солдату на каждую подножку и поехали. Тут недалеко!

Через минуту наша машина завернув за угол скрылась в ночи, оставив на площади грузовик и столпившихся вокруг него солдат.

Я же продолжал психическую атаку:

— Штабс–капитан, а вы и ваши люди знаете о том, что вас ждет Сибирь за измену Государю Императору?

Добронравов промолчал, но покосился на унтера. Тот в свою очередь сморщил лоб и покосился на шофера. Я внутренне усмехнулся — все с вами ясно, ребята…

— Я — Великий Князь Михаил Александрович, родной брат нашего Государя Императора и следующий, после Цесаревича Алексея, наследник Престола российского. По повелению Государя, я его представитель в Ставке Верховного Главнокомандующего на период отсутствия Императора в Могилеве. В настоящее время группой изменников из числа генералов Генштаба организован мятеж против Его Императорского Величества Николая Александровича. Я взят под стражу, как представитель Императора, что является актом государственной измены и все виновные пойдут на плаху или на каторгу. Я верю, что вы являетесь верноподданными Его Императорского Величества и исполняете преступный приказ не зная об этом…

— Молчать! — Добронравов аж задохнулся.

— Штабс–капитан, если вы готовы идти на плаху, как заговорщик и агент врага, который выполняет приказы иностранных разведок…

Офицер взорвался:

— Каких еще разведок!!! Что вы несете?!

— Ага! Значит по поводу заговорщика вы не спорите?

И тут он меня ударил. Вернее попытался ударить. Унтер перехватил его руку и прижал к сидению брыкающегося Добронравова. Тот, сверкая глазами, шипел на подчиненного:

— Митрофанов… Пусти… Сгною…

Тот, продолжая жестко удерживать штабс–капитана, ласково так, словно припадочному, объяснял:

— Вы не серчайте, вашброть, но невместно бить брата Государя то… Вам, благородным, оно што, а нас, мужиков, в Сибирю на вечные поселения или на плаху за дела господские… Не серчайте, вашброть, не пущу… Щас приедем, охрану выставим, а там разберемся хто за кого…

— Хочу вас проинформировать, господа, что целью заговора является не только свержение Императора. Главной задаче заговорщиков из числа генералов и крупных богачей является недопущение принятия Государем ожидаемых народом великих законов, в том числе и закона о земле.

Унтер охнул и… Тут мы приехали. Солдаты с подножек попрыгали на заснеженную мостовую и стали озираться по сторонам водя по воздуху винтовками с примкнутыми штыками. Митрофанов отпустил «их благородие» и злой Добронравов с ненавистью поглядывал то на меня, то на унтера. Затем, видимо приняв какое–то решение, приказал:

— Выходить из машины!

Через минуту, выстроившись боевой свиньей (Добронравов впереди, я в центре, унтер слева, шофер справа и два солдата сзади) мы двинулись к моему номеру.

Подойдя к двери мы увидели двух солдат, стоявших у входа в номер. Штабс отдал команду:

— Открывай!

Солдаты распахнули дверь и мы по одному начали заходить в номер. Сначала Добронравов, затем шофер, затем унтер, а уж потом я.

Картину, которая предстала мне внутри, можно было заказывать у лучших фламандских живописцев. Или у режиссеров блокбастеров приснопамятного Голливуда. Добронравов (уже разоруженный) стоял посреди номера и смотрел на направленный ему в лоб маузер. Солдаты шедшие сзади меня были мгновенно разоружены «часовыми» у дверей. А успевшие войти в номер живописно стояли с поднятыми руками косясь на винтовки в руках обступивших их солдат. Джонсон сидел в кресле у стены, однако в руках также держал маузер.

Я усмехнулся:

— Что ж, Александр Петрович, я рад вас видеть в добром здравии.

Мостовский, поглядывая на то, как его орлы связывают руки Добронравову и отводят в угол остальных, спокойно ответил:

— Взаимно, Ваше Императорское Высочество. Не замерзли в авто?

— Нет. Мы долго не стояли. Грузовик — ваша работа?

— Степан постарался. — Мостовский кивнул на унтер–офицера из своих. Тот подтянулся и доложился:

— Унтер–офицер Урядный, Ваше Императорское Высочество!

— Молодец, братец!

— Рады стараться Ваше Императорское Высочество!

— И как ты умудрился?

Гигант ухмыльнулся и подкрутил свой длинный ус.

— Дык, до войны у свояка в гараже работал, всю ихнюю железную нутрость знаю. Дело не хитрое…

Я пожал руку Урядному, тот аж раскраснелся от удовольствия.

— Александр Петрович, напомните мне после о Степане. Но, господа, дело еще не не завершено! Что там с письмом?

Мостовский вытянулся:

— Письмо доставлено адресату и встретило понимание. Нас ждут!

Я кивнул и обратился к бывшим моим конвоирам.

— Что ж, господа, я обиды не держу на вас, потому как вы выполняли приказ не зная о его преступности. Но сейчас всем, кроме штабс–капитана Добронравова, я предлагаю решить с кем вы — с Государем Императором, который готовит принятие народных законов о земле, власти народной в уездах и деревнях, о особом статусе ветеранов войны и наделении их особо землей и хозяйством, о многом другом для простого народа или же вы с заговорщиками, которые хотят свергнуть Богом данную власть и грабить народ русский?

Народ зашумел. Люблю задавать вопросы с очевидными ответами, типа хочешь быть здоровым и богатым или старым, лысым и больным нищим негром? Реакция меня не разочаровала и не прошло и пяти минут, как мы все грузились в автомобиль и грузовик. Тушка штабс–капитана Добронравова была заброшена в кузов и наша колонна двинулась навстречу рассвету.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года. Несколько ранее.

— Ну, что там, Ваше Императорское Высочество? Пригодился пакет? Стоило он тех усилий?

Я хмуро поглядел на Мостовского.

— Ваши усилия, дорогой мой Александр Петрович, привели к катастрофе.

Видя его растерянную физиономию я пояснил:

— Фокус в том, господин Мостовский, что в вашем пакете ничего не было. В смысле ничего вообще. Он, видите ли, оказался пустым.

— Как пустым?! Как так?

Я промолчал. Мостовский нервно зашагал по перрону. Затем вполголоса горячо заговорил.

— Во имя чего же мы с боями прорывались в Могилев? Во имя чего я потерял несколько человек? Кому это было нужно?! А может мне дали неправильный пакет? Или письмо перепутали? Вместо письма положили чистый лист бумаги? Ведь, черт возьми, должно же быть рациональное объяснение этой нелепице! Я не понимаю… Вы уверены?

— Уверен.

Штабс–капитан опускает глаза под моим тяжелым взглядом.

Выслушав его сбивчивую речь я заметил:

— А еще я уверен, что ваше письмо погубило Императора и всю нашу Империю. Я имел глупость выполнить данное вам обещание не вскрывать пакет и несчастье воспользоваться вашим письмом для аргументации Государю. И вот, в момент, когда я его почти убедил, черт меня дернул за руку достать ваш пакет. Можете представить, какой эффект на Государя произвела чистая бумага вместо списков заговорщиков? Итог — Государь уезжает. Впереди его ждет западня, арест и принуждение к отречению от Престола. А Россию ждет анархия и гражданская война. Именно мы с вами, из–за вашего рокового пакета, теперь несем моральную ответственность за грядущую гибель России. Вот так, Александр Петрович.

Штабс–капитан подавлен. Нервно рвет ворот и пытается вздохнуть поглубже. Хрипло спрашивает:

— Неужели ничего нельзя сделать?

Жестко смотрю ему в глаза.

— Смотря на что вы готовы для спасения России и Государя.

Мостовский выдерживает взгляд и твердо отвечает:

— Приказывайте, Ваше Императорское Высочество.

С минуту мы бодаемся взглядами, а затем я киваю в конец императорского состава.

— Пойдемте, Александр Петрович, здесь не место для подобных разговоров.

В последнем вагоне я выгнал из тамбура солдата Императорского Конвоя и мы смогли продолжить беседу.

— Я собираюсь взять под контроль Ставку Верховного Главнокомандующего и арестовать заговорщиков. Вы со мной?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Приказывайте.

С минуту я помолчал собираясь с мыслями, затем быстро заговорил.

— Итак, ваша боевая задача, господин штабс–капитан. После того, как я удалюсь с перрона вместе с генералами Алексеевым и Лукомским, а также с Великим Князем Сергеем Михайловичем, вы должны сделать следующее. Первое — вы должны перехватить моего секретаря и вручить ему от меня записку, которую я сейчас напишу. Затем вместе с Джонсоном вы, любой ценой, должны попасть к генералу Иванову и вручить ему личное письмо от меня. Мой секретарь подтвердит, что вы действуете от моего имени и вам можно доверять. Второе. Я попытаюсь обойтись словами и постараюсь склонить Алексеева и Лукомского к переходу на сторону императорской власти…

Видя недоумение на лице штабс–капитана я пояснил:

— Существует военный заговор против Государя Императора. Его возглавляют Алексеев, Лукомский, Брусилов, Рузский, Гурко и ряд других генералов и высших офицеров. Цель заговора — воспользоваться смутой в Петрограде и совершить переворот. Руководят заговором из–за границы. Силами заговорщиков поезд Государя будет блокирован между Петроградом и Могилевом, где и будет принужден к отречению или же его убьют. Царская семья будет арестована, а Алексей станет марионеткой в руках Регентского совета, который заговорщики и возглавят.

Мостовский был потрясен.

— Но… Тогда зачем с ними разговаривать?

— Я должен попытаться обойтись без рек крови. Если мне удастся с ними договориться хотя бы на время, мы сможем разобраться со смутой. Иначе гражданской войны не избежать. Если же мне не удастся их склонить на сотрудничество или, хотя бы, на его видимость, то нам придется зачищать всех.

— Зачищать?

Блин, следи за языком!

— В смысле арестовать всех заговорщиков. Но если мы не договоримся с генералами, то меня вряд ли выпустят. Вероятнее всего, меня возьмут под домашний арест, и если я правильно понимаю традиции и привычки, то очевидно местом моего заточения будет избран мой номер в гостинице. Ваша и Джонсона задача обеспечить мое скорейшее освобождение. Есть вопросы?

— Никак нет. Все ясно.

— Я надеюсь на вас и ваших людей, Александр Петрович. Мне пора возвращаться на перрон. Поезд вот вот тронется. Рубикон будет перейден.

Конец первой части книги

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БИТВА ЗА ИМПЕРИЮ


ГЛАВА 7. БРОСОК КОБРЫ

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я неоднократно читал о том, что главным оружием генерала Иванова была его борода и вот, теперь, имел возможность воочию в этом убедиться, глядя на монументальную фигуру не имеющего сомнений человека, который стоял передо мной решительно выпятив вперед бороду.

— Ваше Императорское Высочество, я рад что с вами все в порядке! Взятие под арест брата Императора это неслыханная дерзость!

— Рад приветствовать вас, Николай Иудович. Дерзость — это ерунда по сравнению с организацией заговора и изменой Государю. Вы получили мое письмо?

Борода качнулась вниз.

— Получил. Все что вы написали — это очень серьезно. Как вы допустили отъезд Императора если обладали такими сведениями?

Наступал решающий момент. Если я не смогу его убедить, то вся затея провалится. И лучшее из того, что ждет меня будет опала и ссылка куда–нибудь в имение. Что ждет страну в этом случае я даже не хочу думать.

— Как вы знаете, Николай Иудович, я был последним, с кем Государь общался перед отъездом. Все имеющиеся у меня сведения и соображения я Его Величеству доложил. Кроме того мной было предложено ряд мер по выявлению заговора и аресту его лидеров. Государь выслушал мой доклад с полным вниманием и одобрил его. Однако, отложить свой отъезд Император отказался из–за тяжелого состояния детей и особенно Цесаревича Алексея. Кроме того он сказал, что не собирается давать повод говорить о том, что он боится каких–то скотов. Опираясь на мой доклад Государь повелел мне остаться в Могилеве, не допустить осуществления заговора и удержать контроль над армией, привлекая для этого все необходимые силы и принимая самые решительные меры. Вверенный вашему командованию Георгиевский батальон готов к выступлению?

Я до боли сжал кулаки в ожидании ответа. Иванов несколько секунд молчал, видимо колеблясь, но затем принял решение и выпятил вперед бороду.

— Георгиевский батальон поднят в ружье и ждет команды на построение.

Горячая струйка сбежала у меня между лопаток. Стараясь не дрогнуть голосом я заявил:

— Стройте батальон. Я хочу сказать им несколько слов.

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Светало. В окно Адмиралтейства была видна толпа, которая скапливалась у ворот. Два орудия у входа и пулеметы в окнах еще сдерживали собравшихся от штурма, но волны гомона долетали даже сквозь закрытые по случаю зимы окна.

Бледный генерал Беляев с жаром говорил в телефонную трубку:

— Михаил Владимирович, вы должны повлиять на них! Ну, это же невозможное положение! Я знаю, что у вас есть влияние на этих…

— Что вы, Михаил Алексеевич, в самом–то деле! Вы преувеличиваете значение моей скромной персоны. Я предупреждал Императора о подобном, но он не хотел слушать меня! Теперь народ вышел на улицы и сам вершит свою судьбу.

— Но они же с минуты на минуту пойдут на штурм! Я буду вынужден отдать приказ об открытии огня!

— Не совершайте ошибку, Михаил Алексеевич! Революция уже необратима и вам припомнят все! Да и не уверен я, что ваши подчиненные выполнят этот приказ. Армия хочет быть с народом! Берите пример с Преображенского полка!

— Запасной батальон это еще не полк! Вы предлагаете мне брать пример с изменников?! Они нарушили присягу!

— Бросьте, Михаил Алексеевич, кому присяга–то? Революция устанавливает новые порядок и армия приносит присягу новому, революционному правительству. Только что гарнизон Петропавловской крепости подчинился командованию Временного комитета Госдумы. У вас есть только два выхода — распустить ваш отряд или признать власть нового правительства!

В кабинет вбежал адъютант. Беляев прикрыл трубку ладонью и вопросительно посмотрел на офицера.

— Ваше высокопревосходительство! Разведка полковника Фомина докладывает, что в казармах Преображенского батальона получен приказ о штурме Адмиралтейства.

На площади раздались винтовочные выстрелы, заржала раненная лошадь, а в кабинете генерала Беляева брызнуло разлетаясь осколками оконное стекло…

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Светало. Четкий строй батальона застыл в ожидании приказа.

