КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420417 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200632
Пользователей - 95541

Впечатления

каркуша про Кошкина: Как Розочка замуж выходила (Юмористическая фантастика)

Особенно повеселил ректор, которого все затрахали, но никто не кормил. А на карантина действительно можно сойти с ума...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
nga_rang про Лойко: Аэропорт (О войне)

Нормальная книга. Пропаганды нет. У меня товарищ в ДАПе побывал. Рассказывал и про РФскую спецуру, и про трофейные калаши сотой серии, и про зажареных в подземных коммуникациях чеченцев. Для этих засранцев там вообще климат неподходящий был. Обстрелы артилерией из жилых кварталов, из какой-то толи церкви, толи монастыря, толи приюта содомитов московского патриархата. Спрашивайте у тех, кто через это прошёл, они больше знают чем остальные.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
кирилл789 про Стриковская: Тело архимага (Фэнтези)

сюжет интересный, но уж больно героев потрепало, хоть и прекрасно закончилось, поэтому моя личная оценка "хорошо".
любителям незакрученных в разваренную сосиську детективных историй - вэлком.)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Снежная: Свет утренней звезды (Любовная фантастика)

она, ггня, бежит так быстро, что лес сбоку смывается в ровно серое.
я онемел. это с какой же скоростью надо БЕЖАТЬ (!), чтобы деревья слились? ни на машине, ни на самолёте - НЕТ такой скорости!
и, пока она бежит, ей "мама говорит"! не кричит громко, не бежит рядом, потому что, когда окружающее сливается, то бежать-то надо быстрее скорости звука! а мать её ей - "говорит"!
афторша, чем колетесь?
и знаете, что говорит мама? что коххары приедут, а твоя морда выглядит, как у сарны. всё всем понятно? прямо первым предложением в "шедевре" это и идёт: про коххаров (это кто???) и сарн (а что что???).
и тут, психушка-ггня понеслась ЕЩЁ БЫСТРЕЕ! гиперзвуком, что ли?
а я файл закрыл. душевное здоровье важнее, нечего тратить время: искать логику в фантазиях больных, своя крыша уедет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Михаил Самороков про Лойко: Аэропорт (О войне)

Весьма спорно. И насчёт стойких киборгов, и насчёт орков...
Спрашивайте у донецких, донецкие чуть больше знают, чем все остальные.
В целом - пропагандонская херня.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
кирилл789 про Стриковская: Практикум для теоретика (Фэнтези)

шикарно.)
кстати, коллеги, каждая книга серии - закончена (ну, кроме девушки с конфетами)).

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Сергиенко: Невеста лорда Орвуда (СИ) (Любовная фантастика)

Какая то бестолковая книга, зачем я взялась ее читать??
Ведь одну книгу этой аффорши уже удалила, но нет, взялась за эту, думала может что-то хорошее в этой.. Ошиблась. Совершенная размазня и какая то забитая ГГ, проучившаяся в академии магии, на минуточку, 7 лет ведет себя , как жертвенный баран.
Магиня с дипломом, ага, ага , куда поведут, туда и пойду.
ГГ невнятные, подруга ГГ – вообще неадекват. ГГ – сам по моему не знает, чего хочет. Аффтора себе в бан, писанину – в топку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

СамИздат. Фантастика. Выпуск 3 (fb2)

- СамИздат. Фантастика. Выпуск 3 (а.с. Антология фантастики-2019) (и.с. СамИздат. Фантастика-3) 1.38 Мб, 396с. (скачать fb2) - Евгений Васильевич Акуленко - Сергей Викторович Васильев - Сергей Александрович Калашников - Владимир Благов - Олег Анатольевич Волынец

Настройки текста:



СамИздат ФАНТАСТИКА Выпуск 3

Составитель: Stribog

Памяти моей милой маленькой мамы, Любови Корнеевны, убитой бездарными российскими врачами с купленными дипломами.

Felicata

http://zhurnal.lib.ru/f/felicata/

ДЕСЯТЬ ПРАВИЛ ДЛЯ НИМФЫ

Нимфам просыпаться легко. Нимфы просыпаются как певчие птицы, открыли глаза и вспорхнули. Ни потягиваний, ни зажмуриваний, ни закапываний обратно в теплую постель.

Просто вскакивают и идут к водопаду умываться. Нимфы спят тихо, мышцы не затекают, глаза не слипаются, а постель у них и вовсе отсутствует. Только паутинка вместо гамака и листок вместо одеяла. Бархатистой и теплой стороной к себе — зимой, гладкой и прохладной — летом. Что, впрочем, тоже излишне: зима от лета мало чем отличается.

Эрнестина постоянно путалась, как же правильно класть этот дурацкий листок. Ни так, ни эдак он неудобства не доставлял. Одна сторона мягко принимала ее в объятия и окутывала, а вторая — охлаждала разгоряченное тело. Единственное, что мешало заснуть, — мысль, что она поступает неправильно.

Эрнестина крутилась с боку на бок и снова и снова переворачивала страницы потрепанной книги. Но драгоценный источник сведений подсказать ничего не мог. Ни одна из глав «Заповедника для нимф» не объясняла, чем отличается зима от лета.

Поэтому бедная Эрнестина каждую ночь тщательно выбирала подходящее дерево, долго сверяясь с картинками, приглядывала лист нужного размера, отламывала его, волочила к своей паутинке, накрывалась и начинала крутиться с боку на бок, пытаясь решить, угадала ли она с сезоном и не нарушает ли одну из заповедей.

Зато с подъемом все гораздо проще.

Первая глава заканчивалась выводом:

«С утра убедись в своей красоте и хорошем настроении».

А где еще можно убедиться в своей красоте, как не в отражении горного озера? И что подтверждает хорошее настроение лучше, чем ледяной водопад?


* * *

Природная красота леса мешала мне как следует рассердиться на Девиса. Пока он беспомощно бормотал о неизвестных причинах поломки, я невольно загляделся на гигантские стволы, увенчанные густыми зелеными шапками, поразился хитрым сплетениям корявых ветвей и неповторимым цветам, усеивающим траву. Что касается ажурной вязи среднего яруса, украшенного к тому же гроздями сочных ягод…

— Ты не будешь против, если я отойду и сделаю кое-какие зарисовки? — спросил я Девиса.

Тот на миг отвлекся от бессильного пинания стоек шасси и кивнул.

— Все равно от тебя здесь толку мало.

Если от кого и было мало толку, так это от него. Уж на что я слабо разбираюсь в космических полетах, но такого бестолкового пилота не встречал еще ни разу. Вроде бы достаточно взрослый парень, но сразу после выхода в туннель он перепутал все, что мог.

Он постоянно дергал штурвал, включал-выключал системы, перезапускал основной двигатель одновременно с резервным, демонстрировал возможности ручного пилотирования, залил кофе одну из приборных панелей, набил крошками щели между датчиками… Откуда там взялась щель? Если бы я хоть что-то понимал в вождении, я бы попытался найти объяснение, зачем он подковырнул тонкую пленку отверткой со словами: «Что-то стрелка западает, надо подтолкнуть». Но я промолчал, приписав это странное поведение особенностям его персонального стиля управления.

Так вот от всей этой суетливости и глупости, от желания пустить пыль в глаза и показаться опытным мастером, от поспешности принятия решений и игнорирования наивных предупреждений датчиков и робких напоминаний системы навигации мы и попали в весьма неприятную ситуацию.

Нас выкинуло в захолустную часть галактики. Кажется, на приличном удалении от следующего гипертоннеля.

Кажется, потому система навигации не успела нам сообщить ничего утешительного, от сердитого удара кулака Девиса она как-то сразу несчастно притихла и больше не разговаривала.

Связь с цивилизацией тоже отказала сразу после посадки в центре сказочно красивого леса.

Девис стащил шлем, выскочил наружу и приступил к неким ритуальным пляскам вокруг корпуса своего двухместного такси.

Воздух оказался приятен и чист, я также поспешил выбраться из душной кабины и размять ноги.

— Разве ты не можешь запустить какую-нибудь программу ремонта?

— Вначале надо выявить неполадки, это могла бы сделать система контроля, но она…

— Неужели отказала?

— Похоже, что да.

Я вздохнул и не стал смущать беднягу выражениями типа: «Ну кто бы мог такое предположить!»

— И как ты будешь действовать?

— Согласно конспекту. — Девис продемонстрировал мне засаленную тетрадку. — У меня тут, правда, немного записано, я на курсы в третью смену ходил, в основном отсыпался, но самое главное успевал отметить.

Я не удержался от подозрительного взгляда на бурые пятна. Похоже, со сном он боролся все тем же старым добрым кофе, а аккуратностью в движениях не отличался никогда.

— И много там написано?

— Основные десять правил есть, — гордо сказал Девис. — Почти заповеди. Если им следовать, то с любой неисправностью легко разберемся. Вот первая: «Осмотр свежих следов». Надо осмотреть корабль на наличие повреждений и составить список.

Он с воодушевлением приступил к работе, а я загляделся на лес. Его величавое спокойствие очень хорошо сдерживало во мне желание хорошенько потрясти идиота за шкирку и повозить его носом по обшивке.

Чем составлять список отказов, проще было взять спецификацию, или что у него там есть из документов, и пройтись с галочками по всем пунктам. Но такого варианта тетрадка не предлагала, а именно сейчас Девис, похоже, решил исправиться и самодеятельности не допускать.

— Пойду порисую, — повторил я, вытаскивая из кабины плоский чемоданчик, а из него — тонкую папку. Цвета цветами, но конек Ники Макаров — графика, и орудие его — карандаш с длинным стержнем и закругленным кончиком.

— Не заблудись только, — проворчал Девис из-под днища.

— Постараюсь, — вежливо пообещал я, нацеливаясь на высокий куст с тонкими веточками, ожерельями ягод, бутонами цветов и десятком птиц, раскачивающихся между мохнатыми лианами.


* * *

Эрнестина откинула назад мокрые пряди волос и задумчиво покрутила в руках тонкий кусок ткани. Она могла обвязать его вокруг тела пятью различными способами, а если воспользоваться поясом из лианы, то вариантов набиралось уже более десятка. Но можно было вообще не одеваться, а подождать, пока высохнут волосы.

Или этого делать нельзя?

Что там написано в «Заповеднике»? Нимфа потянулась к любимой книге, бережно спрятанной в клубке травы.

«Обойди свои владения в поисках любимого».

Ах да, конечно, надо обойти. Тот кусочек леса, что принадлежит ей. Это между Голубой и Зеленой речками и Долиной бессердечников. Там, за границами, уже соседки, Майя, Ультра-Марина и Сильвия.

Эрнестина засмеялась. Кое-что вспоминается и без ежедневного напоминальника. Названия речек, имена нимф-соседок, танцы и хороводы под веселую музыку лесных птиц, заплывы наперегонки, вечерние посиделки с разговорами о фавнах.

Эрнестина сложила ткань вдоль, перекинула ее через одно плечо и, спустив вниз двумя полосами, перевязала в талии тонким куском зеленой лианы.

О чем таком важном она только что вспомнила? О фавнах.

Фавны хорошие. Они большие, сильные и очень мужественные. Умеют играть на свирели и хорошо танцуют. Да, танцевать с ними гораздо приятнее, чем в одиночестве или в хороводе с другими нимфами. У Эрнестины приятно защемило сердце.

Конечно, надо поспешить обойти свой кусочек леса в поисках фавна. Если они не спрятались и не покинули лес, то она обязательно найдет хотя бы одного.

Она поговорит с ним о певчих птицах, а он скажет ей, что она прекрасно выглядит. Она засмеется, а он удивится ее заразительному смеху. Потом она сделает вид, что споткнулась, а он подаст ей руку. Она положит на нее ладонь, а сама прижмется к мускулистому плечу.

А потом…

Эрнестина поспешно зашелестела страницами «Заповедника», что же будет потом?

Одна страничка вырвана, на следующей чернильное пятно, ох, уже и конец главы.

«Будь осторожна с фавнами, не позволяй им портить тебе настроение».

Что бы это могло означать?

Нимфа перепорхнула через овраг и сорвала ярко-алый яблокотан для маленького оленя.

Смутные обрывки былого пронеслись в голове: фавн уходит, не оборачиваясь, с похрустыванием доедает ножку печеного кабанчика и обламывает ветки, загораживающие тропинку. Фавны никогда не говорят добрых слов на прощание и не провожают до дома.

И как тут не испортиться настроению? Не встречаться с фавном вовсе? Но это противоречит предыдущему правилу.

Эрнестина отогнала сомнения прочь и продолжила свой путь.

Память нимфы тем и удобна, что многое всплывает в ней по обстоятельствам. А если знания сейчас не нужны, то можно их и не искать, оставляя голову восхитительно вскруженной, и не мешать себе наслаждаться жизнью.


* * *

Зарисовку кустарника я закончил достаточно быстро. К сожалению, звуки в лесу разносились на приличное расстояние, и бормотание Дэвиса никак не давало мне сосредоточиться.

— Пункт второй. «Тщательно рассмотреть уязвимые места, используя статистические сведения».

Карандаш так и замер в пальцах. Любопытство оказалось сильнее желания повторить узор веток-снежинок.

Я вернулся на лужайку нашего кораблекрушения и застал Девиса, висящего на присосках в неудобной позе — примерно посередине корпуса корабля, уткнувшегося носом в соединение пластин обшивки.

— А что ты делаешь?

— Исследую сварные соединения, — сказал он, рассматривая что-то в ручную лупу.

— А ты уверен, что это необходимо?

— Контролю внешним осмотром подвергаются все сварные соединения, — бойко процитировал он, протирая что-то носовым платочком, — места, вызывающие сомнения, осматриваются с помощью лупы. Перед внешним осмотром поверхности сварного шва на расстоянии десяти миллиметров по обе стороны зачищаются от шлака, капель металла, окраски и других загрязнений.

— Но зачем?

— А как иначе обнаружить отклонения, наплывы, подрезы, непровары корня и… — он задумался, вспоминая, — свищи?

Я почувствовал, что у меня закружилась голова. То ли от голода, то ли от очередного приступа справедливого гнева. По моим скромным представлениям дилетанта, все это имело бы смысл в первые дни жизни изделия, но уж никак не во время вынужденной посадки.

Оставив недоумка висеть вверх ногами, я прихватил бутылку воды из корабельных запасов и отправился на дальнюю прогулку. До захода солнца я постараюсь вернуться, а уж в ночное время, как я надеялся, Девис обойдется без своих чудачеств.

Испугался ли я? Скорее всего, не успел. Мне понравились природа и тишина. А в то, что на наши поиски никто не отправится, я не верил. В наше время люди не пропадают без вести просто так. Да и имя Ники Макарова должно немного сконцентрировать внимание спасательной экспедиции.

Другое дело, что я сам не особо спешил быть найденным и все еще верил во внезапное озарение Девиса.

Прогулка по лесу, как я и предполагал, быстро меня успокоила.

Умиротворение и гармония, тихое равновесие, мир и покой, отсутствие сплетен и дрязг.

Гигантское дерево в несколько обхватов с серовато-рыжей черепицей коры… Я запрокинул голову, пытаясь разглядеть далекую верхушку, при этом продолжал двигаться и внезапно наткнулся на самую прекрасную из девушек, которых когда-либо встречал до этого.

Она охнула и отступила назад, но прятаться за деревом не стала.

Я с удивлением рассматривал ее длинные густые волосы, видимо еще влажные после купания, невесомое платье, округлые формы, совершенно этим платьем не стесненные, белую кожу без всяких следов загара, книгу в руке, босые ноги, утонувшие в ковре сосновых иголок, снова поднимал взгляд к выпирающим формам…

— Вы слышали пение соснового дрозда? — спросила она.

— Можно вас нарисовать? — только и смог сказать я. Возможно, на соснах и живут дрозды, пусть даже и поющие, но в тот момент мне не было до них никакого дела.

Она засмеялась и замерла все в той же позе вспугнутой лани.

Я поспешно откинул крышку папки и закрепил лист. Карандаш заскользил по бумаге, намечая контуры, еле-еле, точками и короткими штрихами. Чуть повернутая голова, длинная шея, одна нога немного отставлена, опорная тонет в иголках, руку на грудь, вторую упирает в дерево, ствол тоже обозначить надо.

Теперь прорисовываем детали, рука моя с наслаждением повторяет изгибы ее тела, которое словно выступает из бумаги, проводит еще раз и еще, добиваясь почти реальной выпуклости. Черный графит блестит на белой бумаге, словно он влажный, как и кожа лесной красавицы. Мне хочется усилить нажим, но нельзя, кажется, что я могу спугнуть ее и погубить набросок. Что-то мешает, что-то кажется лишним. В рисунке или в оригинале?

— А вы бы не могли снять платье?


* * *

К кораблю я возвращался уже в темноте.

Эрнестина проводила меня, по-детски удивившись разрешению пройтись рядом. Она доверчиво держала меня за руку, а я самым бессовестным образом использовал нимфу в качестве фонаря. Озарявший ее свет не просто делал ее удивительно прекрасной, но и приносил пользу, показывая неровности дороги примерно на метр вокруг.

На корабль и Девиса она посмотрела, нахмурившись, но промолчала. Оставаться с нами отказалась наотрез, сославшись на некие непреложные правила.

В подтверждение своих слов она показала свою книгу, так и не выпущенную из руки.

— Мне еще надо найти подходящий лист, — пробормотала она и добавила, словно очнувшись: — Ах, чуть не забыла посмотреть… — она отпустила мою руку и поспешно зашелестела страницами. — Ты сказал, что ты человек, а люди… «Люди отличаются от фавнов. У людей нет копыт, рогов и хвостов».

— И как, ни я, ни книга тебя не обманываем?

— Нет, — она покачала головой, словно удивляясь, — все правильно.

Я грустно проводил взглядом мой легкомысленный огонек и полез за консервами на ужин.

Девис свою банку уже слопал. Он сидел перед погасшими датчиками и мониторами, сердито уткнувшись в тетрадку.

— Как успехи? — поинтересовался я из вежливости. Душа моя пела и ликовала. Было даже желание плюнуть на все и остаться в лесу вместе с Эрнестиной, но остатки детского страха перед незнакомой местностью не проходили, да и девушка не особенно настаивала.

— Пункт три отпал начисто. «Получить полные сведения от экипажа о внешних признаках отказа» невозможно. Экипаж-то — это только я.

— И на это тебе понадобился день? — спросил я с набитым ртом. Интересно, чем питаются нимфы и питаются ли вообще.

— Чё я, совсем, что ли, — обиделся Девис. — Я сразу перешел к четвертому. «Установить, все ли детали находятся на месте, и, если нет, принять меры к их розыску».

— И много деталей пропало? — Даже если бы я очень старался, то представить, чтобы на современном корабле, пусть это даже и простенькое такси, что-нибудь отваливалось на лету, никак не мог. Есть же хоть какие-то правила безопасности?

— Ничего. Все цело, и все на месте. У меня хороший корабль, мы же осмотр перед вылетом проводили, и разрешения у меня все есть, — словно обиделся Девис. — Но пункт пятый предупреждает: «Ничего не считать раз и навсегда установленным».

— Полезный совет. — Я уже почти засыпал, перед глазами стояла картинка: Эрнестина кружится и смеется, Эрнестина опускается на траву, у Эрнестины темнеют глаза и взгляд становится неожиданно серьезным… Необычное, фантастическое существо. Если я смог познакомиться с ней благодаря пилоту-разгильдяю, то даже сердиться на него не буду.

Можно ли будет взять ее с собой? Скорее всего, нет. Но раз уж судьба свела нас, то отказываться от подарка я не собирался.

Подобно желанию напиться из того чистейшего водопада, что показала мне Эрнестина, меня мучила тоска по ней самой, по ее безупречному телу и добрым словам.

Наутро я вновь поспешил на встречу. Девис заверил меня, что посвятит весь день «исследованию даже малейших следов, ведущих к решению задачи».

Эрнестина уже ждала меня.

Такая же прекрасная, все с теми же влажными завитками волос, слегка прилипшими к шее и плечам, такая же удивленная.

— Ты пришел. — Она обрадовалась так искренне, что мне стало стыдно. — У меня написано, что мало кто возвращается на следующий день.

— Ты веришь только тому, что написано? — спросил я, начиная новый рисунок. Мне хотелось поймать ее в движении, в неуловимом кусочке танца. Я зашел ей за спину, вынудив изогнуться в талии и смотреть на меня через плечо.

— Это самая первая заповедь, она даже на обложку вынесена, — пояснила Эрнестина. — «Ежедневно читай правила, память у тебя короткая».

— А что будет, если не читать?

— Я все забуду. Наверное, все.

Она сменила позу и выражение лица, я быстро начал новый рисунок, понимая, что скоро у меня на память о ней ничего более не останется.

Что-то такое о нимфах я слышал, но ни планету, ни подробности назвать бы не смог. И мне ли смеяться над бедной нимфой с ее короткой памятью?

Интересно, трудно ли всю жизнь пытаться вспомнить былое и освежать куски прошлого с помощью старой книги?

— Трудно, — горько вздохнула Эрнестина. — Что-то плохое я и сама вспоминать не хочу, но вот знать, что забыла нечто приятное, иногда бывает очень обидно.

Я попытался представить себя в ее шкурке, нет, не выходило. Как они вообще в таком положении с ума не сходят?

— А с другой стороны, — она положила руки мне на плечи, — воспоминания и новые знания так восхитительно перемешиваются в голове, вроде бы и знакомые ощущения, но каждый раз как новые…


* * *

Неделя пролетела мгновенно. С каждым днем я все больше понимал Эрнестину — сутки походили одни на другие, наши встречи повторялись, расслабленное состояние выбивало из головы все мысли, кроме желания утолить жажду, и каждый раз я испытывал радость по-новому.

Возможно, пробудь я с ней чуть дольше, и мне самому бы понадобился «Заповедник увлекающегося путешественника».

Что касается памяти Эрнестины, то она оказалась еще интереснее, чем я предполагал. Предыдущие дни с нашими встречами не выпадали из нее, напротив, она помнила мельчайшие детали разговоров, все истории, которые я ей рассказывал, легко запоминала, что я люблю и что мне больше нравится, и даже интересовалась ходом ремонта корабля.

— Как продвигаются дела у Девиса? — спросила она, угощая меня ярким красным плодом кисловатого вкуса. Мы загорали на плоском камне, выступающем из темного озера рядом с водопадом. Эрнестина постоянно плавала к берегу, пытаясь раздобыть для меня новое угощение. Если бы я не был столь романтичен, я бы сравнил скорость ее передвижения по воде со скоростью катера или моторной лодки.

— Он не смог исполнить очередной пункт, требующий «опросить по возможности больше специалистов, включая экипажи других кораблей», и приступил к «тщательному прописыванию вещественных доказательств „за“ и „против“».

Эрнестина нахмурилась. Это невероятно шло ей, и я пожалел, что папка с рисунками осталась лежать на берегу вместе с одеждой.

— Как-то странно звучит, — сказала она. — Бессмысленно. От моих правил больше пользы.

— Он вообще весь странный и бессмысленный, — сказал я. — Представляешь, ни разу не поинтересовался, куда я ухожу, чем занимаюсь, кто ты такая… Мог бы попросить познакомить его с твоими подругами.

— Да, они замечательные, — протянула Эрнестина, обхватив колени руками. — Мы с ними так хорошо танцевали и пили чай… И не было никаких секретов, как у твоего друга от тебя.

— А почему ты думаешь, что у него есть секреты?

— Он мне не нравится. Он меня сердит. Даже не могу объяснить, как он меня раздражает, я почти в гневе! Ой, о гневе. У меня что-то написано было о гневе, надо посмотреть…

Она соскользнула с камня, на миг погрузившись в темноту воды с головой. Лишь золотистое облако волос воронкой мелькнуло перед моими глазами.

Вынырнула она почти у самого берега, раскрыла книгу и прочитала вслух:

— Будь осторожна в гневе. Гнев разрушителен.

— Что это значит? — крикнул я. Правило это мне не понравилось.

Эрнестина прижала книгу к груди, будто стараясь прикрыться, и зажмурилась. Я знал, что в этот момент она что-то вспоминает.

И это «что-то» причиняет ей боль. Плечи нимфы вздрогнули от безмолвного всхлипа.

Я бросился в воду, невольно охнув от ледяных тисков. Гребки выходили неловкими, плавно скользить не получалось, но мне было не до красоты и не до производимого впечатления. Очень хотелось поскорей утешить Эрнестину.

— Что такое? Что произошло? — спросил я, прижимая ее к себе. Маленькое сердечко колотилось с бешеной скоростью, она был так испугана, что даже не могла плакать.

— Гнев. Мне нельзя гневаться. Потому что я могу быть опасной. Фавн, который оскорбил меня, обозвал грубым словом с похмелья… Он… Он умер, — прошептала она. — Я убила его.

— Так это, наверное, очень давно было? — попытался я ее успокоить. Понятное дело, у долгоцветущей красоты и идеального здоровья должны быть побочные эффекты. Подумаешь, ядовитая она в гневе. Нечего доводить девушку до подобного состояния. Тот тип сам нарвался.

— Да. Давно. Не помню. Скорее всего, давно. Но не один раз…

Она немного отстранилась от меня и посмотрела на маленький кусочек далекого неба.

— Даже если это повторилось, они ведь были сами виноваты, так? — я попытался подобрать объяснения. Судя по тому, что никаких фавнов я пока не встретил, эти грубияны сообразили унести ноги подальше.

— Повторилось. И не раз. И не два.

Она замолчала, а я побоялся тормошить ее старым анекдотом про: «Ты обиделась, дорогая?» — «Нет, я считаю…»

— Их никого не осталось, — выдала она наконец.

— Фавнов?

— Да. Мы их, кажется, всех убили.

Я присвистнул. Конечно, встретить соперника я бы себе не пожелал, но мысль о том, что девушки остались на планете без парней, звучала печально, даже трагично.

— Может быть, они успели спрятаться?

— Сомневаюсь. Я не помню, чтобы кто-нибудь успел от меня скрыться.

— А от твоих подруг? Как их там, Ультра-Марина и еще какие-то? Попробуем их расспросить?

Эрнестина немного повеселела.

— Тогда следует дождаться вечера. Их легче всего искать в сумерках или темноте, по свечению.

До вечера я пытался отвлечь нимфу разными способами, пытаясь убедить в ее невиновности. Получалось не очень хорошо, но я понимал, что она все равно мне благодарна. По тому морю нежности, в котором она пыталась утопить меня в ответ, и слабым виноватым улыбкам я понимал, как сильно она переживает. И как ей нужна моя поддержка.

Эрнестина сказала, что самым высоким и удобным деревом является та сосна, под которой мы встретились в первый раз.

Я заверил ее, что легко справлюсь с задачей. Плавала и бегала она великолепно, но вверх совсем не рвалась.

Куски коры были уже готовой лесенкой. Я попробовал оторвать парочку — крепкие. Ногу тоже выдерживают.

Так удалось добраться до первых ветвей, а дальше еще легче. Проще, чем в спортзале. Единственное, что меня расстраивало, я не мог обнаружить никаких пятен света, кроме круга Эрнестины, поджидающей меня у основания дерева.

Я забрался выше — то же самое. Эрнестина и лобовой фонарь нашего корабля, при свете которого, видно, Девис медитировал над своим конспектом.

Вот уже почти и самая верхушка, дальше сосна начнет поскрипывать и загибаться под моим весом.

А внизу по-прежнему темень. Со всех сторон лишь покрывало леса, мрачные лиственные и совсем уж черные хвойные деревья.

— Спать, наверное, легли, — сказал я Эрнестине, спустившись. — Накрылись листиками, вот их и не видно.

Но она меня не слушала. Лишь на миг заглянула в свою книгу и отбросила ее.

— «Будь осторожна в зависти. Зависть приводит к гневу», — произнесла она. — Свет от нимфы листом не скроешь. Их нет в живых. Я их убила.

Признаюсь, в этот момент я попятился и сел на толстый сосновый корень. Фавнов я еще понимаю, но подруг-то за что?

— Я — чудовище, — сказала Эрнестина. — Что-то подобное я и подозревала. Все было слишком хорошо. Ты теперь будешь меня бояться?

— Да нет, просто странно. Что вы не поделили? Фавнов сами извели, границы у вас установлены, еды вдоволь. Конкурс красоты, что ли, устраивали?

— Что-то вроде этого, — кивнула Эрнестина. — Сильвия сказала, что у меня кривые ноги. Все бы ничего, но ее собственные были длиннее, очень тяжело оказалось это пережить… Майя лучше танцевала, а Ультра-Марина пекла такие изумительные пирожки с яблокотанами, м-м-м… Зачем же они хвастались!

Я не нашелся, что ответить. Жаль, что у нимф нельзя обойтись выдиранием волос и подсыпанием соли в вареники. Все мои знакомые девушки разбирались между собой сурово, но без жертв.

— Провожу-ка я тебя, пожалуй, до корабля, — сухо сказала Эрнестина. — Мне надо побыть с собой наедине и вспомнить их.

— Они тебе были так дороги?

— Нет, конечно. Но я беспокоюсь за тебя, со мной опасно оставаться.

Взяв с нимфы слово, что до завтра она не исчезнет в глубине леса и не утопится в омуте, я вернулся на корабль. Пожалуй, ей и в самом деле нужно было временно остаться в одиночестве.

Не то чтобы я боялся, нет, я просто понимал, что пока больше ничем помочь не могу.


* * *

— Я в лес пошел.

— Ага, давай. — Либо мне показалось, либо Девис наконец-то посмотрел мне вслед с любопытством. — А я пока буду «вскрывать прямые и косвенные причины».

Эрнестина смущенно переминалась с ноги на ногу, опасаясь посмотреть мне в глаза.

Я обнял ее, и она прошептала:

— Помню почти все. Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Мы пробирались довольно долго, чащей, пущей, колючками и зарослями. Овраг, на краю которого мы оказались почти к полудню, выглядел отвратительно.

Бурые ветки, мягкие хлопья пористых грибов, тучи насекомых, недовольные змеи и странный запах.

— Что это?

— Это обиженная земля. Земля, которую кто-то закрыл от света против своей воли.

Она вспрыгнула на кучу мусора и голыми руками приподняла черную ветку, покрытую мутной слизью. Я попытался помочь ей, с трудом вскарабкавшись на что-то скользкое и ненадежное.

Вдвоем мы оттащили ветку и полусгнившие листья.

— Корабль? — спросил я.

— Почти такой же, как ваш, — кивнула Эрнестина. — Он был поломан, а пилот зол. Очень зол.

— Он там? — я постучал ногой по гулкому корпусу корабля.

— Да.

— Это ты убила его?

— Он стрелял в меня, и я ушла. Нет, не я. Я была очень удивлена, но совсем не рассержена. Это был несчастный, заблудившийся человек, который никого не любил и никому не верил. Он стрелял в деревья, в птиц, в змей… И лес отступил, отняв свою защиту. Пришли бессердечники и загрызли его.

— И съели?

— Нет, не стали. Он оказался слишком злым и невкусным. Поэтому так и остался лежать здесь, собирая всю гадость из леса.

Эрнестина поежилась. А я в очередной раз промолчал. Самое место поганенькое, да и могила злого пилота мне не понравилась. Как-то не хотелось думать о том, что нас с Девисом ждет подобный конец.

Эрнестина отпустила мое плечо, поймала равновесие и раскрыла свою книгу:

— «Если истинная любовь озарит тебя, защищай ее. Помни о змеях, бессердечниках, пауках и фавнах».

— Ничего не понимаю. Может быть, мы уйдем отсюда? А ты разъяснишь мне все по дороге?

— А что тут понимать? — Эрнестина будто не слышала моих слов. — Истинную любовь надо беречь и охранять. Меня она озарила, сомнений никаких нет. Поэтому тебе со мной ничего не грозит.

Словам об «истинной любви» я обрадовался, конечно. Особенно тому, что произнесены они были в центре самой грандиозной помойки планеты.

И десяток скалящихся тварей, похожих на волков с зубастыми утюгами вместо морд, немного подпортил впечатление от ее признания.

— Давай уйдем отсюда, милая, — предложил я. — Или хотя бы продолжим разговор на дереве. Какая-то негостеприимная компания подобралась.

— Я даже сама сразу не поверила, несколько раз перечитала, нет, все сходится, истинная… Ты о чем это? А, бессердечники пожаловали. Тут как раз граница их долины, они по оврагу забираются…

Твари одновременно лязгнули зубами и сомкнули круг.

Эрнестина схватила одного за шкирку, второго — за хвост и отбросила вниз в грязную жижу. Еще двоих она столкнула ногами, а оставшихся раскидала неуловимыми движениями. Те, которые не потонули в гнилом болотце, скатывались по стенкам оврага, жадно хватая ртами воздух. Если бы я не видел схватки, то подумал бы, что их поразило электрическим разрядом.

Я вернул Эрнестине книгу, которую, как оказалось, она успела передать мне на сохранение, подал ей руку и помог спуститься.

— И этих ты тоже убила…

— Бессердечников? Да что им будет, они же без сердца, неубиваемые, — отмахнулась Эрнестина.


* * *

Озеро быстро смыло с нас все следы пребывания на месте катастрофы.

Но мысль о полусгнившем корабле из головы не выходила.

— Не хотелось бы закончить так же, — повторил я.

— Но с вами так и не произойдет. Ваш-то корабль невредим. — Эрнестина водрузила себе на голову корону из ярких ракушек и залюбовалась отражением.

— Мы вообще-то из-за поломки здесь очутились, — напомнил я.

— Да нет у вас никакой поломки, я же чувствую. — Нимфа говорила серьезно, и я насторожился. — Это же так просто… Тот корабль был тяжело ранен, и он лег умирать, оставив своего пилота наедине с лесом. А ваш полон сил и энергии. Сыт и здоров. И рвется в полет. Ему, конечно, и здесь неплохо, — Эрнестина на миг задумалась, то ли подбирая слова, то ли напрямую читая мысли нашего такси, — «среда неагрессивная, флора и фауна дружелюбные», но он рожден для путешествий и немного заскучал.

— А чего тогда придуривается? — проворчал я, одеваясь.

— Так это не корабль придуривается, а кое-кто другой, я тебе сразу сказала.

— Эрнестина, — я погладил ее по белоснежной спине, чувствуя, как сжимается сердце, — ты понимаешь, что это все значит?

— Ты должен покинуть мою планету, и у тебя нет для этого никаких препятствий, — горько сказала она.

— И ты не расстроишься?

— Я только что успела прочитать еще и девятое правило.

— Ты же утром сказала, что вспомнила все?

— Последние правила меня раньше никогда не касались, поэтому вспоминать было нечего, — усмехнулась нимфа, заворачиваясь в свое платье. Я привычно помог поддержать ей ткань на плечах, пока она завязывала лиану-пояс. — «Если истинная любовь глубоко поразила тебя — будь осторожна, ты недалека от гнева».

— Лучше ты, чем зубастые твари и змеи из гнилого болота, — быстро сказал я.

Она вздрогнула.

— Ты это к чему?

Я промолчал. Нимфа забежала вперед и перегородила мне дорогу.

— Нет, ты скажи, ты о чем сейчас подумал?

На миг мы напомнили мне двух подростков, выясняющих, кто на кого не так посмотрел на перемене. Я уже догадывался, что рано или поздно вызову ее гнев, но не собирался делать это в ближайшие дни, жизнь все еще казалась мне прекрасной.

— Я же говорила тебе о восьмом правиле. Тебе ничего не грозит с моей стороны, напротив, я могу защитить тебя от любой опасности на моей планете.

— О каком же тогда гневе речь?

— Да о любом. На дождь, на бессердечников, на твоего пилота. Могу просто так рассердиться, могу по твоей просьбе…

Я прервал ее, обхватив и крепко прижав к себе.

— Не сегодня, дорогая. Не сегодня и не завтра, хорошо?


* * *

Мы выторговали друг у друга еще неделю. Расставаться было трудно, но затягивать я тоже не решался. Слишком велико было желание забыть про остальной мир и поселиться здесь с Эрнестиной навсегда.

Вылет назначили на вечер, чтобы провести еще один день вдвоем. Она заглянула в конец своей книги и выглядела на редкость спокойно.

Чего никак нельзя было сказать о Девисе.

Увидев нас, он как-то задергался и заметался. Эрестина подошла к нему справа, а я слева.

— Что там дальше по плану? — поинтересовался я.

— Ничего, — он шарахнулся от нимфы, как от ядовитой жабы.

Нимфа протянула руку и осторожно взяла у него тетрадку.

— «Сведения подтверждать только фактами. Ни догадок, ни слухов, ни сомнительных сведений». Похоже на мой «Заповедник».

— Я не понимаю этого указания, — пробормотал Девис, пятясь в кабину. Я запрыгнул на свое пассажирское кресло. Нимфа вскочила на выдвинутую подножку.