— Здорово, орлы!

Слитный хор луженых глоток гаркнул:

— Зрав–желав–ваш-имп–выс–во!

Глубоко вздохнув я громко заговорил.

— Братцы! Близок час нашей победы! На весну намечено грандиозное наступление русских войск, которое должно положить конец этой войне! Венгры и наши братья славяне уже вступили в контакт с нами и ждут нашего наступления для начала восстания! После выхода Австро—Венгрии из войны Германия будет вынуждена искать мира и выведет войска с нашей земли! На склады уже завезли комплекты новой формы для Парада Победы! По случаю победы в войне подписи у Государя ожидают долгожданные законы о земле, о народном управлении, о сокращении рабочего дня, о награждении всех воевавших землей и деньгами за каждый день на войне, за каждую рану, каждую награду! Все вы получите особое положение в Империи и личную благодарность Государя Императора! Скоро домой, братцы!

Генерал Иванов кивнул и строй слитно ответил:

— Ура! Ура! Ура!

— Но не всем по нутру благость народная! Хотят помешать нашему Государю подписать эти законы народные! Хотят отстранить народного защитника от власти и принудить отречься от народа своего, отречься от Престола! Хотят ограбить народ русский и загнать его в кабалу навечно!

В строю зашумели. Я продолжал накачку.

— В России заговор против народа русского. Мятеж против Государя Императора поднят кучкой богатейших депутатов бывшей Государственной Думы, которые соблазнили деньгами и властью некоторых генералов. Прикрываясь лукавыми словами о народной революции они хотят полной и бесконтрольной власти для себя, которая позволит им снять с народа последнюю рубашку!

Шум усилился.

— Братцы! Заговорщики занимая высшие посты в армии хотят сегодня арестовать Государя в поезде и принудить отдать им власть над Россией, власть над народом русским!

Гул стал угрожающим.

— Главари мятежа против народа и Государя — генералы Алексеев и Лукомский! Я, брат Императора и его доверенное лицо, приказываю вам — все, кто верен присяге, кто готов отстоять право народа на землю и правду — за мной! Мятежников и сочувствующих им брать под арест, а при сопротивлении стрелять без пощады! С нами Бог!

И демонстративно бегу к машине. Сзади слышится топот сотен ног.


Фрагмент 2
* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА ХАБАЛОВА ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ

N615

«Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 чел. всадников при 13 пулеметах и 12 орудиях с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Грузовики затормозили у здания Ставки и из них горохом посыпались георгиевцы. Солдаты быстро окружали здание.

Выходы из Ставки блокировались, окна брались на прицел. С криком: «Именем Государя Императора!» подавлялись стихийные очаги сопротивления. Где не хватало крика в ход шли кулаки и приклады, но пока обходились без стрельбы и кровопролития.

Двери кабинета наштаверха оказались запертыми. Несколько человек пытались прикладами открыть дорогу, но крепкая дверь держалась. Наконец унтеру Урядному это надоело и он с веселым матом приложился к замку своим огромным плечом. Треск ломаемой древесины слился с грохотом падающего тела. В образовавшийся проем бросился Мостовский, а за ним сдуру сунулся я. Пуля просвистела у моей головы и через мгновение Мостовский выстрелил в ответ.

Генерал Алексеев грузно завалился набок с дырокй в правом виске.

— Не стреляйте! Не стреляйте!

Голос звучал откуда–то из под стола для совещаний. Я хмыкнул:

— А это еще кто? О, да это же генерал Лукомский собственной персоной! Обыщите его!

Через пару мгновений генерал был обыскан и усажен на стул передо мной. Я усмехнулся:

— Вот видите, Александр Сергеевич, и двух часов не прошло, как мы снова свиделись. Я, признаться, рад нашей встрече. Вот Михаил Васильевич от радости так неудачно упал, что я даже несколько расстроился. Но с вами–то, надеюсь все в полном порядке?

Лукомский что–то неопределенно буркнул и я, кивнув, продолжил:

— Я рад, что вы себя хорошо чувствуете. В наше беспокойное время это немало. Так вот, Александр Сергеевич, раз уж вам не посчастливилось умереть при штурме, у меня к вам будет деловое предложение. Вы здесь и сейчас пишете несколько бумаг. Первая — рапорт на имя Государя о выявленном вами и вашими людьми заговоре против Его Императорского Величества. Лидерами заговора являются генералы Алексеев, Гурко, Брусилов, Рузский и далее по списку, а также господа Родзянко, Милюков, Шульгин, Львов, Керенскиий и прочие. Вы и ваши люди героически, рискуя жизнью, раскрыли заговор. Напишите все что знаете и я не советую вам о чем–то или о ком–то забыть. Лично мне ваши откровения даром не нужны — всю схему и подноготную заговора я знаю и без вас. Эта бумага для Государя.

Лукомский натурально разыграл праведный гнев.

— Ваше Императорское Высочество! Мне оскорбительно выслушивать ваши фантазии. Я…

— Вежливые люди не перебивают собеседников, Александр Сергеевич, тем более, как вы верно заметили, я выше вас по положению.

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но я…

— Вы будете слушать то, что я вам говорю, а иначе я не стану предлагать вам никаких вариантов и перейду к альтернативе. Неприятной альтернативе хочется отметить.

Лукомский изобразил оскорбленную невинность.

— Слушайте молча, будьте добры. У меня мало времени, а вы не единственный мой собеседник на сегодня. Итак, я вам предлагаю взять на себя официальное раскрытие и расследование заговора. Вы указываете всех участников и все что знаете о заговоре. Все без всякой забывчивости. Если в процессе расследования выяснится, что вы что–то забыли, то лучше бы вас застрелили при штурме, ибо я вам не завидую. Отдельно укажете список ваших людей, которые вместе с вами раскрыли заговор. Им мы покажем ваш рапорт и возьмем с них рапорты обо всем, что они знают. Затем вы напишете вторую бумагу — прошение об отставке по состоянию здоровья. После завершения наведения порядка в Империи вы тихо и с почетом уйдете в оставку с мундиром и пенсией. Сможете на досуге развлекать высший свет героическими историями о том, как вы спасли Империю. Ваша семья, ваша прелестная супруга купаются в лучах славы, вы покойны и респектабельны.

Лукомский мрачно слушал меня. Затем поинтересовался:

— А если я не соглашусь?

Я отпустил ему светскую улыбку.

— В таком случае господин Мостовский сейчас же сорвет с вас ордена и погоны, а вы будете через четверть часа расстреляны во дворе Ставки. Ваше имущество будет конфисковано, ваша семья пойдет по миру — без денег и положения в обществе.

Генерал вскинулся.

— Это неслыханно! Без суда? На каком основании? Это незаконно!

Я усмехнулся.

— Бросьте, Александр Сергеевич, какой закон в данном случае? Чрезвычайное время рождает чрезвычайные методы, не так ли? Ведь вы затевая заговор не думали о соблюдении закона или хотя бы присяги? Мне представляется, что у нас беспредметная дискуссия. Итак, или–или — вы раскрываете заговор и арестовываете участников или вы не переживете этот час. Решайте. У вас две минуты, время пошло.

Я демонстративно вытащил карманные часы и открыл их. Лукомский достал платок и промокнул лоб. Мостовский вытащил револьвер и озабочено начал изучать количество патронов в барабане. Затем вытащил из кармана патроны и откинув барабан начал снаряжать его.

Наконец две минуты истекли. Штабс–капитан резким движением захлопнул барабан и прокрутил его. Лукомский вздрогнул и покосился на Мостовского. Тот встал. Генерал затравленно оглянулся на меня и поспешно спросил:

— Что я должен сделать?

Я пожал плечами.

— Мне кажется я уже объяснял. Садитесь за стол и пишите рапорт Государю.

Лукомский двинулся к столу, но наткнувшись на тело Алексеева вздрогнул и пошел вокруг.

Через пятнадцать минут генерал разродился несколькими листами исписанной бумаги. Я бегло просмотрел листы и кивнул.

— Что ж, я рад тому, что у нас есть такие патриоты. Вы станете героем, Александр Сергеевич, а героев, как говорил один хороший человек, у нас не вешают! Итак, теперь слушайте официальную версию событий. Вы и ваши люди раскрыли заговор против Государя. Вы доложились об этом мне. Мы потребовали объяснений у генерала Алексеева и он, подтвердив все изложенное в рапорте, как человек чести, попросил дать ему револьвер с одним патроном. Свидетельство тому валяется под столом с дыркой в правом виске. Далее. Вы назначаетесь исполняющим дела начальника Генерального Штаба. За вашей подписью в войска уйдут приказы об аресте всех лиц, которые указаны в рапорте. Не забудьте объяснить вашим людям о том, что они теперь герои Империи. Штабс–капитан Мостовский с коллегами поможет вам быть убедительным. Если вдруг, кто–то не захочет быть героем — таких немедленно изолировать, а при сопротивлении расстреливать на месте.

Следующее. С этого момента Мостовский является вашим адъютантом. Мимо него не должна пройти ни одна бумага, ни один приказ и ни один телефонный звонок. Люди штабс–капитана помогут вам с охраной. Ваши приказы и распоряжения будьте добры согласовывать со мной. И вот еще что. Александр Сергеевич, вы надеюсь понимаете, что после обнародования ваших приказов об аресте изменников возврата назад у вас не будет?

Лукомский тяжело вздохнул и буркнул:

— Понимаю. Что уж теперь–то…

Я кивнул.

— Думаю мы поняли друг друга. Теперь вы или со мной или…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Полковник Фомин мрачно смотрел на просящего. Тот стоял пряча глаза, а затем повторил просьбу:

— Отпустите, господин полковник! Христом Богом прошу! Совсем болезнь доконала…

Полковник видел, что стоящий перед ним офицер явно недоговаривает и причины, которые заставили ротного командира придти к своему непосредственному начальнику, несколько иные.

— В чем дело? Говорите откровенно! Вы, георгиевский кавалер, в самый важный момент в истории государства вдруг являетесь ко мне и просите отпустить вас домой из–за какой–то только что придуманной болезни! Вы что? С ума сошли? Или вы струсили?

Штабс–капитан подтянулся и глаза его сверкнули бешенством:

— Господин полковник, разрешите говорить откровенно?

Фомин хмыкнул.

— Мне кажется я этого от вас уже четверть часа требую.

Офицер заговорил, жестко и обреченно.

— Господин полковник! Я офицер и давал присягу. Но я не понимаю кому теперь нужна моя присяга. Правительство сбежало. Где Государь неизвестно и ходят слухи, что он убит. Цесаревич еще дитя и не сможет управлять Империей. На улицах анархия. Офицеров заставляют отдавать оружие и снять погоны. Или просто убивают. Распоряжения высшего военного начальства бессмысленны и противоречивы, а это значит, что наши генералы сами в полной растерянности и не понимают происходящего. Безнадежность и агония. Солдаты и офицеры обсуждают куда и как бежать. Я пришел к вам просить меня отпустить, но остальные не придут. Они просто разбегутся. Господин полковник, прошу вас, как человека — отпустите. У меня молодая жена дома и я не знаю, что с ней. Отпустите! Или я сам уйду…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я затушил папиросу в хрустальной пепельнице. Черт, как я не люблю сигареты, а уж тем более папиросы. Нужно будет напрячь Джонсона, пусть он мне сигары организует что–ли. Хотя какие к дьяволу сигары? Трубку и только трубку! Как же я соскучился по трубке. У меня дома их целая коллекция… М-да. Дома. Где теперь дом? Или, вернее, когда?

— Следует ли мне считать себя арестованным?

Вздыхаю и поднимаю глаза на собеседника. Великий Князь Сергей Михайлович в крайнем нервном напряжении, рука сжата в кулак, костяшки побелели, ноздри раздуваются. Какие мы грозные… Вслух же благодушно отвечаю:

— Нет, дядя, какие могут быть аресты? Великого Князя нельзя арестовывать. Вот кое–кто попробовал и что вышло из этого? Я просто слышал, что ты плохо себя чувствуешь, вот и пришел осведомиться о твоем здоровье. Может нужно что?

— А пост охраны за дверью и внизу под окнами?

— Сугубо для обеспечения твоего покоя, дядя. Чтобы ты хорошо отдохнул и голова твоя прояснилась. Вот у генерала Лукомского голова резко прояснилась и он раскрыл заговор против нашего обожаемого Государя Императора. В данную минуту просветленный Лукомский, вместе со своим новым адъютантом Мостовским, производит аресты заговорщиков. И знаешь, у него вдруг оказалось так много помощников по выявлению и искоренению мятежников, что я диву даюсь. И, кстати, просветленный Александр Сергеевич теперь исполняет дела наштаверха.

Сергей Михайлович удивленно уставился на меня.

— А куда делся Алексеев?

— А вот он не просветлился.

— И где он сейчас?

— Думаю там где и был полчаса назад — валяется под своим столом. Некогда им заниматься сейчас.

На меня глянули с подозрением.

— Под столом?

— Револьверная пуля пробила правый висок генерала и он изволил скончаться на боевом посту.

— Сам?

Я усмехнулся.

— Скончался точно сам. Никого с собой не прихватил. Хотя уже троих, у кого мозги не прояснились, четверть часа назад расстреляли. И после этого действа количество просветленных в Могилеве стало расти просто с бешеной скоростью. А солдаты георгиевского батальона присматривают за выздоровлением.

Великий Князь взорвался.

— Миша! Ты что творишь?! Кем ты себя возомнил?! Тебе что — законы не писаны? Что скажет Ники? Он никогда не позволит тебе…

Я резко хлопнул ладонью по столу.

— Хватит! Надо же — расшалившиеся детишки, когда запахло наказанием за проказы, вдруг вспомнили о папе! Наше драгоценное семейство только и занято интригами и заговорами! Сотня Великих Князей, Великих Княгинь и прочих членов Императорской Фамилии навредили Империи больше чем все революционеры вместе взятые! Мы, мы все, каждый из нас давал присягу верности Государю, как главе Императорского Дома. Мы должны были быть опорой государства и Императора, на нас должна была держаться вся конструкция государственной машины. А все мы только и делали что машину эту расшатывали и разламывали! Я удивляюсь Ники! Как, как он мог терпеть все это?! Почему всю нашу камарилью он не призвал к порядку? Что мы сотворили? Бунт черни? Ситуацию, когда рушатся устои и низвергаются авторитеты? Кто мы, как не неразумные детишки, которые из озорства ради готовы сжечь отчий дом?! Запомните, дядя! Все вы запомните! Я, именно я, ваш бедный и глупый Миша, сверну шею всей вашей вольнице! И запомните — вы все будете любить главу Дома, как отца родного или пуля коварных мятежников вырвет непросветленных из наших рядов!!!

Шокированный «дядя» не сводил глаз с меня. Я глубоко вздохнул и продолжил уже менее эмоционально.

— Я надеюсь на тебя, дядя. Надеюсь, что чувство долга и ответственность за Империю еще живы в тебе. Если мы, Великие Князья, не объединимся в этот страшный для Отчизны час в единое целое с Императором, если мы не явим образец государственной мудрости и заботы о грядущем, то история сметет нас с арены и наши непросветленные тела будут гнить в русских лесах. Правильно сказал Пушкин: «Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Точнее и не скажешь. Бунт вышел из под контроля. Безумцы типа Родзянко или Шульгина мечтают оседлать стихию. Они глупцы. Бунт сожрет их, как сожрет всех нас. Глупцы также те, кто воображает, что можно все вернуть в прежнюю колею. Этого не случится. Оседлать бунт невозможно. Революцию можно лишь возглавить. Или Император возглавит преобразования в интересах народа или народ сметет его. Подчеркиваю — преобразования в интересах народа, а не в интересах жирной верхушки, этих ростовщиков, которые наживаются на бедах и горестях своих соотечественников. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы спасти страну. Спасти Династию. Спасти монархию. И я хочу спросить у тебя — ты со мной или же против меня и моих целей?

Великий Князь молча прошелся по комнате. Затем спросил:

— Что ты конкретно собираешься делать?

Я без раздумий отчеканил:

— Подавить мятеж верхов, провести радикальные реформы в интересах простого народа, победить в войне и сделать Россию самой великой страной в мире. И я не остановлюсь ни перед чем для этого.

Сергей Михайлович задумчиво смотрел на меня. Затем произнес.

— Знаешь, Миша, возможно России давно нужен был такой Император…

Смотрю на него выжидающе. Тот продолжил.

— Все, что ты говорил во многом правильно. С одной стороны. Но есть и другая сторона медали. Самодержавие прекрасная форма правления при сильном и авторитетном Императоре. Государе, который знает куда он ведет свой народ и свою Империю, понимающий цену, которую придется заплатить ему и народу за достижение этой цели, более того — готовый эту цену заплатить. В том числе и кровью. Своей и подданных. Любое великое государство становится таковым лишь при таком правителе. Так было, есть и будет. Было в древности, было и в русской истории, например, при Петре Великом или Екатерине Великой. Так будет и впредь. Сейчас, в этот переломный момент русской истории, решается вопрос кто станет новым Великим. Если сохранится монархия, то Великим станет новый Император. Если монархия в России рухнет, то тогда Великим станет кто–то из новых правителей России. До сегодняшнего дня я, скажу откровенно, не видел кандидатур на величие. Если взглянуть правде в глаза, то нынешний Государь Император абсолютно не подходит для этой роли. Мы все отлично знаем Ники. Он — образцовый семьянин, искренне верующий примерный человек, но он не вождь, за которым пойдут миллионы. Он не ведает цели, не знает пути и не готов платить за величие. Он готов принести лично себя в жертву, но это отнюдь не главное качество для правителя. Кроме того, он нерешителен до упрямства, но зато подвержен влиянию своей супруги. С каждым днем его правления хаос в Империи нарастает, Россия катится в пропасть, а он с упрямством осла не желает ничего замечать!

Великий Князь хлопнул кулаком по столу. Через несколько мгновений ему удалось погасить вспышку бешенства и он заговорил вновь.

— Его беспомощность видят все. Смутьяны осмелели, армия разлагается, дворяне его презирают, чернь смеется над ним, в салонах открыто говорят о колдовстве Распутина, который затуманил мозг Николая, а союзники, тем временем, полным ходом готовят его свержение. За Ники никого нет. От него отвернулись почти все, включая руководство армии. Это настолько очевидно для всех, кроме самого Николая, что даже его драгоценная женушка решила фактически отстранить Государя от управления Империей и править от имени Императора через своих людей. Что из этого могло выйти мы видим по беспомощности и бегству ее протеже князя Голицина вместе с марионеточным правительством. И это в условиях многолетней войны и смуты!

Сергей Михайлович отпил воды из стакана и, переведя дух, продолжил.

— Ты говоришь о том, что все члены Императорской Фамилии плетут интриги против Главы Дома? А как, позволь узнать, они должны реагировать на происходящее? Дать Аликс уничтожить Россию? Дать Ники сделать то же самое? Ждать нового Распутина? О чем мы говорим, если ты сам был активным участником всех этих интриг?

Я барабанил пальцами по столу, чем несказанно раздражал Великого Князя, но он вынужден был терпеть мои выходки.

— Хорошо, дядя, допустим. Но все не столь однозначно на сегодняшний день. В салонах на светских раутах обсуждались разные варианты, из которых чаще всего склонялись к идее дворцового переворота…

Мой собеседник кивнул и вставил:

— С тобой в качестве Регента при малолетнем Алексее.

Я не прореагировал и продолжил, как будто меня не прерывали.

— … по образцу переворотов минувших эпох, когда группа гвардейцев осуществляла быстрый военный переворот и возводила на престол нового монарха. Но, в отличии от событий прошлого, сейчас на лицо одновременное осуществление сразу нескольких переворотов. И, несмотря на явное расхождение с планом, вы все–таки решились на осуществление чисто дворцового переворота, а именно захватить силами армии императорский поезд и принудить его к отречению…

Великий Князь вновь повторил:

— С тобой в качестве Регента при малолетнем Алексее!

Качаю головой.

— Сценарии в салонах были разные. В том числе был сценарий свержения всей правящей ветви Династии и возведение на престол Николая Николаевича. Но я не об этом. Осуществление вами дворцового переворота играет на руку политическим трепачам типа Родзянко, Шульгина и Милюкова с Керенским. Чем бы вы не руководствовались, какие благие цели перед собой не ставили — вы таскаете каштаны из огня для других. Плодами ваших трудов воспользуются те, кто жаждет лишь бесконтрольной власти для личной наживы. Вы расчищаете дорогу на вершину грязным дельцам, которые не имеют никаких благородных качеств, в том числе и благодарности. Ники, возможно, не самый лучший Государь, но они…

Я покачал головой. Мы помолчали. Наконец, Сергей Михайлович, заговорил.

— Возможно, ты во многом прав, но переиграть уже вряд ли возможно. Слишком много людей задействовано. И слишком многие ненавидят Ники. Мне представляется, что есть только один вариант выхода из этой ситуации — отречение Николая в пользу сына при твоем регентстве. Не перебивай. Так вот, смена монарха, новая верховная власть в лице Регента, новое правительство, которое сформировано на принципах ответственного министерства и единения с народными представителями Государственной Думы, плюс объявление о реформах — все это должно сбить накал выступлений, а при решительных действиях и вовсе прекратит смуту.

Ох, дядя, все–то у вас расписано, да не все вы знаете. Не знаете, например, что Алексей не будет Императором и что царь–батюшка отречется в конце концов в пользу меня любимого. Но, за эти оставшиеся до отречения три дня, ситуация выйдет из под контроля у всех, кто строит свои планы здесь и в столице. Не учитываете вы Петросовет и его Приказ N1. Не ведаете о том, что Балтийский флот полностью выйдет из под контроля и начнет играть в самостоятельную игру, а подчинить его удастся только большевикам Тухачевского, да и то через массовые расстрелы. И, главное, вот же упертый народ, — их план переворота рушится по всем статьям, а они мне диктуют, как я должен поступить. Как немцы в сорок первом, когда при попадании в плен предлагали захватившим их красноармейцам почетную сдачу непобедимой германской армии. Тут мне в голову пришло еще более точное сравнение — ну прямо Юрий Венедиктович и Виктор Харитонович из «Нашей Раши». И я, полным иронии голосом, ответствовал.

— Вот слушаю тебя, дядя, и прямо таки слезы на глаза наворачиваются от умиления. И так у тебя все складно и так у тебя все хорошо! И члены Императорского Дома ночей не спят, все о России думают, и народные представители в Государственной думе здоровья не берегут о народе заботясь… — Вздыхаю. — Отдохнуть бы им надо!

Вот честное слово, не смотря на весь драматизм ситуации, чуть не заржал глядя на вытянувшуюся физиономию Великого Князя. Но едва он открыл рот для того видимо, чтобы что–то сказать, как я хлопнул ладонью по столу и жестко продолжил.

— Господа из Государственной думы путают себя с народом, а многие члены Императорской Фамилии путают себя с Россией. Господа заигрались. Пора всех приводить в чувство и ставить в угол коленками на соль. Чем, кстати, сейчас георгиевцы и занимаются во главе с пришедшим в здравый рассудок Лукомским. Плох Ники или хорош, но он Государь и Помазанник Божий. И не нам Императора свергать или на престол возводить. А вот помочь ему править по правде и в согласии с народом русским — это наша обязанность! Мы должны помочь, понимаешь, ИЗО ВСЕХ СИЛ ПОМОЧЬ Императору решиться и провести необходимые реформы, а также помочь навести порядок в Империи, убрав с пути народного к Свету и Правде ВСЕХ, кто мешает Государю народ свой к этому Свету вести. Тех, кто мешает Императору дать народу землю, хорошее жалование и достойное будущее для их детей. Поверь, дядя, у меня получится указать толпе на врага, а каждому отдельному мужику доходчиво объяснить его личный интерес. Или ты считаешь меня самонадеянным?

Сергей Михайлович сидел молча глядя в стол. Через несколько минут он произнес:

— Знаешь, еще несколько часов назад я был уверен, уж прости меня за прямоту, что ты романтический осел, которым помыкают все кому не лень, начиная от твоей супруги и заканчивая проходимцами всех мастей. Но твои действия, да и твои слова, в последние часы заставляют меня пересмотреть свою точку зрения. Ты лихо убедил генерала Иванова, а он, как мы все знаем, упрямый осел, который верит и подчиняется лишь одному человеку — Ники. Ты смог радикально изменить точку зрения Лукомского и сбросить с шахматной доски такую тяжелую фигуру, как генерал Алексеев. Наконец, ты умудрился поднять на выступление георгиевский батальон, а я успел переговорить с солдатами, которые «охраняют мой покой» — у них горят глаза и я уверен, что если поступит приказ стрелять в тех, кто у них якобы отнимает обещанное тобой, то они не станут колебаться. Ты провел нас всех. Ты так талантливо изображал недалекого романтика, что тебя никто не принимал в расчет. Я не знаю, что будет с Ники, но вполне допускаю, что у тебя получится все задуманное тобой вне зависимости от того, кто будет Императором.

— И?

— Я хочу спросить, что ты собираешься делать сейчас и чего ты ждешь от меня?

Я пару минут тяжело смотрел на Сергея Михайловича. И после, такой вот, эффектной паузы твердо сказал.

— У всех участников мятежа и всех вариантов заговора есть один шанс — заявить мне о своем «просветлении», об обнаружении и раскрытии заговора, и о готовности участвовать в подавлении мятежа и аресте заговорщиков. Срок — до конца сегодняшнего дня. Все «прозревшие» будут считаться борцами с мятежом, им честь и хвала, никаких претензий. Отличившиеся станут героями. Отказавшиеся будут отвечать по всей строгости военного времени. От тебя, дядя, я хочу следующего. Если ты на стороне победителей, то есть Императора, то подготовь от имени Великих Князей обращение к Государю о необходимости проведения радикальных реформ, в том числе реформы земельной и трудовой. Текст мы с тобой обсудим. Мы должны показать народу, что правящий Дом на его стороне. Далее я прошу тебя связаться со всеми членами Императорской Фамилии и убеди их подписать это Обращение Великих Князей. И постарайся объяснить упрямцам, что для них есть только два варианта действий — либо они поддерживают народ и Государя в борьбе с врагами народа, либо может случиться так, что заговорщики вырвут их числа членов Императорского Дома, а может и того хуже — нам потом придется вписывать их имена в списки героев, которые погибли от рук мятежников.

Я помолчал раскуривая папиросу затем, затянувшись, спросил:

— Итак, дядя, твое решение? Ты с героями за народ и Императора или…?

Сергей Михайлович горько усмехнулся:

— Умеешь ты, Миша, доходчиво объяснять. Лукомского долго убеждал?

— Нет. Пяти минут хватило. Я не испытываю к нему родственных чувств и потому сеанс был короче и насыщеннее. Твое решение?

Великий Князь вытащил папиросу и старательно ее раскурил. Вот, гад, на нервах решил поиграть. Если бы он мне так был не нужен, я бы с ним так долго не возился и он это прекрасно понимает. А раз вожусь, значит его акции еще котируются.

Наконец, выпустив клуб дыма, Сергей Михайлович спокойно произнес:

— Я с тобой.

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ ФРОНТАМИ, КОМАНДУЮЩИМ АРМИЙ, КОРПУСОВ, ДИВИЗИЙ

В связи с гибелью генерал–адьютанта Алексеева до особого повеления Верховного Главнокомандующего принял и. д. начальника Штаба Верховного Главнокомандующего с шести часов утра двадцать восьмого февраля 1917 года.

Генерал–лейтенат Лукомский

* * *

К НАРОДУ РОССИИ, АРМИИ И ФЛОТУ

Подлые изменники нанесли народу нашему удар в спину и решили помешать Государю Императору Николаю Александровичу подписать повеление о даровании верным своим подданным давно и горячо ожидаемых в народе законов. Особые права и льготы в законах предусмотрены для доблестных солдат, которые не щадя жизни своей, бьются с подлым и коварным врагом и заслужили от Отечества самые щедрые награды. Справедливые законы о земле, сокращении рабочего дня, о защите труда и здоровья российских подданных, о народном самоуправлении, другие народные законы вступят в силу сразу после возвращения защитников Отчизны к родным очагам, чтобы каждый из воинов Русской Императорской Армии и Российского Императорского Флота лично мог проконтролировать раздачу земли и других благ, не опасаясь обмана и воровства со стороны продажных чиновников и ростовщиков–лихоимцев.

Но эти намерения мешают тем, кто привык, прикрываясь именем Государя, грабить и угнетать народ русский. Масоны и их прихлебатели подняли в Петрограде антинародный мятеж, цель которого свергнуть Государя нашего и не допустить принятия Императором народных законов. Враги всего русского, при содействии германского Генерального Штаба, подкупили нескольких предателей среди руководства распущенной Императором Государственной Думы, а также некоторых изменивших присяге генералов, организовали и пытаются воплотить в жизнь подлое похищение Государя для принуждения Его к отречению от народа Своего и передачи власти угнетателям.