— Зато я могу объяснить, — спокойно сказала Эрнестина, прищуриваясь. В прошлый раз она так делала, выясняя мысли нашего корабля. — Сведения об исправности корабля можно подтвердить простым его включением. Если все лампы загорятся зеленым, то вы можете улетать хоть сейчас.

Девис жалобно посмотрел на меня. Он выглядел совсем испуганным, и мне даже захотелось перестать его мучить.

— Включай.

— Не могу.

— Хочешь знать, что это такое, милый? — Эрнестина брезгливо потрясла тетрадкой. — Это никак не конспект лекций, это мертвые буквы. Они не несут знаний. Тот, кто их писал, ни к чему новому не стремился, более того, особенно не вникал в смысл.

Девис вжался в сиденье и стал похож на блохастого бродячего кота.

— Расскажи нам, Девис, где ты списал это?

— В м-м-музее космонавтики, пока ждал Ники. Там на станции был такой музейчик в одну комнату, я купил сувенирную тетрадку и переписал в нее слова со стенда, решил, что так будет правдоподобнее…

— Правдоподобнее что? — вступился в разговор я.

— Промахнулся ты, мальчик, — сказала Эрнестина, снова прищуриваясь. — Тебе нужен был стенд с аварийной проверкой систем, но он был на реставрации, и ты решил обойтись «Правилами контроля систем, применяемыми при разработке». Для объяснений простому художнику сойдет, так ты подумал?

Девис кивнул и схватился за голову, будто закрывая от нимфы свой бесполезный мозг.

— Так за что тебе заплатили? За скармливание Ники Макарова злобной нимфе? Ты ведь знал о моей планете? Время от времени ее перепродают эксцентричным миллионерам, но поселиться тут пока никто не рискнул, добираться неудобно, да и чистить от леса долго… И самое страшное, здесь водятся непредсказуемые чудовища.

Эрнестина отступила на шаг и подмигнула мне. Я послал ей воздушный поцелуй.

Нимфа развела руки в стороны. На ее ладонях образовались два огненных шара.

Она нахмурилась и поднесла один из них к открытой дверце.

Хорошо, что я успел пристегнуться.

Окна и двери захлопнулись. Корабль заурчал и взмыл в небеса.

Я не успел увидеть, но предполагал, что, выпустив для устрашения пару-тройку огненных снарядов и спалив полянку, Эрнестина со слезами на глазах перечитает последнюю страницу своего «Заповедника»:

«Будь сильна. Если истинная любовь посетила тебя, умей отпускать».


* * *

— Так чего ты ко мне привязался, теперь-то можешь объяснить? — спросил я, уничтожая последний пакетик с орешками. Мы уже покинули последний туннель и кружили над Миланом-12, ожидая разрешения на посадку.

— Серьезные ребята предложили мне заработать. Они сказали, что Ники Макаров собирается приехать к закрытию своей выставки на Милане-12 и присутствовать на аукционе. Если бы Ники Макаров задержался больше, чем на месяц, и следов его нельзя было обнаружить на официальных трассах, то его можно было бы признать пропавшим без вести или умершим, но в любом случае стартовая цена картин возрастала более чем в десять раз. А дальше…

— Понятно, — я потянулся. — И ты решил денежек подзаработать и фирме своей нагадить, корабль же не твой?

— Они мне центы жалкие платили. Сожрут их полиция и страховая контора, так им и надо, — сердито сказал Девис, — а мазня твоя, если хочешь знать, вообще ничего не стоит, пока ты жив.

— Что ж ты тогда на мою папочку с рисунками Эрнестины весь полет косишься?

Девис снова заерзал.

— А, уже прихватил пару листочков, да? Пока я отлучался из кабины, небось прихватил, да?

— Не найдешь, я их хорошо припрятал.

— Думаешь, после тюрьмы хорошо на них подзаработаешь?

Девис злобно сверкнул на меня глазенками.

— Да не нервничай ты так, никто тебя не посадит, — рассмеялся я. — Ники Макаров давно уже прилетел на свою выставку и благополучно распродал самые выдающиеся картины. Возможно, даже пустил на благотворительность десяток-другой карандашных набросков.

— А ты кто?

— А я просто оказался без денег на захолустной станции, ты искал своего пассажира, но в лицо его не знал. Спросил у меня, не художник ли я, а я когда-то давно учился в художественной школе и с чистой совестью кивнул. Как-то так сразу решил воспользоваться шикарным предложением «пролететь с ветерком».

Девис застонал и стукнул кулаком себя по коленке.

— Так что давай потихонечку сядем на самую дальнюю площадку и разойдемся мирно, — предложил я. — А рисунки мои не выкидывай, уж очень красивая на них девушка.

ЗАЛИВНОЕ ИЗ БИТОНГА

Корчмарь с любопытством наблюдал за спешившейся девушкой, которая ловко привязывала дракона между стареньким ишаком и роскошным золотым грифоном.

То, что прокатная контора не предоставляет транспорт в голодном виде, известно почти любому жителю планеты. Поэтому сам по себе поступок девушки безрассудным не был, но знала ли об этом она?

Девушка-то явно не местная. Хоть и летела аккуратно, и сидела не мешком, и приземлилась ловко. И в корчму зашла спокойно, уверенно.

А только заметно, что все это проделано нарочито небрежно. Слишком правильно. Слишком спокойно. И к одежде она явно непривычна, старается не хрустеть новой кожаной курткой. А уж обувь ей как не по нраву. Будто пытается при ходьбе пританцовывать, есть такая категория подвижных женщин, но не может, подметки не гнутся, земля по пяткам больно поддает. Получается, что она не легко и непринужденно подходит к двери, а контролирует себя, чтобы шаг был ровным, спина прямая, голова вверх, под ноги не смотреть, вид невозмутимый не потерять.

И на кого хочет впечатление произвести? Местные уже давно напились и либо по домам разошлись, либо под столы закатились. Корабль с туристами-зрителями только завтра прибывает, к финальной части битонгомахии. Из игроков лишь красавец Родриго присутствует, но он, во-первых, спиной к дверям сидит, во-вторых, бумаги перебирает, а в-третьих, на такую невзрачную птаху и глядеть не захочет. Звезда. Фаворит.

Девушка тем временем ненавязчиво отодвинула корчмаря из дверного проема, села за свободный столик и открыла папку меню.

Голодная, но виду не показывает. Корчмарь подошел к ней и принял выжидательную позу. Почтительную на всякий случай.

— Салат «Чистейшая зелень», заливное из битонга, пасту «Удар в сердце» и родниковую воду.

— Мясо из какой части? Плечевая вырезочка, хребтовая полоска или середина яблочка?

По лицу девушки при желании можно было прочитать полное незнание особенностей разделки битонга. Но для наблюдателя не столь внимательного, как Гарри, посетительница показалась бы искушенным едоком.

— Хребтину, — не моргнув глазом, ответила она.

Вполне обоснованный выбор, заливное было фирменным блюдом заведения Гарри, упомянутая часть стояла в меню первой, хотя и не была самой дорогой. Беседа не налаживалась, и Гарри пришлось отправляться на кухню.

Его супруга Элоиза крутилась между полками, печью и ледником, ловко сервируя блюдо. Прозрачный брусок со снежно-белой сердцевиной щедро посыпать зеленью, уложить овощи по краям, кроваво-алым соусом нанести витиеватые украшения. На отдельную тарелку горячие хлебцы, на каждый — кусок масла.

Проблем друг другу на кухне Гарри и Элоиза не создавали. Привычные движения, давно разделенные обязанности. Гарри рубил салат и рассказывал жене о незнакомке. Элоиза, несколько раз привстав на цыпочки, постаралась рассмотреть девушку в щель.

— Очередная непристроенная принцесса в поисках счастья? Хочет записаться на курсы битонгомахии и начать путь к вершине мастерства?

— Думаю, у девочки просто неудачная любовь. И она хочет развеяться.

Элоиза всегда была очень романтичной особой. Ни лишние фунты на теле, ни бесконечная череда посетителей и забота о корчме, ни полдюжины подросших внуков не могли выбить из нее думы о вечном и прекрасном чувстве.

— Тогда бы она прилетела завтра со зрителям и поселилась в гостинице при космопорте. Нет, у нее явно другие цели.

— Она хочет одиночества, ее раздражает шумная толпа. Поэтому, видно, она и выбрала наш удаленный двор, бедняжка.

Корчма «У Гарри» находилась почти возле самой арены. Основной наплыв посетителей приходился на перерывы между боями, а в остальное время в ней предпочитали ночевать и питаться некоторые игроки и их подручные.

— Бедняжкой я бы ее называть не стал. Будешь относить заказ, присмотрись хорошенько. Девушка не из простых. Правда, род, — на слове «род» Гарри сделал уважительное ударение, — я никак определить не могу.

Элоиза расставила тарелки и кувшины на подносе, самовольно добавив красное вино и твердый битонжий сыр.

— Принцесса, не принцесса, а постояльцу, который это оплатит, мы всегда рады.

Гарри кивнул, и Элоиза отправилась на разведку.

Девица накинулась на еду, особенно не разглядывая содержимое. Кусочки заливного не успели растаять на языке, она заглотила их почти мгновенно. Хотя перед этим пыталась равнодушно поковырять блюдо вилкой.

— Вкусно, — изумленно сказала она и потянулась за бокалом.

Элоиза, ожидавшая от нее возмущенного возгласа: «Вина я не просила», довольно приосанилась. Как бы ни было нежно мясо битонга, а готовить его довольно трудно. Секреты отделения мякоти от костей и предварительной обработки передавались за особую плату. Элоиза даже невесткам не все выдавала.

Совершенно не замечая поварихи, гостья уничтожила все блюдо, листочки, украшающие тарелку, вино и хлеб. Из чего хозяйка сделала неоспоримый вывод: от неразделенных чувств девочка голодала не меньше недели.

С сожалением отложив приборы и салфетку, девушка вновь приняла равнодушный вид:

— Я бы хотела остановиться у вас на несколько дней.

Элоиза радостно закивала. Гостям с хорошим аппетитом ей было положено радоваться. Но гости, тайну которых надо разгадывать, — это просто бальзам для любопытной особы.

— Долорес, — представилась девушка, отсчитывая выскальзывающие из пальцев монеты.

«Она привыкла расплачиваться пластиковой картой, Гарри прав, девушка у нас недавно. Не странствующая принцесса, ближайших я всех знаю. Не фанатка игроков, те обычно ищут своих кумиров, а не ужинают, наслаждаясь едой. И не кандидат в игроки. У тех обычно руки чешутся поскорее схватить пику и броситься на битонга, не дожидаясь утра».

— Есть угловой номер на втором этаже и маленькая комната возле лестницы. Она хоть и небольшая, но самая комфортная, сеньор Родриго остановился в такой же.

— Родриго Великолепный?

Скучный тон не смог обмануть Элоизу. Долорес вся подобралась и замерла. Как легавая, напавшая на след.

— Он самый. Он же у нас живет. Ему главное — комфорт. И кухня. — Элоиза горделиво поправила чепец и скосила глаза в сторону утонувшего в своих бумагах Родриго.

Долорес поймала ее взгляд, кивнула и привстала.

— Да-да, я беру эту комнатку, перенесите туда мои вещи с красного дракона и отпустите его обратно в контору. — Она небрежно бросила Элоизе ключ от узды, схватила с подноса кувшин из-под вина и одним глотком допила остатки.

Элоиза посторонилась. Привычка сохранять невозмутимость сработала раньше, чем она успела ахнуть. Долорес решительно села за столик к самому Родриго и что-то спросила. Тот вздрогнул от неожиданности, но подвинулся и сгреб бумаги на край стола.

Элоиза вернулась на кухню.

— Мы оба ошиблись, Гарри, — вздохнула она, составляя в мойку грязную посуду, — это обычная восторженная поклонница.


* * *

На завтрак участник битонгомахии по имени Роджер Скотт, а по заявочному листу — сеньор Родриго Великолепный спустился несколько позже обычного. Элоиза даже чуть было не пересушила его любимый битонг-омлет: тончайшие ломтики мяса под оранжевой шубой. Яйца битонга очень дороги, съедобен только желток, да и то после очистки специальным зельем. Поэтому в приличных корчмах сырье для омлета держат в плотно закрывающихся сосудах и подают особо желанным посетителям.

— Что-то вы как в воду опущенный, — посетовала Элоиза.

Родриго грустно кивнул и рассеяно покрутил вилку. Элоиза подставила под нее тарелку. У нее всегда сердце кровью обливалось, когда ее стряпню собирались съесть «не глядя».

— Будешь тут веселиться… Шесть лет тренировок, полгода турнира, желанная цель лежит перед носом, бумаги все собраны, разрешение получено, формальности улажены. А за сутки до решающей битвы, когда нервы напряжены до предела, когда организм нуждается в положительном настрое и добрых пожеланиях, объявляется экологический инспектор и собирается начать бюрократическую бодягу по новой. Я сделал все, что мог, но, боюсь, теперь даже в случае победы моя республика нескоро дождется яйца битонга.

Элоиза чуть было не зажмурилась, пытаясь осознать, что ее омлет может спасти свободолюбивую молодую республику. Но быстро сообразила, что основные страсти на планете разгораются не в ее доме, а на арене. И целью Родриго, очень симпатичного и щедрого постояльца, является не сбалансированное и вкусное питание, а победа в турнире и получение главного приза — яйца битонга с зародышем. И яйцу этому суждено спасти республику от кошмарного загрязнения мусором злобного врага.

Элоиза недоуменно покрутила полотенце в руках и попыталась сообразить, что произошло с беднягой.

— Так ты же все оформил? Вчера как раз хвастался и вина заказал? Хотя за сутки до битвы и не стоило бы. А объяснил тем, что после победы над чиновниками разъяренный битонг не так уж и страшен?

— Было такое, — Родриго запустил пятерню в шевелюру и схватил себя за волосы, — но я даже насладиться не успел своим сокровищем, свалилась на голову эта…

— Кто?

— Да я же говорю, экологический инспектор. Только я успел подумать, что лишь одна инстанция может опротестовать выданное разрешение на вывоз яйца. И сразу же именно ее представитель и объявился. Увязалась за мной в номер и поиздевалась по полной. Все читала, пересматривала, что-то выписывала, сверяла печати и подписи… Я уж и вином ее напоил, и конфетами из подарочных упаковок угостил, и… Сами понимаете, молодая женщина в номере, я сам вроде бы ничего, а она… Все равно твердит свое: «Не хватает акта экспертизы экологического баланса. Без него вы не имеете права ввозить битонга на территорию своей республики. Возможна катастрофа». Я ей: «Какая катастрофа? Либо он справится с пластиковым мусором, либо нет, либо все будет отлично, либо мы постепенно зарастем свалками». А она мне: «К сожалению, вы не только импортируете газированные напитки от соседей, но и производите на экспорт свои. Неучтенные производства и заниженные числа для уклонении от налогообложения не позволяют точно оценить состояния баланса пластика на планете…»

— Что-что?

— Битонг может разъесться до небывалых размеров, а потом либо умереть от нехватки прикорма, либо озвереть и разнести нашу страну, уничтожив фабрики, производящие пластиковую продукцию.

— Бред. Чтобы так раскормить битонга, понадобится не меньше двухсот лет. В год на нем нарастает один слой прочной чешуи. А потом происходят качественные изменения. Только через пятнадцать лет он становится неуязвим для холодного оружия, через пятьдесят — для огнестрельного и лишь через сто пятьдесят — для всех остальных видов оружия. Тогда-то процесс становится необратим. Рост и аппетит уже нельзя приостановить. Это и дети знают.

— Ваши внуки, может, и знают, — буркнул Родриго, — а в межпланетной инспекции нужно подтверждение. Что мы не перекормим битонга до такого состояния. А отчет я ей предоставить не могу, потому что у нас напряженная обстановка и проблемы с вылетом на другие планеты. Я могу вернуться и привезти яйцо, тогда я буду считаться настоящим героем-спасителем, но кто меня будет пропускать туда-сюда с бумагами? Особенно после того, сколько денежных средств республика потратила на мое содержание здесь и обучение мастерству игрока?

— Но инспектор может съездить сама?

— А ей это надо?

Элоиза в растерянности замолчала. За последние годы она искренне привязалась к Родриго, привыкла в его щедрой оплате счетов, к рекламе, которую он создавал заведению. Понимала, конечно, что рано или поздно он победит в турнире и увезет желанный приз, заранее жалела о расставании, но не думала, что оно выйдет столь печальным.

— Пусть тебе кто-нибудь привезет эти документы.

Родриге запрокинул голову и заливисто расхохотался.

— Элоиза, голубушка, как же вам объяснить… И меня-то выпустили только потому, что заочно битонга не уколешь! А просто так наша молодая республика не может бросаться людьми.

В проблемы далекой республики Элоиза вникать не собиралась. За Родриго она готова была переживать, а его соотечественники были для нее чужими.

— Но передать копии любым средством связи можно?

— Я попробую выяснить. Но сейчас мне надо готовиться к игре, а то все окажется бесполезным.

Блестящий красавчик махнул рукой и покинул корчму. Элоиза знала, что ему предстоит весь день отрабатывать удар на муляже из сена и песка. Она с сожалением посмотрела на тарелку с недоеденным омлетом и поняла, что лучше сменить Родриго рацион. Бедняге просто кусок в горло не лезет. Он несколько лет пытается добыть желанное яйцо целым, а ему почти каждый день предлагают съесть мечту. Не будь он столь благороден, мог бы воспринять как издевательство.

А через некоторое время из заведения «У Гарри» ушла и равнодушная Долорес. Элоиза с мужем только и могли, что покачать головами. Обычно девушки после ночи с таким мужчиной вылетали или даже выпархивали из корчмы в приподнятом настроении и с горящими глазами. Эта же, погруженная в собственные мысли, выглядела по-прежнему блеклой и холодной.


* * *

День пролетел незаметно, толпа зрителей перепробовала все блюда и здорово уменьшила содержимое погреба. Долорес послонялась по окрестностям, понаблюдала за тренировками и заказала себе дракона «до развлекательного центра космопорта и обратно». Вернулась под вечер и вновь села за столик Родриго. Элоиза, готовая стоять за любимчика горой и потерявшая к тайне девушки интерес, попыталась пересадить ее на свободное место, но та оказалась на редкость непонятливой и досаждала бедняге весь остаток вечера. А судя по тому, что поднялась наверх с ним одновременно, отвязаться от нее не удалось и на ночь.

На финальную часть турнира Гарри с Элоизой всегда ходили смотреть вместе, оставляя корчму на кого-нибудь из сыновей или их жен. Наряжались, вдевали в петлицы цветы, выбирали лучшие шляпы и степенно шествовали к арене. Места Гарри заказывал недорогие, но удобные. Сидячие, под плетеным козырьком. Он заботливо усаживал супругу, покупал ей привозные семечки и новый веер. Элоиза ослабляла завязки шляпы и прокашливалась, готовясь к многочасовой болтовне. Каждый раз окружающие зрители пытались поначалу шикать на них, но уже через пятнадцать-двадцать минут сдавались. Потому что Гарри переходил на шепот, а Элоиза продолжала так заливисто хихикать, что всем, не разбирающим слов, хотелось удавиться от зависти. И они смиренно просили Гарри увеличить громкость.

— Родриго сделает четвертьфинал и финал чисто, вот увидишь.

— Но он может пропустить корову или две…

— Не сегодня. Парень явно в ударе, нашей дамочке не удалось подпортить ему запал.

И Гарри, конечно, не ошибся.

Родриго оправдывал свое прозвище, он был великолепен.

Играл он не на коне, а на гриффоне, что являлось признаком высочайшего класса, потому что справиться с хищником, который в любой момент может поддаться инстинктам и клюнуть быка, довольно сложно. Но Родриго даже не прибегал к узде, чтобы не подпортить клюв, обходился строгим ошейником и шпорами. Крылья у золотого грифона были подрезаны по правилам, поэтому вместо полета он мог лишь прыгать и порхать, но и эти небольшие перепады высоты всадник умело использовал.

Его уколы были решительными, быстрыми и точными. В верхнюю часть бедра гигантского черного быка битонга — и тот уже, взревев, несется вперед, не разбирая дороги, увеличивая и увеличивая скорость, пока короткие ножки окажутся не в состоянии удержать его на идеально ровном зеленом газоне. И он не подогнет их, вдавив голову в грудь, прижав к туловищу пластиковые шипы, чешую и наросты, покатившись вперед огромным черным шаром… Пока не наткнется на белоснежную корову, которая от испуга и неожиданности не сможет устоять на ногах и не побежит, а затем и покатится по траектории, заранее рассчитанной Родриго. И огромным белым шаром не завалится в яму-лузу, беспомощно повиснув в сетке. Где и будет висеть до окончания партии, одна или в компании со следующей сбитой коровой.

А Родриго, выждав момент, пока бык успокоится, а коровы продолжат щипать траву, раскланяется перед зрителями и продолжит кружить вокруг быка, оценивая взаимное положение лениво переступающих коров и подгадывая момент атаки.

— Сейчас в лобовую пойдет, — сказал Гарри, предвкушая отличный удар.

— Ах, я всегда так нервничаю, — заерзала Элоиза.

— Разве лоб у битонга не является самой прочной частью, покрытой непробиваемой пластиной?

Сидящая на открытом ряду перед ними Долорес ухитрилась задать вопрос во время самого интересного момента: Родриго наклонил пику и направил гриффона прямо на рога черного битонга.

— Он же не с копьем для убийства, это давно признано негуманным и запрещено, он с легкой пикой. Если попадет в нос над ноздрями и до носовой пластины — то укол будет болезненным, — охотно подсказал Гарри, — битонг попятится назад, замотает головой от обиды, немного развернется и побежит вбок. Скорее всего… Мммм… Куда-нибудь между седьмой коровой и девятой. Если заденет хоть одну из них, то есть неплохо шанс забить ее.

Все получилось именно так, с той лишь разницей, что бык задел и девятку, и семерку, семерка закатилась прямо в сетку, а девятка забила двойку, докатилась до забора, отбилась от него, стукнулась о тройку, покатила ее и оказалась пойманной в сетку почти одновременно с ней. Только в противоположных от центральной линии арены ячейках.

Зрители разразились аплодисментами, даже Долорес не удержалась от нескольких хлопков.

Сопернику не пришлось даже садиться в седло. Оставшихся коров Родриго загнал, почти не утруждаясь.

Следующая партия была разыграна Мигелем Ленивым и Карлосом Вислоухим. Вислоухий получил свое прозвище за то, что предпочитал колоть быка сбоку под ухо, избегая опасных ударов. Если бык стоял неудачно, то он гонял его вхолостую.

Мигель же действовал еще проще, колол между боковой пластиной и шипами загривка, в круп, в крестец, куда угодно, лишь бы бык не мог задеть его. То, что они забивали коров медленно и некрасиво, вызывало улюлюканье зрителей, но их самих ни капли не волновало.

— Действительно, Ленивый, — процедила Долорес.

— А куда ему спешить? — Гарри почесывал щетину на подбородке и незаметно пощипывал жену. — Несчастный принц. Наследства его лишили в пользу великовозрастной сестры, возвращаться ему некуда, даже если он и получит необходимое для замусоренной страны яйцо, вряд ли он сам окажется хоть кому-то нужен. Битонгомахия стала его единственным занятием.

— Чем причинять боль несчастным яйцекладущим млекопитающим, — фыркнула Долорес и стряхнула попавшую ей на плечо кожуру, — лучше бы грибы собирал…

— Собирал бы он грибы, милочка, — встряла Элоиза, — ваша контора и до него бы докопалась. Придрались бы к отсутствию справок на право разрушения мицелия.

— Трепло ваш любимый Родриго, — процедила Долорес сквозь зубы и отвернулась к арене. Удача явно улыбалась Мигелю. Его бестолковые катания коров туда-сюда к заборам оказались более успешными.

Полуфиналы прошли быстрее. Родриго снова оказался на высоте, быстро раскидав коров и лишь один раз не успев увернуться от хвоста быка. Укол был нанесен в крестец, взметнувшиеся копыта чуть было не царапнули гриффона, Родриго успел послать его в сторону и уберечь от смертельной опасности, но сам от взмаха хвоста не пригнулся.

Зрители было решили, что все обошлось, но игрок попросил медицинской помощи, несколько минут совещался с врачами, а потом вернулся к партии с перевязанной правой рукой. Но и с пикой в левой, управляя гриффоном лишь коленями, он сумел сыграть без ошибок, быстро заслав оставшуюся тройку коров в сетки.

Пока Мигель в своем полуфинале измором брал Винсенте Горбатого, маленького человечка с поврежденным позвоночником, из-за своего дефекта вынужденного ограничиваться уколами в ноги и живот, Гарри «сходил на разведку» и принес Элоизе неутешительные новости.

— Родриго ранен. Рука распорота от запястья до локтевого сгиба.

— Ах…

Элоиза всплеснула руками, а Долорес вновь обернулась к ним. Девушка выглядела раздосадованной.

— Он сможет играть в финале?

— Он даже попытается его выиграть. Врачи хотели зашить ему рану, в сейфах шахт космопорта есть необходимый шовный материал, но был риск, что битонг почувствует любимое лакомство и бросится на игрока. Поэтому Родриго попросил просто потуже перетянуть. Ему велели не затягивать с партией, потому что через несколько часов риск заражения возрастет и тогда они уже ничего гарантировать не смогут. А Ленивый тянет и тянет полуфинал… Похоже, что он выходит в финал. И тогда Родриго главное не промахиваться. Потому что Мигель снова будет долго вымерять и прицеливаться, и… Время уйдет. Кроме того, перед финалам игрокам надо передохнуть, персоналу подогнать свежих битонгов с пастбища, а зрителям немного размять ножки. Вот незадача, а у Родриго теперь каждая минута на счету. Кроме того, остается риск реванша…

— Это еще что такое?

Элоиза погрузилась в сожаление, зрители потянулись к выходу из сектора, чтобы успеть занять очередь в ближайших корчмах, а Гарри все объяснял тонкости турнира Долорес.

— Любой игрок, когда-либо обыгранный на турнире одним из финалистов, может после финала потребовать реванша за поражение. Кроме тех, кто выбыл из игры на данном турнире. Есть несколько человек, которые могут потребовать у Родриго реванша в случае, если он победит Мигеля.

— А если победит Мигель?

— У Мигеля этот турнир первый. Все поверженные им игроки покинули поле в этом сезоне или сегодня, поэтому требовать реванша никак не могут. Может быть, отправимся перекусить? Зайдем к нам со стороны кухни и ухватим что-нибудь готовенькое.

Долорес поплелась за Гарри с Элоизой, как всегда погруженная в собственные мысли. Вероятно, если бы они не предложили ей пройтись, девушка так и осталась бы сидеть под палящим солнцем.

Пирожки с фаршем из битонга и мелкорубленой зелени обжигали пальцы. Элоиза, видя, что Долорес почти не заботится о нежной коже рук, обернула пирожок в газету и сунула ей. Девушка проглотила угощение, облокотилась на разделочный стол и принялась за чтение газеты.

Супруги переглянулись, но ничего не сказали. Раз человек погрузился в свои проблемы, лучше ему не мешать. Они уже хотели вернуться к арене, но оставлять посетительницу на кухне не решались. Если бы Элоиза не брала выходной, то ей бы любительница свежей прессы не помешала, но растяпа-невестка в любой момент могла облить ту кипящим маслом или задеть сковородой. Она потянула Долорес за рукав:

— Пойдем-ка с нами.

— Минутку… Корделия Адамс может вмешаться в игру?

Элоиза заглянула через ее плечо.

— Корделия… Была такая девочка. Давно уже покинула турниры. После удачного замужества. Улетела в какую-то глубинку галактики. Не думаю, что она еще когда-нибудь возьмется за пику.

С фотографии в газете смотрела роскошная улыбающаяся брюнетка. Долорес внимательно присмотрелась к ней и попросила вызвать ей дракона из космопорта.

— Я отлучусь ненадолго. К финалу вернусь.

Супруги одновременно пожали плечами. Охота по жаре таскаться!


* * *

Последний час перед финалом Гарри с Элоизой всегда проводили на скамейке у замшелого памятника Первому Туристу с Пластиковой Бутылкой. По легенде, давным-давно некий землянин посетил заповедник на Эйч-17 с бутылкой газированной колы в руках. И вместо того чтобы выбросить ее в специальный контейнер на корабле, шутя предложил битонгу. А тот ее радостно съел. Так была неожиданно открыта особенность местных животных. Они безумно любили пластмассу, активно поедали ее, переваривали и достраивали скелет организма изнутри или пластины снаружи. При этом оставляя мясо по-прежнему сочным и нежным. Поэтому-то им и стали скармливать ненужную упаковку, а когда животные от злоупотребления пластиковым прикормом несколько видоизменились, предприимчивые дельцы изобрели битонгомахию, превратив ее в прибыльное зрелище.

На самом деле все произошло, конечно, немного не так. Гарри с Элоизой знали, что оборудование первых фабрик по производству некой популярной продукции, завезенное чуть ли не контрабандой, было попросту слопано офигевшим от такого подарка стадом битонгов. И произошло это все во время затянувшегося принятия законопроекта по объявлению Эйч-17 природоохранной зоной.

После этого целевое назначение планеты несколько раз менялось. Резервная зона, свалка, плодородные земли, охотничьи угодья, свалка, свалка, заповедник, комбинация свалка-заповедник-игровая зона.

Но легенда была красивая, памятник симпатичный, сквер возле него и тисовый лабиринт позади — тенистые и притягательные. Гарри с Элоизой просто обожали это место. Они наслаждались прохладой, потягивали пиво и наблюдали за молодыми парочками, уверенными, что стриженые стены тиса являются звуконепроницаемыми и непрозрачными.

Голоса одной из таких пар показались им знакомыми, и Гарри знаком предложил жене передвинуться немного подальше, покинув удобную скамейку, но получив обзор благодаря просвету в ветках.

По ту сторону стены Долорес жалобно всхлипывала, а Мигель Ленивый неуклюже гладил ее по голове. Он беспомощно оглядывался по сторонам, надеясь, что кто-нибудь сможет оказать ему помощь, но лабиринт был пуст.

Девушка вцепилась в его рукав и разрыдалась совсем горько.

— Я ошиблась, я была слишком беспечна и потребительски относилась к жизни. Весь мусор, все пакеты, бутылки и упаковки я складывала в сарай за домом. И в один прекрасный день склад провалился в наше чистейшее озеро. А достать обратно никак нельзя. И рыба гибнет, и прекрасные лягушки. И теперь мне нет прощения, я никогда не смогу вернуться домой. Только яйцо битонга могло бы искупить мою вину, молодые битонги хорошо ныряют, но мне не на что его купить…

— А без лягушек вы никак не обойдетесь?

Долорес уперлась ему кулачками в грудь и укоризненно посмотрела прекрасными влажными черными глазами.

— Лягушки — основа природного баланса, важные члены пищевой цепи. Наш природный комплекс разрушен, отец глубоко опечален и не хочет меня больше видеть.

— Это я понимаю, — вздохнул Мигель, — меня тоже выгнали из дома, правда, не за невывезенный мусор, а за порчу репутации соседской принцессы.

— … и я прилетела на Эйч-17 на последние деньги с надеждой, что найдется добрый человек и отдаст мне яйцо.

— Я бы отдал, — задумчиво произнес Мигель, — но его еще надо выиграть…

— У меня нос зачесался, сейчас чихну, — предупредила Элоиза, и им с Гарри пришлось покинуть наблюдательный пункт.


* * *

Перед финальным боем Родриго выглядел побледневшим и уставшим. Раненую руку он попросил привязать к груди, но сам постоянно теребил ее и озабоченно шевелил пальцами. Элоиза чуть не плакала, наблюдая за ним. Долорес же не отводила взгляда от центрального входа на трибуны. И когда в нем появилась разряженная красивая дама, Долорес первая воскликнула, указывая на нее пальцем:

— Корделия Адамс!

Трибуны подхватили возглас и воодушевленно зашептались, обсуждая интригу.

Гарри недоуменно выпятил нижнюю губу.

— С чего бы это она вернулась к детскому хобби?

— Может, это и не она… — прищурилась Элоиза. — Корделия всегда худенькая была, да и красилась не так ярко.

Долорес помахала перед ней утренней газетой.

— Одно лицо. И в статье сказано, что она собирается совершить путешествие. Почему бы не посетить турнир…

— А форму, вернее, гм, формы она не потеряла, — заметил Гарри. — Возможно, у нее есть шанс против ослабленного Родриго.

— На что ты смотришь, — миролюбиво заметила Элоиза.

Корделия, раздавая автографы, устроилась в первом ряду и приготовилась наблюдать за партией.

Родриго внимательно смотрел на нее и размышлял.

Мигель долго прицеливался, нанес удар, но черный битонг промахнулся.

Родриго ударил быстро, но тоже промахнулся.

Мигель выждал, пока бык успокоится окончательно, начал свое бесконечно долгое кружение с оцениванием позиции, объехал арену несколько раз, приподнял пику, опустил ее, поехал снова…

Родриго покачнулся и вцепился здоровой рукой в шею гриффона.

Три коровы у дальней стены совершенно случайно выстроились в линию.

Мигель уколол быка в жирный бок, тот взревел и бросился вперед, попадая на одну из коров и забивая все трех поочередно.

Долорес захлопала ему.

Корделия Адамс попросила у ассистента Мигеля запасную пику и помахала ею, словно разминаясь.

Родриго покачал головой и подозвал доктора.

Диктор в рупор объявил перерыв. Мигель спокойно попросил воды. Родриго увели за трибуны.

Внезапно черный битонг заволновался и заметался по арене. Коровы жадно втянули носами воздух, предчувствуя угощение.

Долорес откинулась на спинку сидения и довольно прикрыла глаза.

— Участник игры по имени Родриго Великолепный не сможет закончить партию, так как ему зашили рану. Материал, из которого изготовлена нить, является лакомством для битонгов, поэтому продолжение игры может оказаться для Родриго опасным. Ему присуждается техническое поражение.

Великолепный так и не вернулся в тот день на арену, а чтобы не разочаровывать зрителей, Мигелю Ленивому пришлось в одиночестве загнать всех коров.


* * *

Уютный двухместный звездолет покидал гостеприимную планету Эйч-17. Долорес, накрашенная и подвижная, неугомонно вертелась в кресле пассажира, то мешая сестре выводить кораблик на маршрут, то постукивая костяшками пальцев по лежащему под сиденьем пластмассовому контейнеру.

— А вдруг он вылупится по дороге? До того, как мы доставим его заказчику? Что мы будем делать, он же все у нас погрызет?

— У тебя все всегда «вдруг», — снисходительно улыбнулась старшая сестра, — никогда не можешь довести начатое до конца, постоянно меняешь планы. И до сих пор не научилась обходиться без помощи.

— Но тебе же ничего почти не пришлось делать? Подумаешь, нанесла грим и посидела полчаса на солнышке.

— А кто обещал в одиночку справиться с пустяковым заказом миллионера-чистюли? И предоставить мне наконец-то отпуск?

— А у тебя он и был. Отпуск. Отсиделась в развлекательном комплексе, пока я трудилась в поте лица!

— Ничего ты не трудилась, металась, как уколотый битонг. Почему ты не могла просто украсть яйцо и документы на него у победителя, как мы и договаривались?

— Документы я скопировала сразу же. А яйцо он и не выиграл бы. Несчастный случай.

— Да он бы разнес Ленивого одной левой! На кой тебе понадобилось втягивать меня в игру и менять победителя?

— Упросить Мигеля просто отдать яйцо оказалось еще проще.

— Ерунда.

— А оформить документы на вывоз, имея заполненные образцы с печатями, было тоже не очень сложно. Мы потеряли всего три дня, но зато чисты перед законом. Так как наш заказчик является единоличным хозяином своей маленькой планеты, разрешения на ввоз ему не требуется, и я прошла все кабинеты по маленькому кругу.

— Сама себе придумала проблему, сама ее и решила.

— Да ну тебя, всегда ты недовольна. — Долорес притихла и погрузилась в свои мысли. Очень не хотелось, чтобы сестра испортила ей настроение. Разве не отлично она сыграла свою импровизированную роль экологического инспектора? Которую, кстати, сам Родриго невольно и предложил. А разве не шикарно изобразила несчастную глупую девочку перед Мигелем? И яйцо получила, и потерь никто не понес, и погони никакой не будет.

И она так отлично провела время на уютной зеленой планете, давно уже переставшей быть галактической свалкой.

Долорес искоса наблюдала за уверенно справляющейся с пультом управления сестрой и говорила себе, что ни за что не признается в том, что ей безумно понравился Родриго. И на самом деле стало его очень жалко. И захотелось избавить его от необходимости заканчивать партию из последних сил.