Масоны уже арестовали правительство, некоторых членов Императорского Дома, руководителей и многих членов Государственного Совета, а также сжигают подготовленные списки народной земельной реформы.

Но враги народа просчитались. Решительными действиями Великих Князей и высшего руководства армии заговор был раскрыт и сейчас идут аресты грязных заговорщиков. После дознания многие из них уже дали признательные показания и указали на сообщников. Одним из вождей антинародного заговора оказался бывший начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев. Под тяжестью доказательств он раскрыл детали страшных планов заговорщиков и, указав на сообщников, застрелился смывая позор измены с себя и своей семьи.

Однако, с раскрытием заговора и арестом многих его участников, еще не исчезла опасность для России и народа. Заговор пустил глубокие корни. Тайные масоны и международные ростовщики, через своих соплеменников, пытаются погубить Россию и уничтожить все русское на нашей земле. Они сами, их агенты и соплеменники, стремятся разжечь гражданскую войну и нагреть руки на огромном пожарище.

В условиях осуществляющегося мятежа и попытки захвата Государя Императора, учитывая арест заговорщиками правительства и законных органов власти, нарастания анархии и роста преступности, не имея права дать народ на растерзание и неся ответственность за Россию, мы образуем Чрезвычайный Комитет спасения народа и России, который, до освобождения и особого повеления Государя Императора, принимает на себя все функции и полномочия по управлению Российской Империей.

Чрезвычайный Комитет имеет право приостанавливать действие любых законодательных актов и объявляет о введении Особого периода управления до окончательного подавления антинародного мятежа. Чрезвычайный Комитет назначает народных комиссаров в те губернии, области, округа, генерал–губернаторства и градоначальства Российской Империи, которые охвачены смутой или волнениями. Народные комиссары будут иметь всю полноту власти на местах на Особый период управления. На время действия Особого периода управления, до специального повеления Государя Императора, руководство армией и флотом будет подчинено Чрезвычайному Комитету спасения народа и России.

Приказываем всем главнокомандующим фронтами, командующим армиями, корпусами, дивизиями и бригадами, всем офицерам, солдатам Русской Императорской Армии и морякам Российского Императорского Флота, оставаясь верными присяге, с честью выполнять свой воинский долг, сохранять бдительность, не допускать разложения армии, арестовывать, а при необходимости расстреливать всех паникеров, агитаторов, масонов и шпионов врага.

В настоящее время для усмирения мятежа с фронта движутся пехотные, кавалерийские и казачьи корпуса при поддержке бронепоездов. Войска имеют твердый приказ любой ценой восстановить порядок.

Всем верным присяге офицерам, унтер–офицерам и солдатам обеспечить охрану и удержание стратегически важных объектов — телеграфа, телефона, мостов, железных дорог, вокзалов, банков, учреждений государственной власти, обеспечить свободный проход верных присяге войск, жестко пресекать любые попытки препятствовать нормальной работе этих объектов, а также проводить агитацию и митинги.

Тем, кто оказался на охваченной смутой территории приказываем стать центром формирования императорского народного ополчения для восстановления порядка и борьбы с мятежниками. Те же солдаты и унтер–офицеры, кто по недомыслию или обманом был втянут в противозаконные действия, принимал участие в беспорядках, но осознал свою вину, должны обратиться к ближайшему офицеру или жандарму и, указав на зачинщиков, исполнять приказы императорской власти.

Гражданское население на территориях охваченных мятежом призываем оставаться дома и не участвовать в массовых акциях дабы не пострадать от мер по восстановлению порядка.

Призываем всех верноподданных русского Престола сохранять спокойствие и проявлять бдительность. Враг не дремлет! Заговорщики и масоны могут оказаться рядом с вами! Сообщайте о них полиции или органам императорской власти. Дадим отпор масонам и их приспешникам!

Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Чрезвычайный Комитет призывает вас еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной армии, вокруг нашего Государя Императора. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Во славу России за народную Империю!

Великий Князь Михаил Александрович, генерал–адъютант, председатель ЧК

Великий Князь Сергей Михайлович, генерал–адъютант, член ЧК

Лукомский Александр Сергеевич, генерал–лейтенат, и. д. начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, член ЧК

Иванов Николай Иудович, генерал–адъютант, Высочайшим Повелением назначен главнокомандующим Петроградским военным округом, член ЧК

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЗАПАДНЫМ ФРОНТОМ ГЕНЕРАЛА ЭВЕРТА ГЕНЕРАЛУ ЛУКОМСКОМУ

«34‑й Севский, 36‑й Орловский под нач. начальника 9‑й пех. дивизии, ген. Лошунова, 2‑й Гусарский Павлоградский и 2‑й Донской Казачий полки под командой командира бригады, ген. Юрьева, и нач. дивизии ген. Кн. Трубецкого — выступают. Одновременно для Георгиевского батальона пулемётная команда Кольта из 10‑го корпуса. Посадка начнётся в полдень 28‑го и окончится 2‑го марта. Кавалерия Западного фронта должна прибыть в Петроград через 60–65 часов, а пехота — через 75–80 часов. Эверт».

* * *

ТЕЛЕГРАММА И. Д. НАШТАВЕРХА ГЕНЕРАЛА ЛУКОМСКОГО ГЕНЕРАЛУ ЭВЕРТУ

«Погрузку и отправку частей ускорить насколько возможно. Головным впереди эшелонов отправить бронепоезд N4М и надежную команду желбата. По мере погрузки эшелоны отправлять до станции Орша на соединение с ген. Ивановым. Лукомский».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Шум двигателей «Муромца» постепенно стихал. Я провожал взглядом уменьшающийся силуэт аэроплана, который уносил в своем чреве Великого Князя Сергея Михайловича. Тот летел в Москву в должности народного комиссара Москвы с неограниченными полномочиями.

Уже сев в машину я прокручивал в уме принятые решения.

Начальнику Московского охранного отделения полковнику Мартынову был отдан приказ произвести превентивные аресты лидеров и активистов мятежа, обеспечить охрану органов власти, отделений полиции, архивов, картотек и агентурных дел и прочего. Большого эффекта от этого я не ждал, но учитывая то, что в моей истории Мартынов к концу дня сделал ноги из Москвы, то возникла мысль его чем нибудь занять, пока назначенный ЧК комиссар не прибудет на разборки.

Далее. Командующему войсками Московского военного округа генералу Мрозовскому был отдан приказ, не ожидая прибытия Сергея Михайловича, любой ценой обеспечить функционирование железных дорог московского узла, начать срочный набор, публикацию и распространение листовок с «Обращением ЧК» среди солдат и офицеров Москвы, обещать участникам наведения порядка те же блага, что и фронтовикам, а также сообщить им о подходе к Москве нескольких гвардейских дивизий с фронта для решительного усмирения мятежников и расстрела дезертиров. Особенно подчеркнуть тот момент, что среди приближающихся к Москве войск движется Дикая дивизия и горячие горцы обещают лично разобраться с бунтующими.

Главное было не допустить потери управляемости войсками и, если не выиграть у мятежников информационную войну за умы московского гарнизона, то хотя бы замедлить сползание в анархию. Для этого в первопрестольной нужен был жесткий и решительный человек, который не будет оглядываться на мнение «прогрессивной общественности» и сумеет отдавать конкретные адекватные ситуации приказы. В Москве такого человека, как показала известная мне история, не было и я надеялся, что «дядя» справится. Реально Сергею Михайловичу терять было уже нечего, да и ветер он уловил, как мне показалось, правильно. Тем более, что перед отлетом он успел пообщаться с некоторыми родственниками, в том числе и с Кириллом Владимировичем, так что у меня была надежда на то, что тот не приведет завтра Гвардейский Экипаж к присяге Временному правительству, а наоборот Собственный ЕИВ Конвой, Собственный ЕИВ железнодорожный полк, дворцовая полиция и Гвардейский Экипаж сохранят верность Престолу. Я очень на это рассчитывал надеясь, что им удастся удержать под контролем ситуацию в Царском Селе и железную дорогу для пропуска наших войск.

С Западного фронта к Петрограду должны были подойти два пехотных и два кавалерийских полка, да бронепоезд с командой Кольта в придачу к георгиевскому батальону.

С Юго—Западного фронта войска перебрасывались к Москве. Эти части первоначально планировались для отправки в Петроград, но после того, как я изложил на заседании ЧК свои аргументы, было решено разделить выделенные войска на две группы — «Центр» и «Север». В группу «Север» должны были войти части Северного и Западного фронтов в составе шести кавалерийских и четырех пехотных полков, двух бронепоездов, георгиевского батальона и двух пулеметных команд. Командовать этой группировкой будет генерал Иванов. Войска с Юго—Западного фронта в составе кавалерийского корпуса, трех гвардейских пехотных полков, двух бронепоездов направлялись на Москву под общим командованием Великого Князя Александра Михайловича, пока брат его, в Москве принимает управление городом и гарнизоном на себя.

На Юго—Западном фронте уже началась немедленная погрузка и отправка в Москву гвардейского кавалерийского корпуса, выводились в резерв и готовились к погрузке в эшелоны Лейб–гвардии 3‑й стрелковый Его Величества полк, Лейб–гвардии 4‑й стрелковый Императорской фамилии полк и Лейб–гвардии Преображенский полк, артиллерийская батарея и два бронепоезда с соответствующими железнодорожными батальонами. Еще одна гвардейская кавалерийская дивизия считалась резервом и могла быть отправлена 2–3 марта, как в Москву, так и в Петроград, в зависимости от ситуации в Москве. Я пытался не допустить расползания мятежа по стране и стремился на примере первопрестольной показать чреватость таких телодвижений. В том числе и для руководителей на местах.

Так что на юге у нас положение было сравнительно нормальным. Стихийные выступления в городах пока носят эпизодический характер, войска все еще управляемы. Среди солдат распространялся текст «Обращения» и всем обещались разные вкусности и льготы после усмирения мятежа. Командирам частей, как перебрасываемых в столицы, так и остающихся на местах, было строго приказано жестко пресекать любую революционную агитацию среди солдат, а агитаторов и прочих «революционных уполномоченных» расстреливать на месте, как германских шпионов.

Я протер слипающиеся глаза. Вот уже сутки в бешеном ритме плюс моральная усталость. Хотя, может быть именно такой адский ритм пока предохраняет меня от психологического шока и срыва от попадания в прошлое, да еще и в другое тело. Ладно, долой рефлексию и самокопание.

Итак, Сергей Михайлович улетел. Мы же с Ивановым готовились к отбытию из Могилева уже к вечеру сегодняшнего дня. По утвержденному плану переброски и развертывания войск, мы должны были вместе с георгиевским батальоном отбыть в Оршу, где было назначено рандеву с войсками, которые перебрасывались с Западного фронта. Я предполагал лично встречать прибывающие эшелоны и устроить там серию зажигательных выступлений для укрепления морального духа войск.

В ставке же за главного оставался Лукомский, который развернул поистине кипучую деятельность рассылая телеграммы, делая звонки и отправляя курьеров во все стороны. Особо напирал на три темы: раскрытие заговоров с арестами/расстрелами заговорщиков, отгрузка и обеспечение переброски войск для усмирения мятежа и указания по мерам противодействия ожидаемым проверкам прочности нашего фронта со стороны германской и австрийской армий.

Вообще Лукомский оказался весьма полезным в деле наведения порядка. Зная общие расклады и лично многих участников заговора, он сумел найти правильный подход ко многим, теперь уже бывшим, заговорщикам. Так, к моему изумлению, ему удалось договориться с Брусиловым и, словно по мановению волшебной палочки, на Юго—Западном фронте был раскрыт заговор против особы Государя Императора, были произведены аресты и даже кое–кого расстреляли. Причем у меня была твердая уверенность, что расстреляли быстренько тех, кто слишком много знал о роли самого Брусилова во всем этом и мог (или даже хотел) об этом разболтать. Но меня это мало интересовало в данный момент. В любом случае расстрелянные состояли в заговоре, а значит туда им и дорога. Зато теперь генерал Брусилов демонстрировал прямо таки образец служебного рвения и местами даже грозил затмить в этом вопросе самого Лукомского. Главнокомандующие Румынского и Западного фронтов также быстро прониклись сутью новой доктрины и уже вовсю развернули поиск врагов народа, масонов и прочих заговорщиков. Конечно, есть вероятность ареста, а то и расстрела лиц, которые никак не причастны к заговору, но тут уж как получится. Времени разбираться не было и требовалось сохранить тот напор, который вводил в ступор реальных заговорщиков, в результате которого многие предпочитали продемонстрировать себя образцом лояльности и патриотизма.

А вот с Северным фронтом пока все получалось значительно хуже. Генералы Рузский, Данилов и Гурко наотрез отказались признавать наш Чрезвычайный Комитет и, соответственно отказывались выполнять его распоряжения. Начавшаяся было по приказу покойного Алексеева отгрузка четырех кавалерийских, двух пехотных полков и пулемётной команды была приостановлена и чем все это закончится пока не совсем понятно. А значит был риск, что части, которые перебрасываются с Западного фронта окажутся без подкрепления.

И важнейшим фактором всей игры было то, как поведет себя благословенный монарх Николай Александрович, когда узнает о моих проказах…

ГЛАВА 8. КОРОНА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА ЛУКОМСКОГО ТОВАРИЩУ МИНИСТРА ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ НА ТЕАТРЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ ГЕНЕРАЛУ КИСЛЯКОВУ

«Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через тов. министра путей сообщения на театре военных действий. Приказываю решительно пресекать попытки любых лиц дезорганизовать работу железных дорог или взять на себя управление перевозками. Текст «Обращения ЧК» и информацию о выдвижении войск на Петроград довести до всеобщего сведения. За исполнение отвечаете лично. Ген. Лукомский»

* * *

ПЕРЕГОВОРЫ ГЕНАРАЛА ИВАНОВА С ГЕНЕРАЛОМ ХАБАЛОВЫМ

«У аппарата генерал–лейтенант Хабалов. Положение отчаянное. В моем распоряжении, в здании Адмиралтейства, четыре гвардейских роты, пять эскадронов и сотен, две батареи. Прочие войска перешли на сторону революционеров или остаются, по соглашению с ними нейтральными. Отдельные солдаты и шайки бродят по городу, стреляя в прохожих, обезоруживая офицеров…Все вокзалы во власти революционеров, строго ими охраняются…Все артиллерийские заведения во власти революционеров. Хабалов»

«Здесь генерал–адъютант Иванов. Вы получили текст «Обращения ЧК». Доведите его до сведения войск. Обещайте всем вашим людям, кто останется до конца верными присяге, внеочередное производство в чин и награды. Подбодрите людей. Особо подчеркните, что помощь близка, а действия заговорщиков близки к панике. Оставайтесь в здании Адмиралтейства. Организуйте тиражирование «Обращения» и распространение его среди всех, кого возможно, включая восставших и дезертиров. Вы понимаете меня? Хотя бы это вы можете сделать? Иванов»

«Я постараюсь. Хабалов»

«Если вы не возьмете себя в руки и не приведете войска в порядок, когда мы доберемся до столицы, я вас лично расстреляю за все что вы натворили. Иванов»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В зале висела тягостная тишина. Одни растерянно смотрели на Родзянко, другие же, наоборот, усиленно прятали глаза. Триумф, который был так явственен, так очевиден, что казалось был уже вполне осязаем, вдруг обернулся немыслимой катастрофой.