А сестра тоже тайком поглядывала на Долорес. И посмеивалась про себя над ее мимолетным увлечением.

КАНИКУЛЫ

Решение записаться в отряд добровольных помощников археологов я принял неожиданно сам для себя. Рекламу первых трех наборов на Портубу я пропустил мимо ушей и глаз. Настырные массмедиа приглашали студентов-историков, археологов, искусствоведов и просто сильных духом и крепких здоровьем ребят. Ни к одной из перечисленных категорий я не относился, тихо и мирно заканчивал третий курс юридического под отцовским присмотром, к авантюрам склонен не был, необдуманных решений не принимал.

Но, увидев яркую картинку с красным дворцом в четвертый раз, почему-то подумал: «А что мне мешает сменить на каникулах образ жизни?»

Практику я отработал и до осени мог считать себя свободным человеком. Перелет, проживание и питание оплачивали спонсоры. Специальные навыки не требовались. Природные условия описывали как суровые, но терпимые. Про оплату труда приглашение на работу стыдливо умалчивало, зато обещало такое море незабываемых впечатлений, что мое любопытство победило.

Отец поворчал, но остановить не смог. Мать похныкала, но смирилась. Так как я не собирался тратить деньги на ерунду и рисковать жизнью, мое развлечение было громко обозвано дурью и блажью, зато не запрещено.

Незатейливая беседа с организаторами, поверхностное обследование здоровья, необходимые прививки, быстрый инструктаж, хлопок по спине «не пожалеешь, парень» — и мой первый межзвездный перелет.

Привет, Портуба. Планета с загадочными дворцами. На рекламных изображениях был самый последний: ярко-красный, с множеством широких окон и наружных витых лестниц, с грозными башнями и бордовой крышей. Снят он был с разных сторон, но везде одинаково эффектно смотрелся на фоне желтого песка и безумно синего неба.

Остальных дворцов видно не было, но именно в их раскопках и заключалось наше задание. Портубу планировали оставить первозданным заповедником, местечком для туристов-эстетов, так как комбинация жарких пустынь и низкорослых джунглей пока не особо прельщала строительные компании.

Зато любители покопаться в делах исчезнувших цивилизаций пришли в восторг: семь почти полностью занесенных песком дворцов на границе самой большой пустыни единственного материка и один великолепно сохранившийся. Никаких следов местных жителей, море загадок и неиссякаемый источник тайн. Исследование тайн Портубы — красивый повод избавиться от лишних денег, особенно если сделать это грамотно.

К услугам техники решили прибегать только при строительстве маленького космодрома и основного лагеря. А сами раскопки по старинке: лопатками и кисточками.

Восьмой дворец оказался гораздо более внушительным, чем я предполагал. Ни один снимок не смог передать его самоуверенное величие. Впервые я увидел его в косых предзакатных лучах. Он казался хозяином этой планеты, ненадолго уснувшим ногами в тени леса, а головой — на теплом песке. Поражала и величина, и нескромный цвет, и гладкость полированных боков подогнанных друг к другу алых глыб.

Предыдущие группы уже отрыли крышу и верхний ряд окон седьмого дворца. С дорожек, венчающих противоосыпные сооружения по периметру гигантского котлована, было видно, что разрушение почти не успело коснуться его, слабые следы эрозии не могли скрыть все ту же изначальную мощь, вызов его создателей всему прочему на маленькой неприметной планетке. Да и всем нам.

Тем, кто бороздит просторы Космоса и уверен в своей всесильности. Тем, кто научился покорять любую природу, спорить с законами физики и гордиться знанием закона золотого сечения.

И те чудаки, что готовы были присылать на Портубу корабль за кораблем, уже таковыми не казались. И глупое желание привлечь к проекту безумное количество участников становилось объяснимым: чем больше людей это увидит, тем больше поклонников Восьми дворцов вернется по домам и разнесет весть о прекрасном как можно шире.

Я был впечатлен. Наш земной месяц под местным палящим солнцем уже не казался таким длинным. Да и родители, увидев дворцы воочию, разве стали бы возражать против моей поездки? Вряд ли.

Новичкам долго прохлаждаться не дали. На следующее утро после приезда перекличка, знакомство с руководителями, завтрак — и на выход из палаток. Отряды по тридцать человек, командир и два его помощника — из профессионалов.

Сухощавый, резкий мэтр Орлов и двое энергичных молодых ученых, Бородушкин и Шоколов, особо в разъяснениях рассыпаться не стали.

Орлов честно признался, что ни он, ни его коллеги совершенно ничего в тайнах дворцов разгадать не могут. Потому надо «копать и копать», авось осенит.

— Никто не может запретить нам думать во время раскопок, но сидеть сложа ручки в тени палатки и рассуждать было бы преступлением. Мы видим один, самый новый дворец, но что скрыто от нас в старых?

— А кто исследует Восьмой? — поинтересовался Алекс, мой сосед и по кораблю, и по палатке. Алекс — недоучившийся художник, на Портубу рванул за жизненным опытом и вдохновением.

— Бригады в Восьмой дворец формируются по выходным дням. Никто не может обязать вас работать ежедневно, поэтому формально воскресенье вам предоставляется. По графику: сегодня выходной у первого отряда, через шесть дней у вас. И вы можете сменить работу в Седьмом раскопе на протирание пыли в Восьмом дворце, — путано объяснил Бородушкин и добавил, увидев наши вытянутые лица, — это все равно, что гулять по музею. Множество неопознанных предметов и неразгаданной символики. Толку с вас там никакого, так хоть прибраться поможете.

Алекс тут же заявил о своем желании немедленно увидеть Восьмой дворец изнутри, а я вспомнил домашние «субботники» в воспитательных целях. Как будто и не уезжал никуда.

Труд на раскопках оказался тяжелым. Рассказывать о нем особенно и нечего. Вышел с утра на огороженный участок, разложил инструменты и горбатишься. Вечером встал, разогнул спину и побрел к палаткам. А на следующий день меняемся: напарник на корточках сидит, а я с тачкой бегаю. На обед не прерывались, чтобы и так короткий день не кромсать. Болтать особенно не получалось — каждый свою лямку тянул, пусть с разной скоростью, зато с пользой для общего дела.

Вечером через три дня стало мне внезапно интересно, а что же происходит рядом с нами, в лесу?

Я стал подбивать Алекса на прогулку, тот вначале упирался, что ему лениво, да и вставать рано, но на мой тычок: «Так и будешь рисовать избушку в лесу без учета деревьев?» — все-таки поднялся и пошел со мной за разрешением к мэтру Орлову.

— А почему бы и нет? Прогуляйтесь, там красиво. Ничего опасного пока не обнаружили, далеко не заходите, датчики системы позиционирования не теряйте.

Мы для приличия потрогали браслеты на руках — все нормально держится — и отправились в лес.

После палящей жары мы словно погрузились в погреб.

Причем погреб с соленьями — настолько пряным и ароматным был запах местных джунглей. Свет причудливо пробирался сквозь ажурную крону, плотно сплетенную и сросшуюся.

— У меня ощущение, что я сижу в подушечке мха, — сказал Алекс.

Я поделился с ним своими сравнениями и получил презрительную гримасу:

— Только о еде и думаешь. Цветы и фрукты должны напоминать о любви и прекрасных дамах, а не о маринованных перцах и соленых огурцах.

— Со смородиновым листом, — брякнул я и оказался навеки записан в примитивные личности без тени романтики.

Мы брели вдоль самой опушки, постоянно озираясь назад, на вызывающую громаду Восьмого дворца.

— Как бы я хотел узнать поближе его загадочных обитателей, — вздохнул Алекс, разглядывая гладкий белоснежный листок, который спустился к нему, держась лапками за паутинку.

— Думаешь, они не были зазнайками? — спросил я. — С такими-то грандиозными сооружениями?

— Они были настоящими гениями, — воскликнул Алекс и произнес что-то насчет продуманной композиции и удачного цветового решения.

Я не понял ни слова, но согласился. Создатели дворцов были талантливыми, вот только интересно…

— Куда же они могли подеваться? Покинули все. Улетели, что ли? И никакого намека. Да, поговорить бы было неплохо. Да станут ли они говорить с нами?

Зверюшки окружили нас почти мгновенно.

Зеленые, с густой короткой шкуркой, с длинными хвостами, гибкие, похожие на наших земных леопардов, только с треугольными ушами и большими любопытными глазищами.

И расцветка: яркая зелень с черными вертикальными пятнами, будто срез у плода киви.

Один из них понюхал мою руку, я не удержался и погладил его. По загривку, по туловищу, почти до крестца. Зверь мурлыкнул, потрогал меня когтистой лапой и скрылся в чаще.

Алекс рванул было за ним, но остановился:

— Могу и по памяти нарисовать… А я и не знал, что здесь есть хищники.


* * *

Мэтр Орлов выслушал рассказ равнодушно.

— Пардусы? Они безобидные, наших не трогают. Более того, могут шестикрылую летучую мышь поймать и подарить. Где возьмут — не знаю. А с цветочком поаккуратнее, паук-птицеед, его верный жилец, не так уж и прост, может за палец схватить…


* * *

Два парня и девушка появились из лесу и подошли к нам перед завтраком.

Мэтр Орлов внимательно пригляделся к ним поверх сползших на нос очков:

— И чьи ж вы такие будете?

Парни немного замялись, а девушка, смущенно улыбаясь, ответила:

— Мы из предыдущей смены, приотстали немного…

Весь наш отряд синхронно отложил ложки и уставился на них. Девушка была довольно симпатичной, но безмозглой курицей не выглядела. Парни тоже производили впечатление абсолютно нормальных. Джинсы, хлопковые рубашки, легкая небритость. Как выясняется, почти недельная.

— Бывает, — заметил мэтр Орлов и потерял к ним интерес.

— Ему они показались недостаточно занесенными песком, — шепнул мне Алекс, беззастенчиво разглядывая девушку.

Пока я переваривал его остроту, вновь прибывшие разместились среди нас на скамьях и жадно набросились на еду.

— Меня зовут Полина, — представилась девушка. — А это — Тим и Даниэль. Мы и в самом деле заблудились. Надеюсь, нас не оштрафуют? Мы все недостающие дни отработаем, правда-правда!

Бородушкин задумчиво почесал в затылке:

— Надо же вас в списки занести, да? И как-то доложить, чтобы вас не искали, корабль же давно ушел…

— Разберемся, — спокойно ответил Тим. Голос у него был выразительный и убедительный. Скорее всего, парень методично разбирается со ступенями карьеры, один из настоящих ученых среди нас.

— Наверное, актер в период простоя, — сообщил мне на ухо Алекс. — Решил отвлечься и приобрести запись в трудовую, чтобы потом в интервью вскользь заметить про участие в раскопках.

Я кивнул. С Алексом лучше не спорить. Как настоящая творческая натура, он подобных себе чуял за версту. Кроме него из таких на Портубу прилетели только самые заядлые бездельники и охотники за легкой славой.

Девушка состроила гримаску и утянула мой кусок хлеба. И то, и другое было проделано мило и изящно.

— Это все формальности, вон сколько народу прилетает-улетает. Не удивлюсь, если наше отсутствие никто и не заметил.

Ах ты, и здесь в оргкомитете разгильдяи!

— Вот и отлично, уладите все сами, — фыркнул Бородушкин. — Нам ерундой заниматься некогда, каждая минута расписана.

— Да мы о том же и говорим, сами все уладим, — повторила девушка с досадой, — прямо сейчас Данька сбегает и разберется. Лучше расскажите, Восьмой дворец до какой стадии раскрыли?

— У этой группы еще не было выходного, — заметил Бородушкин. — Вы там что, на своей затянувшейся прогулке, совсем счет времени потеряли?

Полина кивнула с раскаянием:

— Да, в лесу совсем непонятно, что происходит. Там столько всего интересного… Это я ребят подбила на прогулку. Мы хотели найти ключи.

— Ключи? — от непосредственности заявлений девушки Бородушкин уже почти потерял дар речи, и их смысл доходил до него туговато.

— Да, от нижних этажей Восьмого дворца. — Полина привстала и вытянула из заднего кармана джинсов три плоские пластины разных цветов.

— Йеллоу кей, — шепнул мне Алекс и пояснил: — «Для перехода на новый уровень вам нужен желтый ключ». Это из игры.

Если до появления девушки его шутки меня совсем не напрягали, то теперь показались пошлыми и натянутыми. В глазах этой красивой девчонки была мысль, а подобное — большая редкость, особенно среди моих ровесниц.

Наше ученое трио же взирало на ключ с восхищением и изумлением.

— Откуда это у вас? Вы понимаете, что это похоже на предполагаемые…

Мэтр Орлов выхватил у Полины пластинки и несолидно умчался вон.

— Там их много, — пробормотала ему вслед девушка.

— Похоже, мы на грани открытия, — заметил Бородушкин.

— Так давайте пойдем и сами посмотрим? — предложила Полина.

— Нельзя, — отрезал помощник руководителя. — Ждите своей очереди.

Полина притихла и сжалась в комочек. Выглядела она одновременно и несчастной, и гордой. Я видел, что сдаваться она не собирается, что в этой русой головке бьется еще множество шикарных идей, но девушка постарается смириться.

Очень хотелось погладить ее и утешить, пообещать, что ее обязательно выслушают полностью, но рядом с ней находились эти два здоровенных лба, Тим и Даниэль…

На работах мы оказались далеко друг от друга. Если я разгибал спину, то мог заметить лишь краешек салатовой косынки, который то погружался на дно рва, то горделиво взмывал на всю высоту Полининого роста. Девушка, наплевав на жару, крутилась, приседала и подпрыгивала, время от времени заражая всех вокруг искренним смехом.

После ужина мэтр Орлов пригласил нас на торжественное заседание, где и поведал об удачном проникновении на нижние этажи.

— Оказывается, всё производство и все мастерские находятся ниже. То, что мы видели, предназначено для жизни, а технические уровни спрятаны подальше от глаз. Забавно… Жители Портубы были очень похожи на нас. Не приходится сильно напрягаться, чтобы идентифицировать ткацкие, гончарные, кузнечные залы. Все отлично сохранись, кажется, что их оставили только вчера.

— Куда же они подевались сами?! — воскликнул Бородушкин.

— Знаешь, — мэтр Орлов выдержал паузу, привлекая всеобщее внимание, — а ведь теперь это не главная загадка. Только сегодня мы поняли, что Восьмым дворцом так и не успели воспользоваться. Все новенькое, еще «в масле».

Ассистенты восхищенно замерли, переваривая услышанное. Чем мы и успели воспользоваться: ухватили добавку без них. Раз от нас никто умственного труда не требует, то будем примитивно подкреплять физические силы. Кстати, мне все это даже начинало потихоньку нравиться: думать не надо, расслабься и копай.

Полина тихонько отодвинула тарелку с рыбной нарезкой от онемевшего Шоколова и разделила оставшиеся куски между собой, Тимом и Даниэлем. Алекс показал ей из-под стола кулак. Полина фыркнула и подцепила вилкой креветку из вазы перед мэтром.

Свою добычу она разглядывала так радостно, что я не удержался и подбросил ей еще несколько штук с другого конца стола.

За ее благодарную улыбку я бы мог… Тоже потеряться с ней в лесу в поисках цветных ключей.


* * *

Выходной день пришел быстро. Алекс для удобства называл его воскресеньем — я не спорил. Я просто сгорал от нетерпения поскорее увидеть Восьмой дворец изнутри и, приговаривая старый стишок: «В воскресный день мы вышли со двора…» — поспешил вместе с отрядом на внутренние работы. Мэтр Орлов размашистым шагом возглавлял процессию, мы с Алексом старались не отставать.

Полина незаметно оказалась рядом с нами.

— В первый раз, да?

— Да. Страшно любопытно, — признался я.

Полина сделала большие глаза и завыла:

— У-у-у! — а затем добавила уже нормально: — Вам рассказали страшилки? Не верьте, во дворце очень мило.

«Мило» оказалось сильным преуменьшением. Дворец внутри был столь же величественен, как и снаружи. Яркий, многоцветный, роскошный, просторный. Наши руководители не соврали: как дворцовый музей, только без смотрителей. Ходи и разглядывай часами… Украшения, отделку, милые мелочи вроде завитых листьев на каминных решетках и пушистой бахромы на занавесях.

Единственный недостаток — полупрозрачные пузыри на мебели. Да, и легкая духота из-за закрытых окон.

Как расправляться с пузырями, нам объяснили. Поддеть ногтем и подуть — растворяются, стекая по стенками и собираясь на полу в маленький комок.

Именно такое задание нам и выдали: снимать фиг-знает-сколько-летние чехлы с мебели.

Мне было немного жаль открывать местной пыли доступ к темному дереву, но перечить я не стал, надо так надо.

Полина же пошла еще дальше, она повисла на первом же окне, сердито морща лобик:

— Заело, что ли! Помогите мне, нажмите тут…

Она настаивала, чтобы мы одновременно надавили на спинки десятка выпуклых керамических лягушек, прилипших к стене под тяжелыми занавесями.

Алекс усомнился в необходимости столь изощренных ритуальных плясок, но мы все же ухитрились растопырить пальцы и прижать всех земноводных сразу.

Стекло исчезло, а в зал ворвался восхитительно вкусный воздух. И палящий жар, и нахальная пыль забираться внутрь постеснялись.

— Так же лучше, правда? — спросила Полина, усаживаясь на подоконник и свешивая ноги наружу. Из раскопа ей незамедлительно отсалютовали кепками и банданами.

— Совсем с ума сошла, — восхитился Алекс, — нарушила эту… Герметизацию. Теперь все быстро поломается.

— Красивое слово, — вмиг посерьезнела Полина, — только неинтересное. Если ты про защиту от ветра, лучей и пыли, то ее надо отключать отдельно, можешь поискать ключ в лесу.

Алекс открыл было рот, чтобы съязвить, но Полина быстро схватилась за мою руку, соскользнула с подоконника и устремилась проветривать следующий зал.

— У нее есть тормоз вообще или нет? — пошипел Алекс.

— Нет, она, скорее всего, еще не замужем, — серьезно ответил я, сдерживаясь, чтобы не дать ему по шее.


* * *

В ближайшие три часа я понял, что с детства впечатавшиеся в память слова «Руками не трогать» были изобретены специально для борьбы с девушками, подобными Полине.

Она крутила, нажимала и пинала ногами все, до чего дотягивалась. Если не дотягивалась, то незамедлительно просила оказать ей помощь.

И никто не мог сказать ни единого слова против: обнаружить выходы системы полива комнатных растений, потайные мухобойки и выключатели дополнительного освещения вся ученая братия до появления Полины не могла.

— Мы привыкли осторожно относиться к незнакомым техническим достижениям, — пробормотал мэтр Орлов, снова и снова почесывая спинку статуе некоего злобного ящера. В ответ на почесывание статуя отодвигалась, а из открывающегося люка выскакивала дюжина маленьких ящерок и бойко кружила по и без того блестящему полу, надраивая его до появления слепящих бликов. — Прежде чем даже просто дотронуться до чего-либо, надо хорошенько подумать: а к чему это приведет? У молодых людей другое восприятие: сделаю-ка я так и посмотрю, что будет. Это, безусловно, неразумно, зато эффективно.

— Проветрили, полы протерли, упаковку сняли, — подытожила Полина, глядя на нас сияющими глазами. — Осталось застелить кровати — и можно вселяться. Но это уже завтра…

— Завтра нам на раскопки Седьмого дворца, — заметил Алекс. — Поэтому белье поищешь через неделю.

— Ну уж нет… Неделя — это долго. Придется вселяться без белья, каждый постелит себе сам.

— Размечталась, — фыркнул Алекс. — Вернешься в свой спальный мешок, а на ночь вспоминай дворцовые кроватки. Не для тебя они.

Полина недоуменно посмотрела на него, как будто увидела в первый раз, но ничего не сказала.

На обратном пути она была тиха и о чем-то размышляла. Я попытался расспросить ее, но она лишь благодарно пожала мне руку и невпопад сказала, что я хороший.

Уединиться в наших условиях было трудно, но если напрячь воображение и проявить смекалку…

Но мои попытки заговорить о звездах она пресекла довольным смешком и обещанием потерпеть, пока все изменится.


* * *

А на следующий день мы дошли до барельефов Седьмого дворца. Очередной слой песка удалился особенно легко, сразу на локоть вглубь, мы усиленно заработали кисточками одновременно по всему периметру, стремясь поскорее разглядеть изображение наших таинственных хозяев, и… замерли.

Потому как, судя по ним, прекрасные дворцы принадлежали сборищу кровожаднейших убийц.

На каждом медальоне была изображена сцена жестокого убийства. Мужчины, женщины, дети, старики — все кого-то душили голыми руками. Причем жертвы походили на них самих как две капли воды.

— Раса нетерпимых близнецов? — прошептал мэтр Орлов и сам себя одернул. — Но, разумеется, первое мнение может быть ошибочным.

Нас, рабочую силу, быстро выгнали обратно к палаткам. А ученые мужи остались на экстренное совещание.


* * *

— Расскажи мне о своей семье, — попросила Полина, вырисовывая прутиком на песке замысловатый орнамент.

Я опешил, но просьбу выполнил. Затем девушка заинтересовалась моей учебой и планами на жизнь… Сам не знаю, как у меня это получилось, но довольно быстро я выложил ей все: и про ветрянку в детстве, про позорную тройку по истории, и про переменчивые мечты моей матери. Полина слушала с интересом, попутно задавая тьму нелепых вопросов, а я отвечал искренне, не пытаясь ничего приукрасить. Наверное, я в первый раз встретился с девушкой, перед которой не хотелось распускать хвост. Если даже Восьмой дворец не стал скрывать от нее свои тайны, то какой смысл притворяться мне?

А к ужину наши мудрые археологи все-таки вернулись. И даже поделились с нами соображениями.

— Начнем с самых однозначных положений. Каждый дворец являлся местом одновременного проживания всего населения Портубы. В одном живем — следующий строим. Подобно нашим египетским фараонам, всю жизнь возводившим себе погребальную пирамиду, местные жители обзаводились новым домом, проживая при этом в старом. А при смене власти они забрасывали старое здание, полностью отдавая его природе. И тут же начинали строить следующий. Мы пока не знаем, происходило ли это при смене каждого правителя или гораздо реже, при смене династии, но думаем, что следующий ряд скульптур нам многое прояснит.

Сгорбленный мэтр в черной бандане замолчал, и эстафету перехватил мэтр Орлов.

— Но обо всем этом мы догадывались и раньше, зато теперь мы знаем, как именно проходило переселение. По всей вероятности, жители Портубы немного отличались от нас физиологически, э… Во время беременности развивалось два плода, то есть каждый из них имел брата или сестру-близнеца. И как раз во время смены правителя сильный брат жестоко расправлялся со слабым. Более того, если близнецы были малолетними, убить слабейшего им помогали старшие родственники. Кошмарный обычай. Чем бы он ни обуславливался, уверен, что жители Портубы были очень своеобразными. Хорошо, что мы с ними, так сказать, не встретились, а то пришлось бы опасаться…

Мы все молчали, пытаясь осознать сказанное, и лишь звонкий голос Полины прервал тишину:

— Я так и не поняла, а зачем нас надо бы было бояться?


* * *

— Прошу меня извинить, вкусные такие эти белые штуки были, пока грызла, половину прослушала, — смущенно проговорила она, показывая на упаковку сахара-рафинада. — Так почему вы вдруг нас испугались?

— Кого это — вас, деточка? — Орлов в очередной раз уронил очки на самый кончик носа и внимательно посмотрел на Полину. Если бы я был девушкой, да еще такой красивой — обиделся бы. Ну нельзя же так невнимательно относиться к людям и не запомнить даже имени!

— Меня, Тимку, Даньку, всех наших. — Полина махнула рукой куда-то в сторону леса. — Мы как раз завтра собирались вернуться домой, а вы чего-то всполошились.

— Но… Как же… Разве вы еще живы?

— Да что с нами станется? — удивилась Полина. — Ушли передохнуть от тяжких трудов, развеяться немного, пора уже и назад.

— Вы вернетесь и займете Восьмой дворец?

— Да. Спасибо, что помогли прибраться. Конечно, некоторой суматохи не избежать, но это — приятные хлопоты. А вы нам ни капли не помешаете, если интересно, то продолжайте разгребать Седьмой, можете потом в нем и поселиться, там все целое осталось и функционировать должно нормально. Нам-то он уже порядком надоел. Да, чуть не забыла, вы только новую площадку под лагерь пока не огораживайте, мы с завтрашнего дня будем место под Девятый дворец выбирать.

Я еле сдерживал смех, наблюдая за реакцией почтенных мэтров. Они смотрели на Полину с таким первобытным ужасом, как будто она пообещала их всех съесть до рассвета.

— Но, вы… Нам … Ничего не сделаете?

— Да почему мы должны вам что-то сделать? Рады будем познакомиться. Новые лица, гости — это так приятно и необычно.

— Но ваши ритуальные убийства?!

— О чем вы? — Полина недоумевала, Тим выразительно постукивал по наручным часам, будто опаздывая куда-то, она досадливо кивала и даже привстала из-за стола, но разговор не прерывала.

— Об этих ваших барельефах! Где вы все, теперь я припоминаю, там же и ваши портреты есть? Угол северной и западной сторон, медальоны номер три, четыре, пять?

— Да-да, там есть такие, неделю пришлось позировать, помню, так что с ними не так?

— Вы убили свою сестру?

— У меня нет сестры.

— Конечно, теперь нет, вы ее задушили!

Полина приподняла бровки, собирая на лбу складочки, и показалась мне такой красивой и беззащитной… Как лань, которую волки обвиняют в набеге на овчарню.

— Какая нелепость! Да разве… Ой… Я поняла, о чем вы!

— Да уж, трудно не понять!

— Это же аллегория! «Задуши в себе человека и отпусти себя на природу». В первый раз метаморфоза очень болезненна, поэтому приходится настраиваться. Но когда приходит всеобщее Решение на Перерыв, мы должны пересилить себя, убить в себе человека и изменить внешнюю форму. Некоторые боятся боли, но страх остаться в одиночестве пересиливает, и мы все уходим в лес… Даже если кто-то струсит и отстанет, мы забираем его немного попозже, последующие преобразования никаких неприятных ощущений не доставляют.

— Аллегории? Метаморфозы? — Мэтр Орлов вернул очки на законное место.

— А я все эти слова мимо пропустил на лекциях, — доверительно шепнул мне Алекс, — ничего не понимаю. Он бы еще сказал «аллюзии»…

Полина пожала плечами.

— Конечно. Извините, мне уже пора. До завтра!

Она подмигнула мне и скрылась под столом. А через пару секунд на белую скатерть выскочила гибкая зеленая фигура, к которой быстро присоединились еще две.

Пардусы немного покружили между тарелок, пофыркали на перечницы и длинными прыжками скрылись в темноте.

Ах, мама, мама. Видно, не зря ты волновалась, что вдали от родителей мне вскружит голову какая-нибудь вертихвостка.

Акуленко Евгений Васильевич

http://samlib.ru/a/akulenko_e_w/

АВАТАРКА ДЛЯ АВАТАРА

Глеб часто видит один и тот же сон: он летит в космосе над Землей, над бело-синим шариком, хрупким, родным и завораживающим той особой красотой, которую не выразить, не описать словами, как красоту матери. Вот, Глеб опускается ниже, отблескивают солнцем озера, становятся различимы города, дороги, вены рек. Шершавыми языками начинает облизывать атмосфера, вспыхивает и сгорает одежда, оставляя дымный след позади. Дольше всего тлеют ботинки. Но вот и их срывает ревущим воздухом, и Глеб остается нагим. Болидом несется навстречу серому лоскутному одеялу, прошивая облачную толщу, распугивая птиц. На миг становятся различимы иголки на соснах, заячьи петли и влипшая в наст кора…

Глеб знает, что падать лучше плашмя. Если уйти солдатиком, то придется долго откапываться с глубины. Хруста ломаемых ударной волной деревьев он не слышит, ныряет в смерзшуюся твердь, словно горячий нож в пластилин. Глеб лежит на дне огромной воронки, шипит закипающий снег…

Пора вставать.

Доброе утро.


Редкие автомобили огибали голого грязного с головы до ног мужчину, шагающего босиком по обочине, по спекшейся солевой корке. Сбавляли на секунду скорость и мчались дальше, унося шлейфы недоумения и равнодушия. Вот лоснящийся черными боками джип обдал хохотом и басами хорошей акустики. Золотая молодежь едет веселиться. Там, за тонированными стеклами престижная работа, перспективы, английский разговорный, теннис, пробежки, морковный сок по утрам, Мураками, бутики, спа-салоны… И ни одного сердца. Мир делает нас жестокими. Или мы мир.

Из-за поворота показался новенький универсал класса «семейный автомобиль, вместительный, надежный, безопасный». За рулем ухоженная дамочка лет сорока. Приподняла бровь, оглядела оценивающе ягодицы Глеба, а потом и все остальное, не поворачивая головы, в зеркало заднего вида. Автомобиль класса «надежный» отъехал метров сто и заглох, замигал беспомощно аварийкой. Дамочка открыла зачем-то капот и принялась тыкать в кнопки мобильного, обозначив своими действиями границы знакомства с автотехникой.

— Вам помочь? — поинтересовался Глеб, поравнявшись с универсалом.

— Ой… Да, вот… Оказия… — дамочка опустила глаза, поджала губы и засучила пальцами, всем своим видом показывая, что ей очень, очень неудобно. — Вам холодно наверное… Там плед в машине. Возьмите.

— Спасибо, — Глеб закутался в плед и без лишних церемоний устроился на заднем сиденье. — Попробуйте завести.

Двигатель завелся с полуоборота и заурчал, как сытый кот.

— Ой… Ну, надо же! — дамочка всплеснула руками. — Мне обещали в автосалоне, что никаких проблем не будет!.. Надо на диагностику заехать…

Глеб не стал говорить, что в данном случае машина ни при чем. Дамочка и сама об этом догадывалась каким-то смутным женским чутьем.

— Вы меня простите, что я сразу не остановилась, — оправдывалась дамочка. — Сейчас кого только не встретишь на дорогах. Страсти такие рассказывают… Куда вас отвезти? В больницу? В милицию?..

Стыд наш лежит на поверхности, чуть копни. Это хорошо. Плохо то, что стыд этот также быстро прячется за сотней готовых прийти на помощь причин.

— Мне нужно помыться.

— Ну, давайте я вас к себе отвезу, — помедлив, предложила дамочка. — Я здесь недалеко живу.

И тут же пожалела о своем великодушии. Разгуливающий голышом парень, хоть и был собой весьма ничего, но явно имел проблемы. С головой или с законом. А кому они, проблемы эти нужны? «Может он вообще наркоман?», дамочка закусила губу.

— Я не наркоман, — успокоил Глеб. — И не бандит.

— Кто тогда? Нудист? — дамочка усмехнулась.

Она почему-то верила странному парню. Тревога таяла километр за километром. И… И на самом деле, все складывалось не так уж плохо. Мужа до вечера не будет, дети у бабушки…

— Я помоюсь и уйду.

«Ну, конечно! Как только, так сразу и уйдешь!»

— Меня Лена зовут, — представилась дамочка. — Можно на «ты».

— Глеб.

— Какое мужественное имя. И твердое…

— Да, как черствый хлеб.

Машина подкатила к загородному поселку и остановилась у богатого двухэтажного коттеджа за высоким забором.

— Заходи! — Лена звякнула ключами, отворяя бронированную дверь в царство уюта и комфорта, краем глаза наблюдая за реакцией Глеба.

Гордиться было чем. Олигархи, конечно, живут пожирнее, пороскошнее, но и в эту домину ввалено средств от души. Один участок только потянул, дай боже. Все на благоверного доходы, конечно. Зато дизайн, интерьер и фэншуй целиком Ленина заслуга. Нет, никакая она не домохозяйка! Она тоже деловая женщина, и у нее есть свой бизнес. Пусть небольшой. Пусть организованный мужем, чтобы Лена тоже уставала к вечеру.

А Глеб на убранство это и ухом не повел, будто утренний душ в чужих апартаментах для него дело обыденное. Прошлепал в ванную, не глядя, ткнул выключатель, зашумел водой.

— Душ там, — запоздало произнесла Лена.

Когда Глеб, запахнутый в махровый до пят халат, появился на кухне, Лена заканчивала сервировку стола. Совершенно не ко времени там стоял подсвечник и бутылка вина. На Лене тоже был халат, но невообразимо короткий.

— Спасибо. Мне пора.

— Даже не позавтракаешь со мной? — поинтересовалась Лена томно и многозначительно.

— Я пойду, — повторил Глеб.

— Ну, куда ты пойдешь? — женщина рывком приблизилась и зашептала в самое ухо: — Там же холодно!.. А ты совсем раздетый…

Пальцы ее потянули махровый пояс, скользнули по рельефной груди Глеба, устремились ниже.

— Ай! — Лена отдернула руку. — Что за черт?..

Ей показалось, что обручальное кольцо раскалилось и обожгло кожу. Лена попыталась кольцо снять, но тщетно.

— Бред какой-то, — она потянулась к Глебу снова.

И зашипела от боли.

Глеб молчал. Смотрел немигающим взглядом и молчал. Лена заглянула в серые глаза. И все поняла.

— Прости, — прошептала она. — Прости…

Второй раз за утро ей довелось испытать приступ стыда.

Глеб качнул головой, то ли прощаясь, то ли принимая извинения, и направился к выходу. Хлопнула железная дверь. Лена запоздало вспомнила, что вроде бы запирала оба замка.

— Подожди! — крикнула она вдогонку. — Ты же…

«Замерзнешь», закончила про себя Лена.

На тумбочке лежал оставленный халат.

Глеба нигде не было.


С верхушек сосен падал снег, поцвиркивали синички. Невидимый для окружающих, Глеб шагал по натоптанной тропинке через пригородный бор. Утро он любил больше, чем вечер. Почему? Потому что день впереди. Целый. Нераспечатанный. Многое успеть можно, многое сделать.

«Сэм», — потребовал Глеб, — «транспорт!.. И сводку!»

«Абсолютный прирост», — без промедления откликнулся компьютер, — «два целых шесть десятых человека в секунду. Попытка самоубийства — каждые две секунды. Удачная — каждые двадцать восемь секунд. Убийство — каждые семьдесят три секунды. Вынесение смертного приговора каждые пятьдесят восемь минут. Исполнение — каждые сто семнадцать минут. Прерывание беременности — одна целая четыре десятых в секунду…»

— Чего четыре десятых?! — Глеб не выдержал и заорал в голос. — Твою мать! Четыре десятых чего? Ребенка? Я сколько раз просил, чтобы ты не мерил людей дробями!..

Полупрозрачные цифры и графики, мерцавшие перед глазами, исчезли.

«Я комбинирую показатели для лучшего восприятия».

Глебу показалось, что он услышал вздох. А может, и не показалось. Сэм не виноват. Глеб это знает. И не в дробях дело.

«Прости».

«Не стоит», — отозвался Сэм. — «Я не чувствую обиды».

— Я чувствую, — пробурчал Глеб. — Дальше.

«Терактов и катастроф с жертвами сто и более человек за истекшие сутки не зафиксировано».

С неба бесшумной тенью опускался малый катер. Завис в локте от земли, блеснул по контуру серебристой волной перехода в видимый спектр. Гостеприимно отъехала в сторону дверца.

Глеб оделся и взгромоздился в кресло.

«Куда?»

— Сам! — Глеб взялся за рычаг управления, похожий на джойстик.

В свое время Сэм недоумевал, зачем Глебу вообще понадобился этот рычаг. Мозг управляет рукой, рука — катером. Рука — лишнее в этой цепочке. Катер может управляться мозгом напрямую. Но Глеб настоял на штурвале. С детства он мечтал летать на флаере. И чтобы управлялся тот именно джойстиком. Видимо, виной тому стала советская фантастика, намертво обогатившая подростковый лексикон словами: флаер, бластер, кибер…


Катер легко взмыл над верхушками, замер на мгновение и рванул к горизонту, попутно сделав вокруг продольной оси переворот, именуемый авиаторами «бочкой». Глеб не чувствовал ни перепадов давления, ни перегрузок, превосходящих силу земного притяжения в десятки раз. Аппарат двигался вопреки законам аэродинамики. Вопреки всем законам. Рвал в клочья низкие облака и виртуозно огибал птиц, заставляя их беспомощно барахтаться во взбаламученном воздухе. Позади, сотканные из серого бегущего полотнища, вырастали города, горы, леса и вновь таяли в туманной дымке.