Родзянко понимал, что он должен что–то предпринять в этой ситуации, но что? Когда ему десять минут назад вбежавший Милюков протянул лист бумаги, он как раз заканчивал провозглашать здравицы новому Временному правительству России. Настроение, которое и так было хуже некуда, после того, как его (!) Львов, Керенский и Шульгин оттерли от формирования правительства, вдруг просто–таки обвалилось куда–то в мрачные подвалы Петропавловской крепости. От текста веяло смертельным холодом и перед глазами живописно возник образ дыбы, да именно дыбы, а отнюдь не цивилизованных камер в которых сидели в России политические заключенные. Мороз продрал его кожу и Родзянко явственно передернуло. Что же делать? Нужно срочно что–то придумать, потому что если допустить распространение…

И тут Родзянко с ужасом понял, что все это время пока он был в прострации, Милюков читал вслух текст «Обращения ЧК», второй экземпляр которого он держал в кармане. Упавший набок графин с водой, который выронил кто–то из присутствующих, щедро заливал проекты решений нового правительства…

* * *

ПЕРЕГОВОРЫ ГЕНАРАЛА ЛУКОМСКОГО С ПОЛКОВНИКОМ КУТЕПОВЫМ

«У аппарата генерал–лейтенант Лукомский. Здравствуйте!»

«У аппарата полковник Кутепов. Здравия желаю ваше превосходительство!»

«Вашему сводному отряду надлежит взять под контроль министерство путей сообщения. Приказываю всеми способами противодействовать захвату министерства мятежниками. Обеспечить любой ценой переброску верных присяге войск в Петроград. Лукомский»

«Ограничен ли я в методах достижения поставленной задачи? Кутепов»

«Решением ЧК введен Особый режим управления. Действуйте исходя из ситуации так, как сочтете нужным. Вы лично отвечаете за исполнение полученного приказа. Лукомский»

«Приказ ясен. Разрешите выполнять? Кутепов»

«Выполняйте. Да благословит вас Бог в вашем деле. Лукомский».

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Революционные отряды должны взять под контроль министерство путей сообщения, все вокзалы Петрограда. Кроме того необходимо захватить железнодорожные узлы Царского Села, Гатчины и Тосны для блокирования переброски в столицу царских войск с юга. Срочно поднять восстание в гарнизонах Царского Села и Гатчины. Мы должны продержаться несколько дней любой ценой, пока восстание не охватит другие города. И до тех пор, пока нас не признают союзники.

Родзянко отдавал распоряжения четкими отрывистыми фразами, пытаясь вдохнуть веру в победу в эту изрядно перетрусившую публику. Вскочил Керенский.

— Я выступлю на площади перед Таврическим дворцом! Я вдохновлю добровольцев! Сегодня же отряды сознательных граждан новой России выедут в эти очаги царизма и деспотии! Мы выкорчуем эту заразу! Я иду на площадь!

Керенский опрокинув стул выбежал из зала. Родзянко мрачно проводил его взглядом. Что екнуло внутри от нехорошего предчувствия…

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Император Всероссийский изволил гневаться. Фредерикс, Воейков и Нилов молча ждали, пока Государь закончит выражать свое негодование. Наконец Николай Второй заявил:

— Кругом измена и трусость и обман! Михаил тоже хорош! Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! Владимир Борисович, садитесь, я буду диктовать Высочайшее повеление!

Воейков принялся записывать под царственную диктовку.

«1. Деятельность самозваного «Комитета спасения народа и России» прекратить, все решения и распоряжения этого комитета отменить, все отпечатанные «Обращения ЧК» изъять и уничтожить.

2. Генералу–адъютанту Иванову взять под домашний арест всех участников самозваного Комитета по обвинению в измене Государю Императору.

3. Произвести тщательное расследование гибели генерала–адъютанта Алексеева.

4. И. д. нашатверха назначить генерала–адъютанта Иванова.

5. До Нашего прибытия в Царское Село никаких действий по усмирению мятежа не осуществлять.

Николай»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Именем революции я приказываю вам сложить оружие и покинуть здание министерства путей сообщения! С этого момента я являюсь здесь главным!

— По чьему распоряжению?

— По распоряжению Временного правительства!

— А вы сами кто будете?

— Я? Я, с вашего позволения, Бубликов Александр Александрович, комиссар в министерстве путей сообщения! А вы кто такой и по какому праву вы…

Пуля пробила лоб несостоявшегося комиссара.

— Полковник Кутепов, разрешите отрекомендоваться. — Спокойно проговорил стрелявший и, спрятав наган в кобуру, поинтересовался о ошарашенных членов революционной делегации. — Есть еще кто от Временного правительства?

* * *

ТЕЛЕГРАММА КОМАНДУЮЩЕГО БАЛТИЙСКИМ ФЛОТОМ АДМИРАЛА НЕПЕНИНА АДМИРАЛУ РУСИНУ

«Мною объявлены Свеаборг, Моондзундская и Абоская позиции на осадном положении. В подчиненных мне частях все в полном порядке. Непенин».

* * *

НА БЛАНКЕ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

«Генерал–адъютанту Иванову

На основании 12 статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении, мною предоставляется Вашему Высокопревосходительству принадлежащее мне на основании 29 ст. Положения о полевом управлении войск право предания гражданских лиц военно–полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предания обвиняемых суду. Распоряжения Вашего Высокопревосходительства о суждении гражданских лиц в военно–полевом суде могут быть делаемы, как по отношению к отдельным делам, так и по отношению к целым категориям дел, с предварительным, в последнем случае, объявлением о сем во всеобщее сведение.

Генерал–лейтенант Лукомский. Генерал–лейтенант Кондзеровский».

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

«По всей сети. Всем начальствующим. Военная. По поручению Комитета Государственной Думы сего числа занял Министерство путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя Государственной Думы: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной Думы взял в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к вам от имени Отечества — от вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение долга, — ждет подвига… Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей роли транспорт для войны и благоустройства тыла.»

Человек за столом криво усмехнулся и поднес к краю листа зажженную спичку. Досмотрев до конца пиршество огня и бросив остатки горящей бумаги в пепельницу полковник Кутепов поднял взгляд на бледного товарища министра путей сообщения Борисова и вкрадчиво спросил:

— Так это вы, милостивый государь, встретили безвременно усопшего господина Бубликова словами «Слава Богу! Наконец–то! А мы вас ещё вчера ждали!»? Благоволите объясниться, вы по недомыслию радовались попытке захвата мятежниками вашего министерства или, быть может, вы полагали, что вам воздастся за ваше предательство и измену Государю Императору тридцатью сребрениками? Так можете в том быть вполне уверены — воздастся. Как Иуде воздалось в свое время… Впрочем, вы это и сами знаете из Писания.

Человечек трясущимися руками вытирал крупные капли пота со лба и срывающимся голосом спросил:

— По какому праву?.. Н-на каком основании собственно?..

— На каком основании, спрашиваете вы меня? В таком случае, милостивый государь, я полагаю, что для вас будет небезынтересной следующая бумага.

Кутепов не спеша раскрыл лежавшую на столе папку, вытащил лист бумаги и с расстановкой начал читать.

— «Народному Комиссару в Министерстве путей сообщения полковнику Кутепову. На основании 12 статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении…

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Прошу великодушно простить, Государь, но возможно стоит сначала Вашему Величеству переговорить с братом? Быть может его ввели в заблуждение и он действительно считает, что вас, Государь, захватили заговорщики? И он искренне пытается спасти Ваше Величество? В тексте «Обращения» речь не идет о том, что этот Комитет узурпирует власть. Наоборот, насколько я смею судить, его действия действительно имеют целью лишь подавить мятеж и они готовы подчиниться Вашей воле…

Николай мрачно смотрел на Воейкова. По мере того, как тот говорил Государь становился все более мрачным. Дослушав генерала Император раздельно произнес:

— Очевидно, Владимир Борисович, вы не отдаете себе отчет в серьезности положения. Дело тут вовсе не в том, что этот самозваный Комитет действует от моего имени. Здесь я готов с вами согласиться, что быть может Михаил считает, что я где–то блокирован и меня пытаются принудить к каким–то противным моей сути действиям. Но ужас в том, Владимир Борисович, что этот Комитет провозглашает от моего имени вещи, на которые я никогда не соглашусь. Никаких конституций и прочего непотребства я не допущу. Михаил же, нахватавшись в столичных салонах всяких идей и попав под влияние интриганов типа Родзянки и собственной женушки, пытается принудить меня согласиться на эти ужасные реформы. Я уверен, что Михаил сам додуматься до такого не мог и мне важно понять под чью же диктовку он объявляет об этих обещаниях. Поэтому я повелеваю деятельность этого Комитета прекратить, его распоряжения не выполнять, любые документы и обращения уничтожить, а генералу Иванову исполнить мое повеление и свой долг…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Шум на берегу нарастал. Вдоль стоящего у причальной стенки крейсера во множестве реяли красные флаги. На рукавах у многих были красные ленты или алели банты на груди. Градус эмоций нарастал и толпа бесновалась. Крики с берега доносились до стоящих на борту матросов и те кричали в ответ.

Огранович покосился на командира.

— Что будем делать, Михаил Ильич? Может все же следовало дать добро на сотню казаков, которые предлагал нам штаб?

— Помилуйте, устроить резню на крейсере? Право, я вас не могу понять, как можно предлагать подобное! И потом, воля ваша, но я верю в благоразумие команды. Тем паче, что утром на офицерском собрании мы это обсуждали и все согласились, что противостоять команде четырнадцать офицеров, три гардемарина и одиннадцать кондукторов просто не в состоянии. Тем более, что и надежность кондукторов под большим вопросом, ведь пришлось офицерам командовать караулом.

Старший офицер с сомнением покачал головой глядя на гудящую толпу.

— Позвольте, Михаил Ильич, напомнить вам о телеграмме от Великого Князя Михаила Александровича…

Никольский резко перебил своего старшего офицера.

— Соблаговолите оставить вопросы о законности этого «Чрезвычайного Комитета» нашему командованию в Морском генштабе. Телеграмму командующего флотом вы читали.

Шум нарастал и в нем все более явственно слышались угрожающие выкрики. Матросы крейсера, солидаризируясь с радикальными настроениями на берегу, бросали на мостик злобные взгляды.

— Воля ваша, Михаил Ильич, но попомните мое слово — вчерашнюю нашу с вами стрельбу и убитого матроса Осипенко нам не простят.

Командир крейсера хмуро посмотрел на своего старшего офицера и покачал головой. Офицеры помолчали погруженные каждый в свои думы. Никольский прекрасно понимал опасения Ограновича. Ситуация на корабле усугублялась с каждым часом. Еще совсем недавно команда крейсера считалась одной из лучших на Балтике. Однако, как и опасался Никольский, после постановки корабля на капитальный ремонт, дисциплина на крейсере резко упала. Все попытки удержать ситуацию под контролем не увенчались успехом. Торчание у причальной стенки без выхода в море расслабляла. Жизнь в виду столицы заставляла забыть о войне и дисциплине. Увольнительные в город развращали. Нижние чины возвращаясь из Петрограда на корабль приносили с собой слухи и подрывную литературу. В команде начались брожения. Пытаясь сделать все возможное для предотвращения бунта на корабле, Никольский распорядился ограничить увольнительные и изымать у вернувшихся все подозрительное, в первую очередь всякую революционную литературу. Но, как и следовало ожидать, эти меры не дали особых результатов. Спасти ситуацию мог только боевой поход, но выйти в море стоящий на капитальном ремонте крейсер не мог.

С началом выступлений на улицах Петрограда обстановка на крейсера стала буквально накаляться. Арест агитаторов взорвал и без того горячую атмосферу на корабле. Подстрекаемые умело распускаемыми слухами о намерении командования превратить крейсер в плавучую тюрьму, многие члены некогда образцовой команды стали требовать освобождения «товарищей». Опасаясь спровоцировать открытый мятеж, капитан распорядился удалить с корабля арестованных, но, как оказалось, эта мера была воспринята, как свидетельство слабости командования и открыто зазвучали угрозы в адрес начальствующих чинов. Не смотря на команды караула, беснующаяся братия отказалась покидать шкафут, а предприняла попытку отбить арестованных. Растерявшийся конвой был бы смят в считанные мгновения, если бы Никольский и присоединившийся к нему Огранович не открыли по нападавшим огонь из личного оружия. Если бы сила не была решительно применена, то вероятно корабль был бы захвачен еще вчера. Тогда же толпа нижних чинов кинулась в рассыпную спасаясь от пуль своих командиров. На палубе остались лежать трое, причем один из них, был убит. Именно об этом и напоминал старший офицер Никольскому.

Позже, выступая с разъяснительной речью перед собравшейся на «Большой сбор», капитан видел, что слова его не находят отклика в душах подчиненных и злоба их лишь затаилась. Опасаясь попытки захвата корабля ночью, Никольский распорядился поставить на мостике пулеметы. Однако, состоявшееся позже офицерское собрание постановило отказаться от применения оружия против команды. О чем была послана телеграмма командующему флотом.

Этой ночью, казалось, на крейсере никто не спал. Команда вполголоса митинговала, офицеры с мрачной решимостью готовились к возможному штурму, на берегу сновали какие–то молодчики. Никольский, предчувствуя недоброе, передал для жены обручальное кольцо и нательный крест старшему механику.

Наступление утра 28 февраля лишь усугубило тревогу капитана. И вот теперь они с Ограновичем стояли на мостике и мрачно смотрели на то, как выходит из под контроля команда крейсера, как какие–то подозрительные личности с берега начали призывать матросов сойти на берег и присоединиться к походу к Таврическому дворцу, как многие матросы повязывали на бушлаты красные ленты и злобно зыркали в сторону мостика.

— Нам не простят. — Повторил Огранович.

Дежурный офицер подошел к капитану и сообщил, что команда прислала уполномоченного, который от имени нижних чинов требует не препятствовать им сойти на берег. Огранович покосился на стоящий рядом пулемет, но Никольский отрицательно покачал головой и, устало сообщив о том, что он не возражает против ухода свободной от вахты команды на берег, сгорбившись покинул мостик и удалился в свою каюту.

Огранович какое–то время стоял на мостике и видел, что хлынувшая с борта крейсера толпа смешалась с массой народа на берегу. Еще через некоторое время старший офицер, сжимая кулаки от бессилия, смотрел на то, как толпа молодчиков отделилась от шумящих на площади и устремилась на борт корабля.

Его губы обреченно шептали:

— Великий Князь предупреждал нас в телеграмме о том, что будут убивать офицеров. Это он про нас писал…

В этот момент на мостик ворвались какие–то штатские боевики вперемешку с пьяными от вседозволенности моряками. Дальше все приняло столь стремительный оборот, что Огранович пришел в себя от круговорота лиц, рук, толчков и ругани лишь на берегу. Рядом с ним шатаясь стоял с разбитым лицом и непокрытой головой капитан Никольский. Пока их тащили по трапу с них сорвали погоны, а у Ограновича вместе с погоном еще и оторвали рукав.

— Они это, изверги!

— Бей их, братва!

— Это он, сука, застрелил Осипенко!

— Отомстим за героя!

— Дави, Вирена!

— Пускай они красные флаги несут и идут впереди колонны, чтобы все видели! А потом мы с ними разберемся!

Из толпы сразу несколько флагов сунули в их сторону, причем флагшток одного из них попал в ухо Ограновичу, да так сильно, что в глазах у того потемнело. Взвыв от боли он, под злобный хохот вчерашних подчиненных, схватился за разбитое ухо.

— Берите флаги, господа–хорошие! — Чернявый молодчик с наслаждением ткнул флагштоком в капитана. Тот пошатнулся, но выпрямился и заявил:

— Увольте, господа. Верному присяге русскому офицеру не пристало ходить с красными тряпками в руках.

В этот момент чернявый выстрелил в него и Огранович за несколько секунд до того, как штык пробил его собственное горло, увидел как на грязный снег упал капитан первого ранга Никольский, командир крейсера «Аврора»…

* * *

Телеграмма командующего флотом Балтийского моря А. И. Непенина командиру крейсера «АВРОРА» М. И. Никольскому

«Распоряжения ваши считаю правильными; воздержитесь по возможности от употребления оружия. Разъясните команде существующее положение вещей и что наша задача — боевая готовность. Непенин».

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Император стоял у окна и смотрел на мятущийся в разные стороны снег. Несущийся вдоль состава ветер гнал орды снежинок и Николаю в этом бесконечном хаотическом вихре чудилось грозное предзнаменование грядущих бедствий. Мрачное низкое небо усиливало напряженную атмосферу и гнетущее чувство надвигающейся беды не покидало Государя.

Люди на перроне явно томились в том же тревожном ожидании. Мрачные взгляды, резкие окрики унтера, ведущего сквозь снежный круговорот группу солдат по направлению к хвосту поезда, опасливо поглядывающие по сторонам станционные служащие, прячущиеся от жалящих снежинок офицеры Конвоя что–то вполголоса нервно обсуждающие. И судя по быстрым взглядам, которые они временами бросали на вагон с Императором, речь очевидно шла о нем, а о содержании их разговоров можно было лишь догадываться.

Чувство тревоги усиливалось с каждым часом. Его, казалось, приносил с собой ветер, злыми снежинками разбрасывавший вокруг поезда напряжение, вздымавший апатию под самые крыши и обрушивший отчаяние на головы несчастных.

Прибытие на станцию Орша насторожило Николая практически сразу. Удивленные взгляды, настороженные лица и престранные вопросы со стороны депутации лучших людей Орши, которая в полной растерянности прибыла засвидетельствовать верноподданнические чувства. Было такое ощущение, что прибывшие были удивлены увидев поезд, который двигался свободно и в обычном порядке, а сам Государь Император, к их удивлению, оказался жив–здоров. Нарушая протокол раздраженный Николай, скомкал концовку встречи с подданными и поспешил удалиться в свой кабинет. И почти сразу же туда ворвался бледный Воейков, держащий в руках листок с Обращением этого непонятного ЧК.

Эта новость так шокировала Императора, что тот в гневе чуть было не натворил глупостей, пытаясь отменить буквально все распоряжения этого пресловутого Комитета. Нет, тут горячиться не нужно. И тут вопрос совсем не в том, что многое из распоряжений ЧК можно было бы признать разумным. Например, та же погрузка и начавшаяся переброска войск были проведены мастерски. Но это все было сейчас абсолютно неважным.

Глядя вслед пролетающему снегу, царь признавался сам себе, что за минувшие несколько часов этот Комитет или те, кто за ним стоит, сумели провернуть большую работу. Например вот этот листок с Обращением. Наверняка его уже распространили чуть ли не на всю Империю. Вот это и пугало царя. И вопрос был даже не в обещанных от его имени реформах о которых он и думать без отвращения не мог. Пугала решительность действий, жесткость приказов и мертвая хватка этого самозваного Комитета. Более того, самозваный Комитет фактически начал перенимать функции правительства России. Его правительства. И вдобавок ко всему известий от князя Голицина больше не поступает и что с ним — Бог весть.

Николай бросил взгляд на ожидающих его повелений Фредерикса, Воейкова и Нилова. Вот и эти уже колеблются. Вот и им напористость и твердость комитета явно импонирует. И на этом фоне даже он, Государь, которому они безусловно верны, выглядит лишь бледной тенью.

До чего же отвратительная погода нынче! Даже стоя в тепле вагона хотелось поднять ворот несуществующей шинели и втянуть голову в плечи. Или это не из–за холода?

Кто. Кто же стоит за ними? Кого он проглядел? О ком ему не доложили те, кому это полагалось по долгу службы? Кто он — хитрый, ловкий и терпеливый словно паук? Императору было совершенно очевидно, что Михаил — фигура несамостоятельная и сам совершить такое никак не мог. Тем более за столь короткое время. Нет. Тут явно видна подготовка, которая велась не один месяц и не одним человеком. Налицо отлаженный механизм, который был лишь приведен в действие этим Комитетом. Да еще и эта загадочная история с якобы самоубийством Алексеева, в которое Николай не поверил ни на миг. Было совершенно ясно — здесь действует какая–то группа, которая преследует свои, пока абсолютно неясные интересы.

Как, впрочем, и с беспорядками в столице все не так просто как ему представлялось еще вчера вечером. Уже ясно, что бунт вовсе не носит стихийного характера, а спровоцирован определенными лицами вокруг Государственной Думы. Не зря же Родзянко так патетически восклицал о революции во время последней их аудиенции. Хотя, похоже, толстяк Родзянко со своими присными этот комитет тоже проглядел и не учел в своих планах его появление. Комитет этот явно еще одна сила, которую не учли думские болтуны. И пока неясно, какая из сил играет первую скрипку в оркестре событий происходящих нынче в России.

Пока официальные действия Комитета направлены на усмирение разбушевавшейся черни в столице. Следует ли Императору попробовать опереться на этот Комитет? Или, возможно, лучше сделать вид, что ничего не происходит? Ведь нельзя сбрасывать со счетов неизвестных, которые дергают за нити в балагане под названием «Чрезвычайный Комитет». Какие конечные цели этого Комитета? Понять это можно лишь определившись с силами, которые за ним стоят.

Итак, кто же стоит за Комитетом? Союзники? Масоны? Неизвестное ему русское тайное общество? Или группа генералов во главе с Лукомским? А Алексеев мешал и его устранили? Вполне может быть. Но тогда причем там Михаил и Иванов? А дядя? Ну, первый ладно — убедили. С его впечатлительностью и грамотным подходом это вполне возможно. Значит, будем считать, что Михаил лишь прикрытие и символ для этой группы. С Сергеем Михайловичем тоже все более–менее ясно — Великие Князья опять пытаются играть свою игру. А как же Иванов? Тоже участвует в заговоре? Нет. Вряд ли. Вероятно его действительно убедили, что Государя где–то держат под арестом.

Тут Николай вспомнил, что Михаил ведь как раз об этом и говорил ночью! Значит, он уже имел эту информацию о готовящемся заговоре! Он же говорил о заговоре генералов! Возможно, это и был сценарий захвата власти этим Комитетом — изолировать Императора в пути и действовать от его имени! Если это так, тогда все эти слова о верности Государю и готовности прекратить деятельность Комитета по Высочайшему Повелению лишь прикрытие этих планов. Или они заранее полагают, что Высочайшее Повеление будет отдано не Николаем? И этим новым заговорщикам был нужен пост наштаверха для осуществления своих целей? Получается, что Лукомский является одним из ключевых звеньев в цепи заговора и, вероятно, он имеет прямое отношение к гибели Алексеева, должность которого он и захватил.

Да и бунт в Петрограде не возник ли под непосредственным руководством Комитета, прикрывшегося глупцами из Думы, которые верили, что играют сами в свою игру? Кто знает, кто знает…

И все же кто же за этим всем стоит? Кто разыграл столь потрясающую по красоте партию? Кто решил спровоцировать бунт, ликвидировать или взять под арест правительство и лично Императора, а затем, от имени Государя взять власть?

Самодержец лихорадочно соображал. Что делать? Что же делать? Ждать в Орше Иванова с войсками? В этом была своя логика. Встать во главе движущихся войск и двинуться на столицу. Но верны ли ему будут войска? Императору докладывали — командир георгиевского батальона привселюдно объявил своим подчиненным, что он не станет исполнять приказов о применении оружия против восставших. Но тогда все думы Николая были всецело заняты скорейшим отъездом к семье в Царское Село и он решил оставить этот вопрос на усмотрение генерала Иванова. Как теперь будет? Можно ли будет опереться на армию, если даже георгиевский батальон неустойчив? Тем более что войска отгружались по приказу Комитета и, вероятнее всего, отправлялись именно те части, на которые этот Комитет мог реально опереться. А вот будут ли они верны Императору Николаю Александровичу это еще вопрос.

Или ехать дальше? Куда? В Царское Село? Или в Москву? И попробовать лично удержать первопрестольную встав во главе города и гарнизона? В принципе, вариант был неплох, но как же семья, Аликс, дети? Почему он не дал добро на отъезд их из Царского Села? А Михаил предупреждал.

Николай затравлено смотрел в окно, не видя проносящиеся перед ним снежные вихри. Он вдруг понял, что чувствует затравленный волк, который внезапно осознал — его полностью обложили и бежать некуда.

Оставаться в Орше нельзя. Здесь он может оказаться в роли марионетки в руках Комитета. Особенно если именно об этом предупреждал Михаил.

Выехав в Москву, он бросает на произвол судьбы свою семью, которая находится в опасном соседстве с мятежной столицей. И один Бог ведает, что будет там завтра и не доберутся ли бунтовщики до Царского Села. А Император уже не был уверен в том, что царскосельский гарнизон сохранит лояльность августейшей семье.

Выехав в Царское Село без войск, он сам рискует попасть в лапы заговорщиков.

Отправиться в Псков? Повелеть Рузскому выделить надежные части из состава Северного фронта и во главе их двинуться на столицу? А семья? Да и лояльность Рузского вызывала сомнения.

Но он же должен, что–то сделать! Он же Император и Самодержец Всероссийский! Нужно поднять войска, подавить смуту и арестовать заговорщиков всех мастей! После чего, как Император потребовать от всех отчета о действиях и исполнении Высочайших Повелений…

Вся непоколебимая машина самодержавия вдруг зашаталась в сознании Государя Императора. Николай в бессилии сжал эфес парадного кинжала. Он в Орше фактически отрезан от всех каналов информации и мало может влиять на события. Но не это главное. Можно рассылать во все стороны повеления, а затем мучительно ждать — будет ли их кто–то, вообще, исполнять? Главнокомандующие фронтами и командующие флотами, генерал–губернаторы и градоначальники, высший свет и Великие Князья — все они давно и явно вели свою игру, которую Государь, со всем свойственным ему фатализмом, старательно игнорировал, не желая накалять страсти во время войны. И вот настал момент истины — вся великая пирамида власти зашаталась и он остался один. От него готовы отказаться все — от Великих Князей до последнего булочника. События в Петрограде и заявления самозваного Комитета лишь ускорили осознание этого факта страной, а теперь осознание пришло и к ее Государю. Он вдруг вспомнил растерянные лица сегодняшней делегации и понял, что они в душе уже отказались от него, а тут он прибыл, так некстати…

Всюду предательство, трусость и измена! Что–то сломалось в Империи, сломался некий стержень, на котором удерживалась вся державная конструкция. Был ли он сам этим стержнем? Или как давно он им перестал быть? Предал ли Помазанника его народ? Или же Помазанник оказался недостоин своего народа и России, с которой его венчали на царство? Важно ли это сейчас?

Что будет дальше? Арест? Принуждение к отречению? Апоплексический удар табакеркой в висок и да здравствует Император Алексей Первый? Но Алексей еще ребенок и он болен! Какой из него Император?

Возможный арест или даже гибель не пугали Николая. Он привык полагаться на волю рока и относился ко всему с фатализмом, так раздражавшим всех вокруг. Но раз Господь призвал его на Царство, значит Ему и виднее, а сам он готов нести чашу сию до конца, каким бы он ни был. Но готов ли он взвалить эту страшную ношу на бедного мальчика? Николай помнил свои страшные первые дни в качестве Императора, когда горячо любимый Папа так неожиданно покинул этот мир и полный отчаяния молодой Государь рыдал на руках сестры Ольги. Как он корил усопшего родителя за то, что тот не дозволял ему даже присутствовать на заседаниях Государственного Совета считая, видимо, что Цесаревичу еще рано забивать голову тяжким грузом власти. А ведь Алексей, вообще, еще ребенок!