Если глядеть свысока, то там, внизу живут маленькие и смешные люди. Чем выше, тем, однако, они меньше и смешней. Копошатся, бесполезничают, пьют свое время на протяжении долгих столетий. Залпом, или прихлебывая из кружки, или процеживая через соломинку. И все никак не перестанут убивать. Воровать, насиловать, грабить. Люди врут, жадничают, проталкиваются локтями, грызутся за квадратные метры. Они равнодушны к чужому горю, черствы, озлоблены и самолюбивы.

Люди не хотят быть лучше!

Люди хотят счастья!

Суша оборвалась изломанной линией берега. Теперь катер летел над морем.

Как ни крути, Глебу досталась, пожалуй, самая неблагодарная работа, какую только можно себе вообразить. Все на этом поприще заканчивали как-то не очень: у Прометея начались большие проблемы с печенью, у Данко с сердцем… Про Христа вообще вспоминать больно.

Нет. Глеб себя в один ряд не ставил. Он не мессия и не спаситель. Он — живой. Просто волею судьбы в руках его оказался инструмент, который по молодости и горячности Глеб решился использовать. Слабо памятуя в ту пору о том, что все добрые начинания всегда заканчивались одинаково — кровавой резней. И о том, что благими намерениями выстлана дорога в ад. Как только отыскивался герой, у которого хватало решимости творить направо и налево справедливость, как люди вокруг начинали захлебываться в крови. Ну, да ладно…

Мудрость вообще ведет к осознанию собственного бессилия. Даже если ты всесилен. Поначалу было проще: кровь в голову, адреналин в мышцы. В то, что от них осталось после модификации. И цель казалась такой близкой и достижимой — ладонь протяни. Потом уверенность как-то поистерлась и сменилась надеждой. А после рассеялась и она. Явив за собой бездеятельное созерцание. И скорбь… Глеб ловил себя на мысли, что все чаще хочет спать. Спать, спать и не просыпаться. Глядеть на Землю с орбиты сквозь закрытые веки. И все.

Катер снизился и заскользил над самой водой, изредка цепляя верхушки волн, от чего те разлетались в мелкую пыль.

Вот, на глубине, невидимая для спутников, идет старая британская подлодка, переправляющая в Европу шесть с половиной тонн героина. Шесть с половиной тонн суррогатного счастья, примерно один процент колумбийского трафика. Часть, конечно, перехватит полиция, не без этого. А остальное с превеликим удовольствием вдолбят. Разбавят, развесят на дозы и вдолбят. Потому что очень хочется счастья. Очень!

«Контроль над лодкой», потребовал Глеб.

Сэм молчал. Долго, почти секунду. Глеб истолковывал это молчание по-своему. Да! Бесполезно! Он прекрасно знал, топить субмарину бесполезно! Пропажа такой партии лишь взвинтит цены на рынке. Заставит переключиться на кокаин, синтетики, амфетамины и прочую дрянь, нисколько не потревожив суть проблемы. Глеб устал считать, сколько раз он разносил в пух фабрики и особняки наркобаронов. И организуя армейские операции, и самолично вдавливая гашетку… Никакого эффекта! Через пару месяцев фактории вырастали вновь, как грибы после дождя. Краше прежних.

Спрос рождает предложение. Спрос на счастье велик.

«Контроль над лодкой», повторил Глеб.

«Невозможно. Слишком далеко».

Глеб качнул штурвалом и катер нырнул в воду, в считанные мгновенья догнав черный силуэт.

«Наверх ее!», приказал Глеб.

«Выполняю», эхом отозвался компьютер.

Лодка дернулась и послушно устремилась к поверхности. Ходовая рубка пробила отблескивающую слюдой гладь и вынырнула из пены. Гордая посудина, некогда хищно бороздившая океаны, явилась миру как-то стыдливо, пряча за округлыми боками свой позорный груз и тринадцать мечущихся в панике членов экипажа, безуспешно пытающихся справиться с внезапно образовавшейся течью.

Открылся люк. Из него, как горох посыпалась команда, спешно покидающая тонущее судно. Спасательный плот, конечно, ненадежное пристанище в открытом океане, но он послужит им новым домом какое-то время. Впрочем, спешить экипажу, все равно некуда. За потерю груза им грозит потеря разных жизненно важных органов, последним из которых станет голова. Глеб принимать участие в устройстве спорных судеб не собирался. Достаточно того, что не утопил мерзавцев вместе с субмариной.

Лодка дала крен на левый борт и медленно пошла ко дну. Заключительным аккордом невидимый глазу луч развалил ее поперек. Легко, будто нож сосиску. Это для убыстрения процесса и для того, чтобы никому в голову не пришло потом лодку поднимать.


Плутоний — двести тридцать девять, серебристый тяжелый металл. Тяжелее золота. Одиннадцать килограммов плутония — это шар диаметром всего девять сантиметров. Этого достаточно, чтобы началась цепная реакция неконтролируемого распада. За последние полвека серебристого металла накопилось на такую реакцию, что ее с лихвой хватит на то, чтобы вернуть планету на четыре миллиарда лет назад, к состоянию раскаленного шара.

Это знают все, даже дети. Но человечество упорно продолжает клепать ракеты, которым суждено стать гвоздями в крышке общего гроба. «Ядерный паритет», «равновесие», «баланс»… Люди успокаивают сами себя, убеждают, что жить на пороховой бочке не только безопасно, но и комфортно. Дескать де, всем абзац в случае чего. Всяк это разумеет и, значит, войны не будет. Забывая однако про Карибский кризис, когда все едва не накрылось медным тазом из-за горстки придурков.

В штате Небраска есть одно ранчо. На вид ничего примечательного: ферма, дом, ветряк с пропеллером, блуждающее стадо коров. Но время от времени животных тревожит странный гул, доносящийся из-под земли. Это в специальных люльках перемещаются по лабиринтам многокилометровых тоннелей межконтинентальные ракеты. Блуждают по случайному алгоритму. Попробуй-ка, накрой такую!

Лейтенант Мэтью Фриман сидит в подземном бункере. Никто не знает, где он служит на самом деле. Ни родители, ни невеста Эн, что улыбается с фотографии на столе. Его письма они получают со штемпелем Канзас-Сити, куда их отвозит военный курьер. Пожалуй, отец гордился бы им, узнай, что за ключ Мэтью носит в левом кармане кителя на специальной цепочке.

Мэтью думает, как же повезло ему жить в Америке. И как не повезло остальным, которые живут не в Америке. Иногда Мэтью даже думает об этих остальных с жалостью, ведь они же, в конце концов, не виноваты. Ну, ничего! Америка — сильная страна. Она придет в любую точку мира, чтобы защитить свободу и демократию. Бесплатно! И наказать террористов. И тех, кто против свободы и демократии.

Глеб сидит в соседнем кресле и тоже смотрит на фотографию Эн. Милая девушка. Да, пожалуй, Мэтью повезло. С родителями, с невестой, с избирательной памятью. Про теракты одиннадцатого сентября он помнит. А про Хиросиму — нет…

Лейтенант Фриман не знает ни про гостя в бункере, ни про посторонние устройства в тоннелях, догрызающие в эти минуты американский ядерный щит. Устройства заняты заменой начинки в боеголовках на неотличимую по свойствам радиоактивную дрянь. Ни одиннадцать, ни пятьдесят, ни тысяча килограммов которой никогда не образуют ни критическую массу, ни зловещий гриб. Эта база в Небраске последняя. Остались еще пара в Китае и особый поезд в России.

Еще есть какое-то время. Пока военные не пронюхают про подмену и не изобретут новую, еще более разрушительную бомбу. Естественно! С самыми благими намерениями!

«Армия нужна для того, чтобы защищать Родину!» — так Глеба учили в школе. «Если государство не содержит свою армию, то оно содержит чужую», — эту истину Глебу открыли в университете. Но кто ответит на вопрос, кто же все-таки поделил Землю на родины? И по чьей прихоти люди, живущие по разную сторону этих границ должны время от времени исступленно истреблять друг друга? И тратить колоссальные ресурсы не на борьбу с голодом, с болезнями, с нищетой, а на изобретение новых изощренных способов убийства, чтобы, при случае, эти самые границы половчее передвинуть? Более, так сказать, справедливо…

Лейтенант Фриман сосредоточенно ковырялся в носу.

Глеб не решился его беспокоить.


Сложно понять, любишь ли ты людей. Нет, не отделаться дежурными реакциями, долгом, порядочностью, а искренне сочувствовать, соболезновать, то есть чувствовать боль, чужим совершенно людям.

«Перевернулся автобус. Тридцать погибших».

«Какой ужас!»

Что в этой последней фразе?

«Женщину, вышедшую за хлебом, сбила машина. Двое малышей, оставшихся в квартире без присмотра, погибли от голода и обезвоживания».

«Кошмар!»

Что в этой фразе? Резь в сердце или сдержанный зевок?

В прайм-тайм по телевизору криминальные хроники. Желтая пресса смакует подробности изнасилований и убийств. Нам приятно лишний раз щекотнуть нервишки. Нам приятно.

Нам — приятно!

А вот онкологический центр. Дети, безволосые от химиотерапии. Серьезные и какие-то… прозрачные. Такое нам нафиг надо! Такое скорей переключить и не вспоминать. У нас абсолютный прирост два целых шесть десятых ребенка в секунду. Здоровых и бойких… А больных и хилых в Спарте сбрасывали со скалы. А мы сбрасываем со счетов. Ну, не повезло им по жизни, что тут попишешь? Но так было и будет. Мир устроен так…

Раньше Глеб боялся лепрозориев и хосписов, старался о них не думать. Туда привозят не лечить. Туда привозят умирать. Солнце там светит иначе сквозь законопаченные окна, воздух другой. Там нет надежды. Там тихие улыбки на лицах и украдкой закушенные губы: скорей бы! А теперь стало еще хуже. Каково это, знать, что ты можешь помочь, но сторонишься? Просто потому, что так было и будет…

— Не будет, — Глеб зло скрипнул зубами. — Так. Не. Будет.

Молодой доктор стремительно шагал по коридорам. Полы его белого халата развевались, будто паруса и несли запах волн и соленого бриза. Вслед, повинуясь непонятному порыву, оборачивались люди.

Глеб на всякий случай предупредил Сэма:

— Заткнись!

И распахнул дверные створки.

Четыре койки, большие, не детские. У одной сгорбилась на стуле высохшая от бессонных ночей мамаша. Четыре капельницы. Четыре пары огромных глаз. На покрывалах игрушки, книжки в ярких обложках, словно пролитая гуашь на снегу.

— Ш-што вы!.. — зло зашипела мамаша.

Сюда не врываются. Сюда входят на цыпочках, надев скорбные лица.

— Спать! — отмахнулся Глеб.

И женщина покорно уронила голову, забывшись беспамятным сном.

Рак легких. Четвертая стадия. Опухоль пошла на ключицу, вокруг легких жидкость. Следующая станция — конечная.

— Давай, пацан…

Глеб присаживается на край койки, выдергивает из тощей руки иглу капельницы, и, перегнув мальчишку через колено, головой вниз, проводит рукой по его спине. Тот заходится в приступе адского кашля. На истертый линолеум летят коричневые ошметки, по полу растекается лужа. Давай, пацан! Это тебе больше не надо. Твои легкие сейчас растут заново. Организм избавляется от последствий химиоблокады. Потом, мочой, слезами…

Все. Первый вдох полной грудью. Еще судорожный, неуверенный.

«Отдыхай!..»

— А меня вы тоже вылечите? — создание на соседней кровати оторвалось от подушки.

— Да.

Создание таращится со страхом и надеждой.

— Давай, пацан…


Вся площадь запружена народом. На огромном экране идет трансляция футбольного матча. Большой спорт, собственно, к спорту имеет отношение посредственное. С присущими ему травмами, надорванным здоровьем, допингом, безумными жертвами это, — скорее, некое противостояние, сублимация войны. Без жертв, без разрушений, но с выплеском неподдельных эмоций. Там, на поле, не просто демонстрирующие мастерство спортсмены, там — сражаются солдаты! Легионеры! Ничто не улучшает патриотические настроения граждан лучше, чем победы «своих». Поэтому государство так ратует за мировые спортивные достижения.

Испанцы или, скажем, мексиканцы, те свой боевой дух поднимают еще победой над быками. Точнее, поднимали до недавнего времени. До той поры, пока Глеб не стал болеть за быков, а количество порванных тореро не перевалило за вторую сотню. До той поры, пока финал корриды не стал предсказуем, как и прежде. Но с обратным знаком… А нечего, потому что, над животными издеваться!

Ряды колышутся. Все чаще восторженное улюлюканье сменяет удрученное молчание и свист: «наши» проигрывают. По толпе гуляет возмущенный ропот: «Судья купленный!» Это все объясняет и наполняет сердца праведным гневом. В купе с желудками, наполненными крепленым пивом. Это все происки жидомасонов, америкосов, Чубайса, в конце концов. Виноват кто угодно, только не мы сами.

Звучит финальная сирена, встреча окончена. Чуда не случилось. Пиво подошло к концу. Закипевшая злоба требует выхода. И находит.

В сторону экрана летят бутылки, сочно хлопаются о тротуарную плитку. С грохотом обрушивается первая витрина. Звон стекла действует, как катализатор.

Все. Целка сломана.

Толпа превращается в стадо. Оскаленные рты роняют слюну, мелькают перекошенные в ярости рожи, глаза застилает мутная поволока. Толпа громит и крушит все, до чего может дотянуться.

Вот оно! То, что сидит у нас внутри! Бурлит зловонным потоком, неприкрытое глянцем приличий.

Вот оно! То, что ссыт в лифтах, совокупляется на скамейках в парке, травит, до конца, до шага с крыши травит слабых.

Вот оно! То, что раньше вспарывало животы, живьем сжигало на кострах, забивало камнями. Оно никуда не делось! Оно с нами!.. Любуйтесь!

Глеб недвижно стоял посреди площади.

Сложно понять, любишь ли ты людей. Глеб думал, что все-таки любит. В целом. Не смотря на. А сейчас ресхерачил бы всех к разэтакой матери, как грандиозное позорище. Я сам ресхерачился бы, изошел слезами и кровавым поносом от бессилия и злости.

— Что ты творишь? — Глеб шагнул из невидимого спектра. Он задавал двуногим животным единственный вопрос: — Что ты творишь?

У каждого будет время подумать над ответом. В челюстно-лицевой, в стоматологии, в травме. У тех двоих в гриндерсах, что сосредоточено пинали охранника, неразумно заслонившего собой вход в магазин, лечащим врачом станет проктолог. Стайку сопляков, швырявших в окна камни, с нетерпением ждут в урологии. И хвастаться перед девчонками «боевыми» ранениями они не станут.

Площадь очищали бойцы ОМОНа, замечая одну интересную деталь: почему-то не хватало не милицейских буханок, как обычно, а скорых. Двое сержантов в нерешительности остановились перед сидящем на асфальте парнем, соображали, куда его? С виду, вроде, цел. Но выглядит плохо: голову уронил, плечи опущены. Раздавленным выглядит, убитым. Глебу противно. Самому от себя. Что не сдержался, что дал волю злости.

— Слышь, ты живой?

— Я живой, — вздохнул Глеб.

Он живой. Он всего лишь человек. Неразумное создание, неосторожно возомнившее, что сможет изменить мир. Он что-то разрушает, возводит, лечит, калечит, боясь признаться себе в том, что старается затолкать в гору ручей.

Глеб вдруг подумал, что Иисус взошел на Голгофу от отчаяния. Чтобы хоть как-то достучаться до сердец. Заставить их дрогнуть ценой невероятных мучений.

Глеб упал на спину и закрыл глаза. Он безумно устал. Он хочет спать.

«Спать!..»

Глеб часто видит один и тот же сон: он летит в космосе над Землей…

НЕМОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН

Евгений выключил телевизор. Он уже не боялся оставаться один на один с собой. Одиночество больше не душило, не собиралось в горле комком, не лилось из глаз. Евгений понял, что еще чуть-чуть вот так и все. Край. Во всех смыслах. Его одиночество тоже это поняло и согласилось на компромисс. Так они и жили друг в друге, проросли травяной бородой, сцепились корнями.

Вокруг была чужая комната с грязными потускневшими обоями, с коробками вещей, оставшихся после развода, сиротливо тянувшихся к свету одинокой настольной лампы, подальше от жирных черных теней по углам. За тощей стеной находилась коммунальная кухня с газовой плитой, не мытой со времен Сталина, мусорным бачком, ржавой раковиной и тараканами, бегло шарившими по облупившимся стенам и деловито поглядывающими с бельевой веревки, натянутой по диагонали, из угла в угол.

За мутным стеклом без занавесок жил Город, внезапно и неотвратимо ставший чужим. В Городе был декабрь, с мокрым снегом в лицо, грязный и теплый, как половая тряпка. Декабрь, который вот-вот готовился стать Новым Годом, грозил приготовлениями, мигал гирляндами с елок, пах мандаринами и шуршал подарками в разноцветных обертках, сновал деловитыми прохожими, скупал спиртное и съестное. Как когда-то… Когда был дом.

«Стоит остаться одному в пустой комнате, и сразу понимаешь, как тебя мало. Боишься погасить свет, чтобы не раствориться совсем, не осесть конденсатом на стекле».

Невеселые размышления прервал странный звук — на подоконнике что-то звякнуло. Звонок был вялый, словно у механического будильника с размотанной до предела пружиной. Под желтой от солнца и времени газетой с густо налипшей пылью оказался телефон. Черный, поцарапанный, без диска номеронабирателя, с проводом, перемотанным липкой, свисающей лохмотьями изолентой, который уходил куда-то в недра батареи, теряясь в паутине.

«Странно, в агентстве сказали, что комната без телефона. Может, еще не успели отключить?»

Аппарат снова хрюкнул, настойчиво предлагая снять трубку. Евгений пожал плечами, приготовившись объяснить, что «такие здесь больше не живут».

— Алло! — в трубке молчали, — Слушаю вас! — повторил Евгений.

— Привет, Жентюрчик! — ответил голос с оранжевыми лепестками осенних хризантем, голос, который ни с чем нельзя было спутать, голос мамы, — Молодец, что позвонил!

Вопрос Евгения: «Как вы меня нашли?», застрял в горле.

Мама что-то говорила про погоду, про выборы, про здоровье, давление, про вязаный свитер, шарф и чеснок. Евгений отвечал односложно, не задумываясь о смысле. Просто слушал, глупо улыбаясь, теплые лепестки, которые распухли в шар, окутали, согрели, словно пуховым одеялом. На душе стало спокойно и уютно.

— Ну, все, пока! А то разоришься на межгороде, цулую!

— Пока! Бате привет! — Евгений отрешенно положил трубку.

«Однако», помотал головой он. Если бы Евгений курил, то непременно затянулся бы сигаретой. Рука сама потянулась к трубке, придавила динамик к уху. Ничего. Не было ни гудков, ни шорохов. На подоконнике стоял обычный раздолбанный аппарат.

«По-моему, твоя крыша хочет в отпуск», заключил Евгений, погасив лампу. «Спорт, витамины и секс!», клятвенно пообещал он самому себе и уснул.


День начался писком включаемого по таймеру телевизора. Секундой позже нахлынула тоска последних дней, привычно сжала сердце липкими пальцами.

— До Нового Года осталось ковырнадцать дней, — радостно сообщил диктор под блямкание колокольчиков.

— Очень мило, — Евгений нашарил босыми ногами тапки.

С этого момента, как по отмашке флажка, начиналась длинная монотонная череда ежедневных событий, совершаемых механически и с завидным постоянством на протяжении долгих лет. В памяти был один общий, универсальный день, как трафарет, как шаблон, в котором менялись только числа и рубашки, а все остальное оставалось неизменным. Евгений открывал кран — лилась вода, что-то говорил и знал, что услышит в ответ, жизнь была предсказуема как светофор: «Стойте, подождите, идите».

Евгений неподвижно стоял на перекрестке и смотрел на меняющиеся огни, на замирающую по их командам вереницу машин, в стеклах которых отражались мигающие на разные лады блики гирлянд, до тех пор, пока его грубо не толкнули в плечо: «Встал на дороге»…

С удивлением Евгений обнаружил, что идет уже не на работу, а назад, что утренние сумерки уже сменили вечерние, и день снова провалился в небытие, ничем не зацепив память.

«Домой?», спросил его, прощаясь, охранник. Евгений кивнул, машинально пожав руку. Но, потянув на себя деревянную покосившуюся дверь своего подъезда, понял, что дома у него нет. Есть просто место, где он спит. Дверь заскрипела и зло ляпнула вдогонку по косяку: «Еще один… Шляются…»

Комната встретила тишиной и запахом нежилых помещений, запахом пустоты. Распугивать тишину привычно взял на себя телевизор: «депутатские фракции, сок „Чемпион“, около ноля ночью». Евгений распахнул форточку и в жилище ворвался холодный городской воздух, настоенный на свете фонарей и перемешанный снующими машинами с гарью и дымом.

Постукивали пуговицами о деревянные стенки шкафа рубашки, привычно занимая свои места, Евгений принялся разбирать груду вещей на полу.

Из фотоальбома выскользнула пачка фотографий, веером разлетелась по полу. На них Евгений был со своей будущей бывшей женой. Юные, счастливые… Память могла обманывать, но фотографии, на которых застыло время, не врали. Девушка, которую он когда-то любил, была не той, с которой он расстался, которую оторвал вместе с куском себя. Евгений поспешно вложил пачку обратно в альбом и спрятал его в самый дальний угол. Когда-нибудь он сможет его открыть. Когда-нибудь… Не сейчас…

Сердито позвякивая в тесноте, улеглись вилки с ложками, закряхтев напоследок, въехал в дюбель шуруп, заботливо принявший на свои худенькие плечи настенный светильник. Коробки одна за другой складывались гармошкой и отправлялись в угол к остальному мусору. Когда Евгений, наконец, решил его вынести, часы показывали полпервого ночи.

Помогая себе подбородком и коленями, Евгений кое-как захватил всю охапку и остановил взгляд на старом нелепом телефоне, всем своим видом просящимся на помойку. Умом Евгений понимал, что вчера его воображение сыграло с ним злую шутку, что такого разговора с мамой быть просто не могло, потому что не могло быть в принципе. Но выбросить старый аппарат он, сам не зная почему, не решился.

Загрузив свою ношу в мусорный бак, и медленно поднимаясь по слизанным ступеням, Евгений думал только о том, как он сейчас ляжет спать, вытянув гудящие ноги и послав всех мысленно «на». Звонок он услышал между третьим и четвертым этажом. Сердце тревожно кольнуло иглой. В несколько прыжков преодолев оставшиеся пролеты, Евгений пулей влетел в комнату, проигнорировав соседок по квартире с немым вопросом в выпученных глазах.


Звонил телефон. Не еле-еле, как вчера, а настойчиво, требовательно. Не разуваясь, Евгений бросился к подоконнику и сорвал трубку.

— Где ты ходишь? — спросил недовольный голос.

— Мусор выносил, — ошалело ответил Евгений

— Му-усор, — презрительно протянул собеседник, — По бабам, небось, шляешься? — голос был знакомым, очень знакомым, но кто звонил, Евгений понять не мог.

— Да, не шляюсь я, — промямлил Евгений, лихорадочно перебирая в уме приятелей.

— Гы! А надо бы! — в трубке раздался противный смех.

Евгений поморщился, бесцеремонность собеседника его раздражала.

— А в чем, собственно, дело? — спросил он, — И, вообще, кто это?

— Крошка Енот! — собеседник явно издевался.

— Кто?!

— Тот, кто живет в пруду, — подтвердил голос.

— В каком пруду?

— Да, в любом…

«Воткнули „жучок“ в аппарат и стебаются! Как я сразу не догадался?», хлопнул себя по лбу Евгений.

— Сильней! — подзадорил собеседник.

— Ты меня видишь? — Евгений выглянул в окно, — За такие шутки морду бьют!

— О! — в трубке зашлись от смеха, — Это был бы номер!

— Ну, покажись, юморист! — Евгений вглядывался в темноту.

— Ой, мама дорогая! — простонал собеседник, — К зеркалу подойди!..

— Послушай, ты! — начал Евгений и осекся, уставившись на свое отражение в черном стекле.

Ноги нехорошо подкосились, пришлось присесть на краешек стола.

— Угу, — подтвердил собеседник, — Наконец-то.

«Все, надо к психиатру».

— Давай, давай, — отозвался голос, — Сейчас все лечат!

— Я сумасшедший, да?

— Нет, блин, посмотрите на него! Разговаривает сам с собой по отключенному телефону, да еще и спрашивает! Говорили тебе, не ешь испорченных консервов! — голос продолжал издеваться, — Да, ладно! Психам живется не так уж плохо! «Хорошо быть кисою, хорошо собакою», — с удовольствием декламировал собеседник, — «Где хочу, пописаю, где хочу, покакаю». Компот еще дают…

— Неужели, я такой хам?

— Не, — успокоил голос, — Не такой. Хуже. Не может быть двух одинаковых людей. Даже в себе.

— Философ нашелся… Чего звонишь-то? Соскучился?

— В кои-то веки, думаю, дай позвоню перед сном, поддержу морально.

— Лучше бы материально… А скажи-ка мне на милость, друг сердешный, что это у нас за аппарат такой?

— Никому не расскажешь? — собеседник понизил голос, — Признаюсь как на духу: Хрен его знает!

— Так ты же со мной разговариваешь как-то!

— Дык, и ты тоже, вроде, разговариваешь… Лучше меня разбираться должен. Умную мысль хотел сказать… Забыл. А, вот, «Когда привыкаешь к холоду и перестаешь его ощущать, это не значит, что стало теплее».

— Сам придумал?

— Слушай! — обиделся собеседник, — Иди спать, давай! Мне завтра вставать рано! — запикал гудок отбоя.

Евгений покачал головой и повесил трубку.


На общей кухне соседка в бигудях, одетая в выцветший халат с вытянутыми карманами, и рваных тапках на босу ногу, жарила яичницу. Евгений поздоровался и поставил на плиту чайник.

«Удивительно», думал он, вглядываясь в сиреневые сумерки за окном, «как жилище накладывает отпечаток на людей, как при свете голой лампочки в патроне бесценная человеческая жизнь превращается, легким движением пальцев превращается в „бытовуху“, как выцветают глаза. В коммунальных квартирах водятся», Евгений улыбнулся, «мужики в безразмерных тянучках, одетых коленками назад, с большим пузом, обтянутым грязной майкой, бывшей белого цвета в своем непорочном девичестве. Бреются раз в два месяца, любят дешевую водку и Жириновского, постоянно промахиваются мимо удобств. Раз. Старушки в валенках и халатах до пят, вечно варят воду в ковшиках и целыми днями смотрят в окна и телевизор. Моются реже, чем мужики в тянучках бреются. Два. Мамаши, непрерывно кипятящие белье в огромных баках, которые занимают на плите две конфорки, постоянно стирающие, чистящие морковку и картошку, всегда с красными мокрыми руками, сердитые и недовольные. Три. Их малолетние дети, скользящие в застиранных колготках по драному линолеуму. Они везде таскают за собой пластмассовые машинки, разломанные пистолеты, дудки, самолеты и трехколесные велосипеды. Дети не расстаются с замусоленным черствым печеньем, которое в итоге скапливается где-нибудь за батареей и служит великолепным подспорьем тараканам».

Соседка Евгения принадлежала к пятому типу. Дама неопределенного возраста, между двадцатью девятью и шестьюдесятью годами, с нарисованным на бледном пергаменте лицом. Тонкие губы и густо зачерненные тушью глаза, выглядели настолько неестественно, что казалось, будто яичницу жарит сам Майкл Джексон после очередной пластической операции.

— Женя, это у вас вчера телефон звонил? — делая ударение на слове «телефон», спросила соседка.

Она представилась, как «Татьяна», но Евгений упорно приплюсовывал отчество, подчеркивая разницу в возрасте.

— Да, звонил, — ответил он, оборачиваясь, — А что?

— Так он же не работает, — уверенно предположила соседка.

— Откуда вы знаете?

— А что тут знать? — женщина пожала плечами, — У нас в квартире телефонной линии нет, и у соседей нет. Во всем доме нет. Как же он будет работать?

— А откуда здесь вообще взялся этот аппарат?

— Ой, — махнула рукой соседка, пробуя яичницу, — До вас тут один дед жил. Его и звали все так — Дед, за глаза и в глаза. Вот он и приволок.

— Зачем?

— Зачем, зачем… Затем, что сумасшедший был. Он по телефону по этому денно и нощно бубнил. Мы с Тамарой и видели его редко, нелюдимый он был, дикий. Но тихий.

— А куда он съехал, вы не знаете? — заинтересовался Евгений.

— Чего ж не знаю. Помер он, прости господи. Взял, да и помер.

— Вот как…

— Да-а!.. Только вот когда мебель-то его выносили, так, одно название, а не мебель, — соседка понизила голос, — телефон-то да и зазвонил… Один из грузчиков, молодой парень, снял трубку, послушал. «Молчат», говорит. А мы с Тамарой стоим, ни живы, ни мертвы. Вчера вот опять звонил…

Соседка выжидающе уставилась на Евгения.

— То же самое, снимаю трубку — тишина, — пожав плечами, соврал тот, — Наверное, звонок самопроизвольно срабатывает.

— А разговаривал-то ты с кем? — вкрадчиво поинтересовалась соседка.

— А разговаривал я по сотовому! — Евгений подхватил закипевший чайник, — На работу опаздываю, извините.


Жизнь шла своим чередом, проскакали новогодние праздники, словно пьяные казаки с папахами набок и шашками наголо. Телефон молчал.

Из комнаты потихоньку выветрился нежилой запах, забился в щели под плинтусами, замер под полом, затаился. Медленно, но верно, начал прибавлять в весе день, поблескивать солнышком. А телефон молчал.

Черную тоску вытеснила, выдавила в форточку странная полузабытая грусть, заставляющая легкие трепетать, словно крылья, и уносящая сквозь бетонные перекрытия куда-то ввысь, в облака. А телефон безмолвствовал.


Однажды ночью Евгений проснулся оттого, что в дверь тихо, но настойчиво стучали, просяще и, одновременно, извиняясь. Красные цифры часов горели в темноте половиной третьего. Евгений натянул штаны и, покачиваясь, прошлепал открывать.

На пороге стояла соседка, Тамара Николаевна, в накинутой на плечи шерстяной шали поверх длинной ночной сорочки, с покрасневшими от слез глазами, комкая на уровне груди носовой платочек.

— Что случилось?

— Женечка, дайте мне позвонить, — По лицу женщины пробежали две блестящие дорожки, — По-пожалуйста, — голос перехватило судорожным всхлипом.

Евгений так опешил, что молча отступил в сторону, пропуская ночную гостью вглубь комнаты. Он зажег ночник и отступил обратно к дверям. Тамара Николаевна мелкими шажками, неотрывно глядя на черный аппарат, как сомнамбула, приблизилась к подоконнику. Беспомощно оглянулась, словно ищи поддержки, и, поправив сползшую на глаза прядь, осторожно взяла трубку.

— Ванечка! Ванечка, это я! — произнесла она скороговоркой, — Мне так плохо без тебя, Ванечка! — плечи женщины сотрясались в рыданиях, — Зачем ты ушел, Ванюша? За что не возьмусь, все из рук валится…

Евгений отчаянно потер виски, в происходящее не верилось. «Можно считать нормальной ситуацию, когда глубокой ночью врываются в комнату, чтобы поговорить по неподключенному телефону?»

— У нас все хорошо, — продолжала соседка, немного успокоившись, — Любочка четверть без троек закончила, пальтишко ей новое купила. Растет девочка, уже невеста совсем. Шерсть, вот, достала, хочу ей кофту теплую связать, простужается часто. Но ты не думай, Ванечка, я сильная, я выдержу. Ты за нас не переживай.

Женщина прижала трубку обеими руками и покачивалась из стороны в сторону, словно убаюкивая младенца. Евгений стоял, опустив плечи, и глупо моргал, не зная как реагировать на происходящее.

— Ну, все, Ванюша, пора мне. Ты только не пей там, слышишь? Ну, пока…

Тамара Николаевна медленно отняла трубку и положила на рычаг. На ее лице появилась робкая улыбка.

— Спасибо тебе, — тихо поблагодарила Евгения, подняв глаза, и вышла, притворив за собой дверь.


Тараканы бодро сновали по замызганной кухне, взбудораженные запахом традиционной яичницы на прогорклом масле. Рослые, упитанные, с лоснящимися рыжими боками, они мирно сосуществовали с обитателями квартиры в ранге полноправных жильцов, но при виде Евгения тут же прятались кто куда. Может, еще не привыкли, может, тому виной оказалось виртуозное владение тапком, приобретенное Евгением еще в студенческую бытность, но усатые звери относились к нему с должным уважением и почтительно рассовывались по щелям.

Чайник нырнул под кран и занял место по штатному расписанию.

— Если вам еще немного за тридцать, — напевала соседка, потрясая бигудями и непрерывно пробуя со сковороды попыхивающий сизым дымом бело-желтый блин.

— Скажите, а Тамара Николаевна с дочкой вдвоем живут? — спросил Евгений.

— Ага, — прожевывая, подтвердила соседка, — У нее муж-то, Иван, шофером работал. Ну, и это, — она выразительно щелкнула себя пальцем по кадыку, — закладывал за воротник, да и в аварию влетел по пьяни. Полгода уже как схоронили.

У Евгения по спине пробежали мурашки, сверху вниз и обратно, зашевелив волосы на затылке.

— Любка-то без отца совсем от рук отбилась, дерзит по чем зря, пару раз видела как курит во дворе с такими же сопляками. Вчера вот в туалете час просидела, закрывшись! Что там можно час делать? Я уже Тамаре говорила, ремня бы всыпать девке. Да что та сделает без мужика? На трех работах корячится, лица на ней уже нет.

Евгений не слушал. Он смотрел на закипающий чайник, отрешенно мотая головой. «Что это за коммунальный дурдом под общей отъезжающей крышей?»


Март ворвался в сумрак агонизирующей зимы звоном капелей и нетерпеливыми птичьими переливами. Он плавил хрусталь сосулек, блестел каплями на черных набухших жизнью ветвях, бежал куда-то веселым ручьем. Март бешеной силой взломал ледяную твердь, державшую в повиновении реку, играя, переворачивал огромные серые глыбы. Март скомкал хлопьями ваты снег, обнажил землю. Обнажил душу.

Евгений ждал Ее, чувствовал, что уже пора, что вот-вот. Бродил по тротуарвм, с надеждой заглядывал в глаза, пытаясь разглядеть Ее там.

Он влетел в комнату, закружив вихри весеннего воздуха, принесенного с собою с улицы.

На столе стоял телефон.

«Сейчас!», пульсировало в мозгу, «Сейчас!», утверждали птицы за окном, «Сейчас!», светило солнце.


Рука легла на черную эбонитовую поверхность, сердце бесполезно и бешено колотилось. Он не знал, что будет говорить. Словно собираясь нырнуть, Евгений набрал полную грудь воздуха и сорвал трубку.

— Алло, — ответил на том конце женский голос.

— Здравствуйте, милая девушка.

— Кто вы?

— В это невозможно поверить, это глупо и смешно. Но я тот, кто искал тебя всю жизнь. Я тот, кто тебя нашел.

«Сейчас», Евгений зажмурился, «Сейчас она скажет: „Дурак!“ и повесит трубку».

— Так не бывает, — грустно усмехнулась девушка.

— Бывает. Редко, раз в жизнь, но бывает.

— А это правда, ты?

— Я.

— Хорошо. Давай встретимся.

— Давай. Сейчас, на Центральном мосту.

— Как я тебя узнаю?

— У меня будет телефон…


Двое парней, пьющих пиво, обратили внимание на чудака, который брел по проплешинам асфальта, говорил что-то в трубку, прижимаемую к голове одной рукой, а в другой нес обыкновенный настольный аппарат черного цвета без диска номеронабирателя.

— Тариф «Без башни», — кивнул один из них.

— Нет, — покачал головой другой, — Это мобила новой модели. Я про такую читал. Модно сейчас так.

— Бешеных бабок, небось, стоит.

— Ну.


Евгений вдыхал прозрачную весеннюю синь, жмурясь, подставлял под солнечные струи лицо и улыбался. Взгляды прохожих недоуменные и откровенно завистливые прилипали и осыпались под ноги.

Сзади за ним волочился по лужам оборванный провод, перемотанный изолентой.

ПОГРЕМУШКА ДЛЯ РОБОТОВ

«Ничего не буду делать!» — решил Леха и украдкой зевнул.