Николай чувствовал ледяной холод, словно он стоял сейчас не в теплом вагоне, а на пронизывающем ветру и снег жестко хлещет его по щекам…

* * *

ТЕЛЕГРАММА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

«Положение в Царском Селе тревожное. Гарнизон ненадежен. Из Петрограда прибыла большая делегация от Временного правительства и ведет пропаганду среди низших чинов. Императрица запретила применять силу. Сводный отряд удерживает Александровский дворец и вокзал. Опасаюсь наихудшего. Кирилл».

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Вьюга жесткой рукой швыряла снежинки в лица. Строй замерев, смотрел на идущую вдоль линии женщину, старавшуюся не морщиться от колючего снега. Только что они приветствовали Государыню шепотом, согласно ее повеления. Александра Федоровна боялась потревожить больных детей и прежде всего сон Цесаревича.

Императрица вглядывалась в лица людей, которые были готовы умереть спасая ее и детей. Она смотрела в эти привычные честные лица и пыталась понять непостижимое — как добрая размеренная жизнь могла пойти под откос и словно поезд потерпеть крушение? Неужели русские ее так ненавидят? Но за что? Бог — свидетель, она хотела лишь добра этой стране и ее народу. Именно она сделала все возможное, чтобы в столице по толпе черни не стреляли. Именно она убедила генералов, что это не мятеж, а лишь хулиганское движение мальчиков и девочек, бегающих и кричащих, что у них нет хлеба. Но, почему же все так обернулось? Почему все рушится?

Когда Ники взвалил на себя бремя Верховного Главнокомандующего она убедила его, что курировать внутренние дела в Империи будет она. Именно по ее настоянию Император назначил главой правительства ее креатуру — князя Голицина. Она понимала, что ее Ники, разрываясь между фронтом и столицей, все больше выпускает нити управления из своих рук и пыталась удержать их в собственных цепких руках. Но что бы она ни делала, общество, высший свет был против нее. Среди мещан и черни ходили ужасные и дикие слухи о том, что она германская шпионка, мол именно она ведет Россию к поражению в войне. Но самое ужасное, говорили о том, что она плохо влияет на мужа и сына, а значит, ее нужно удалить от них. Она старалась, она искренне желала только добра всем этим людям, но они неблагодарно восстали против нее. Она была уверена, что чернь ненавидит именно ее.

Узнав о формировании Временного Комитета Государственной Думы, Александра Федоровна немного успокоилась. Ей показалось, что худшее позади вот сейчас появится сила, которая призовет чернь к порядку и дело примет обычный оборот с бесконечными просьбами толстяка Родзянко о Высочайшей аудиенции, где тот снова будет умолять ее Ники о даровании чего–то.

Телеграмма от Ники о том, что он выехал в Царское Село еще больше добавила мира в ее мятущуюся душу. Все окружающее вроде начало приобретать привычный вид, кажется, появилась надежда на конец бури.

Даже когда Великий Князь Кирилл сообщил о том, что из мятежной столицы прибыла толпа каких–то «уполномоченных» и ведет мятежные речи среди солдат царскосельского гарнизона, она, в самой категорической форме, запретила применять силу. Императрица надеялась на то, что делегация уполномочена этим Временным Комитетом Государственной Думы и те успокоят гарнизон, удержат его от бунта.

И вот теперь она шла мимо последних, кто остался ей верен. Сквозь вьюгу слышались выстрелы и пьяные крики. Восставший царскосельский гарнизон шел на дворец и было объявлено, что если защитники дворца не сложат оружие, то дворец начнут обстреливать из орудий. Правда, верные офицеры уверили ее, что к этим орудиям нет снарядов, но Государыня не могла рисковать детьми. Была надежда, что захватив дворец без крови, они не устроят погрома и не тронут детей.

Уставшая женщина остановилась примерно посередине строя. Сквозь свист ветра донеслись ее слова:

— Не открывайте огня. Не надо стрельбы.

Злой ветер срывал слезы с ее щек и уносил в снежную мглу едва слышимые слова сорвавшиеся с ее губ:

— Господи, спаси и помилуй нас грешных…

* * *

ИНТЕРЛЮДИЯ ВТОРАЯ. НАКАЗ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА ТРЕТЬЕГО ЦЕСАРЕВИЧУ НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ.

«Тебе предстоит взять с плеч Моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы, так же, как нес его Я и как несли Наши предки. Я передаю тебе царство, Богом Мне врученное. Я принял его тринадцать лет тому назад от истекавшего кровью Отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть… В тот трагический день встал передо Мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое «передовое общество», зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую предсказывало Мне Мое собственное убеждение, Мой высший долг Государя и Моя совесть. Я избрал Мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо Моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего Царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости. Выслушай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сквозь морозный воздух доносилось лошадиное ржание, лязг метала, скрип колес, приглушенная ругань, в общем, весь тот размеренный гул, который неизбежно сопровождает большую массу военных людей, организованно выдвигающихся в заданном направлении. Десятки птиц, поднятые в небо непонятной суетой на станции, поглядывали на множество суетливых двуногих внизу. Постепенно обитателям воздушной стихии звуки земли заглушил мощный звук, идущий уже непосредственно с высот, и птицы прыснули в стороны от тяжелого гиганта вторгшегося в небо над станцией.

Подполковник Горшков смотрел на людскую реку, растекающуюся отдельными потоками по платформам и в каждом таком потоке угадывался независимый ручеек, который двигался в общем направлении, но упорно не смешивался с остальными.

Тяжелый гул разливался над станцией. Сотни человек крутили головами, пытаясь между темными силуэтами вагонов разглядеть источник басовитых раскатов. И вот некоторым счастливцам марширующим по левому флангу удалось рассмотреть плывущий по зимнему небу гигантский аэроплан с радужными кругами на крыльях.

Командир «Муромца» коснулся моего локтя и указал большим пальцем вниз.

— Может быть, лучше было бы поездом, Ваше Императорское Высочество? Зима. Погода неустойчивая. В Орше тридцать минут назад шел снег!

— Нет, Георгий Георгиевич! Нельзя! В Оршу вот–вот начнут прибывать войска из Минска и мне нужно их обязательно встретить!

Горшков пожал плечами, мол, мое дело предупредить, а там, хозяин–барин. Я и сам понимал всю рискованность моей авантюры, но выбора не было. Меня не покидало ощущение, что мы теряем темп, да и оставлять войска в Орше без хозяйского ока было рискованно. Мало ли там какие настроения. Тем более, пример был буквально только что.

Нам стало известно, что генерал Пожарский, командир того самого Георгиевского батальона, который был нашей козырной картой в этой Большой Игре, собрал своих офицеров и заявил, что он против похода на Петроград и даже если он получит приказ стрелять, то такой приказ он выполнять не намерен.

Комитету об этом быстренько доложили и я попытался срочно проблему ликвидировать, однако я был буквально шокирован фразой Иванова о том, что мол Государь в курсе этого дела, но никаких решений повелеть не соизволил. Услыхав такое я лишь недобро усмехнулся. Ох, уж этот Николай Кровавый, мать его Императрицу… Прямо беда с такими правителями, ей–богу!

Мне спешно пришлось убеждать Иванова и Лукомского сочно отправить этого кадра на повышение. Он был оставлен в Могилеве, получив назначение на должность дежурного генерала, вместо якобы отбывающего на фронт генерала Кондзеровского. Насколько я знал генерал Пожарский с выбитыми зубами и сломанной рукой уже давал показания Лукомскому об участии в заговоре. А в соседних «кабинетах» беседовали еще с несколькими офицерами батальона об их антигосударственной деятельности. Офицеров, кстати, «забрал» с собой «на повышение» сам Пожарский, благо рука у него была сломана левая и писать он мог.

Георгиевский батальон временно возглавил сам генерал Иванов, а на место выбывших «на повышение» офицеров были назначены другие, преданные лично Иванову. Так что с этой стороны подвоха быть в принципе уже не должно. А вот войска прибывающие в Оршу — это еще вопрос, который следует изучать со всем прилежанием.

И как там мой разлюбезный «Кровавый» братец? Каких подвохов ждать от него? Я задумчиво проводил взглядом уплывающую вдаль станцию, на которой сотни солдат спешно, но без лишней суеты, начали погрузку.

Георгиевский батальон выдвигался в сторону Орши.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Толпа, весело перекрикиваясь и потрясая революционными транспарантами, шла вперед. В первых рядах весело матерились расхристанные молодчики, в которых можно было угадать бывших солдат Русской Императорской Армии. Анархия и вседозволенность пьянила не меньше, чем уже принятое на грудь. За ними шагали какие–то юнцы неопределенных занятий, раскованные девицы. Попадался и черный люд, но тот как–то косился и явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

Керенский брезгливо поморщился. Ну, это же надо было такому приключиться! Бес попутал не иначе. Когда он веселый и возбужденный ввалился в зал заседаний Временного комитета Думы, то не сразу обратил внимание на гнетущую атмосферу, царившую в помещении. Как, оказалось, слушали сбивчивый отчет о неудачной попытке захвата Министерства путей сообщения и гибели Бубликова от руки какого–то полковника. Счастливый от ощущения своей значимости, а нужно отметить, что он как раз перед этим выступал на митинге и завел толпу, Александр Федорович был очень удивлен растерянным лицам присутствующих.

Уяснив, что Бубликову не удалось разослать по железнодорожному телеграфу сообщение о революции, да еще и дорога на Петроград для царских войск по–прежнему открыта, Керенский чуть сбавил обороты. Ситуация принимала неприятный оборот, но самое главное Александр Федорович прекрасно понимал, что революция теряет темп. Еще, когда на заседании Временного Комитета читали это проклятое Обращение так неожиданно появившегося ЧК, вдруг стало понятно, что многие готовы идти на попятную. А этого никак нельзя было допустить. Только сохранив напор в период растерянности власти можно добиться успеха и сбросить ненавистный режим, против которого братья столько лет готовили эту революцию.

Конечно, самым правильным было бы самому не лезть на рожон, но, то ли лишнее возбуждение, то ли действительно нечистый под руку толкнул, но пламенный оратор вдруг уведомил присутствующих, что раз революция в опасности, то он, вот прямо сию минуту, идет к собравшимся на площади и, поведя их с собой, лично возьмет под контроль всю железную дорогу.

И хотя осторожный Родзянко пытался что–то сказать, Керенский уже бежал вниз по лестнице. Он не мог себе позволить в такой ответственный момент понадеяться на кого–то и решил сам проконтролировать захват этого важнейшего объекта.

Исходя из опыта взятия под контроль различных учреждений и целых крепостей в эти дни, Александр Федорович прекрасно знал, что самым реальным способом захвата пункта, который охраняется вооруженным гарнизоном, является приход туда множества людей из числа населения города. Почему–то в этом случае приказа на открытие огня не поступало, видимо не хотели, как они выражаются, проливать крови народа.

Керенский относился с презрением к таким душевным терзаниям и комплексам сдающихся. Слюнтяи и идиоты! Они не понимают, что тесто революции замешивается на крови, причем чем больше будет крови с обеих сторон тем лучше.

Но сейчас самым эффективным методом захвата власти была простая схема. Собиралась толпа, которая выкрикивала разные революционные лозунги, поносила власть и предлагала стоявшим в строю «переходить на сторону народа». Затем, видя бездействие войск ввиду того, что офицеры не знали, как им поступить в такой ситуации не имея приказа применить силу, из толпы в строй стражей порядка проникали агитаторы, которые выискивали слабых духом и начинали расшатывать дисциплину, подвергать сомнению их приказы и право власти таки приказы отдавать, ведь перед ними стоит народ! А значит, они должны подчиниться требованиям народа!

Потом, из толпы выбегали подготовленные боевики, которые быстро разоружали офицеров и оставшихся верными присяге солдат, а дальше начиналась вакханалия — с офицеров срывали погоны, не поддавшихся «требованиям народа» били и тащили в толпе для «революционного» самосуда на площади. Тех же, кто уступил, быстро поглощала бушующая толпа и вот они уже вместе с «народом» идут захватывать очередное здание министерства или приводить к «присяге народу» еще одну воинскую часть. Здесь же в толпе, шли хорошо организованные и дисциплинированные молодчики, подчиняющиеся невидимым для простого глаза командам своих старших. И вот, опьяненная вседозволенностью и революционной правотой людская масса шла вперед, увлекаемая опытными направляющими, которые поделив толпу на квадраты, вели людей к известной только кукловодам цели.

Революционная гидра расползалась по столице.

По существу Бубликов совершил ошибку, понадеявшись на то, что войска в столице полностью деморализованы и не окажут никакого сопротивления. Более того, у него была информация из министерства о том, что товарищ министра готов радостно распахнуть перед ними двери. И опираясь на эти соображения Бубликов решил захватить важнейший объект сходу, лихой атакой небольшой группы активистов. И совершенно неожиданно был убит, а его группа позорно бежала.

Причем Керенский был уверен, что верных царю войск в министерстве не было. Вероятнее всего там сидят такие же деморализованные солдаты, как и везде. Возможно там один только полковник решил проявить геройство. Ну, может еще несколько офицеров. Но одно дело застрелить наглеца Бубликова, а совершенное другое открыть огонь по «таким же русским людям» собравшимся на площади.

Поэтому Александр Федорович решил не повторять ошибок предшественника, а поразить воображение засевших в здании людским морем. Для чего ему нужна была максимально большая толпа.

Понимая, что именем Временного комитета Госдумы поднять народ не получится, он обратился с пламенной речью к собравшимся на площади перед Таврическим дворцом от имени Петроградского совета рабочих депутатов.

И вот теперь, приближаясь к зданию министерства, он вдруг ощутил, что вся эта затея ему перестает нравиться. Одно дело призывать на митинге ехать арестовывать царскую семью, а совсем другое идти в первых рядах на засевших в здании. А судьба Бубликова говорила, что нужно быть осмотрительнее в своих действиях.

Чуть сбавив ход, Керенский обернулся к идущим за ним и, пропуская мимо себя возбужденных людей, выкрикнул что–то ободряющее, призванное подбодрить отстающих. Проделав этот нехитрый маневр, герой революции оказался уже в ряду двадцатом от головы колонны, надежно прикрытый от возможной опасности телами идущих впереди.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Когда четверть часа назад я увидел стоящий на станции Императорский поезд, признаюсь честно, меня чуть Кондратий не обнял. По моим прикидкам он уже должен был быть очень далеко и на столь скорую встречу с «братом» я никак не рассчитывал.

И если он здесь, значит, он вполне может быть в курсе моих шалостей. Если это так, то какой прием меня ждет? Прикажет взять меня под домашний арест и для надежности запереть меня в одном из купе поезда? Так сказать, чтоб был под присмотром. Как–то такая перспектива в мои планы не входила.