Мало того, что ему выпало счастье неделю киснуть на Карьере, так его еще и заслали в командировку попутным танкером, не удосужившись потратиться даже на курьерский шлюп. И вместо шести часов комфортабельного перелета он вынужден был четверо суток болтаться в каюте с весьма условной гравитацией и делить с экипажем удобства.

Директор Топорков вел флай-платформу лично, попутно матеря кого-то в переговорник.

— Равшаны!.. Узбекпром ваш папа!.. Нет, ты видел? — последнее относилось уже к Лехе.

Посреди одного из рукавов ангара, раскинувшегося по планете многокилометровым пауком, высилась неслабая гора торциевой руды, почти достающая верхушкой до потолочных ферм.

— Такое бывает, — Леха с трудом подавил зевок, захлопал слезящимися глазами. За четверо суток организм выработал постоянную привычку спать, — если софт на диспетчере старой версии…

Топорков пробурчал что-то невразумительное. Добывающая компания экономила на всем, в первую очередь на программном обеспечении.

Платформа опустилась рядом с карьерным экскаватором. С высоты отчетливо просматривалась вмятина на верхней защитной плите, больше напоминающая воронку от взрыва. По искореженному металлу ползал техник, лично осматривая повреждения. В сторонке, подле отполированного до зеркального блеска ковша нервно подрагивали два ремонтных кибера.

— Петрович, ну что там? — директор подпустил в голос фальшивой надежды.

— …здец! — развеял иллюзии техник. — Упокой его душу…

— Это только за неделю третий!.. — Топорков потыкал в стальную махину пальцем. — У меня все графики летят к чертям…

Леха скорбно покивал.

— Под гранитную плиту подкопался, бедолага, и… — техник неслышно опустился позади на антигравах, хлюпнул носом.

Был он собой небольшого росточка, тщедушный, лет сорока пяти на вид. Эдакий хлипкий живчик.

— Вот, программиста к нам прислали, — кивнул директор. — Знакомься…

— Петрович, — техник протянул пятерню, предварительно помусолив ее о штаны.

Дышать он старался в сторонку.

— Ле… Алексей, — представился Леха.

— Они ж для меня как дети все, — пояснил Петрович. — Каждый, понимаешь, со своими делами, — техник покрутил пальцами у виска. — Вот как объяснить? Два бульдозера, работают в одном месте. Один вечно вычухается — места живого не видно, второй сроду чистенький…

— Опять употреблял? — Топорков нахмурился.

— Исключительно в медицинских целях, — Петрович не стал отпираться. — Зуб больной заполаскивал…

— В медотсек сходить не судьба?

— Щщас, ага! Чтобы я свое здоровье автомату доверил с непредсказуемой натурой!.. С вахты сменюсь, схожу к доктору к нормальному, — Петрович бросил на Леху вороватый взгляд, деликатно увлек директора под локоток и принялся вполголоса что-то втолковывать.

— Отстань ты от меня со своими бреднями! Перед людьми хоть не позорь! — вырвался Топорков. — Вот специалист. Разберется!..


Лехе предоставили в полное распоряжение директорский кабинет — помещение размером со спортзал с полукруглой прозрачной стеной. Снаружи мели поземку холодные ветра, тщетно клевали колючим песком громады комбайнов, роющих рудоносный песок. Торций — он и по сей день основной компонент твердого топлива.

Безжизненный мир с длинным кадастровым номером превратили в один сплошной рудник. Добывающая компания вытрясет из коры весь минерал и переберется на другую планету. От унылого однообразного процесса шахтеры дичают со скуки и начинают доставать поставщиков оборудования рекламациями. Вот, в чью-то нездоровую голову пришла мысль, будто бы частые поломки техники связаны со сбоями в программном обеспечении. Бред!

Леха ощущал себя новобранцем, которого кинули под танк. Мол, съезди, погляди. Пообщайся с клиентами. А чего тут глядеть? Этот софт стоит по всей галактике. Работает годами. Леха вздохнул и лениво пробежал глазами сводку происшествий. Упавшая глыба, термальный выброс, молния, неизолированный участок силовой магистрали, падение с высоты вследствие осыпавшегося склона… Сплошной форс-мажор, короче. Для очистки совести Леха погонял с полчасика тестировщик на центральном терминале и чувством выполненного долга запустил любимый «Декаданс», тыкнув по привычке в мультиплей. Здесь его ожидало еще одно разочарование. Субтрансферный канал с Рудника поднят не был и значит всем чатам и мультиплеям можно смело помахать хвостиком.

«Декаданс» в сингле не рулил. Угловатые диалоги и предсказуемое поведение ботов убивало неповторимое очарование игрушки напрочь. Ни тебе хитрости, ни коварства. Ни благородства. Ни флирта с девчонками. От скуки Леха пошарил в личных файлах Топоркова, но кроме десятка старых стереофильмов ничего выдающегося не нашел. На Карьере отсутствовала даже местная сеть. Как так можно жить?

«Фигня!» — хрустнул пальцами Леха.

И профессиональной своей рукой установил на центральном терминале сервер «Декаданса». Благо, мощности позволяли. Настроил свободный доступ и задумался над рекламным объявлением для местных: «Карьеряне!» Нет, не так… «Карьеристы! С сего числа начинает халявный фунциклеж новый игровой сервак. Всевозможный велкам и аву плезир!»

Да! Перед таким соблазном никто не устоит! Леха потянулся и отправился на предмет прогуляться.


В цеха переработки Леха соваться не стал. Там едко, пыльно и без скафандра делать нечего. Да и в скафандре нечего. Транспортники вываливают руду в печи. Челноки поднимают выплавленный торий на орбиту. Ничего интересного. Так и ползет себе паук добывающей станции по планете, оставляя позади горы шлака.

В технологических рукавах забавнее. Здесь ангар напоминает муравейник в жаркий день. Сотни механизмов обслуги копошатся в крайней своей занятости, ездят, летают, вышагивают на опорах. Ремонтники, уборщики, заправщики, упаковщики, многоцелевые универсалы — пехотинцы на полях сражения во имя человеческой ненасытности.

— Ты, кстати, обедал?..

Леха от неожиданности вздрогнул. Петрович имел тенденцию подкрадываться бесшумно и чрезмерной церемонностью не отличался.

— Нет? Ну, так пошли!.. — позвал техник тоном, не терпящим возражений.

Петрович притащил Леху в свой кубрик, мигом организовал стол и осторожно, будто шахматист пробную фигуру, двинул запотевшую поллитру.

— Гм, — сказал Леха и машинально потрогал воротник.

— Сработаемся!.. — заключил Петрович, решительно сворачивая пробку.

Пустую фигуру вскоре сняли с доски, и Петрович с азартным пристуком утвердил новую. На душе потеплело. Планета больше уже не казалась такой безжизненной и даже стала Лехе немного нравиться. Потек разговор.

— Ты думаешь, я не понимаю? — вопрошал Петрович. И тут же отвечал сам себе: — Прекрасно понимаю!.. Тебя же мальчиком выставили для битья!..

— Вот! — согласно кивал Леха, не попадая вилкой в огурчик.

— А ты же не сможешь сделать ничего!.. Ну, ничегошеньки!..

— Это почему это? — в Лехе встрепенулось профессиональное самолюбие.

— Да просто по определению. Тут проблема, — Петрович понизил голос, — иного толка…

— Ну, какого иного? — Леха икнул. — Есть блок искусственного интеллекта. Он везде одинаковый. Хоть в полотере, хоть в вашем бульдозере. Остальное — набор специализированных инструкций.

— Так я тебе скажу, — Петрович наполнил рюмки — Этот ваш блок интеллекта всему и виной! Больно он того… премудрый…

— Че-то я не догоняю…

— А что нечего тут догонять!.. Сами они! Сами!.. — Петрович проглотил водку, поморщился. — Со скуки или еще с каких своих переживаний. Тебя, вон, посади в железную коробку, поди, тоже с ума спрыгнешь. На гусеницах вперед-назад, ковшом вверх-вниз — не больно-то разгуляешься! И так день за днем…

— Петрович, ну ты даешь! — Леху разбирал смех. — Роботы-самоубийцы!.. Это же надо до такого додуматься!.. Есть же, в конце концов, основная директива Азимова…

— Ты мне истины-то прописные не лепи, — неожиданно жестко отрезал Петрович. — Я робототехникой занимаюсь ого-го, больше, чем тебе, наверное, лет! Основная директива сработает, когда оно в лоб. Когда поганец ковш приставит к модулю управления и попытается максимальную мощность в гидравлику подать. Или с обрыва прицелится сигануть на полной скорости… А если он в грозу раз за разом поднимается на гребень, в надежде, что его молния долбанет… Это уже косвенное следствие. Его ни одна директива не ловит. Разумом мы нагрузили бедняг, а работы для него нету. Роботы без работы, — Петрович вздохнул. — Суицид это, парень!.. Так-то…

Леха не знал, что возразить. Пьяные мысли разбрелись по углам.

— Мы-то с тобой технари, брат. А тут душу больную лечить нужно. Священника какого для машинок придумать или психолога там… Жалко же их, бедолаг, — Петрович захлюпал носом, махнул рукой. — Топорков меня не слушает, отмахивается. А кому я еще поплачусь? Двое нас на Карьере, людей-то…


Леха вернулся к себе, находясь в совершенном смятении духа. От хорошего настроения не осталось и следа. Залез по привычке на центральный терминал… И в нерешительности замер. За последние три часа на сервере «Декаданса» зарегистрировались двести тридцать семь пользователей. Леха протер глаза. Двести тридцать восемь. Игроки энергично осваивали мир, строили города, торговали и создавали коалиции.

Конечно, Леха был пьян. Но не настолько, чтобы не отличить бота от внешнего юзера. И не настолько, чтобы этого юзера не пропинговать.

За воительницу в образе анимэшной девочки играл карьерный бульдозер. Под личиной гномов разной степени бородатости укрывались грузовые транспортники. Глубинный бур выбрал себе амплуа огнедышащего дракона. Диспетчер посадочной площадки наплодил шайку мультов и благополучно разбойничал на лесной дороге, поскольку мог тянуть одновременно несколько процессов…

Если Петрович прав… Если только на секунду вообразить, что Петрович прав…

Леха сглотнул.

На какое-то время роботам хватит игрушек. А потом они, пожалуй, потребуют счастье и смысл жизни…


Топорков пожимал плечами. Все, мол, спокойно нынче в датском королевстве и не даром говорят, что программеры своими флюидами на технику влияют благотворно. Леха Топоркова разубеждать не стал. Пусть считает, что дело во флюидах. До поры…

Вчера звонил шеф. Срочно отзывал из командировки и просил незамедлительно явиться в офис. Из-за множественных сбоев софта неизвестного характера на фирму обрушился шквал жалоб. Леха о природе таких сбоев догадывался, но от рекомендаций пока предпочел воздержаться. Намеревался сперва обсудить с руководством финансовую составляющую.

Еще Леха пребывал в некоторой оторопи. С недавних пор не давала ему покоя одна заморочка. Так ли отличается он, Леха от робота. Тот же блок интеллекта, тот же специализированный набор инструкций. Те же ежедневные движения ковшом вверх-вниз и гусеницами вперед-назад. И желание тоже одно. Поскорее нырнуть в «Декаданс»…

Леха вздохнул. Раздумывать на эту тему ему нравилось не очень.

Чья-то рука опустилась на плечо. Леха никак не мог привыкнуть к неслышным появлениям техника.

— Гляди! — Петрович сверился с часами и кивнул куда-то за окно. — Сейчас…

На миг замерла нескончаемая вереница груженых транспортов. Тяжелые бульдозеры задрали к верху щиты огромных ножей. Отсалютовали ковшами на длинных стрелах экскаваторы. Расцвела приветственными огнями посадочная полоса.

— Это чего такое? — не понял Леха.

Петрович усмехнулся, покивал каким-то своим мыслям.

— Дык того… Благодарят тебя… За погремушку…

Алейников Алексей Юрьевич

http://samlib.ru/a/alejnikow_a_j/

ГОСТИНИЦА

Андрей открыл глаза. Взгляд его упёрся в белый потолок. Несколько секунд, окончательно просыпаясь, он лежал неподвижно и без единой мысли в удивительно лёгкой голове. Затем, едва организм встряхнулся ото сна, мысли хлынули роем, точно стремясь уничтожить, заглушить то спокойно-безмятежное настроение, с которым проснулся сегодня их хозяин.

Андрей давно научился справляться со своими мыслями: он ухватил одну из них, первую попавшуюся, и, отбросив все остальные, стал её раскручивать. Мысль эта была о комнате, в которой он находился. Сразу после пробуждения он видел только белый потолок; теперь же, осмотревшись, Андрей обнаружил, что он находится в небольшой комнате, где не только потолок, но и все остальное: стены, стол, лёгкий стул, кровать, на которой лежал Андрей, было белым. Лишь три предмета отличались по окраске от общей гаммы комнаты: он сам, окно, за которым были видны тянущаяся до горизонта пустыня и бледно-голубое небо, и телевизор.

Телевизор стоял в углу у наружной стены комнаты на белой тумбочке. Я в больнице, — решил Андрей, но как он в ней очутился, он, убей Бог, не помнил. Вероятно, авария, — подумал Андрей и, встав с постели, пошлёпал босиком к телевизору.

Найдя выключатель, Андрей нажал его и стал ждать появления изображения. Ничего подобного, однако, не произошло. Заглянув за телевизор, Андрей обнаружил, что он и не мог включиться: ни сетевого шнура, который должен был бы вести к розетке, ни самой розетки, ни антенного кабеля не было и в помине. На черта он тогда здесь нужен? — удивился Андрей, и тут же вспомнил чей-то голос: Если захочешь увидеть Администратора, посмотри на телевизор.

В этот же момент экран ожил, как-то сразу прояснился, и на нём появилось лицо моложавого представительного мужчины.

— Здравствуйте, — улыбнулось изображение на экране, — я — Администратор. Как спалось?

— Великолепно, — буркнул Андрей, совершенно не понимавший, что здесь происходит.

— Хорошо, — снова улыбнулся Администратор. Улыбка не сходила с его лица, словно он был безумно счастлив лицезреть Андрея и иметь возможность общаться с ним.

— Интересуетесь правилами проживания в Гостинице? — подкинул новый вопрос Администратор.

— Интересуюсь, — подтвердил Андрей.

— Памятка в шкафчике над столом.

Обернувшись, Андрей действительно увидел в стене над столом дверцу, которую раньше, при беглом осмотре, не заметил.

— Но там написано сухим официальным языком, — голос Администратора заставил Андрея вновь повернуться к телевизору. — Лучше я Вам сейчас всё объясню, так сказать, по-человечески, — ещё одна милая улыбка озарила лицо Администратора.

Несмотря на то, что губы Администратора постоянно расплывались в самой дружеской, самой приветливой улыбке, какую только можно вообразить, этот человек внушал Андрею какое-то подсознательное недоверие.

— Самое главное, что нужно запомнить, — начал Администратор свой рассказ, — это то, что почти все Ваши желания, за редким исключением, будут немедленно исполняться. Например, из одежды на Вас только плавки. Чтобы получить одежду — любую, какую захотите — Вам надо лишь подумать об этой одежде и открыть шкафчик. То же самое и с едой, и с другими вещами. Ненужные Вам вещи можете класть обратно в шкафчик — и они исчезнут.

— А какие мои желания не будут выполняться? — перебил Администратора Андрей.

— Только одно, — снова продемонстрировал свои прекрасные зубы Администратор, — Вы не можете выйти за пределы Гостиницы. В остальном же Ваше слово, вернее, Ваша мысль, — закон. А сейчас, — подарил Андрею ещё одну улыбку Администратор, — я Вас оставлю. Вам надо осмотреться.

Экран потух.

Впервые, пожалуй, Андрей столкнулся с таким количеством информации, враз обрушившейся на его голову. Чтобы попытаться хоть как-то упорядочить всё, что он знал теперь о своём местопребывании, необходимо было сосредоточиться. Андрей подошёл к кровати и не лег и даже не упал, а рухнул на неё так, что внутри что-то слегка затрещало. Уставившись в белый потолок, он начал думать, думать усердно, напрягая все силы, но результат этих его размышлений уместился в два тезиса:

Первое. Он находится в какой-то гостинице.

Второе. Он может получить всё, что захочет.

Чтобы проверить это своё заключение, Андрей встал, подошёл к столу, подумал, что хорошо бы сейчас вытащить одежду и открыл дверцу шкафчика. Там лежали упакованные в фирменные пакеты джинсы и рубашка, как раз такие, какие он себе представлял. Захлопнув дверцу, Андрей натянул на себя одежду и отметил, что и брюки, и рубашка пришлись ему как раз. Подумав о носках и туфлях, Андрей снова открыл шкафчик и увидел всё желаемое, хотя мог поклясться, что ещё минуту назад, когда он закрывал дверцу, шкафчик был пуст.

Обувшись, Андрей затребовал зеркало и тут же получил его. Критически осмотрев себя со всех сторон, он понял, что ему не хватает расчёски, и достал её из волшебного шкафчика, успешно справлявшегося с ролью скатерти-самобранки.

Засунув зеркало и расчёску обратно — зачем обременять себя лишними вещами, если их можно в любой момент получить снова, он любопытства ради заглянул в шкафчик спустя несколько секунд и убедился, что и расчёска, и зеркало бесследно пропали.

Позабавившись ещё некоторое время, сотворяя и уничтожая различные предметы, Андрей почувствовал голод. Достав из шкафчика тарелку с дымящейся котлетой и гарниром и чашку чая (это было первое, что пришло ему в голову), он принялся за еду. Окончив трапезу, он сунул освободившуюся посуду обратно в шкафчик и, с удовлетворением откинувшись на спинку стула, подумал, что жить здесь не так уж и плохо. Наполненный желудок неумолимо влёк к кровати, и Андрей решил заказать себе какую-нибудь книжку — почитать перед сном.

Подумав о книге, он вспомнил Памятку, о которой говорил Администратор, и, достав из шкафчика листок плотной бумаги, лег на кровать.

Памятка для Проживающих в Гостинице, — гласил заголовок, ниже которого следовали пронумерованные пункты. Первый же пункт заставил Андрея бросить листок на пол и в бешенстве закричать, обращаясь к телевизору:

— Какого черта?!

— Вы уже обустроились? — появилось на экране любезное лицо Администратора с неизменной улыбкой.

— Я спрашиваю: какого чёрта?!

— Ну-ну, не стоит так волноваться. Что Вас так сильно расстроило?

— Вы видели первый пункт этой памятки?

— Разумеется, — пожал плечами Администратор.

— И что Вы об этом скажете?! — с вызовом спросил Андрей и, подняв с пола листок, прочитал вслух: Проживание в Гостинице пожизненное.

— Ну и что? — спокойно спросил Администратор, на которого чтение этой выдержки не произвело никакого впечатления.

— Как ну и что?! Торчать здесь всю жизнь?!

— А чем Вам здесь не нравится? Расскажите, я приму меры.

— Меры?! А моя семья, мои друзья?

— Какая семья? — уже не с дружелюбной, а с наглой улыбкой поинтересовался Администратор.

— Какая?.. — переспросил Андрей. Только сейчас он впервые задумался о том, что он не знает, кто он такой.

Весь агрессивный пыл Андрея сразу куда-то подевался, а вместе с ним ушли и силы. Безвольно опустились руки, всё ещё державшие злополучную Памятку, поникла голова. Ободряюще улыбнувшись на прощание, Администратор исчез с экрана телевизора.

Андрей сел на стул и подпёр голову руками. Несомненно, с ним что-то сделали. Скорее всего — прочистили память. А раз так, он теперь никто, человек без прошлого и без будущего. Но нет! Он этого так не оставит! Он ещё посмотрит на эту Гостиницу снаружи!

Взгляд его упал на окно. Тихо встав, он взял стул в руки и, медленно и бесшумно, словно боясь спугнуть кого-то, пошёл к окну. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, Андрей занёс стул над головой, но, всмотревшись в пейзаж, со всего размаха бросил стул на пол. Окно оказалось прекрасно нарисованной картиной.

Подойдя к шкафчику, Андрей потребовал успокоительных таблеток и стакан воды, затем, подобрав с пола мятую Памятку, расправил её и улёгся на кровать: чтобы сражаться с врагом, его надо изучить.

В Памятке, однако, содержалось немногим более того, что уже было известно Андрею от Администратора, в частности там были пункты, гласящие, что Гостиница бесконечна: она не имеет границ и выйти из Гостиницы невозможно.

— Ну, это мы ещё посмотрим! — заявил Андрей и, встав с постели, подошёл к двери и потянул за ручку. Дверь не открывалась. Вызвав Администратора, Андрей спросил у него тоном, не допускающим двусмысленного понимания испытываемых им сейчас чувств:

— Почему дверь заперта?

— Потому, что Вы сами заперли её, — улыбка Администратора, прежде казавшаяся приятной, теперь уже раздражала Андрея.

— Каким это образом?

— Представьте, что дверь открыта — и она откроется.

Андрей действительно поймал себя на мысли, что, подходя к двери, он испугался, как бы она не оказалась запертой; теперь же, представив, что дверь открыта, он дёрнул за ручку — и дверь, как ни странно, открылась. Администратор, наблюдавший всё это время за манипуляциями Андрея, спросил:

— У Вас есть ещё какие-нибудь проблемы?

— Пока нет, — ответил Андрей, недоуменно рассматривая дверь, на которой не было ни малейших следов замка или какого-нибудь запора.

— Тогда разрешите откланяться, — и Администратор пропал.

Андрей вышел в коридор, захлопнул за собой дверь, на всякий случай приказав ей запереться, и с любопытством огляделся по сторонам.

Направо и налево тянулся длинный коридор с совершенно одинаковыми дверями по обеим сторонам. Чтобы не потерять свою комнату, Андрей снял туфли и поставил их рядом с дверью, а сам пошёл по мягкому ковру, устилающему пол, прямо в носках, благо ковёр был чист, а во всём коридоре не наблюдалось ни одной живой души.

Пройдя несколько метров, Андрей удивился тому, что при таком количестве дверей на всем протяжении этого длиннющего, похоже, действительно бесконечного коридора, нет ни одного человека.

Хоть бы кого-нибудь увидеть! — подумал он, и в этот же момент из незамеченного Андреем (а, может, и не существовавшего ранее?) коридора, отходящего вбок, вышел человек в пижаме и пошёл прямо на Андрея, словно бы не замечая его, так что тому прошлось отойти в сторону, чтобы не столкнуться со странным незнакомцем.

— Смотреть надо, куда идёшь! — в сердцах крикнул Андрей вслед человеку, чуть не сбившему его с ног, и повернул в коридор, откуда тот так внезапно выскочил. Этот коридор ничем не отличался от прежнего: те же кремового цвета стены, тот же мягкий тёмно-зелёный ковёр, те же белые двери по бокам.

Пока Андрей осматривался, пытаясь найти хоть какие-то различия, в коридоре появился солидный мужчина в очках и костюме-тройке, невозмутимо шествующий навстречу.

— Извините, — обратился к нему Андрей, — Вы не знаете, где я нахожусь?

Солидный мужчина прошёл мимо, никак не отреагировав на обращенный к нему вопрос. Чертыхнувшись, Андрей отправился дальше и встретил симпатичную девушку, которая, мило улыбаясь, не спеша, словно прогуливаясь, шла по коридору. Пригладив рукой волосы, Андрей попытался изобразить на своём лице улыбку.

— Привет! — бодро начал он, но девушка, не заметив его (или сделав вид, что не заметила), вдруг свернула и вошла в одну из бес-численных дверей, белыми прямоугольниками сиявших по обе стороны коридора. Набравшись наглости, Андрей подошёл к этой двери и постучал; не дождавшись ответа, постучал ещё раз, а затем легонько толкнул дверь. Дверь оказалась заперта, а приказывать ей открыться Андрей не решился, да и не был уверен, откроется ли чужая дверь по его требованию.

Постояв немного у двери в надежде, что обитательница комнаты снова выйдет, Андрей пошёл дальше. Побродив ещё несколько минут, два раза свернув в новые коридоры, он вдруг испугался, что может заблудиться, и пошёл назад. Андрею казалось, что он хорошо запомнил дорогу, но, придя туда, где по его расчётам, была его комната, никаких туфель он не обнаружил. Пройдя в ту и другую сторону, заглянув в близлежащие коридоры и не найдя нигде своей обуви, Андрей вернулся на прежнее место.

Но ведь она была где-то здесь! — твердил он про себя, имея в виду дверь. — Где-то на этом месте! — и, взглянув на то самое место, где, по его убеждению, находилась его комната, он увидел у двери свои туфли, которых несколько секунд назад здесь не было. Распахнув дверь, Андрей с облегчением увидел знакомую обстановку. Боясь, как бы его комната опять не исчезла, он зашёл в неё и, утомлённый новыми впечатлениями, лег на кровать. Всё увиденное сейчас в бес-конечных коридорах Гостиницы было столь необычным, что требовало серьёзного осмысления, и Андрей, привыкший раскладывать всё по полочкам, для начала резюмировал итоги своего похода, выделив следующие тезисы:

Он здесь не один.

Несмотря на все попытки, с ним никто не заговорил.

Комната исчезала и появлялась снова, когда он думал об этом.

Границу Гостиницы обнаружить пока не удалось.

Из всех этих положении самым интересным на данный момент казалось третье. Из него следовало, что Андрей может не только создавать и уничтожать различные вещи, но и влиять на Гостиницу. Это было столь важным заключением, что его необходимо было срочно проверить. Закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, Андрей представил себе, что спинка его стула прогибается и принимает более удобную форму и, взглянув на стул, обнаружил, что его желание осуществилось на самом деле. Вдохновленный этим успехом, Андрей оклеил стены обоями, поставил в комнате другой стол и подвесил бра над кроватью, чтобы можно было читать в постели.

Проведя все эти преобразования, Андрей решил, что настало время для заключительного эксперимента. Он вышел в коридор, прошёл несколько метров и остановился перед соседней дверью, неотличимой от его собственной. Подумав, что это его дверь и за ней находится его комната, Андрей взялся за ручку, и глазам его предстали модернизированный стул, новый стол, кровать с висящим в изголовье бра — словом, та комната, которую он только что оставил позади.

Получив такие доказательства своего теперешнего могущества, Андрей попытался решить мучившую его задачу. Он сел на кровать, закрыл глаза, максимально сосредоточился и стал повторять: Я знаю, кто я такой; я знаю, кто я такой; я знаю, кто я такой. Повторив это заклинание раз двадцать, с горечью и разочарованием Андрей убедился, что ничего не изменилось, и он по-прежнему не знает ни кто он, ни как он сюда попал.

Надо поговоришь с Администратором, — решил Андрей. — Может, удастся что-нибудь узнать.

Не успел он этого подумать, как на экране появилось уже хорошо знакомое ему лицо.

— У меня к Вам несколько вопросов, — начал Андрей, всем своим видом давая понять, что он обращается к Администратору лишь из крайней необходимости.

— Спрашивайте, — охотно отозвался Администратор, словно не замечая вида своего собеседника. — Если Ваши вопросы не из области Нерекомендованных Знаний, я с удовольствием отвечу на них.

— Нерекомендованных или запрещённых? — настаивал Андрей.

— Слово запрещенный режет слух, — Андрей готов был кинуть чем-нибудь в телевизор, лишь бы не видеть больше этой мерзкой улыбки. — Но раз Вы так хотите, будь по-Вашему: запрещённых. Так что же у Вас за вопросы?

— Во-первых: Гостиница действительно бесконечна?

— А Вы ещё не убедились в этом? Ничего, скоро убедитесь.

— Но это не укладывается у меня в голове. Должен же быть какой-то вход, через который я попал сюда? — попытался Андрей исподволь получить ответ или хотя бы намёк на один из наиболее таинственных и волнующих его вопросов. Администратор, однако, не поддался на эту уловку, пройдя мимо мостков, которые навёл было Андрей для перевода разговора в другое русло.

— А бесконечность Вселенной укладывается в Вашей голове? Придется Вам принять бесконечность Гостиницы на веру, как и многое другое.

— Ещё один вопрос: почему сегодня со мной никто не говорил?

— Гостиница предназначена не для общения людей.

— А для чего же?

— Для Проживания, — сухо ответил Администратор. Видно было, что этот вопрос вплотную приблизился к области Нерекомендованных Знаний.

— Кто я? — напрямик спросил Андрей.

— Проживающий в Гостинице.

— Хорошо, тогда как я сюда попал?

Администратор хранил упорное молчание.

— Мне прочистили память?

— Если у Вас нет других вопросов, я вынужден откланяться.

— Откланивайтесь, — хмуро сказал Андрей и отвернулся от телевизора. Вся усталость, накопленная им за сегодняшний день (или ночь — кто их разберёт в этой Гостинице без окон?) внезапно навалилась на него, придавила к полу, согнула спину. Андрей лег на кровать и закрыл глаза. Какая-то чёрная труба образовалась вокруг него, своей длиной напоминая бесконечные коридоры Гостиницы, и завращалась бешено вокруг своей оси, вовлекая и Андрея в это безумное движение. Закружилась голова, и Андрей стал проваливаться куда-то вниз, всё дальше и дальше, в чёрную бездну, обволакивающую его…


Х Х Х

Проснувшись, Андрей почувствовал себя значительно свежее. Наскоро позавтракав, он отправился в очередную экспедицию по Гостинице, благо заблудиться теперь не боялся — в любом месте он мог сразу же оказаться в своей комнате.

Как и вчера, Андрей бродил по нескончаемым коридорам мимо двух рядов пугающих своей одинаковостью дверей, поворачивал направо и налево, налево и направо или просто шёл прямо, путаясь в бесчисленных и бесконечных галереях и чувствуя себя белой мышью в неизвестно кем построенном лабиринте. Тоска и отчаяние поднимались в его душе, и хотелось выть от этого нескончаемого однообразия, и уже не верилось, что где-то всё-таки есть выход, и лицо его становилось чем-то похожим на лица попадающихся изредка навстречу людей — лица либо весёлые, либо грустные, но одинаково застывшие в одном выражении, так что казалось, будто все в Гостинице ходили в масках. В такие минуты опускалась голова, подгибались ноги, стекленели глаза и хотелось бросить всё к чёртовой матери и открыть первую попавшуюся дверь, жить, как и все: есть и спать и ни о чём не задумываться. Гостиница бесконечна, снаружи ничего нет и быть не может, а если бы и было, всё равно — это не его дело. К чертям прошлую жизнь, которой он не помнит, семью, которая у него, вероятно, была, друзей, о которых он теперь ничего не знает — ему и здесь хорошо. У него будет всё, что он захочет — чего же ещё надо?! Зачем идти куда-то, искать какой-то выход из этого рая? Открыть любую дверь — и он дома. Дома. И всё.

Но уже через минуту, гордо подняв голову и стиснув зубы, Андрей шёл дальше — кляня себя на чем свет стоит, повторяя десятки раз, что дурная голова ногам покоя не даёт, шёл и шёл к своей призрачной цели.

Совсем обессилев, он упал на пол и остался лежать, уткнувшись лицом в мягкий пропахнувший какой-то гадостью от моли ковёр. Внезапно он услышал журчание воды. Будь Андрей не столь утомлён, он понял бы, что это просто шумит в ушах прилившая к голове кровь, но думать Андрей уже не мог.

— Вода. Там фонтан, — пробормотал он и, с трудом поднявшись с пола, шатаясь, пошёл влево, откуда, как ему показалось, доносился шум воды и где ещё несколько секунд назад не было никакого прохода — лишь стена со зловещим в своей непорочной белизне прямоугольником двери.

Пройдя несколько метров, Андрей и в самом деле увидел впереди фонтан, небольшой мраморный фонтан с круглым бассейном. Еле переставляя негнущиеся ноги, Андрей преодолел ещё несколько шагов и в изнеможении рухнул на колени, уронив голову в воду. Начав задыхаться, Андрей вытащил голову из воды и, уже совсем ничего не понимая, улёгся прямо на полу, свернувшись калачиком, и уснул, грозя кому-то и кого-то проклиная.


Х Х Х

Сон — лучшее лекарство. Он не только вернул Андрею хотя и малую, но так необходимую часть растраченных сил, но и успокоил его нервы, охладил воспалённый мозг, вернул способность размышлять.

По пробуждению Андрею стоило немалого труда понять, как он оказался в этом месте и откуда в Гостинице мог взяться фонтан. Вспомнив же всё, что с ним случилось перед тем, как он уснул, Андрей серьёзно задумался. Из всего опыта, приобретённого им в Гостинице, мог следовать только один вывод — что он, Андрей, наделён почти сверхъестественным могуществом и одним только желанием может изменять расположение коридоров и комнат и даже создавать новые, невиданные ранее архитектурные формы. Если же исходить из того, что Андрей — всего лишь рядовой проживающий и каждый из обитающих в Гостинице обладает теми же способностями, выходит, что, соберись все постояльцы вместе — и очень многое в отлаженном механизме Гостиницы может полететь к чертям. Может быть (а почему бы и нет?) сама Гостиница создана Проживающими.

Этот вывод ставил всё на свои места. Гостиница бесконечна, потому что в это верят её обитатели. Из неё нет выхода, потому что так считают живущие в ней. Постояльцы не общаются между собой, потому что уверены в бессмысленности этого.

Итак, из Гостиницы нельзя выйти, если не верить в это. Но если сказать себе, что выход есть… Андрей рывком вскочил на ноги и, пошатнувшись, ухватился за бортик бассейна: слабость давала себя знать. Закрыв глаза и всё ещё держась за бортик, Андрей стал повторять: Я стою перед выходом. Передо мной выход… Он так отчётливо представил себе массивную дверь из какого-то благородного чёрного дерева, почему-то с тяжёлым кольцом вместо ручки, что, открыв глаза и увидев эту дверь наяву, не удивился и даже не очень обрадовался. Подойдя к двери, Андрей взялся за кольцо и изо всех сил потянул его на себя.

Дверь не открылась. Сев прямо на пол, Андрей чуть не заплакал от обиды. Столько принято мучений, столько потрачено сил — и всё впустую. В одиночку выйти из Гостиницы нельзя.

А если… если попытаться собрать людей? Много? Всех? Мысль эта приободрила Андрея. Он встал и, опираясь о стену, приказал всем коридорам сходиться у фонтана. Вскоре начали прибывать люди и, видимо, заинтересованные непривычной обстановкой, задерживались, разглядывая фонтан, дверь и бледного с горящими глазами Андрея. Когда народу собралось довольно много, Андрей начал свою тронную речь:

— Люди! Вспомните, кто Вы! Вы люди, а не животные, не какие-нибудь машины для еды и сна! Вы забыли, вы всё забыли. Вы разучились думать! Думать! Вы создали Гостиницу, и только вы сможете её сокрушить. Вы не можете выйти из Гостиницы, потому что верите в это! Только вместе мы сможет преодолеть эти стены! Сейчас, все вместе, представьте, что за этой дверью находится выход из Гостиницы. Вы знаете, что здесь исполняются все желания. Почему бы не исполниться и этому?

Последние слова Андрея повисли в ставшем внезапно горячем и тяжелом воздухе Гостиницы. Время, казалось, замерло — настолько статичны были фигуры слушателей, и только частое дыхание Андрея разрушало эту иллюзию.

…Первым двинулся с места мужчина в тройке, уже встречавшийся Андрею в его походе по Гостинице. Всё с тем же невозмутимым видом он неторопливо развернулся и вальяжно направился в ближайший коридор. С каким-то непониманием Андрей смотрел, как его широкая спина, покачиваясь, исчезла за поворотом. С трудом оторвав взгляд от того места, где только что скрылся обладатель шикарного костюма, Андрей обнаружил, что и другие его слушатели один за другим расходятся по многочисленным гостиничным коридорам. Последним ушёл похожий на зайца невысокий мужичок, замешкавшийся на старте; приклеенное к его лицу внимательно-настороженное выражение, свойственное прислушивающимся к чему-либо людям, лишь подчеркивало его сходство с ушастым зверьком.

Андрей остался у фонтана один. Как и раньше.

Нет. Не как раньше. Не как раньше, потому что раньше у него была надежда; не как раньше, потому что раньше он верил в то, что когда-нибудь выйдет из Гостиницы; не как раньше, потому что раньше он верил в людей. Он не видел раньше такого множества бессмысленных лиц, такого количества людей, в которых комфортные условия существования убили самое ценное, что есть в человеке — его разум, он не знал раньше, что это так страшно — находиться среди глупцов.

Андреем овладела апатия. Плюнув мысленно на все Гостиницы с их фонтанами, выходами и постояльцами, он добрёл до ближайшей двери и лёг на кровать, отвернувшись к стене. Теперь ему всё было безразлично и уже ничего не хотелось. Внутри было пусто, как в шкатулке, откуда вытащили хранившуюся там долго вещь. Вскоре пришел сон.


Х Х Х

Несколько следующих дней были похожи друг на друга как близнецы: Андрей читал, слушал музыку, стараясь всё время быть чем-то занятым, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. По Гостинице он больше не ходил, с Администратором тоже не разговаривал.

Часто, особенно по вечерам, Андрею вспоминалась сцена у фонтана; тогда мысли сами собой переключались на неё, и стоило большого труда вернуть их в прежнее русло. Однако теперь Андрей уже не воспринимал случившееся так остро; главным его ощущением было непонимание. Отчаяние, разочарование, безнадежность — всё отступило на задний план перед этим чудовищем, олицетворявшем для аналитического ума Андрея все ужасы преисподней.

Андрей не сомневался, что, найди он ответ на мучивший его вопрос — почему, — ему стало бы легче, но океан его чувств, выйдя из берегов, захлестнул гордившийся своей холодной бесстрастностью материк разума, и, пока не спала вода, Андрей не мог ничего осмыслить и был вынужден оставаться в непонимании, тщётно пытаясь найти опору в скрывшейся под водами твёрдой земле.

Понимание пришло внезапно. Оно не вломилось в дверь, оповещая о своём прибытии радостным криком, но тихо и незаметно вошло и уселось на своём месте, словно никуда и не исчезало. Оно обставило своё появление настолько тактично, что Андрей не сразу понял значение сделанного им открытия, а, поняв, успокоился.

Впрочем, успокоился ли, поняв, или понял, успокоившись? Этот вопрос навсегда остался для Андрея загадкой. Позже Андрей неоднократно возвращался мыслями к событиям тех дней, но так и не смог вспомнить: что же пришло раньше — понимание или успокоение? Оказался бессилен даже анализ, столь почитаемый Андреем, потому что понимание и успокоение образовывали замкнутый круг: чтобы понять, нужно было проанализировать, а для этого — успокоиться, но, чтобы успокоиться, нужно было понять.

Сама же мысль, родившаяся в голове Андрея исподволь, словно бы сама собой, казалась ему теперь настолько очевидной, что он не мог представить, как раньше он не понимал этого. Обитатели Гостиницы были не в состоянии не только самостоятельно найти Выход, но и осмыслить ситуацию, когда им на этот Выход указывали.

Сделав это открытие, Андрей убедился в бесперспективности своих попыток выйти из Гостиницы и зажил жизнью, какой, похоже, жили все Проживающие: ел, спал, гулял по гостиничным коридорам, развлекался, насколько это было возможно. И лишь иногда на него накатывались приступы непонятной тоски, но он отгонял их, говоря себе, что выйти из Гостиницы невозможно, а желать невозможного было не в его привычках.

Как-то в один из таких приступов, когда Андрей в очередной раз убеждал себя в том, что выйти из Гостиницы ему не удастся, так как этого не хотят остальные постояльцы, в голове его мелькнуло что-то пока ещё бесформенное и почти не ощутимое, но несомненно новое. Какая-то новая мысль, даже не мысль, а обрывок мысли, нет — тень мысли, появилась где-то в глубине сознания и тут же исчезла, словно испугавшись самой себя. Тогда Андрей не обратил на это внимания, посчитав, что это лишь одна из изощрённых форм, в которые могла рядиться его тоска, но он ошибся.

Начиная с этого случая, тень всё чаще и чаще посещала его, на глазах обрастая плотью и кровью и обретая форму и наконец явилась во всём великолепии вызревшей, завершённой мысли.

В Гостинице было много Проживающих, и только их совместными усилиями можно было создать Выход; иными словами — чтобы появился Выход, этого должны были пожелать все обитатели Гостиницы. Если бы Андрей жил в Гостинице один, он без труда смог бы выйти из неё. Следовательно, надо было либо выселить из Гостиницы всех Проживающих, что не представлялось возможным, либо создать свою, отдельную Гостиницу, в которой жил бы только он.

Закрыв глаза и максимально сосредоточившись, Андрей принялся представлять себе бесконечные коридоры и бесчисленные комнаты, в которых не было никого — только он, он один, единственный обитатель этой новой Гостиницы. Вот он ходит по мягкому тёмно-зелёному ковру, открывает белые блестящие двери и никого нигде не видит. Вот он подходит к самой обычной, неотличимой от всех остальных, двери, берётся за ручку и…

Андрей открыл глаза. Теперь пора распахнуть эту дверь наяву. Он вышел из комнаты и подошел к двери напротив. Самая обыкновенная дверь, если не знать, что за ней — Выход.

Взявшись за ручку, Андрей потянул её на себя. В лицо ему ударил свежий ветер.

МЕТОД СУБЛИМАЦИИ

Возле громадного здания Института сна, более всего напоминающего многослойный бутерброд, в котором темная глубина окон перемежалась с серыми бетонными полосами, производившими впечатление внушительности, незыблемости и основательности, остановился роскошный автомобиль; из него вылез совсем еще не пожилой, но уже седой мужчина с морщинами на лице, усталым взглядом и тучноватой фигурой любителя пива и дивана. Захлопнув дверцу машины, он неторопливо направился ко входу в здание.

Сидевший за стеклянной дверью сонный ленивый вахтер, увидев посетителя, в мгновение ока оказался у двери и, распахнув ее, слегка поклонился с подобострастной улыбкой:

— Доброе утро, господин Мур! Прекрасный сегодня день…

Еле заметно кивнув головой, Мур сунул руку в карман, извлек оттуда какую-то банкноту и разжал пальцы. Улыбка вахтера стала еще шире; он поймал бумажку на лету и затрусил к лифту, всем своим видом стремясь показать важному гостю, что честно отрабатывает полученные деньги.


* * *

Так уж устроено природой, что любой человек, независимо от пола, возраста и темперамента, хотя бы изредка испытывает какую-то необъяснимую тягу к зрелищу смерти, разрушения, уничтожения, к тому, что принято называть «темным», и чем ужаснее будет зрелище, чем больше оно затронет нервы, тем более пленительно оно для людей, хотя многие не признаются в этом даже себе.

В прежние времена страсть эта отчасти удовлетворялась гладиаторскими боями, а позднее публичными казнями, неизменно собиравшими больше народу, чем любое другое зрелище; однако с течением времени писанные и неписаные — юридические и моральные — законы, окружавшие со всех сторон человека, ограничивавшие его свободу, но в то же время и обеспечивавшие его безопасность, становились все строже, и все гуманней становилось общество. Подсознание же человека, этот фрейдовский «кипящий котел инстинктов», продолжало жить своей жизнью, не считаясь с прошедшими веками и тысячелетиями, ибо его история насчитывала сотни миллионов лет и оно было древно как мир. Мощные протуберанцы злобы и ненависти, вырывающиеся время от времени из этого котла, пробивали хрупкую крышку сознания и овладевали разумом человека. И тогда наступало время преступлений — преступлений бессмысленных и жестоких, как бессмысленна и жестока была вырвавшаяся из-под контроля темная сила подсознания.

Исчерпав накопленную энергию, подсознание успокаивалось, и тогда в котле вновь восстанавливался порядок — до следующего взрыва, сминающего тонкую перегородку сознания между рассудком и инстинктами.

Сейчас уже невозможно определить, кто первый догадался, что лучше не дожидаться, пока накопившийся в котле пар вырвется наружу, грозя смертью и разрушениями, а выпускать этот пар самим, понемножку, маленькими порциями, безопасными для окружающих, но кто бы ни был этот человек, он был, безусловно, мудр. Многочисленные боевики, детективы, фильмы ужасов и компьютерные игры несколько сбавили давление в котле, давая выход самым темным и потому тщательно скрываемым страстям.

Случилось, однако, то, что и должно было случиться неминуемо: место выпущенного пара занимал новый, а старые клапаны становились малы для него; изобретенные вчера сценарии и спецэффекты казались сегодня нелепыми и смешными. Индустрия ужасов, с каждым днем становясь все изощренней, достигла некоторого предела, перешагнуть который не в силах было сознание. Достигла — и остановилась на месте, как всадник, под которым стал конь.

Таким было положение дел на момент открытия методики управления снами. Методика же заключалась в том, что при воздействии на спящего человека определенными лучами (подробности держались в строжайшем секрете) мозг облученного начинал воспроизводить самые невероятные образы, которые оставались в памяти в виде снов и которые были столь чужды человеческому рассудку, что не оставалось никаких сомнений в том, что шли эти видения прямо из глубины подсознания. Никогда нельзя было заранее предсказать, какие именно образы будут извлечены на свет Божий из бездны тайных желаний, поддавался контролю лишь общий настрой этих видений. Применяя излучение различной частоты, можно было получить по желанию цветной сон, похожий на волшебную сказку, или ночной кошмар, или спокойный безмятежный отдых.

Первоначально эта методика использовалась для лечения психических расстройств, но вскоре чей-то пытливый ум догадался применять управление снами для синтезирования книг и фильмов ужасов, и это позволило перешагнуть границу между кошмарными, но поддающимися осмыслению творениями разума и бессмысленно-кошмарными порождениями бессознательного.

Аппаратура для управления снами была слишком сложна и дорогостояща, поэтому пользоваться ей могли лишь немногие. В основном это были писатели, художники, режиссеры, воплощавшие в художественной форме образы, нашептанные подсознанием. Кто-то окрестил новый метод методом сублимации; название, хотя и не совсем верное, но красивое и звучащее научно, быстро подхватили, и оно пошло гулять по титрам видеофильмов и обложкам книг. «Метод сублимации» — это была лучшая реклама «ужасной» продукции; «метод сублимации» — и в кинотеатры выстраивались очереди, а книги становились бестселлерами.

Пресыщенные всем люди обнаружили нечто новое в книгах и фильмах, созданных по методу сублимации, хотя новое это было лишь хорошо забытым старым. «Метод сублимации» — эти два магических слова, словно два глаза удава, завораживали и влекли к себе все новые жертвы, стремящиеся утонуть в бездне диких необузданных страстей.

Одним из посредников, помогающих желающим окунуться в кошмарный мир своих видений, и был самый популярный писатель современности Мур. Именно его книги пользовались наибольшим успехом в книжных лавках, его имя чаще других звучало в устах миллионов его поклонников, ему присуждались всевозможные премии и призы за лучшие произведения жанра.

То ли у Мура была богаче фантазия, то ли сказывалась некая предрасположенность его душевного склада к мистике и ужасам, то ли он просто лучше других умел облекать свои видения в четкие словесные формулировки, но книги Мура действительно превосходили творения всех его конкурентов. В них ощущался первобытный ужас, сжимавший сердце читателя своей ледяной рукой и загонявший трепещущую от страха душу в пятки.

Помимо всего прочего, Мур, в отличие от других людей, в своих грезах всегда попадал в одно и то же место. Вернее, не место, а местность, так как в каждом новом сне он оказывался в новой точке одной и той же территории. Мур уже неплохо изучил это пространство, которое называл про себя Страной, а благодаря тому, что в его Стране были высокие горы, на которых очутился Мур в одном из своих снов, он знал в общих чертах и карту Страны.

Несмотря на небольшие размеры Страны, ее география поражала разнообразием. Здесь были непроходимые джунгли, где воздух был столь горяч и влажен, что каждый вдох превращался в тяжелую физическую работу; здесь была пустыня — огромная покрытая песком территория, раскаленная днем и ледяная ночью; были здесь и горы — острые, словно лезвия, гряды, поросшие мхом валуны, серые бесформенные скалы и глубокие ущелья, находясь в которых можно было видеть лишь узкую полоску неба, зажатую между отвесными каменными стенами; здесь были пещеры — мрачные подземелья со спертым воздухом, капающей с низких сводов водой и коварными ямами, внезапно открывающимися за поворотом; здесь были зловонные болота, издающие утробные звуки при поглощении очередной жертвы, так что казалось, будто болото — некий ужасный хищник, пожирающий все, что попадало в его огромную пасть, полную гниющих остатков предыдущих трапез.

Еще более странными и удивительными были обитатели Страны. Буйная фантазия Мура населила Страну такими мерзкими и кошмарными тварями, что по сравнению с ними самые ужасные хищники Земли казались лишь милыми зверушками.

Хозяевами джунглей были маленькие — не более сантиметра в длину — змейки, жившие огромными колониями, как муравьи или термиты. Обладавшие сильнейшим ядом, эти змейки были столь многочисленны, что оставляли лишь кости от любой, даже самой крупной, добычи. Несколько укусов острыми жалами было достаточно, чтобы парализовать тело жертвы; незамутненным оставалось лишь сознание, и зачастую в течение долгих часов лишенная возможности двигаться, но не потерявшая чувствительности жертва еще жила, ощущая на себе мириады копошащихся крохотных телец, заползавших в рот, нос, уши, выедающих глаза и язык, вызывающих острую жгучую боль разливающимся по живой плоти ядом.

В пустыне жили огромные песочного цвета пауки с отвратительными мохнатыми ногами и выпуклыми черными глазами, в которых жизни было меньше, чем в автомобильных фарах. Эти пауки не плели паутины, но, выкопав яму в песке, неподвижно сидели в центре образовавшейся воронки, терпеливо поджидая добычу. Расположенные по разным сторонам тела четыре глаза, напоминавшие большие пуговицы, засекали любое движение на краю воронки, и расположенные под ногами железы мгновенно выстреливали мертвенно-белую липучую нить, опутывающую жертву с ног до головы. Отрывая свое желтое мягкое брюхо от песка, паук неуклюже ковылял к добыче и стаскивал ее вниз, чтобы там впиться острыми зубами в еще живое тело.

В горных ущельях гнездились стаи гигантских летучих мышей с щупальцами вместо лап. Заметив добычу, вся стая собиралась вокруг нее, окружая плотным облаком, и, издавая мощные инфразвуки, доводила жертву до безумия, заставляя ее броситься с обрыва или умереть в ужасных мучениях.

И это были еще самые симпатичные из живущих в Стране созданий. Для описания многих других у Мура просто не находилось слов, а некоторых он даже не видел, а лишь слышал ужасные звуки в Богом забытых уголках джунглей, слышал предсмертные крики жертвы и хруст переламываемых костей в горных ущельях, слышал тихий шелест и шуршание, доносящиеся из бездонных колодцев в самых дальних и темных коридорах пещеры.

Мур не знал, что за твари издают эти звуки, но он и хотел их увидеть, и боялся этого, опасаясь за свой рассудок. Подобное чувство испытывает стоящий на краю пропасти — понимая, что прыжок означает смерть, он тем не менее страстно желает, оттолкнувшись от твердой земли, броситься в эту беспредельную глубину — зачем? он и сам не знает.

Однако самым страшным в Стране были не змеи, не пауки, не те чудовища, о которых Мур мог судить только по звукам — нет, наибольший ужас вызывало Нечто. Оно ни разу не показывалось на глаза Муру и даже не издавало никаких звуков, оно лишь присутствовало. Мур не мог объяснить, каким образом он чувствует его присутствие, но он безошибочно определял, находится ли Нечто неподалеку.

Мур хорошо помнил первые посещения Страны и был твердо уверен, что тогда дороги его и Нечто не пересекались. Странные ощущения появились лишь на шестое или седьмое посещение. В тот раз Мур блуждал по джунглям, глубоко увязая в мокрой земле и старательно обходя усики ядовитых лиан, свешивающихся с деревьев, и вдруг почувствовал чье-то присутствие рядом. Мур замер. Неизвестное существо не выдавало себя ни звуком, ни запахом, ни движением, но тем не менее Мур был убежден, что кто-то находится рядом с ним, видит каждый его шаг, слышит каждое произнесенное им слово и остается в тени.

Многих обитателей Страны Мур рассмотрел во всех подробностях, других видел лишь мельком, третьих только слышал, но даже и о них он мог составить себе какое-то представление на основе издаваемых ими звуков. Когда же дело касалось Нечто, у Мура не было почвы даже для догадок, и это было самым страшным.

В то, первое, появление Нечто Мур еле ощутил его присутствие, но с каждым новым посещением Страны все явственней становилось чувство его близости. Оно пряталось за скалами в горах, растворялось во влажном воздухе джунглей, поднималось испарениями над поверхностью болот.

Нервы Мура были уже на пределе, но он как наркоман снова и снова стремился в свою Страну, не отдавая себе отчета, чем это может ему грозить.


* * *

Лифт остановился на девятнадцатом этаже, и, пройдя длинным коридором, Мур очутился в знакомой ему лаборатории, где его уже ждал профессор Ретт. Кресло, похожее на стоматологическое, «шлем» из проводов и электродов, стоящая вдоль стен аппаратура с экранами, кнопками и тумблерами — все было как обычно, и даже легкая дрожь, внезапно охватившая Мура, была, скорее всего, лишь признаком азарта — азарта исследователя, писателя, человека.

Однако было в лаборатории и нечто новое — вместо привычного Муру ассистента Лапа профессору помогал невысокий темноволосый молодой человек с карими глазами, восхищенно смотревшими на Мура — ассистент Боул, как представил его профессор.

Выполняя привычную процедуру, Мур снял пиджак, отдал его Боулу и, расстегнув запонку с бриллиантом на правом рукаве рубашки, слегка засучил рукав. Снова какая-то трепетная дрожь овладела им, сердце, словно сжатое стальной рукой, затрепыхалось в груди, участилось дыхание.

— Пульс учащен и давление повышено, — сказал профессор Ретт, снимая щуп прибора с запястья Мура. — Как Вы себя чувствуете?

— Великолепно, — солгал Мур. — Просто я прошел пешком два этажа.

Подойдя к креслу, Мур удобно устроился в нем и услышал слегка дрожащий от волнения голос Боула:

— Господин Мур, я восхищаюсь Вашим талантом. Все Ваши книги пронизаны просто дьявольским ужасом. Не могли бы Вы дать мне автограф?

Откуда-то сбоку вынырнула «Зловещая долина» — последняя книга Мура — с лежащей на ней авторучкой.

— Дьявол — младенец по сравнению с монстрами, которых я вижу, — снисходительно улыбнулся Мур. — Дьявол был рожден сознанием человека, а мои видения возникли еще в мозгу тираннозавра. А автограф будет после опыта.

Мур привык к таким знакам внимания со стороны своих поклонников, и они уже нимало его не трогали.

— Обычный режим? — спросил профессор, закрепляя на голове Мура «шлем», и вновь писатель почувствовал необъяснимое волнение, захлестнувшее его.

«Что за черт? — раздраженно подумал он. — Может, отказаться?.. Ну нет, этого еще не хватало. А вот нервы никуда не годятся, надо обратиться к врачу.». Все эти мысли пронеслись в голове Мура с быстротой молнии; вслух же он сказал лишь одно слово:

— Да.

Через несколько мгновений Мура охватил мрак.


* * *

Когда тьма рассеялась, Мур обнаружил себя бредущим через джунгли. Ядовитые лианы свешивали свои усики, громко хлюпала под ногами грязь, горячие испарения так насыщали воздух, что взгляд проникал не более, чем на десять метров. Пройдя немного, Мур увидел у себя под ногами маленьких желтых змеек. Значит, где-то поблизости их жилье. Он поднял глаза и осмотрелся.

На одном из деревьев, метрах в пяти слева, он увидел две массы — белую и желтую. Белая, плотно охватив ветви, была неподвижна, желтая же беспрестанно меняла свой объем и форму — то растекалась по стволу, то стягивалась в ком. По прежнему опыту Мур уже знал, что это гнездо змеек. Белая масса — их яйца, прикрепленные к дереву клеем, желтая — они сами, змейки-убийцы, охраняющие яйца и ищущие добычу. Снова переведя взгляд на ноги, Мур обнаружил, что несколько крохотных желтых созданий уже ползет по его сапогу. С остервенением раздавив их другой ногой, он повернулся вправо и побрел прочь от мерзких, отвратительных ему исчадий ада.

Не пройдя и нескольких шагов, Мур наткнулся на скелет какого-то животного. Глаза его расширились, сердце забилось сильнее, по всему телу пробежала мучительная дрожь. Он узнал этот скелет, узнал по переломанной задней лапе. Он уже был здесь — в тот день, когда впервые ощутил присутствие Нечто. Оглянувшись по сторонам, Мур ринулся вперед. Преодолев таким образом метров двадцать, Мур остановился, тяжело дыша. Сердце готово было выскочить из груди, по спине лился пот. Горячий влажный воздух, попадая в легкие, не приносил облегчения, и, с трудом переводя дух, Мур подумал: «Нет, так я долго не протяну». Кое-как отдышавшись, он двинулся дальше.

Внезапно — или это ему только показалось? — Мур услышал тяжелый вздох, разнесшийся над джунглями. Во вздохе этом была такая безнадежная тоска, что Мур, несмотря на жару, похолодел. Это была тоска хищника по пище и тоска жертвы, сознающей, что ей не уйти от погони, тоска, смешанная со страхом, тоска, отзывающаяся холодом в желудке, тоска, заставляющая волков выть на луну, а людей — накладывать на себя руки. В этом вздохе было то, что будило дремлющих в юрских болотах динозавров, то, что заставляло жаться к костру пещерных людей, то, что вызывало неосознанный ужас во всех сердцах.

Остановившись, Мур стал прислушиваться, но вздох (или галлюцинация?) больше не повторился. Ни звука не было слышно в этих джунглях, кроме тяжелого дыхания Мура, стука его сердца и нестерпимого звона в ушах. И тем не менее — ошибки быть не могло — Мур ощущал Нечто, оно было ближе, чем когда-либо, казалось, на расстоянии вытянутой руки.

Мощный бросок адреналина в кровь немедленно отозвался во всем теле — от головы до ног. Дико оглянувшись, Мур повернулся и зачем-то стал пятиться спиной вперед, затем опять повернулся и бросился бежать, упал, споткнувшись о корень, лицом в грязь, и лежал так, боясь поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Нечто, которое — он это знал — стоит сейчас прямо перед ним.


* * *

— Пульс поднялся до ста, — ассистент Боул сидел в глубоком вращающемся кресле перед экраном и заинтересованно изучал показатели жизнедеятельности Мура. — Давление — сто сорок на восемьдесят пять.

— Это нормально, — не отрываясь от своего занятия, отозвался профессор Ретт, склонившийся над микроскопом. — У него каждый раз бывает хуже. Впрочем, это неудивительно: с такими-то снами.

На несколько минут в лаборатории воцарилось молчание.

— Пульс сто двадцать, — снова сообщил Боул.

— Дайте знать, если поднимется до ста сорока.

— Хорошо, профессор.

Теперь тишина в лаборатории уже не была полной: она нарушалась частым тяжелым дыханием Мура. Подержавшись немного на ста двадцати, пульс снизился, затем стал резко расти. Когда он дошел до ста сорока, Боул окликнул профессора. В тот миг, когда Ретт встал из-за стола, пульс равнялся уже ста пятидесяти и продолжал стремительно учащаться. Мур стал дышать со всхлипами. Лицо его исказила гримаса ужаса. Приняв решение прекратить опыт, профессор Ретт нажал большую красную кнопку на пульте. В тот же момент нечеловеческий, поистине безумный ужас отразился на лице Мура; писатель широко раскрыл глаза, изогнулся всем телом, открыл рот, словно желая что-то сказать, и внезапно обмяк. На экране засветились нули.

ПАЛОМНИК

Должно считать истинным то, во что веруют повсюду, всегда и все.

Винцент Леринский.

Странник шел, опираясь на корявый дорожный посох. В босые ступни впивались острые камешки, но он не замечал их, как не замечают что-то привычное — шум листьев или небо над головой. Всклокоченная борода и длинные нечесаные волосы развевались под порывами свежего осеннего ветра. Все больше признаков приближения родины встречалось по дороге: теплее становился климат, одни породы деревьев сменялись другими, и усыпа́вшие землю камни уступали место мягкому травяному ковру. Да и сам воздух был напоен запахами, знакомыми с детства, запахами, не замечаемыми дома, но столь ощутимыми после долгих скитаний, запахами, преследующими даже в самых отдаленных уголках мира.

Солнце светило ласковее, и звонче журчала вода в многочисленных ручьях, но страннику, казалось, не было до этого дела: он шел, нахмурясь, отбивая посохом четкий ритм своих шагов, и чем больше он приближался к дому, тем мрачнее и угрюмее становилось его лицо. Но не пройденное расстояние было тому причиной, нет — странника одолевали тяжелые раздумья. За долгое время пути он научился думать на ходу, уносясь мыслью и к небесному куполу, и в земные недра, следя в то же время за дорогой, чтобы не угодить в яму и не попасть в лапы хищным зверям. Сейчас странника занимали воспоминания о прошлом и думы о грядущем.


* * *

«На расстоянии восемнадцати тысяч анов на север находятся священные горы Бала, — говорилось в древних преданиях. — Высотой они до неба, в длину же бесконечны. Горы Бала находятся на самом краю мироздания; за ними нет ничего, только пустота. Оттуда пришли наши предки, где они жили весело и счастливо. Всем хватало еды, и никто не зарился на чужое, и все были довольны, пока не пришли злые духи. Они нагнали холод, и люди обратились к богам, спрашивая их совета, и боги сказали: идите на юг, и найдите долину, удобную для жилья, и живите там, пока не будет вам знамения от нас.»

Слова эти, простые и безыскусные, как и положено словам Истины, были с детства знакомы Ману, как были они знакомы всем его соплеменникам. Сотни лет племя жило на теперешнем месте своего обитания, где приходилось трудиться с утра до вечера, чтобы добыть хоть какое-то пропитание и где постоянно угрожали набеги воинственных соседей. В реках водилась рыба, а в лесах — дичь, но слишком мало, чтобы можно было без особых хлопот накормить всех досыта, поэтому племя жило в постоянном страхе голода. Жило и мечтало о возвращении к подножию священных гор Бала, где благодатная земля рожала все, что нужно для безбедного существования и где меж двух высочайших вершин мира лежала долина, в которой обитали добрые боги, оберегавшие племя от всяческих невзгод.

Однажды — Ман помнил события этого вечера так ясно, как будто это было вчера — в небе появилась яркая хвостатая звезда, наводящая страх своим необычным видом. В ту же ночь Ман увидел сон, в котором великий бог Ур призвал его к себе из заоблачных высот.

«Хвостатая звезда — это знамение, посланное нами племени, — сказал Ур, и звуки его голоса, словно раскаты грома, неслись надо всем миром. — Злые духи, принесшие холод, были сильны, и поэтому битва затянулась. Но теперь мы победили, и священная земля вновь свободна от духов. Племя должно вернуться к горам Бала, но для этого нужен вожатый. Мы выбрали тебя. Завтра же утром отправляйся в путь и иди все время на север, пока не достигнешь священных гор, потом вернись назад и той же дорогой приведи племя к горам Бала.»

Благоговейный восторг, смешанный с безграничной благодарностью, переполнили Мана, он стал задыхаться от счастья и от избытка чувств проснулся.

В окно его хижины заглядывало ласковое летнее солнце, и его веселые лучи словно подтверждали: да, сегодня у тебя великий день. Чувства переполняли Мана, теснили ему грудь, толкали то в одну, то в другую сторону, заставляли бесцельно ходить из угла в угол, не позволяя оставаться на одном месте. Все случившееся с ним этой ночью было столь необычным, что Ман совершенно растерялся и, кроме каких-то судорожных бессмысленных движений, ничего не мог предпринять. Наконец лихорадка первого возбуждения прошла, и Ман сделал то, что должен был сделать сразу же после пробуждения: отправился на окраину деревни, где в своей просторной хижине жил старый седой жрец.

Выслушав Мана, жрец пал ниц перед находящейся в хижине каменной статуей Ура и принялся на удивление молодым и сильным голосом распевать восхваления, дошедшие из невообразимой глубины веков — от предков, которые (подумать только!) пели их не перед мертвым изваянием, но перед самим Ведающим Судьбами. Окончив свои славословия, жрец принес богу жертву, спалив перед идолом несколько костей животных, и только тогда повернулся к Ману.

— Тебе выпала великая честь, — сказал жрец. — Сотни лет мы ждали этого дня, и вот боги выбрали тебя исполнителем их воли. Я благословляю тебя на этот трудный путь, и помни: где бы ты ни находился, вся сила племени будет с тобой.

Провожать Мана вышло все племя, от мала до велика. Попрощавшись со всеми вместе и с каждым в отдельности, Ман в последний раз окинул взглядом деревню и бодро зашагал по тропинке, ведущей на север. На душе у него было спокойно и радостно.


* * *

Горы Бала открылись Ману внезапно, едва он поднялся на очередной холм. Вначале Ман не поверил своим глазам, но потом, вспомнив все, что говорилось в преданиях, понял, что он не ошибся или, вернее, ошибся не он.

Вот уже около месяца шел Ман на север, удивляясь похолоданию климата и обеднению растительности, вспоминая слова преданий: «Круглый год там царит лето, и нет надобности в толстых одеяниях. Там растут деревья высотой с гору и кусты высотой с дерево, и приносят много плодов, и хватает их для насыщения и людям, и зверям, и птицам.» Между тем становилось все холоднее и все труднее было добывать еду, но Ман упорно шел вперед, веря, что там, у подножья гор, его ждет священная земля его предков.

И вот, после долгих скитаний, он стоял у гор Бала, рассматривая их разочарованным взглядом и лелея в глубине сердца надежду, что все-таки он ошибся и священные горы находятся где-то там, дальше, понимая в то же время, что ошибки быть не могло. Слишком точно были указаны в преданиях все приметы пройденного им пути и все признаки растянувшейся сейчас перед ним самой заурядной горной цепи. Вот скала, похожая на человека, а вот проход, ведущий на ту сторону гор — в пустоту, а вот, в середине, между двумя самыми высокими вершинами, — долина бессмертных. Ну что ж, если горы Бала оказались самыми обыкновенными горами, похожими на те, что окружают его деревню, по крайней мере он увидит богов, попросит их, чтобы они вернули племени его священную землю. Краткий миг нерешительности был преодолен, и Ман твердыми шагами направился ко входу в долину богов.


* * *

Узкий проход между скалами расступился, и Ман оказался в долине, где, по преданиям его племени — Ман уже не знал, стоит ли им верить, — обитали великие боги.

Изнутри долина выглядела еще более неприглядно, чем снаружи, и куда менее красочно, чем ее описание в преданиях. Не было здесь ни травы «в четыре пальца», ни могучих деревьев, ни наслаждающих слух своим пением райских птиц — только серые камни да пробивавшиеся кое-где сквозь них чахлые кустики, которые и зеленью трудно было назвать — настолько бледен был их цвет, делая эту жалкую растительность еще более неказистой.

Слева в отвесной стене, ограничивающей долину, зияла черная дыра: там находился вход в пещеру — жилище великого Ура. Уже почти совсем не веря в успех своего предприятия, Ман побрел туда, еле переставляя ноги.

Пещера встретила его мраком и мертвой тишиной. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Ман огляделся по сторонам. Он находился в небольшом зале почти правильной круглой формы. С одной стороны зала пробивался свет — там находилась щель, через которую Ман и попал в пещеру. Противоположная сторона терялась во тьме.

Приглядевшись, Ман увидел у стены несколько факелов, сложенных кучкой. Пошарив рядом с ними рукой, он обнаружил и два камня, высекающие при ударе друг о друга искру. Факел удалось зажечь быстро, и он ярко вспыхнул, заставив Мана зажмуриться и осветив покрытые одними и теми же рисунками стены. Ману были знакомы эти изображения — так люди его племени представляли себе Ура. Свет факела выхватил из темноты не только рисунки, которые интересовали сейчас Мана меньше всего, но и ведущий в глубь горы проход в дальнем, суживающемся конце пещеры. Прихватив посох, Ман нырнул в темноту.

Проход оказался очень узким и низким, и идти приходилось согнувшись в три погибели, но даже в таком положении спина и бока часто ударялись о выступы на потолке и стенах прохода. Вдобавок посох то и дело цеплялся за стены и вклинивался между ногами, словно пытаясь помешать своему владельцу проникнуть в святая святых мироздания — в обитель великого Ура. Наконец, проход стал расширяться и вылился в зал немногим больше первого. Здесь-то, по преданию, и стоял трон, на котором восседал Ведающий Судьбами.

Страстно желая увидеть того, по чьему зову он явился сюда, презрев долгий путь и многочисленные препятствия, и боясь в то же время, что оправдаются его самые мрачные предчувствия, Ман бросил взгляд вперед. Взору его предстал каменный идол, невозмутимо сидящий на каменном же троне перед кучкой обугленных костей. Весь путь оказался напрасным. Подобного идола, и еще более тонкой работы, Ман мог увидеть в родной деревне, и даже кости перед изображением лежали точно так же. Как завороженный, Ман стоял и смотрел на непроницаемое лицо бога, словно еще на что-то надеясь. Между тем факел начал потухать, и Ман принялся выбираться из пещеры. По ту сторону гор Ман не стал заглядывать, поскольку знал уже, что никакой пустоты там не обнаружит.


* * *

Деревню Ман увидел вечером. Остановившись на высоком обрыве, под которым лежала долина с несколькими десятками деревянных крытых соломой хижин, он долго смотрел на эту столь часто виденную, но не потерявшую своего очарования картину. Лучи заходящего солнца косо падали на долину справа, и казалось, что незатейливые домишки сделаны из чистого золота.

Как мало нужно человеку для счастья и как трудно бывает порой это понять! Зачем было идти за многие тысячи анов, ища призрачный рай, когда настоящая священная земля — вот она, как на ладони? Да, здесь много трудностей и приходится работать от восхода до заката, но как приятно вечером после тяжелого дня сидеть в кругу соплеменников, ощущая приятную усталость в натруженных руках!

С одной своей миссией Ман не справился, но теперь у него есть другая — открыть людям глаза на красоту и щедрость их земли, научить их жить сегодняшним днем и радоваться жизни, а не проводить короткое свободное время в бесплодных мечтах об утерянном рае.

Эта мысль придала Ману силы, и он запрыгал с камня на камень, стремясь засветло добраться до деревни.


* * *

На площади в центре деревни собрались все мужчины племени. Ман только что закончил свой рассказ, и теперь на площади воцарилась мертвая тишина. Даже ветер утих, словно пораженный небывалой вестью. Первым нарушил молчание жрец.

— Нет более тяжкого преступления, чем ложь, — сказал он, выйдя на середину круга, где совсем недавно стоял Ман. — И нет более тяжкого преступления, чем святотатство. Когда же эти страшные преступления сочетаются в одном деянии одного человека, они усиливают друг друга, усугубляя тем самым вину злоумышленника и ужесточая наказание ему. Лжец и богохульник достоин смерти!

Как ни зловещ был голос жреца, Ман вздрогнул от неожиданности, услышав последние слова. Смерть лишь за то, что он сказал правду, за то, что раскрыл людям глаза! Но мнение жреца не было еще окончательным приговором, сейчас все зависело от того, что скажут мужчины племени. Оставалась еще надежда…

— Да будет так! — раздался голос справа от Мана, и Ман, резко обернувшись в ту сторону, попытался рассмотреть, кому он принадлежал.

— Да будет так! — послышалось уже слева.

— Да будет так! — Да будет так! — неслось со всех сторон, и Ман понял, что надежды его растаяли, как дым в сухом морозном воздухе.

… На следующее же утро для Мана все было кончено.

Белов Александр Александрович

http://samlib.ru/b/butterfly/

ГЛАВНОЕ СОКРОВИЩЕ

1. Тихо. Тишина была непостижимая и невероятная. Если бы мудрейший Аххх не имел привычки к точным формулировкам, то он мог бы назвать эту тишину абсолютной. Но абсолюта не бывает вообще и, в данном случае, в частности. Как и не было тишины. Ласковый фон Матери Звезды, нежный, лёгкий шорох песка, находящегося в вечном движении и… всё? И больше ничего? Аххх ощутил легкий укол незнакомого чувства, которое любое мыслящее существо назвало бы удивлением. Любое, но не Гхаты. Гхаты вообще не были знакомы с такими понятиями как чувства и эмоции. Он постарался растворить в себе незнакомое состояние и приступил к холодному анализу. Что-то было не так. Нарушился привычный, миллионы лет назад установленный порядок. Тишина — вот что было непривычно. Аххх задал вопрос: почему? И не получил ответа. Ему никто не ответил! Такого не было никогда!!! Гхаты, как раса, были малоподвижны, предпочитая физическому движению движение мысли. Веками, не сходя с места, предавались они размышлениям и дискуссиям. При этом, расстояние между собеседниками не имело никакого значения. Разговоры шли на уровне мысли, на уровне сознания. И вот, сегодня, когда мудрейший Аххх собрался продолжить старый, как мир, спор с достойнейшим Исссом, тот не ответил. Впрочем, это было неудивительно. Старик слишком долго жил и мыслил и, вполне вероятно, наконец, решился уйти в распад. Но, однако же, Аххх не отметил больше ни одной мысли. НИ ОДНОЙ! Такого быть просто не могло. Неужели, подумал он, Гхатов больше нет? Подвергнув эту мысль анализу, Аххх ещё раз позвал, но и в этот раз ответом ему были шёпот Звезды и шорох песка. И тут наступило непонятное состояние, которое любое мыслящее существо назвало бы страхом…

2. Страх… Страх и невероятная усталость. И то и другое на грани потери сознания, на грани смерти. Страхом было пропитано всё — вечно движущийся песок, безжалостно палящая звезда, неумолимо-недоступный горизонт. Шаг за шагом, держать лыжи, держать равновесие. Если упасть, подняться шанса уже не будет. Впрочем, плевать на страх, плевать на усталость. Согласно навигатору, до гнезда оставалось всего-навсего восемнадцать километров. Мелочь, пустяк, какие-то плёвые восемнадцать километров… Но! Не в скафандрах высшей защиты, под безжалостно поливающим убийственной радиацией голубым гигантом. И не пешком, даже не просто пешком, а на песчаных лыжах, по песку, находящемуся в вечном движении. И, особенно, когда за спиной привязана телега с кислородом, а за плечами уже триста восемьдесят шесть километров пути.