С другой стороны, явившись в Оршу, разве я могу уклониться от встречи с Императором, тем более что от его имени и, спасая его, я якобы и действую? Не рухнет ли вся, выстроенная с таким трудом, схема?

Тем более, что войска из Минска начнут прибывать уже в ближайший час. А мне нужна легитимность. Ведь может выйти форменный конфуз, когда я буду вещать от имени царя–батюшки, а тут он, весь такой в белом и приказывает взять меня под арест.

И дело было даже не в том, что попортят мою любимую шкурку. Хотя и ее жалко, но сейчас дело вовсе не в этом. Я вдруг почувствовал, что я не просто вмешиваюсь в историю — я реально могу ее изменить. Не имею понятия к чему это приведет, но могу. Это чувство толкало меня в спину с момента отхода Императорского поезда из Могилева. Я творил глупости, влезал в авантюры, кидался с головой в омут, но мне всегда везло. Возможно, именно ощущение некоего Демиурга, да простит меня Господь, позволяло мне, наплевав на все перешагивать через все препятствия.

Именно синтез моей памяти и моего сознания второго десятилетия двадцать первого века и тела моего прадеда с его памятью, породил новую личность, которой не был каждый из нас в отдельности. Которая вобрала и трансформировала все наши способности, таланты и недостатки, наш жизненны опыт и наше мировоззрение в нечто совершенно уникальное, чего не могло возникнуть естественным путем.

Не имея возможности спокойно поразмыслить и проанализировать ситуацию и собственные ощущения, тем не менее, могу с уверенностью сказать — ни я века двадцатого, ни я третьего тысячелетия, не смог бы провернуть такую наглую операцию. Помог ли мне Господь или же это я такой стал, но творимое мной сейчас внутренне шокировало меня самого. Вот не было во мне такой уж авантюрной жилки. Да и к Господу Богу я был довольно равнодушен. А вот, поди ж ты! Про изменения в лексиконе я уж молчу — выражения 1917 года все чаще вплетаются не только в мою речь, но и в мои мысли.

Но главная мысль меня терзала, когда я подходил к вагону с Императором — что называется «поперло» то меня именно на выходе из этого самого вагона. Не исчезнут ли мои способности снова, если я войду сюда? И выйду ли вообще?

— Ваше Императорское Высочество! Государь приказал проводить вас к нему, как только вы прибудете!

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Господин полковник! Там вас требуют.

Кутепов оторвался от подчеркивания заинтересовавшего его места в газете и поднял голову на дежурного офицера.

— Кто?

— Опять из Временного комитета Государственной Думы, господин полковник. Ультиматум принесли.

— Ультиматум? От комитета временного? — Полковник весело посмотрел на штабс–капитана. — Да гоните их в шею, не мне вас учить!

Офицер замялся, но все же возразил:

— Осмелюсь заметить, господин полковник, но, боюсь, это будет трудно сделать. Их там полная площадь. И они требуют сложить оружие и разойтись. Всем, кроме вас. Вас хотят судить революционным трибуналом за убийство их уполномоченного.

Кутепов встал и автоматически сложив газету сунул ее во внутренний карман шинели.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сгорбленная фигура Николая поразила меня. Император сидел, опустив голову и безразлично смотрел в одну точку на полу вагона. Его спина, всегда прямая и образцовая, сгорбилась, плечи поникли. Что то защемило у меня в груди и я шагнул к «брату».

— Ники, я пришел. Что случилось?

Никакой реакции. Я тронул его за плечо и вновь мягко позвал.

— Ники, ты слышишь меня?

Государь поднял на меня затуманенный взгляд. Какое–то время он не узнавал меня, затем его взгляд прояснился и сразу из его глаз хлынула такая волна боли и отчаяния, что я отшатнулся, как от удара.

— Что случилось? — Повторил я.

Николай что–то хотел сказать, но спазм сковал ему горло и он закашлялся. Пытаясь унять кашель Император откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Затем мертвым голосом проговорил лишь два слова:

— На столе…

Я взглянул на стол и увидел там бланк телеграммы. Взяв ее в руки, прочитал страшные слова:

«Его Императорскому Величеству Николаю Александровичу.

Государь!

Волею судьбы выпало мне сообщить Вам ужасные известия. Александровский дворец захвачен взбунтовавшимся царскосельским гарнизоном. Сопротивление по приказу Государыни не осуществлялось. Обезумевшая толпа разгромила дворец. Убит граф Бенкендорф, а с ним еще несколько человек. Точных данных об убитых не имею. Августейшую семью и челядь согнали в одну комнату в подвале дворца. Мятежники ударили прикладом Цесаревича. Алексей, упав с лестницы, сломал руку. Кровь остановить не могут. Опасаюсь наихудшего.

Удерживаю вокзал, отбивая попытки штурма. Начать атаку дворца не имею возможности в виду опасности для Августейшей семьи. Жду повелений.

Молитесь за Цесаревича и всех нас. Кирилл»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Отдав последние распоряжения, Кутепов вышел из здания. Толпа на площади радостно зашумела, предвкушая сладость расправы.

Полковник, приблизившись к толпе шагов на двадцать, крикнул:

— Кто тут главный?

В толпе послышался смех Керенского. Затем Александр Федорович выкрикнул из–за спин стоявших впереди:

— Полковник, не считайте себя умнее Господа Бога. Фокус с Бубликовым во второй раз не сработает. Можете не утруждать себя.

Кутепов хмыкнул:

— Тогда с кем мне говорить и о чем? Я никого не вижу, лишь слышу слабый голосок того, кто сравнивает себя с Господом Богом!

Снова смех.

— Вы говорите с народом! И должны подчиниться ему!

Одинокая фигура, стоявшая перед несметной толпой, вдруг закричала на всю площадь:

— Внимание! Я, полковник Кутепов, народный комиссар Чрезвычайного Комитета спасения народа и России. В Петрограде масонский мятеж! С целью подавления мятежа и восстановлению законности решением Совета Министров и распоряжением Чрезвычайного Комитета столица объявлена на осадном положении. Запрещены митинги и массовые собрания. Всем разойтись по домам и оставаться там до особого распоряжения Народного комиссара города. При попытке мятежников захватывать учреждения государственной власти или оказывать сопротивление восстановлению порядка будет открыт огонь на поражение! Я приказываю вам немедленно разойтись! Лица, оставшиеся рядом с масонами, признаются мятежниками к коим будут применены все необходимые меры согласно режима осадного положения! В Петроград вступают верные присяге и Государю войска для подавления вооруженного масонского мятежа в столице! Не препятствуйте разгрузке верных присяге войск! В случае, если вы приблизитесь к зданию ближе будет открыт огонь на поражение! Разойтись!

Кутепов демонстративно поднял вверх правую руку. Из толпы раздался смех Керенского.

— Вы блефуете, полковник. Войска далеко, а у вас горстка солдат, которые не будут стрелять в свой народ!

Тот усмехнулся. И спокойно произнес:

— А вы проверьте…

Повинуясь команде невидимого дирижера, толпа несмело двинулась вперед. Многих смущал этот единственный человек, стоявший на площади перед тысячеголовой толпой, которая готова была его растерзать и готовилась к этому. На что рассчитывал этот одиночка? Хочет умереть красиво? Что ж, мы поможем ему в этом! Поможем красиво умереть! Умереть! Красиво…

В этот момент Кутепов резко опустил руку. И в тот же миг из здания ударили пулеметы. Сотни пуль засвистели над площадью, смешиваясь с воплями ужаса, паническими возгласами и стонами упавших. Огромная масса людей бежала, спотыкаясь об оступившихся, сбитых с ног и затоптанных.

Пулеметы пели свою страшную песнь над площадью.

Обезумевшая толпа разбегалась во все стороны не разбирая дороги. Еще две минут назад уверенная в себе и жаждущая чужой крови бежала черная толпа, оставляя на снегу брызги своей крови, раздавленных и покалеченных.

Пулеметы обратили вспять историю, изменили течение времени и переломили предопределенность рока.

Пулеметы…

Спустя несколько коротких и страшных минут над площадью повисла оглушающая тишина, и даже стоны лежащих на грязном снегу людей, казалось, не могли пробиться сквозь вату наступившего безмолвия.

От здания к стоявшему на площади единственному человеку шел офицер. Когда они поравнялись, штабс–капитан нерешительно взглянул в лицо полковника, смотревшего на лежащие на снегу тела невидящими глазами. Затем, словно очнувшись, Кутепов увидел стоявшего рядом и тихо спросил:

— Вы сделали все в точности?

— Так точно, господин полковник. Пулеметчики стреляли поверх голов. Ни одна пуля в людей не попала…

Кутепов кивнул.

— Прикажите санитаров. Всех живых перевязать и в ближайший лазарет. А мертвых… Мертвых… Нужно посчитать и убрать с площади. Да, и священника пригласите…

Штабс–капитан кивнул и побежал выполнять приказ. А полковник медленно пошел среди лежащих всматриваясь в искаженные страданием лица. Он хотел запомнить каждого, дабы молиться Господу за каждого из тех, кого он своим решением обрек на смерть. Терзали ли его угрызения совести? Мучился ли он потом в кошмарах? Или же отнесся к ним с безразличием профессионального военного, повидавшего множество смертей на своем веку? Отличал ли он погибших на поле боя от лежащих сейчас на площади? Или улицы столицы для него уже стали полем боя, на котором решалась судьба России? Кто знает…

Станут ли эти десятки погибших началом кровавой вакханалии ожидающей Россию впереди? Или же они будут той искупительной жертвой, которая спасет от смерти десятки миллионов людей в России и в мире? Живущих и тех кто будет жить. Кто знает…

А пока Кутепов стоял над раздавленным телом худощавого господина с орлиным профилем. С минуту полковник разглядывал тело лежащего на снегу, а затем вынул из внутреннего кармана шинели газету от 15 февраля 1917 года, которую он читал от нечего делать сегодня, и, развернув ее, еще раз пробежался глазами по строкам. После прочтения, Кутепов положил на грудь лежащего газету и твердо пошел назад в здание министерства.

Февральский ветер играл листом газеты, на котором бросались в глаза строки подчеркнутые карандашом.

«На заседании Думы 14 февраля в своей речи господин Керенский заявил: «Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь борьбы — физического их устранения».

Наконец ветер унес листок вдаль, а на черном предмартовском снегу остался лежать член Временного комитета Государственной Думы, лидер фракции «Трудовая группа» в Госдуме, товарищ председателя исполкома Петроградского совета рабочих депутатов, Генеральный Секретарь Верховного Совета масонской ложи «Великий восток народов России» Александр Федорович Керенский.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В кабинете повисла гнетущая тишина и лишь вновь разыгравшаяся метель завывала снаружи. Я положил ладонь на плечо Императора.

— Ники, что ты намерен делать?

Тот пожал плечами. Затем бесцветным уставшим голосом проговорил:

— Я был сейчас в церкви. Молился. Просил Всевышнего спасти Алексея и даровать ему исцеление… Что еще я могу сделать?

Он помолчал.

— Господь наказует меня… Я был готов принять все, что касается меня самого, но Алексей… Нет. Я не готов. За что, Господи?

Николай судорожно втянул воздух в легкие.

— Моя гордыня… Я возомнил, что готов нести свой крест, что это лишь мое… Как я мог такое допустить? Как могло случиться, что солдаты гарнизона Царского Села подняли руку на Наследника Престола? Почему смута охватила Россию? В чем я виноват? Что сделал или не сделал? Не могу понять…

Царь провел бездумно провел ладонью по краю стола. Затем тихо спросил:

— Ты готов принять Престол?

— ЧТО?!

Я ошарашено взглянул на него. Вот чего я не ожидал сейчас, так это такого поворота событий.

Но Николай продолжил бесцветным голосом:

— Когда я молился, то пообещал Господу, что если он смилостивиться и остановит кровь моему сыну, то я отрекусь от Престола и посвящу остаток дней своих молитвам и милосердию. Я отрекусь за себя и за Алексея. Он все равно не сможет править… А если кровь не остановится, то…

Самодержец с отчаянием посмотрел мне в глаза.

— Тогда его кровь, будет на моих руках, понимаешь?.. Как я буду смотреть в глаза девочкам? Как посмотрю в глаза Аликс? Это ведь моя вина, понимаешь? Все что происходит сейчас, это моя вина!

Николай опустил голову.

— Быть может, у тебя получится, то чего не смог сделать я. Будь хорошим Государем и прости, если сможешь…

Я не знал, что мне делать и что говорить. История изменилась, сменились декорации, сюжет пошел по иному пути, но вновь Николай отрекается от Престола. Как должен я поступить? Должен ли я его отговаривать? Ведь видно, что царь не совсем в здравом рассудке и действует на эмоциях. Возможно, если не дать ему сделать этот опрометчивый шаг, через пару дней он придет в себя? И что дальше? Входя сейчас в этот вагон, я опасался домашнего ареста, но все равно собирался настаивать на назначении себя премьер–министром России, дабы иметь возможность сбить революционный накал объявлением реформ в стране. Принимать корону в мои планы никак не входило. Но могу ли я сейчас отказаться? Имею ли право? Особенно зная, что ждет Россию дальше? Ведь мое вмешательство не только не предотвратило революцию, а, наоборот, страна вплотную приблизилась к гражданской войне прямо сейчас! А это значит, что фронт рухнет немедленно и страну разорвут на куски! Стоит передо мной страшный выбор без выбора.

Очнувшись от раздумий, я увидел, как Император что–то подписывает на исписанном листе. Затем он протянул мне бумагу.

Манифест.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном нашим, мы передаем наследие наше Брату нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай

Г. Орша

28 февраля 1917 г.


Оглавление

  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕСКОНЕЧНЫЙ ДЕНЬ
  • ГЛАВА 1. ЛОГИСТИК ВРЕМЕНИ
  • ГЛАВА 2. МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ…
  • ГЛАВА 3. НЕБЕСНЫЙ ТИХОХОД
  • ГЛАВА 4. СТАВКА БОЛЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ
  • ГЛАВА 5. ПОЕЗД ВНЕ РАСПИСАНИЯ
  • ГЛАВА 6. РОССИЯ ВО МГЛЕ
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БИТВА ЗА ИМПЕРИЮ
  • ГЛАВА 7. БРОСОК КОБРЫ
  • ГЛАВА 8. КОРОНА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

  • загрузка...