Двое шли из последних сил к своей последней надежде, надежде разбогатеть быстро и гарантировано. Когда-то, давным-давно этот планетоид был просто раем для старателей. Какой-то бродяга обнаружил его в стороне от торных дорог, облетел пару раз, сделал несколько фотографий, зафиксировал координаты и — благополучно всё забыл. Ещё, через какое-то время, один нудный архивариус, разгребая очередные завалы, натолкнулся на эти фотографии. Отчёт, посланный наверх, произвёл фурор! На снимках были обнаружены гнёзда алмазов невероятных размеров. В обстановке секретности, на планетоид были посланы несколько экспедиций, которые пропали без следа. Как обычно бывает в таких случаях, информация просочилась везде, куда только смогла, и на планетоид, который кто-то, не найдя ничего лучшего, назвал «Эльдорадо», посыпались орды старателей.

Тут то планетка и проявила свой отвратительный характер. Экспедиции пропадала одна за одной, не успев даже подать сигнал бедствия. Но, человек не был бы человеком, если бы не мог пролезать в любое игольное ушко. Выяснилось, что корабли просто тонули в песке, который был текуч даже более чем жидкий гелий. Далее обнаружились несколько кристаллических островков, на которые можно было сажать корабли. А как двигаться по песку придумал неизвестный то ли гений, то ли безумец. Впрочем, одно не исключает другое. Идти приходилось пешком, на обыкновенных, правда, адаптированных под песок, лыжах. Поначалу всё было хорошо, тем более, что каждое гнездо обозначал огромный чёрный валун, лежащий (Лежащий? Как это было возможно? И, тем не менее), на этом, вечно двигающемся, песке. Что было интересно, и, наверное даже важно, все эти громадные камни были, по крайней мере визуально, абсолютно одинаковы. Но… обёртка — лишь приложение к конфете.

Количество мгновенно разбогатевших космических бродяг выросло неимоверно. Никакие запреты не действовали. Да и как можно было запретить рискнуть жизнью во имя невероятного богатства — двадцать четыре идеально ограненных бриллианта в двадцать пять тысяч (!!!) каратов! Одного такого «камешка» весом почти пять килограммов хватило бы на год содержания среднеразвитой планеты. Продолжалось всё довольно недолго. Человеческой натуре свойственно доводить свои желания до абсурда.

Сначала выгребли все близлежащие гнёзда. Затем поход к каждому последующему становился всё длительнее. И хотя количество жертв возрастало, останавливаться никто не собирался. До тех пор, пока сокровища не кончились. Ещё лет, примерно, тридцать — сорок сюда прилетали отдельный сорвиголовы, в надежде сорвать джек-пот. Но — увы! Эльдорадо иссяк. Прошло много лет с тех пор. Двум авантюристам, пролетавшим мимо, случайно взбрело в голову, что неплохо было бы наведаться к старым старательским рудникам. Какова же была их радость, когда они обнаружили на планетоиде огромный чёрный валун, а рядом с ним — о радость! — большое гнездо алмазов.

И вот сейчас эти два безумца, поминутно рискуя, буквально ползли вперёд, обуреваемые жаждой одного — СОКРОВИЩ! Единственное, что они знали, но не придавали этому значения, это то, что сокровище было последним…

3. Аххх вернулся мыслями к далёкому прошлому, когда он, будучи ещё совсем юным, впервые вступил в полемику с величайшими умами Вселенной. Ещё будучи в зародыше, он впитал в себя всю мудрость своего народа и, со вступлением в свою высшую ипостась, был полностью готов к ведению длительных дискуссий о вопросах мироздания. Долгие века, нежась в лучах Матери Звезды, он умножал мудрость своей цивилизации, внося свой, неповторимый вклад во вселенский порядок и гармонию.

И вот теперь, оставшись в полном одиночестве, он переключил своё внимание на двадцать четыре дремлющих разума, которые были частью его самого. Аххх был удостоен чести породить себе подобных. Это был ответственный шаг и не каждый был готов принести часть себя в жертву Разуму. Благодаря неординарному уму, он был удостоен такой чести и с радостью её принял. Обращаясь мысленно к зародышам, Аххх неожиданно ощутил прилив незнакомого доселе чувства. Чувства, которое обычное существо называет — нежность.

4. Двое, в скафандрах, всё ближе и ближе подходили к гнезду алмазов. Близость к богатству придавала сил. Даже не вспоминалось то, что ещё столько же топать обратно, но уже с грузом сокровищ. Четыреста с лишним километров… плевать. Как говорится — своя ноша не тянет. Затуманенный мозг отмечал только одну странность. Все материалы про Эльдорадо говорили о большом количестве одинаковых огромных, чёрных валунов. Тут же горизонт был девственно чист, не считая медленно приближающегося чёрного пятна. «Или врали, или все каменюки утонули. Третьего не дано». Время шло, камень был уже на расстоянии вытянутой руки, около него сверкнуло радугой. Предвкушая немыслимое богатство, оба зажмурились.

5. Такие же сотрясения песка Аххх ощущал и раньше, но тогда это было далеко и не представляло интереса. Теперь же волна была мошной. Где-то, очень близко, гхат ощутил слабый признак мысли. Она была нечеткой и расплывчатой, словно у зародыша, на грани перехода. Обострив рецепторы до предела, Аххх попытался проанализировать новую информацию. Но мысль была слишком быстра и хаотична. Новое чувство посетило наимудрейшего. Чувство, которое любой из нас назвал бы любопытством. Предав анализу полученную информацию, до краёв наполненную эмоциями, Аххх ощутил ещё одно, доселе неведомое чувство, именуемое недоумением. Мысли были примитивнее шуршания песка и разобраться в них существу, достигшему вершин мудрости, поначалу казались невозможным. Новые носители разума оперировали понятиями абсолютно неизвестными мудрейшему. Постепенно мысли становились всё чётче, пока не достигли апогея. Эти существа были рядом. Аххх очень осторожно проник внутрь их разума, трансформируя их мысли в знакомые ему образы.

То, что он увидел, потрясло его до глубины разума! Новое чувство затопило всю его сущность. Чувство, которого он не знал, но которое носило название — ярость! Эти носители разума явились сюда с одной целью — лишить Гхатов их последней надежды на возрождение. Чтобы не ощутить полного одиночества, Аххх принял решение — немедленно уйти в распад!

Обычно, гхаты умирали тихо, рассыпаясь первородным песком. Но на этот раз всё произошло немного иначе…

6. Когда люди, уже наклоняясь над гнездом, были готовы уложить алмазы в специальные гнёзда на телеге, валун вдруг взорвался, опрокинув обоих. Диких воплей никто и никогда так и не услышал. В текучем песке всё тонет очень быстро и без следа.

7. А внизу, под ласковыми лучами Матери Звезды, сверкающие всеми цветами радуги зародыши стали постепенно темнеть. Медленно погружаясь в песок, они ждали своего часа. Часа, когда, по прошествии времени, они снова поднимутся на поверхность, подставляя свои гладкие, чёрные тела животворным теплу и свету, и будут вести свои нескончаемые дискуссии и размышления.

ПОДАРОК

«От источников, близких к Министерству Обороны РФ:

Вчера, 17 сентября 20.. года силами противовоздушной обороны Ленинградского военного округа, в районе города Выборг был сбит летательный аппарат неизвестной конструкции, без опознавательных знаков. По докладу спецгруппы, выехавшей в район падения объекта, ни летательный аппарат, ни пилот идентификации не подлежат…

РИА Новости».

— Оперативный дежурный КП ПВО майор Тихомиров, слушаю Вас… здравия желаю товарищ полковник… так точно… никак нет, свалился, буквально, нам на голову… да нет же, говорю Вам, товарищ полковник, от финнов не было никакого движения. На радаре он появился внезапно и уже на нашей территории… нет, я думаю, нет, низколетящие мы тоже отслеживаем… так точно…есть, товарищ полковник.

— Товарищ генерал, полковник Мызников, здравия желаю… сбили, товарищ генерал… а чёрт его знает чей он, все молчат и добрые враги и заклятые друзья… обломки отправили экспертам, пускай теперь у них голова пухнет… нет, товарищ генерал, я за своих офицеров ручаюсь, не могли они проспать а потом с перепугу… все записи прослушаны, вся телеметрия просмотрена, всё чисто. Он действительно выскочил, как чёртик из табакерки… нет, технологиями «Stalls» и не пахнет, ни B2 ни F117 сто процентов… понимаю… понимаю. Есть, товарищ генерал.

— Генерал Гусев, министра, пожалуйста… добрый день, Павел Семёнович… да, Вы правы, скорее не очень добрый… ну, а что по Вашему нам оставалось делать? Ждать, пока он на Красной Площади сядет… вспомните только Руста, сколько тогда голов полетело. Ну, виноваты, перебдели, так сказать… подробный рапорт на Ваше имя… я понял Вас Павел Семёнович… спасибо, нормально. Пока не жалуюсь… до свидания, поклон супруге… спасибо, обязательно передам.

— Президента… Вадим Анатольевич? Милорадов… да, летун этот, уж не знаю как его… да, доклад у меня на столе… вот это-то меня и беспокоит, обычно эти пресс-писаки такой вой поднимают, а тут как воды в рот набрали. Ни по ТВ, ни по интернету… да и непонятный он какой-то. По таким системам у меня данных нет… нет, пилот один… нет не «Сессна», это точно. Тут не надо иметь семи пядей… да, уж как умеем, так и работаем… фитилей-то навставлял, а толку… я всё понял, Вадим Анатольевич, всего доброго.

— Павел Семёнович? Гусев говорит… да, тут мне принесли заключение экспертизы… уж и не знаю, что докладывать… да не темню я, в глазах темно, это точно, а так Рэй Брэдбери какой-то получается. В общих чертах ситуация следующая: обломки аппарата, равно как и останки пилота не принадлежат ни одной стране на нашей планете. По заключению экспертов, весь материал идентифицирован как продукт внеземного разума… товарищ министр, я бы предпочёл психушку, но ведь пять раз проверяли, ошибки быть не может… да… хорошо, Павел Семёнович… какие журналисты? Неужели я не понимаю… есть, понял… до свидания.

…………………………………………………………………


— Люди планеты Земля! Прошу вас остановиться и выслушать меня! Моё имя Инара Дорей. Я представитель цивилизации элайнов. Моя родная планета находится возле звезды, которую, вы, люди называете бета Эридана.

В течении многих лет мы наблюдали за вашей молодой цивилизацией, не переставая удивляться насколько дика и необузданна природа существа, именующего себя «Homo Sapiens», — человек разумный.

Я знаю, что меня слышат, практически все жители земли. Это сообщение идёт сейчас на всех радио и телевизионных каналах, по всем сотовым, спутниковым и кабельным каналам связи. Я хочу немногого, чтобы только каждый житель Земли слышал и больше не переспрашивал. По сути своей — это акт доброй воли, не более того.

Нес было двое. Двое наблюдателей. Мы собирали информацию о вас с целью познания, понятия и принятия. Пункт пятый «Галактической хартии прав и свобод» гласит:

«Каждая цивилизация, в меру своей подготовленности, имеет право на приобщение в полной мере благам Галактического союза». Обратите внимание — «В меру своей подготовленности…»

Нам было доверено определить эту меру.

Впрочем, я не об этом. Нас было двое. Было… Мой муж Вэлиер погиб… Я его очень любила. Мы прожили с ним долгую и счастливую жизнь. Наши дети давно уже разлетелись в разные стороны Млечного Пути. Нам было хорошо вдвоём. Мы достигли того уровня гармонии, когда слова уже были почти не нужны. Молчание говорило нам о многом, если не обо всём.

И вот его не стало. Его убили. Убили вы, люди. Именующие себя разумными.

Сегодня утром он вылетел в район северной Европы для сбора информации. Последнее сообщение от него говорило о столкновении с птицей и проблемами системы поглощения радарных волн. Он уже хотел возвратиться, но его догнала ракета…

Я не могу даже оплакать его останки… Я хотела вам отомстить. Отомстить жестоко и кроваво. Но месть это удел слабых. Поэтому я просто ухожу. Перед тем как уйти позвольте мне сделать вам подарок. И не просто подарок. Я дарю вам любовь. Любовь безграничную и необъятную, всепоглощающую любовь перед которой отступают зло и насилие, жестокость и лицемерие, зависть и ненависть.

Прощайте же люди планеты Земля! И пусть вам всегда светят звёзды.

«…ну, и как тебе эта любовь?

— Отвали, слышь! Любовь! Никогда не думал, что это слово приравняю к матерным! Садится на меня комар, хлещет мою родную кровищу, а я как дурак — ЛЮБЛЮ его! А?

— Ох и проблемки, блин. А что ты скажешь на то, что все мясокомбинаты позакрывали, все бояться скотину даже поцарапать, не то, чтобы зарезать. А крестьяне бояться выйти в поле, чтобы, не дай Бог, какой росточек не примять.

Хирург не может резать, терапевт укол уколоть.

А ты говоришь — комар. Что будет дальше? Сухари пока есть…»

Белоус Олег Геннадиевич

http://samlib.ru/b/glawa2/

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ

Далеко за пределами одной из солнечных систем, ее звезду аборигены называют Солнце, летела, нарушая законы физики, исполинских размеров комета. Она мчалась не так, как положено нормальным звездным странницам по орбите вокруг светила, она неслась по траектории, направленной наружу из планетной системы. Было еще одно отличие. Странно короткий хвост, протяженностью не миллионы километров, как у обычной кометы, а всего лишь жалкие сотни, зато он сверкал ярчайшим светом ядерного пламени. Странности объяснялись довольно просто. Небесный странник, размером с приличный астероид был межзвездным кораблем-Ковчегом — самым большим, из созданных человечеством.

Если бы гипотетический зритель смог наблюдать окружающее исполинский межзвездный транспорт пространство, то он мог заметить, что траектория полета корабля пересекается с движущимся ему в лоб метеоритом. Их сближение, как и полагается в космосе, происходило на колоссальных скоростях и, времени для маневра у экипажа межзвездного транспорта уже не оставалось. Это как морскому судну, плывущему по океану на максимальном ходу получить торпеду в корпус, возможно, сможет, несмотря на дыру в боку, доплестись до порта, но скорее всего, сгинет в пучине. Корабль и небесный странник столкнуться и, в яростном, сравнимом по силе с ядерным взрыве, часть космического корабля испариться. Не спасут не титанические размеры корпуса, не колоссальная толщина корабельной брони.

За шесть часов до этого…

Первый самостоятельный полет подобен первому поцелую. Так же желанен и волнителен. Воспоминание о нем бережно храниться всю оставшуюся жизнь. Космонавт Иван Капитанов, удобно расположившись в ложементе пилотажного отсека, сосредоточенно готовил корабль к патрульному полету, первому самостоятельному в его жизни. Лицо его расплывалось в довольной улыбке. Как обычно перед стартом, Ивана охватило ощущение чистого незамутненного счастья. Чувство сродни тому, какое испытывает автогонщик, сидящий в готовом к старту болиде. Ради минут и часов стремительного полета среди звезд и планет, Иван когда-то и пошел учиться на космонавта. Наконец из наушников басовито грянуло долгожданное:

— Взлет разрешаю и удачи!

В ответ Иван машинально наклонил голову. Снаружи пронзительно взвизгнула сирена, глухо зашуршали гидроприводы, поднимая тяжелую тушу космолета вертикально. Ложемент провернулся, предохранительные ремни туго натянулись, фиксируя пилота поперек движения. Со стартовой площадки послышалось довольное чавканье откачивающего воздух компрессора. Звук постепенно становилось все более глухим — разреженный воздух плохо проводит звук. Наконец за бортом наступила тишина, там остался лишь вакуум. Через минуту, бесшумно открылся люк в космос. Сквозь лобовое стекло космолета стали видны разноцветные искорки звезд, похожие на новогодние игрушки, висящие на елке в темной комнате.

— Предстартовая готовность — тридцать секунд, — послышалось в наушниках.

Поправив талисман, плюшевого мишку, висящего на углу приборной панели, он застегнув крепления шлема. Чуть дрогнувшей от волнения рукой Иван перевел тумблер на приборной панели в положение «Старт». С этого момента управление на себя приняла автоматика, а от космонавта уже ничего не зависело. Электромагнитная катапульта, на секунду вжав космонавта в ложемент, метнула тушу корабля навстречу Космосу. В глазах на миг потемнело от трех, а то и всех четырех единиц перегрузки, ускорение с силой пресса вмяло в ложемент. Через несколько мгновений перегрузка исчезла. Вокруг корабля простиралась в бесконечность чернильная тьма космоса, пронизанная далекими, но такими приветливыми искорками звезд. Где-то там, прямо по курсу, на расстоянии многих световых лет плыла по извечной траектории вокруг Солнца далекая прародина людей. Иван слабо усмехнулся.

Нахлынуло ощущение невообразимой легкости, но, ненадолго. С громовым ревом заработали мощные двигатели, корабль затрясло мелкой дрожью. Ускорение вновь жестко вдавило в ложемент, бесчисленные искорки звезд дрогнули и медленно поползли в сторону, а корабль сначала неторопливо, а затем все быстрее ускоряясь, принялся описывать гигантскую дугу в пространстве, обгоняя межзвездный транспорт. Зрение сузилось до туннельного, все, что на периферии, подернула пелена. Мимо, стремительно пронеслась, «размазываясь» от скорости, угольно черная глыба родного Ковчега. На грани восприятия Иван успел разглядеть длинный язык плазмы из тормозящих двигателей, тут же сменившись видом звездного космоса. Корабль мчался в пространстве, а на губах Ивана гуляла довольная улыбка, а взгляд бродил то по черноте Вселенной то по показаниям датчиков… Казалось, он не замечал ни перегрузки, с силой вдавливающей тело в ложемент, ни неудобного скафандра, на душе его было как никогда тепло. Через полчаса, компьютер негромко пискнул, сообщая, что успешно выполнил ювелирную работу, выведя космолет в район патрулирования впереди по курсу Ковчега.

Россыпь разноцветных огоньков, не мигая, смотрела на пилота сквозь лобовое стекло, мириады звезд складывались в незнакомые созвездия, навевая восторг перед неведомыми силами, создавшими Вселенную. Все на месте, с удовлетворением подумал Иван и принялся переключаться с автопилота на ручной режим, пальцы привычно забегали по пилотской консоли. Маршевый двигатель поурчал, меняя тональность работы, и затих. Ярко вспыхнул экран радара, корабельный мозг запустил программу сканирования по ходу движения космолета межзвездного пространства.

Наступила безмятежная тишина, на секунду Ивану показалось, что он остался один во Вселенной. Глядя на черноту Мироздания, расцвеченную сверкающими искорками звезд, Иван внезапно почувствовал себя очень одиноким. Конечно, в любой момент он мог выйти на связь с людьми и даже вернуться на Ковчег, но нахлынувшее ощущение покинутости было таким сильным, что он, не раздумывая включил задний обзорный экран и обернулся. На секунду остановив внимательный взгляд на плазменном выхлопе тормозящих Ковчег двигателей, он облегченно вздохнул и отключил экран.

Все, время, пора принимать дежурство. Иван с облегчением сбросил надоевший шлем, плавно взлетевший к потолку и прикоснулся к пиктограмме перехода на голосовое управление.

— Включить видеосвязь, — скомандовал Иван. Несколько мгновений подождав, пока мигнет светодиод, подтверждая исполнение команды, продолжил:

— Центральная, на связь. — вызывая диспетчерскую, запросил Иван.

Ответ пришел немедленно:

— Центральная на связи. — над видеофоном повис голографический портрет диспетчера.

— Я 3/альфа, нахожусь в зоне патрулирования, все системы работают корректно, дежурство принял.

— Принято — тебе вводная, — раздался немного встревоженный голос диспетчера:

— У курсовой батареи противометеоритных орудий проблемы. Что-то с реактором подкачки, так что он на ремонте. Принимай на себя метеоритную защиту с курсовых направлений. Да, и имей в виду, приближаемся к плоскости эклиптики Бернарда, могут внезапно появиться метеортты! У Санторо за дежурство два проскочило!

— Принято к исполнению, — доложился Иван, досадливо поморщившись, первое дежурство и уже проблемы, не повезло!

Устроившись поудобнее в ложементе, Иван передал управление компьютеру. Если что случиться, комп включит зумер. А пока Иван вытащил из холодильника тубусы с обедом. Он уже поел и заливал еду соком, когда пронзительно тренькнул компьютер. По экрану монитора поползла бьющая в глаза надпись красным «Обнаружен метеорит», одновременно машинный голос бортового компьютера монотонно забубнил:

— Опасность, опасность…

Глаза Ивана удивленно расширились, он отложил сок, тубус поплыл по кабине, подгоняемый слабым потоком воздуха из вентиляции. Пошевелив мышкой, он открыл картинку с данными радара. Навстречу Ковчегу летел здоровенный, весом почти в две сотни килограмм, небесный посланец. Такой камень представлял опасность при столкновении даже для защищенного от неприятных сюрпризов десятками метров скального грунта межзвездного транспорта. В первое же дежурство встретиться с метеоритом, большая редкость. Он растянул губы в довольной усмешке. То, что нужно, — решил Иван. Это хороший шанс доказать что не зря долгих три года его учили на пилота, показать себя, разнеся небесного странника в пыль. Торопливо пролистав директории компьютера, Иван нашел нужный раздел вычислительного комплекса. Через мгновение на экране нарисовалась траектория метеорита, концом упиравшаяся в поверхность Ковчега. Он слегка нахмурился. Несколько мгновений в кабине стояла тишина, потом пилот покачал головой.

В том, что попадет в цель, Иван не сомневался. Немного беспокоило лишь отсутствие практического опыта. Ракетами он стрелял только один раз за все время учебы, и то на выпускном экзамене. Считалось, что реальные пуски с тратой далеко не дешевых ракет вполне заменяют регулярные тренировки на виртуальном тренажере. Его будущий космонавт посещал еженедельно, и обоснованно считал, что причин для волнения нет. Вскоре и вовсе стало не до рефлексий, секунды текли, пора сбивать метеорит.

Отбросив ненужные сомнения, Иван ввел в оружейную консоль код активации торпедных аппаратов. Основным оружием космолета были управляемые ракеты, содержащие две сотни килограммов модернизированной взрывчатки. Их мощности вполне хватало, чтобы разнести в пыль даже весьма солидный метеорит. Главное правильно задать все параметры артиллерийскому компу, а тот обеспечит снайперское попадание. Так что Иван не сомневался в успехе, полный залп — три ракеты, гарантирует поражение цели.

Монитор торопливо мигнул, на экране отобразилась сетка и две концентрических кольца прицельного приспособления. Из гнезда пульта вылез джойстик управления огнем. Блестящая отметка цели, медленно ползла по центру монитора, ниже ежесекундно замелькали цифры, показывающие расстояние до метеорита. Изображение внутри скрещенных прицельных кругов без конца подрагивало, заставляя артиллерийский компьютер, постоянно вносил поправки, удерживая неудобную мишень в фокусе. Наконец метеорит приблизился на расстояние прицельной дальности. По экрану пробежала доклад компьютера «Цель захвачена!». Космонавт холодно улыбнулся и немного рисуясь, нажал кнопку залпа. Но вместо сотрясения корпуса, сигнализирующего, что катапульта выбросила снаряды в космос и яркого сполоха ракетных двигателей стартующих снарядов на обзорном экране корабля, по дисплею торопливо побежала строка с надписью красного цвета — critical error[1].

Спина Ивана покрылась влажной испариной. «Что случилось?» — забеспокоился он и вновь протянул палец к кнопке. Снова и снова космонавт нажимал на нее, но все бесполезно, ружейная консоль не функционировала. Лишь холодные огоньки звезд насмешливо смотрели сквозь лобовое стекло космолета. Несколько мгновений Иван сверлил беспомощным взглядом дисплей. Такая внештатная ситуация не отрабатывалась за время учебы. Разбираться с неисправностями — это удел технарей. Надо сообщить о поломке в диспетчерскую, мелькнула мысль. Но едва Иван потянулся к сенсору связи, как взвизгнул сигнал запроса на переговоры. Кровь резко, толчком, ударила в голову. Подпрыгнув от неожиданности, Иван сморщился от досады и дал добро на включение связи.

Диспетчер, бледный словно покойник, не поднимая взгляд на собеседника, поздоровался, словно успел забыть, что они уже виделись утром. В его растерянных глазах плескался такой ужас, что Иван невольно вздрогнул. Несколько секунд диспетчер молчал, поднимая взгляд на юного космонавта и тут же опуская глаза вниз, словно в чем-то провинился.

— Иван, — хриплым голосом назвал пилота по имени диспетчер, нарушая все правила радиообмена. На миг остановился, нервно прикусив губу. Несколько мгновений с непонятным выражением лица он разглядывал пилота, потом с натугой произнес:

— Мы не сможем дистанционно устранить неисправность оружейной консоли твоего корабля, только на базе… а по расчету эту чертов метеорит ударит Ковчег в районе пещер с тропическим природным парком через пять минут.

Иван похолодел, сердце в его груди на секунду словно остановилось. Некоторое время диспетчер, смотрел прямо в глаза Ивану, потом выдавил из себя:

— По расчетам метеорит пробьёт броню и разрушит район пещеры с тропическим природным парком. Воспитательница с ребятишками из первого детсада… нашла время, когда там проводить экскурсию. Мы делаем все возможное, чтобы эвакуировать детей, но вряд ли успеем, слишком мало осталось времени. Я ничего не могу тебе приказывать в такой ситуации, но прошу… сделай все возможное. Иначе, придется опустить гермодвери чтобы защитить остальные отсеки корабля.

Диспетчер, обреченно махнул рукой, его изображение медленно рассыпавшись искрами, пропало. Случилось самое страшное, что только могло произойти. Одновременно вышли из строя и лазерные батареи Ковчега, и ракетные установки дежурного космического корабля. Небесный странник при попадании в Ковчег, взорвётся с мощностью сопоставимой с взрывом ядерной бомбы. Если даже кто-то в дальних уголках парка и уцелеет от последствий взрыва, его добьет вакуум.

Сердце гулко забилось в грудную клетку молотом, а время словно остановилось, полилось тягучей патокой. Страшные картины, одна за другой возникли в воспаленном воображении юного космонавта. Безжизненный мертвый лес и распухшие от попадания в вакуум тела погибших детей. Все это будет на его совести, а взять ситуацию под контроль он не в состоянии.

Повернувшись назад к дисплею, Иван несколько мгновений завороженно следил, как мерцающая точка метеорита неторопливо приближается к поверхности Ковчега. Секунды, оставшиеся до столкновения, как вода сквозь пальцы, неумолимо утекали. В заполнившей пилотажную звенящей тишине, громко бухало о ребра сердце.

А в голове у него бился хаос мыслей и намерений. Да как же так! — мысли в голове метались, ускользали, так что юноше было трудно додумать хотя бы одну из них до конца.

Дети, которые погибнут! Невеста — Настя — они договорились встретиться после дежурства…

Матушка, он обещал ей, что проведет вечер дома…

Содрогнувшись всем телом, Иван достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

Неужели остается только один выход — таран? Это верная смерть, несмотря на совершенство земной техники. Возникшая мысль была страшна и ужасала, но иного способа предотвратить катастрофу космонавт не видел. Думаете легко в двадцать лет принимать такие решения? Он повернулся назад. Все так же полыхал факел тормозных двигателей, все так же молча и неприязненно заглядывали звезды через задний обзорный экран. Иван вздрогнул и отвернулся.

Космолет испариться в плазменной вспышке.

Или он, или дети — кто то погибнет!

Он поднял руку к лицу. Пальцы мелко дрожали, а ладони мокрые, словно кожа лягушки.

Что же делать? — неотвязно бился в голове единственный вопрос.

— А как бы поступил на его месте отец? — задал он себе вопрос. Он его почти не помнил, но отец с детства оставался для него высшим нравственным авторитетом.

— Нет, он бы не струсил…

Иван крепко, до хруста сжал зубы. Это помогло, он, наконец, почувствовал, что способен владеть собой. Рука медленно, но твердо потянулась к джойстику управления двигателем…

Благов Владимир Иванович

http://samlib.ru/b/blagow_w/

НЕЖНЫЕ СТАЛЬНЫЕ ЦВЕТЫ

Сами, наверное, знаете: в космосе нештатные ситуации возникают на каждом шагу. Чаще всего они преодолимы. Однако случаются и безвыходные, когда спиной чувствуешь дыхание смерти. Выход из такой ситуации иначе как чудесным спасением не назовёшь.

Всё началось с нашего появления на Пасифе в январе 2061 года, в канун очередного появления кометы Галлея. Семьдесят пять лет хвостатая странствовала в Южном полушарии неба, и вот, наконец, возвращалась к Солнцу. Пятнадцатикилометровая антрацитово-чёрная ледяная глыба таила в себе секрет зарождения Солнечной системы, и мы надеялись его разгадать.

На Пасифе мы прилетели с очередным грузовиком и сейчас же занялись подготовкой к нашему старту. Мы — это три Ивана: русский Иван Соколов, украинец Иван Завгородний и я — белорус Иван Лубенец. Задание у нас было не из простых: «оседлать» небесную странницу на подлёте к Марсу и пролететь с нею вместе до самой Венеры.

Соединенная Европа, Американский Союз и Япония планировали исследования кометы с помощью нанороботов. Китайские тайконавты готовились высадиться на комету на отлетной траектории, сразу после прохождения ею перигелия. А мы — российские космонавты — должны были всех опередить…

Пасифе — одна из внешних лун Юпитера — крохотный спутник, на орбите которого вот уже десять лет работал сборочный цех НПО «Бирюза». Многофункциональный планетолёт «Алтай» был собран именно здесь. Был он велик и тяжёл — бронированное чудовище, лёгкое в управлении. Одной навесной брони было на нём восемьсот пятьдесят тонн.

Для чего, вы спросите, такая защита?

Для дела.

Ведь нам предстояло пройти сто тысяч километров в голове кометы, пролететь с нею сто миллионов километров до орбиты Венеры, а потом вернуться домой живыми и невредимыми. Так вот, в этом проекте сто тысяч километров в голове кометы были гораздо опаснее ста миллионов других километров. Потому что лететь в коме всё равно, что идти в град под бумажным зонтом.

В принципе, нужно было продержаться только до орбиты Венеры, а там нас подстраховал бы близнец «Алтая» — планетолёт «Сибирь»…

Настал стартовый день, и «Алтай» отправился в свой первый и, как оказалось, последний полёт.

От Пасифе нырнули мы под эклиптику, сделали две коррекции орбиты и через месяц догнали комету. Надо вам доложить, орбита кометы Галлея лежит вне плоскости эклиптики. Для того чтобы пойти рядом с ней параллельным курсом, понадобилась третья коррекция. Слава Богу, в маневре мы были не ограничены, да и топлива было с избытком.

Голова кометы вблизи — это сверкающий шар размером с Юпитер. Надвигается, заслоняет собою полнеба. Страшно, но красиво. Красиво, но страшно. Как подумаешь, что нужно войти в эту сферу, так сразу по спине мурашки бегут.

Вошли.

И сразу началась болтанка, вибрация, тряска. Пыль, газ, горошины какие-то стучат, царапают по броне. Неприятно. Тоскливо. Жутко. А ничего не поделаешь, надо идти вперёд.

Космоса больше нет. Вокруг нас — небо кометы. Оно подсвечено изнутри жёлтым и фиолетовым, искрится серебром, рассыпает лиловые брызги. Впереди — ядро, нагретая Солнцем картофелина. Ядро антрацитово-чёрного цвета, окаймлённое розово-золотой корочкой здешней зари. Впечатление, будто зимой, в метель бредёшь по колено в снегу к далёкому дому, а в доме — свет и жарко натопленная печь.

Осторожно, на тормозных двигателях подошли вплотную к ядру. На ночной стороне нашли подходящее место для швартовки, погасили до нуля скорость и выстрелили в комету реактивными якорями. Закрепились. Осмотрелись. Норма: жёсткий захват.

Ядро делает один оборот вокруг своей оси за пятьдесят три часа. На Галлее сутки — день, и сутки — ночь. Температура на дневной стороне плюс шестьдесят, на ночной — минус двадцать. Не Сочи, но жить можно. Ближе к Солнцу будет совсем жарко. Но мы же не загорать сюда прилетели. Как начнёт припекать, ноги в руки и — домой.

Связались с Землёй. Доложили о выполнении первого этапа программы. Скачали ЦУПу бесценные снимки кометы и приготовились выйти наружу.

Нам нужно было оценить степень повреждения брони. Все внешние видеокамеры вышли из строя, и мы хотели знать, насколько всё плохо.

Мы с Завгородним влезли в бронированные скафандры и с камерами на шлемах полетели вокруг «Алтая», сканируя броню, устанавливая, где надо, новые камеры. Принимая наши рапорты, Соколов вздыхал и мрачнел. Хоть и называли наш «Алтай» летающим танком, после странствия в коме от противометеоритной защиты остались одни воспоминания.

— Кометная «шелуха» съела половину брони, и если бы не осевое вращение, у нас давно была бы разгерметизация, — сказал Соколов, когда мы с Завгородним вернулись с «прогулки». — Не знаю, как будем выбираться отсюда. На обратном пути нам может не поздоровиться.

— Вблизи Солнца интенсивность обстрела микрочастицами увеличится, как минимум, втрое, — заметил Завгородний. — При таком раскладе живыми нас Галлей не отпустит.

— Раньше смерти не умирают, — ответил Соколов. — Если на обратном пути осевое вращение отключить, а всю оставшуюся броню перенести на один борт, то можно выйти из комы как бы под зонтиком…

— Только это и остаётся, — согласился я.

— А пока надо заниматься изучением ядра. Эту работу нужно выполнить при любом раскладе…

Следующий выход в открытый космос мы с Завгородним совершили на рассвете. Солнце буквально выпрыгнуло из-за близкого горизонта. Небо Галлея стало карминно-красным. На поверхности кометы обозначились неровности рельефа. И тогда мы с Завгородним увидели в теле ядра пещеры. Много пещер. Большинство из них активно парили, плевались каменной крошкой. Но были и «спокойные» пещеры — с глубокими разветвлёнными ходами, видимо, очень старые.

— Схожу на разведку, — знаками объяснил я Завгороднему.

— Давай. Только по-быстрому, — кивнул он, цепляя мне на скафандр замок страховочного троса.

Я настроил прожекторы на плечах и, хватаясь за выступы в каменных стенах, медленно вплыл в пещеру. Лучи прожекторов заскользили по стенам, каждый раз высвечивая впереди что-то неясное, белое. Я гадал, что же такое белое может оказаться на самой чёрной в мире комете. Снег?

Пещера закончилась овальным залом. Я осветил стены и потолок, и онемел от восторга. Всюду были цветы. Белые цветы на чёрных камнях! Бутоны точь-в-точь как у наших земных колокольчиков, только белые и большие — в рост человека. Листьев и стеблей не было вовсе. Цветы росли прямо из скал.

Первая мысль: конечно, сфотографировать. Ведь не поверят, скажут, галлюцинация. Начал щелкать камерой.

Следующая мысль: а цветы ли это? Не может быть, чтобы в открытом космосе, на куске антрацита существовала белковая жизнь. Небелковая — дело другое. Но тогда это — вдвойне загадка.

Подплыл я ближе к цветам. А бутоны ко мне потянулись, тычинки в них затрепетали. Почуяли моё приближение. Облачком слетела пыльца. И красиво, и страшно.

Нас ведь учили, что всё неизвестное потенциально опасно. Тем более, инопланетная форма жизни. Тем более, небелковая.

— Что наблюдаешь? — прозвучал в стереофонах голос Завгороднего.

— Клумбу с цветами, — ответил я, усмехаясь.

— А серьёзно? — проворчал Завгородний.

— Если серьёзно, то я возвращаюсь.

Вернулись мы к «Алтаю». Бронескафандры оставили за кормой, а сами — в обычных скафандрах — вошли через шлюз в «предбанник». Разоблачились, переоделись и — на доклад к командиру.

— Так и так, — сказал я Соколову. — Цветут на Галлее цветы.

И показал ему фотографии: белые колокольчики в разных ракурсах, профиль, анфас, крупно — тычинки. Соколов посмотрел на меня и спросил:

— Откуда на комете цветы?

— Откуда я знаю? — развёл я руками. — Растут.

— Ладно. Сегодня всем отдыхать. А завтра утром покажешь мне эту пещеру. Я сам должен увидеть.

Логично. Если что-то, чего не должно быть, всё-таки есть, на это «что-то» надо посмотреть своими глазами.

Как только наступило утро, мы с командиром подлетели к пещерам. Соколов отправился смотреть на цветы, а я остался у входа, по натяжению страховочного троса определяя степень заинтересованности командира.

Какое-то время Соколов молчал. Потом начал вслух восхищаться:

— Потрясающе! Колоссально! Глазам не верю! Удивительные цветы! Температура минус десять, а им хоть бы что!

— Если эти цветы не замёрзли за орбитой Нептуна, то, думаю, не сгорят и около Солнца, — ответил я, заглядывая в угольно-чёрный провал пещеры. — Они же не первый год тут растут.

— Ты знаешь, на ощупь они как резиновые, — продолжал восхищаться невидимый Соколов. — Эластичные, нежные, ласковые.

— Командир, ты что, дотрагивался до них? — всполошился я.

— Только один раз. Ну, интересно же…

Соколов выплыл из пещеры весь в белой пыльце.

— Командир, что это у тебя на скафандре? — спросил я.

— Пыльца. Никак не стряхивается.

— Зачем ты их трогал?

— Ерунда. Ничего страшного…

Позже выяснилось, что это была совсем не ерунда.

Суток через трое посмотрели мы утром из шлюза на висящие у причальной мачты бронескафандры. Скафандр Завгороднего был в полном порядке. А на моём и командирском за ночь цветы выросли. Не такие большие, как в пещере, но гораздо крупнее земных колокольчиков.

Мы с командиром переглянулись и дружно решили отстрелить скафандры от греха подальше. Благо, была у нас пара запасных.

— В пещеры больше ни ногой! — приказал Соколов.

Отстрелили мы два цветущих скафандра, а Завгородний посмотрел на монитор и докладывает:

— У нас вся корма в колокольчиках!

Тут уж мы все не на шутку перепугались. Соколов принялся стряхивать с плеч несуществующую пыльцу. Завгородний сказал, что мы с командиром инфицированы, и должны соблюдать карантин…

Прошёл месяц. Мы с Соколовым следили за своим самочувствием, но ничего необычного не замечали. Здоровье по-прежнему было отменное. Завгородний перестал бояться инфекции. «Алтай», весь покрытый цветами, приближался к орбите Венеры. Пора было подумать о возвращении.

Цветы росли на броне. А броню мы собирались усилить с одной стороны, чтобы сделать подобие зонтика. Цветы мешали нам это сделать. Поэтому командир приказал от них избавиться. Я вооружился лазерным резаком и вышел в космос, чтобы по одному, аккуратно срезать бутоны с брони.

Не тут-то было! Одну цветоножку срезаешь, а на её месте тут же две новые вырастают. И уже не резиновые, а стальные.

Вернулся я на «Алтай», доложил:

— Так и так, ничего не выходит. Цветов только больше становится.

— Как так? — буркнул Соколов.

— А так: я их лазером режу, а они тут же растут — свежие и, ты не поверишь, СТАЛЬНЫЕ!

— Не может быть. Я знаю, какие цветы на ощупь: резиновые.

— Так, это они в пещере были резиновые, — сказал Завгородний. — Там температура одна, здесь — другая. К тому же… лазерный резак.

— Точно! — подтвердил я. — Как только я включил резак, цветы стали прочнее железа. И не на одном участке, а по всей поверхности корабля.

— Значит, они умеют не только быстро менять свои свойства, но и как-то обмениваются информацией, — сказал Завгородний.

— Допустим. А что нам это даёт? — спросил Соколов.

— Живую броню! — сказал Завгородний. — Если микрочастицами эти цветы посечёт, на их месте тут же вырастут новые. Глядишь, так из комы и выберемся.

— Рискованно, — вздохнул Соколов.

— Кто не рискует, тот сидит дома и ни на какие кометы не летает, — сказал Завгородний.

— Ладно, — согласился с ним Соколов. — Доложим Земле обстановку, и попробуем выбраться, прикрываясь букетом…

Сразу скажу: затея наша удалась. И догадка подтвердилась. Вышли мы из комы, сделали коррекцию орбиты и вернулись в Эклиптику. Тут нас уже поджидала «Сибирь».

— Что это за летающая клумба? — услышали мы в эфире смешки.

Соколов объяснил популярно, что смеяться тут не над чем.

А между тем из ЦУПа пришёл приказ: «Срочно покинуть корабль. Команде „Сибири“ принять на борт экипаж „Алтая“…»

Вот так и закончилась наша кометная одиссея. ЦУП выслушал наш доклад, затребовал фото и видеоматериалы, а потом выложил всё в Мировом Банке Истины — для всеобщего ознакомления. Китайские тайконавты были нам благодарны за предупреждение и потом — когда прилетели к Галлею на рандеву — с белыми колокольчиками были предельно осторожны.

Нас троих полгода мариновали на орбите Венеры, выслушивая и выстукивая наши возможно-заражённые организмы. Слава Богу, ничего не нашли.

«Алтай» был покинут и брошен. Потом о нём вспомнили: решили исследовать белые колокольчики. На буксире притащили «Алтай» на орбиту Венеры. Стали проводить опыты по бронированию корпусов кораблей. А «Алтай» взял да и рассыпался на куски. Видно, колокольчики пустили корни по всему корпусу, и корпус не выдержал: лопнул от внутренних напряжений.

Обломки «Алтая» рухнули на Венеру и — большей частью — сгорели в её атмосфере.

А через пять лет пролётный венерианский зонд сфотографировал Равнину Русалки — предполагаемое место падения обломков. Так, верите ли, вся равнина оказалась заросшей нежными стальными цветами. Но это уже другая история.

ПО АСТЕРОИДУ — ПЛИ!

Мы с Василием — дальнобойщики, братья Кулибины. Мотаемся по Солнечной системе, перевозим разные грузы. Раз в два года летаем на ВеССА — Венерианские станции слежения за астероидами, — доставляем наблюдателям годовой запас продовольствия. На орбите Земли к нашему грузовику подцепляют сорок тонн полезного груза: целую бакалейную лавку. Тут тебе и соль, и сахар, и мука, и крупы — всего понемногу. На Венере шестьдесят человек работают. Посчитайте на досуге, сколько им на год продуктов требуется. Одного сахара они за год тонну съедают.

ВеССА — это система орбитальных станций вокруг Венеры. На этих станциях живут и работают астрономы и физики. Они наблюдают за всеми объектами, летящими в сторону Земли, рассчитывают параметры орбит и вероятность столкновения с нашей планетой. О наиболее опасных астероидах докладывают на Землю.

Раньше об астероидах, летящих со стороны Солнца и потому невидимых, Земля узнавала в самый последний момент. Сейчас ВеССА заранее извещает нас об опасности. А, как говорится, кто предупреждён, тот вооружён. Способов борьбы с астероидами придумано множество, но до сих пор ни один из них нам, слава Богу, не понадобился…

Теперь, пожалуй, самое время рассказать вам о нашем грузовике.

Наш космический сухогруз собран на орбите и для посадки на планеты не предназначен: уж больно он громоздкий и тяжёлый. Состоит из жилого отсека, десяти стыковочных модулей и разгонного блока. К каждому модулю на орбите пристыковывают по четыре грузовых контейнера. Так что грузовик становится похож на увешанную игрушками новогоднюю ёлку.

Курсирует он между Землёй и Венерой: туда — с грузом, обратно — порожняком. Ну, бывает, прихватим с собой на Землю одного-двух пассажиров. А вообще-то людей нам возить не положено.

На Венере встаем под разгрузку. Все сорок тонн разгружаем сами. В каждом модуле имеется пульт дистанционного управления. С этого пульта мы можем управлять любым из четырёх контейнеров. Контейнеры с грузом — это беспилотные корабли. Их нужно отстыковать от грузовика, довести до причала ВеССА и там пристыковать. На разгрузку обычно уходит от двух до трёх недель…

Приключение, о котором хочу рассказать, случилось с нами три года назад, как раз по пути на Венеру.

Мы с Василием летели уже вторую неделю. Скучали, конечно, ужасно. Сеансы связи с Землёй — дважды в сутки. Делать особо нечего. Сиди и смотри в иллюминатор на разноцветные звёзды. Ну, мы, по привычке, книжки читали, чайком баловались. Ничто не предвещало беды, как вдруг компьютер перехватил краткое донесение. ВеССА сообщала Земле следующее:

«Вчера орбиту Венеры пересёк потенциально опасный астероид 2041-MN1. Его скорость восемнадцать километров в секунду. Вероятность столкновения с Землёй — 99,9 %. Примите срочные меры. До катастрофы остаётся ровно месяц».

Услышал я это и от ужаса онемел.

«Что будет с нашей планетой?! — подумал я. — Что будет с моими родными и близкими? А мы с Васей? А другие космонавты? Сможем ли мы вернуться на Землю? И будет ли вообще куда возвращаться?»

Я срочно запросил связи с Венерой. Венера ответила.

— Есть ли новые данные по астероиду? — спросил я оператора.

Спросил, а сам жду. В космосе такие расстояния, что ответа по радио приходится ждать долго.

— Новости есть, и очень плохие, — минут через семь ответил оператор. — Вам скажу, но знайте: эта информация не для всех. Через месяц астероид 2041-MN1 упадёт на территории России.

— Вы можете прислать нам параметры его орбиты? — спросил я.

— Минут через десять пришлю, — ответил оператор и отключился.

Информация пришла ровно через десять минут. Загрузил я её в компьютер и попросил его сравнить траекторию астероида с траекторией нашего грузовика. Компьютер выдал ответ почти мгновенно: через неделю наш грузовик пролетит совсем близко от астероида.

Я задумался.

Получается, мы летим навстречу астероиду, который должен погубить нашу планету. И во всём пространстве от Земли до Венеры, кроме нашего, нет ни одного корабля. Так неужели мы спокойно пролетим мимо и не попытаемся хоть как-то предотвратить катастрофу?!

Первое, что пришло мне на ум — пожертвовать нашими жизнями. Совершить подвиг: на полной скорости врезаться в астероид и таким образом хоть чуточку его притормозить. Но Василий ответил, что моё предложение смехотворно. Масса астероида в миллион раз больше массы грузовика. Это всё равно, что комару на полной скорости врезаться в танк. Геройства много, а толку нет.

— Умнее ничего не придумал? — спросил Василий.

— Придумал, — ответил я. — Мы можем полететь параллельным курсом и обстреливать астероид контейнерами с грузом. Это тоже малоэффективно, но…. Удар будет не в лоб, а сбоку. Да и сорок щелчков в одно место — это всё-таки кое-что…

— Сейчас посчитаем, будет ли эффект от такого обстрела, — сказал Василий, принимаясь за вычисления. — Ерунда! Мы сможем подвинуть астероид в сторону всего на три миллиметра, — объявил он через минуту.

— О! — обрадовался я. — Это уже кое-что!

Жалкие три миллиметра, на которые мы подвинем астероид, через месяц могут обратиться в сотни километров. Астероид промчится между Землёй и Луной, а это уже — спасение! Лишь бы грузовику хватило топлива на маневр по сближению с астероидом.

— Если мы обстреляем астероид грузом, лететь на Венеру будет бессмысленно, — сказал Василий. — Придётся возвращаться. А на Венере, по нашей милости, может начаться голод.

— Попросим Землю срочно отправить второй грузовик с бакалеей, — ответил я. — Он прибудет на Венеру всего на месяц позже срока, и тогда голода удастся избежать.

— Хочешь неприятностей? — спросил Василий. — Валяй, проси…

Я связался с Центром Управления, изложил свой план атаки астероида и стал ждать ответа.

Видимо, на Земле долго совещались, прежде чем ответить. Сообщение Центра я получил только через час:

— Кулибины, приказываем вам продолжать полёт на Венеру. Продовольствие должно быть доставлено в срок. За Землю будьте спокойны. Мы готовы к отражению космической угрозы.

«Ну, что ж, — подумал я. — Приказ есть приказ. Будем продолжать полёт. И дай Бог, чтобы они справились»…

Однако прошёл день, и Центр заговорил иначе:

— Кулибины, повторите, пожалуйста, что вы можете сделать для спасения Земли.

Я повторил, а сам думаю: «Что-то у них там не заладилось, если вспомнили о нашем предложении».

Центр ответил через два часа:

— Кулибины, ваше предложение одобрено. В деле спасения Земли необходимо использовать все возможные варианты. Действуйте! На Венеру готовим другой грузовик. Удачи!

И вот, когда нам разрешили действовать самостоятельно, одолело меня сомнение: не ошиблись ли мы в наших расчётах? Сможем ли выполнить всё, что задумали? И будет ли толк от нашей стрельбы по астероиду?

До встречи с астероидом оставалась целая неделя. Мы с Васей облазили весь грузовик, проверили работоспособность каждого стыковочного узла, научились быстро перемещаться по всему кораблю.

Я пробовал искать астероид в телескоп — не видно. Солнце ослепляет, и ничего ты с ним не поделаешь.

«Ну, — думаю, — пока мимо не проскочит, мы его не увидим».

Так оно и случилось.

Ровно через неделю мы включили носовые двигатели — сбросили скорость. Потом развернули корабль на сто восемьдесят градусов — носом к Земле — и легли в дрейф. Стали ждать. Вдруг приборы ожили: стрелки на циферблатах заплясали, световые панели вспыхнули всеми цветами радуги, а зуммер зазвенел.

Мимо нас — всего в десяти тысячах километров — пролетела большая каменная глыба, и приборы почувствовали её близость. Вы скажете, десять тысяч километров — это очень далеко, и я с вами соглашусь. Да, на Земле это — огромное расстояние. А в космосе — дело другое. В космосе десять тысяч километров — это рукой подать. Наш грузовик запросто мог столкнуться с этим астероидом.

Ну, так вот. Как только астероид пролетел мимо, мы включили кормовые двигатели — начали разгон. А потом — на несколько секунд, поочерёдно — стали включать маневровые двигатели: надо было выровнять траекторию и приблизиться к астероиду.

Теперь мы могли наблюдать его в телескоп. Астероид 2041-MN1 медленно поворачивался вокруг продольной оси. Вблизи он был похож на чёрный рваный «башмак», слетевший с ноги великана.

Целые сутки грузовик гнался за астероидом. Приблизился к нему на довольно опасное расстояние — всего двести метров. Я стал выбирать мишень — подходящее место, куда можно было бы сбросить всю нашу бакалею, все сорок тонн. А «башмак» выглядит неприступной крепостью: кругом скалы и пропасти. Только там, где у него подошва, — ровное место. Решил я в эту подошву и целиться.

Вася развернул грузовик левым бортом к астероиду, ну совсем как парусный бриг в фильме про пиратов. А потом мне скомандовал:

— Бакалеей по астероиду…. Пли!

Прицелился я, как следует, и выстрелил по «башмаку» десятью контейнерами.

Корабли — один за другим — отчалили от грузовика и понеслись к цели. Израсходовав запас топлива, двигательные установки отстрелились от груза, чтобы придать ему дополнительный импульс.

Из десяти кораблей только восемь достигли поверхности астероида. Два пролетели мимо и растворились в глубинах вселенной.

«Ну, и мазила же ты, Ваня! — сам себя отругал я. — Этак можно половину груза мимо цели пустить! Надо целиться лучше!»

В это время астероид стал поворачиваться ко мне другой своей стороной. А я попросил Васю развернуть грузовик таким образом, чтобы подготовить к запуску следующую десятку контейнеров…

Короче, за два часа стрельб выпустил я по «башмаку» все сорок контейнеров с бакалеей. Промазал только три раза. Все остальные контейнеры ударили почти в центр подошвы «башмака».

Получилось ли у нас сдвинуть астероид хотя бы на три миллиметра, гадать было рано. Доложил я на Землю о наших «подвигах». А Венеру попросил посчитать, изменится ли траектория астероида, и если да, то насколько.

Время летело стрелой. Астероид 2041-MN1 мчался к Земле. А наш грузовик летел рядом с ним, как приклеенный.

Только через двое суток получили мы ответ с Венеры.

— Траектория изменилась незначительно. Астероид по-прежнему угрожает Земле. Только теперь он упадёт на пять часов позже, и не в России, а в Америке…

«Вот тебе раз! — подумал я. — Старались, старались, и всё коту под хвост! Какая, собственно, разница, где упадёт астероид — в России или в Америке? Всё равно последствия будут катастрофическими».

От досады я места себе не находил. Ничего делать не мог, ни о чём думать не мог. Думал, сгорю со стыда.

А Земля уже выговор нам прислала:

— Что, Кулибины, наделали дел?! И Земле не помогли, и Венеру без продовольствия оставили! Летите домой, вы уволены из космонавтов!

— Слушаемся, — ответили мы с Васей. А что ещё оставалось делать?

Два часа мы с Василием не разговаривали: дулись друг на друга. И вдруг Васю осенило:

— Ваня, а что, если половину астероида сделать белой? — спросил он меня.

Я посмотрел в иллюминатор. На чёрной подошве астероида в беспорядке лежали разбившиеся контейнеры с грузом, а вокруг них виднелись белые пятна просыпавшейся бакалеи.

— Ну, Вася, ты гений! — воскликнул я и побежал готовить грузовик к швартовке. В это мгновение я совсем забыл, что нам приказали возвращаться на Землю и даже заранее уволили из космонавтов. — Как же я сам об этом не вспомнил, олух я этакий! Половина астероида — чёрная, другая половина — белая! Эффект Ярковского!

Теперь, чувствую, надо подробно рассказать вам об этом эффекте.

Жил в 19 веке в России замечательный инженер и учёный Иван Осипович Ярковский, ныне несправедливо забытый. Много он чего интересного изобрёл. Но, главное, за семьдесят лет до полёта Гагарина он придумал, как изменять траектории астероидов. Ярковский советовал покрывать половину астероида слоем какой-нибудь краски. Если астероид весь белый, нужно покрасить одну его сторону чёрной краской. Если астероид весь чёрный — покрасить одну сторону белой. Как следует из теории, чёрно-белый астероид нагревается Солнцем неравномерно. Из-за этого с чёрной — более нагретой — стороны начинают активно испаряться газы. Они создают реактивный момент и сталкивают астероид с его траектории.

Всё это я знал, и давно. Но если бы не Вася, не знаю, вспомнил ли бы я об этом…

Краски никакой у нас на корабле, конечно, не было, да она и не потребовалась. Груз у нас — бакалея. Все продукты белого или жёлтого цвета: мука, крахмал, сахарный песок, соль, сухое молоко, яичный порошок, рис, перловка, манка, пшено. Если всё это высыпать из мешков, то подошва астероида станет жёлто-белого цвета. Ничего лучше не придумаешь. И даже красить не надо.

Посадить грузовик на астероид мы не могли. Но сблизиться с ним на минимальное расстояние и пришвартоваться, можно было запросто. Мы сделали это, а потом по одному из швартовочных тросов перебрались на астероид. Высадились на подошву «башмака» и часа три поработали грузчиками: вручную рассыпали по ней содержимое мешков. Половина астероида стала белой, словно покрылась снегом.

Сделали мы то, что хотели, вернулись на корабль, и я снова засомневался. Эффект Ярковского — это теория. Никто на практике его не проверял. В этом деле мы с Васей были первопроходцами. Вдруг у нас ничего не получится?

Подумал я так и решил — до поры, до времени — ничего Земле не сообщать. Там видно будет. А Венеру попросил сделать новые расчёты траектории нашего астероида…

Заварили мы с Васей чайку и сели радио слушать, а в эфире — переполох. Пока мы на астероиде сеяли рис да просо, на Земле из-за нас чуть международный конфликт не вспыхнул. В Американском Космическом Агентстве, как узнали, что астероид летит прямо к ним, всполошились, решили запустить в нашу сторону ракету с ядерной боеголовкой, чтобы размолоть «башмак», да и нас вместе с ним, в мелкую шелуху.

— Астероид нужно расстрелять! — так прямо и заявили.

А наш Центр Управления против:

— Не позволим! — говорят. — У нас на астероиде космонавты!

— Для спасения человечества вашими космонавтами придётся пожертвовать! — отвечает Космическое Агентство.

— Как хотите, а у нас каждый человек — на вес золота, и даже дороже.

— Ну, так уберите своих золотых с астероида. Что они там делают?

— В данный момент они выполняют спецзадание по изменению орбиты астероида, — заявил Центр.

Мне, когда я это услышал, уж так приятно стало. Хоть уволили нас с Васей из космонавтов, а в обиду Космическому Агентству не дают. Хоть мы с Васей и обычные дальнобойщики, а Центр Управления нами жертвовать не желает. И ценит на вес золота. Огромное ему за это спасибо!

Через пару дней пришёл ответ с Венеры:

— Что это вы такое сделали с астероидом? — спросила Венера.

— А что? — спросил я загадочным голосом.

— Он значительно отклонился от расчётной траектории. Угроза Земле миновала. Центр Управления восстанавливает вас в космонавтах и ждёт вашего возвращения.

— Слава Богу! — с облегчением вздохнул я, но, как видно, рано обрадовался.

— Поздравлять вас особо не с чем, — продолжал оператор с Венеры. — Через неделю астероид 2041-MN1упадёт на Луну.

Я так и сел, где стоял.

— Как на Луну?

— Так, — отвечает. — На Луну. Ещё бы чуть-чуть, и он пролетел бы мимо. Но вот этого «чуть-чуть» как раз и не хватает.

На это ответить мне было нечего…

Надо же, думаю, снова здорово! Что же это нам с Васей так не везёт? Астероид врежется в Луну. И мы вместе с ним, если улететь не успеем.

Стали мы готовиться к отлёту. А грузовик наш, как вы помните, был пришвартован к астероиду. Отстрели швартовочные тросы и лети себе, куда надо. Попробовали мы это сделать, а тросы не отстреливаются. Где-то что-то не срабатывает — и вот результат: улететь с астероида мы не можем.

Вам страшно? Мне — нет. И тогда было не страшно. Но уж как-то не хотелось расставаться с жизнью за просто так. И, главное, угрозу от Земли мы отвели. Человечество спасено и ликует, а бедные Кулибины — хоть пропадай.

— Почему не стартуете с астероида? — строго спросил нас Центр Управления.

— Так и так, — ответил я. — Не можем: швартовы не пускают.

— Вручную отцепить пробовали? — спросил Центр.

Земля догадывалась, что мы перепробовали все возможные способы спасения, но всё равно спрашивала.

— Пробовали, не получается, — ответил я.

— Высылаем навстречу астероиду спасательную ракету, — успокоила меня Земля. — Погибнуть вам не дадим! Держитесь!

И мы стали держаться.

А просто сидеть и ждать помощи — скучно.

— Эх, Ваня, где наша не пропадала! — сказал Василий. — А что, если стартовать, не отцепляя швартовочных тросов?

Вася, конечно, на пять лет младше меня, но я успел убедиться, что он плохого не посоветует. Поэтому послушался его и на этот раз. И правильно сделал.

Спасательная ракета задержалась в пути из-за неполадок.

За день до столкновения с Луной мы подготовили грузовик к старту, дождались, пока астероид развернётся к Луне боком, и включили двигатели на полную мощность.

Швартовочные тросы не отцепились. Но нам тогда это было как раз на руку. Грузовик, как буксир, медленно потащил астероид за собой, столкнул его с опасной орбиты и увёл в облёт Луны.

На Земле думали, что мы с Васей погибли. А мы пролетели за Луной и выскочили оттуда с астероидом за спиной. Тут тросы не выдержали лунного тяготения и отцепились.

Дальше мы летели порознь: астероид отдельно от нас, а мы отдельно от астероида. Короче, разошлись, как в море корабли. Мы полетели домой. А наш «башмак» отправился к Марсу…

С Земли нас заметили, обрадовались. Подоспела спасательная ракета. Только мы уж сами со всеми делами справились. Положили грузовик в орбитальный дрейф вокруг Земли, а сами пересели на ракету и полетели домой принимать поздравления.

Вот так закончился этот полёт…

Грузовик остался ждать нас на орбите.

На Венеру отправили запасной сухогруз.

А на нашем «башмаке» через полгода совершил аварийную посадку марсианский лайнер. Целый месяц пассажиры этого лайнера терпели бедствие на нашем астероиде. Продовольствия на всех не хватало, и бедным робинзонам пришлось питаться «подножным кормом». Люди собирали рассыпанную нами крупу, варили её в большой герметичной кастрюле, ели и поминали нас с Васей добрым словом.

Но это уже совсем другая история…

РОЗОВЫЙ КУСТ С ОКРАИН ГАЛАКТИКИ

Не подумайте, что вне Земли живут и работают одни лишь мужчины. Женщин-космонавток тоже хватает. В смелости и выносливости они не уступают мужчинам. А по красоте и душевности им нет равных во всей Вселенной.

Вот и моя соседка Светлана Пряхина с детства мечтала о космосе. И на геолога пошла учиться только потому, что набирали спецкурс с космическим уклоном. Все выпускники этого курса по распределению отправились работать в пояс астероидов между орбитами Юпитера и Марса. А Света попала ещё дальше — на космическую станцию в окрестностях Сатурна.

Станция эта была небольшая: два орбитальных «кольца» и десять пристыкованных к ним космолётов. Личный состав: всего пять человек. Запас продовольствия на два года, оранжерея, фабрика пресной воды и завод по производству топлива.

Фабрика и завод — слишком сильно сказано. На самом деле это два обычных жилых отсека, переоборудованных в производственные помещения. Зачем, скажите, везти с Земли топливо, если этого добра на одном только Титане — целые озёра? Вы спросите, о каком топливе идёт речь? Естественно, о жидком метане. Водородное топливо добыть ещё проще. А воду космонавты берут на Энцеладе. В виде льда, конечно. Потому что на всех спутниках Сатурна запредельно низкие температуры.

На Энцеладе, если вы не знаете, самый чистый лёд во всей Солнечной системе. А подо льдом — целый океан солёной воды. Несмотря на крайне низкую температуру, океан не замерзает за счёт внутренней энергии Энцелада.

Лёд добывают для нужд станции. Он тает, а воду потом опресняют и используют для питья и орошения оранжереи…

На первых порах Свете ничего серьёзного не поручали. Никаких самостоятельных вылетов. Выпускница, совсем ещё девчонка. Кто знает, вдруг заблудится среди спутников? Их — больших и малых — у Сатурна больше шестидесяти. Так что сначала Света летала только на Энцелад. И то не одна, а в составе группы заготовщиков льда. Она сидела рядом с первым пилотом — перенимала опыт маневрирования в сложной системе сатурнианских колец.

Эти кольца состоят из ледяных глыб, величиной с автомобиль. Чтобы ненароком не налететь на глыбу, космолёту приходится двигаться поистине с черепашьей скоростью. А ещё среди колец легко заблудиться. Даже опытный разведчик может сбиться с курса и попасть в передрягу. А найти и спасти человека бывает очень трудно…

Света очень способная, всё на лету схватывает. Вот и практику вождения космолёта она освоила всего за три месяца. На «отлично» сдала экзамен и начала летать за топливом на Титан. Причём, одна, без помощника. С тех пор её стали называть строго и официально — пилот Пряхина.

Титан гораздо больше нашей Луны, и у него довольно плотная атмосфера. Так что взлёт и посадка, да ещё с грузом, — дело нешуточное. Температура на поверхности минус сто восемьдесят градусов. Без специального скафандра делать там нечего. Одно хорошо: сила тяжести на Титане в семь раз меньше, чем на Земле, поэтому на взлёт тратится не так уж много топлива.

Света летала на Титан целых полгода. До тех пор, пока с ней не случилась большая неприятность.

В тот день всё шло как обычно. Пилот Пряхина совершила мягкую посадку в районе Мрачных озёр, выгрузила из космолёта передвижную цистерну и включила топливный насос. Жидкий метан набирался в цистерну около часа, и Света, согласно инструкции, всё это время не покидала кабины.

Когда же цистерна наполнилась до краёв, пилот Пряхина подцепила её к днищу космолёта, посмотрела на часы и приготовилась к старту.

Человек, наверно, для того и придумал часы, чтобы выкраивать время на то, на что его обычно не хватает. Вот и Света решила выкроить полчаса для того, чтобы исполнить давнее своё желание — слетать к Октаве.

К югу от Мрачных озёр Снежная пустыня была расколота надвое глубокой трещиной, которую называли Старым каньоном. По краю каньона цепочкой были разбросаны семь метановых гейзеров. Они извергались каждые два часа — один за другим — с интервалом в несколько секунд. Каждый имел своё звучное имя: До, Ре, Ми и так далее. А вся группа гейзеров называлась Октавой.

Как-то раз, прилетев на Титан за топливом, пилот Пряхина издалека увидела извержение Октавы. Словно перья гигантской птицы, вырастали на горизонте метановые струи. Они долго висели в воздухе, и поэтому их сносило ветром к востоку. Они падали и проливались дождём на Снежную пустыню. Это зрелище настолько восхитило и потрясло Свету, что с тех пор она мечтала хотя бы раз посмотреть на извержение вблизи.

Часы могут сказать о многом. Например, о том, что до нового извержения остаётся ровно полчаса, а значит, можно успеть к началу этого грандиозного представления. Полёт в сторону гейзеров отнимет времени не больше, чем полёт по инструкции. Значит, на базу можно вернуться вовремя, и никто ни о чём не узнает.

«Это будет нарушением инструкции!» — неодобрительно покачала головой пилот Пряхина.

«Если нельзя, но очень хочется, то — можно», — отмахнулась Светлана и полетела смотреть гейзеры.

«Ай-яй-яй!» — скажете вы, и будете абсолютно правы. Дисциплина в космосе — первое дело. А кто об этом забывает, потом кусает локти с досады. Если, конечно, остаётся в живых…

Света взяла курс на Октаву и полетела с такой скоростью, чтобы оказаться над первым гейзером как раз в момент его извержения. Она открыла в кабине нижний иллюминатор, чтобы наблюдать и фотографировать Октаву.

Космолёт летел на безопасной — пятикилометровой — высоте. Света знала, что гейзеры выстреливают метан на высоту немногим более четырёх километров. Поэтому за космолёт и за свою жизнь она была совершенно спокойна.

Полчаса ожидания пронеслись, как одна минута. Когда первый гейзер — «До» — взметнул в воздух мощную струю метана, до него оставалось всего несколько километров. Пилот Пряхина скорректировала курс, и космолёт прошёл прямо над гейзером. А впереди уже вырастала колонна второго фонтана — «Ре», — и через десять секунд космолёт пронёсся над ним. Прямо по курсу вырастал фонтан третьего гейзера — «Ми», а за ним виднелся растущий четвёртый — «Фа».

Лететь над гейзерами было удивительно страшно. Но это завораживало, это восхищало. А как это было красиво!

Стороннему наблюдателю могло показаться, что с поверхности Титана по земному космолёту стреляют гигантские метановые пушки. И вершины их мощных фонтанов подбираются всё ближе и ближе к днищу подвешенной под космолётом цистерны.

Так оно и было на самом деле. Пилот Пряхина не заметила, что в этот день метановые фонтаны поднимаются гораздо выше обычного. Она увлеклась созерцанием необычного зрелища и уже не обращала внимания на показания приборов.

Седьмой фонтан поднялся выше пяти километров. Он ударил в днище космолёта с такой силой, что двигатели сразу замолчали. Космолёт сорвался в штопор и стал падать прямо в каньон.

Светлана, конечно, испугалась. Но пилот Пряхина знала своё дело на «отлично». Трижды она пыталась запустить двигатели и восстановить горизонтальный полёт, но у неё ничего не получалось. Неуправляемый космолёт продолжал падать, и пилоту пора было покидать кабину.

Катапульта сработала безотказно. Света вместе с креслом пулей вылетела из кабины, над её головой раскрылся парашют, и вот тогда пришло осознание случившегося. Следя за падением своего космолёта и вслед за ним падая на дно Старого каньона, Света смогла оценить всю серьёзность сложившейся ситуации.

«Если космолёт останется цел, что при слабом тяготении Титана вполне возможно, тогда у пилота Пряхиной будет отапливаемый жилой отсек и запас воздуха на двое суток, — думала Светлана. — Ну, а если космолёт при падении взорвётся, тогда воздуха и тепла в скафандре хватит от силы на десять часов. Перспектива не из приятных».

Часа через два её хватятся. Начнут искать, а на поиски требуется время. Титан огромен, а спасателей будет только четверо. И искать они будут в первую очередь в районе Мрачного озера. Ведь пилот Пряхина летала за топливом именно туда. Никто и не подумает искать её в районе Октавы.

Потом, конечно, район поисков будет расширен, но, кто знает, дождётся ли пилот Пряхина своих спасителей?

Падая в пропасть, космолёт несколько раз задел крылом отвесную стену каньона. В конце концов, крыло отвалилось. Цистерна с топливом лопнула, и жидкий метан пролился дождём над ущельем.

Светлана приземлилась, или, вернее, прититанилась на острые камни. Она сразу погасила парашют, отстегнулась от кресла и огляделась по сторонам. На дне глубокого каньона, где она оказалась, было сумрачно и неуютно. Космолёт лежал на боку, метрах в двухстах впереди. С первого взгляда было понятно, что летать он больше не будет. Надо было срочно проверить, не разгерметизировался ли жилой отсек, и есть ли связь с Базой.

Через узкую щель в фюзеляже пилот Пряхина проникла внутрь космолёта. Больше всего пострадала пилотская кабина. От удара она просто сплющилась, и всё внутри неё было перевёрнуто вверх дном. Жилой отсек почти не пострадал, и воздуха для дыхания было достаточно. А вот связи не было. Наружную антенну снесло при падении, и восстановить её не было никакой возможности.

«Сигнал бедствия подать не смогу, — подумала пилот Пряхина. — Значит, искать меня будут где угодно, только не здесь. И если найдут, это будет просто чудо».

Светлана вышла из космолёта и посмотрела вверх. Над головой была узкая полоска зелёного неба и серые стены каньона.

«Глубина — километра два, — подумала Света. — Даже если меня найдут, кто осмелится посадить тут космолёт?»

В экстремальных ситуациях главное — не поддаваться панике. Вот и Света решила не поддаваться. А лучшее средство справиться с дурными мыслями — работа.

Дно каньона было завалено камнями, которые могли помешать посадке спасателей. И Света решила подготовить для космолёта посадочную площадку. Часа три без передышки она таскала валуны по пятьдесят килограммов каждый. Повторюсь, сила тяжести на Титане в семь раз слабее земной, поэтому даже такие камни поднимать было легко.

После работы надо было подкрепиться. Но как только Света вошла в жилой отсек и сняла надоевший скафандр, усталость взяла верх над голодом, и Света уснула…

Проспала она часов пять, поела и снова вышла на расчистку площадки. На этот раз она разбирала завалы на участке, густо политом метаном из лопнувшей цистерны. Метан успел впитаться в каменистый грунт, а камни были ещё влажные.

Светлана заметила между камней чёрный стебель какого-то растения. Сухой? Нет! На стебле было три иссиня-чёрных маслянистых листа. Они были явно живые, и это было настолько удивительно, что глаза отказывались верить. Ну, сами подумайте: живое растение на космическом холоде!

Светлана разом обо всём забыла. И о том, что попала в беду, и о том, что в запасе у неё осталось всего двое суток. Перед ней была инопланетная форма жизни: высокоорганизованное растение небелковой природы. Его непременно нужно было изучить, описать и сфотографировать.

«Почему оно выросло именно здесь и сейчас? — сама себя спросила Света и сама себе решила дать разумный ответ. — Любое растение вырастает из семечка. Значит, семечко лежало под камнями уже давно. Когда грунт пропитался жидким метаном, семечко проклюнулось и дало росток. Видимо, метан для здешней флоры — всё равно, что вода для земных растений. Но как быстро растение выросло! И это в жесточайших условиях!»

— Боже мой! Да оно же растёт на глазах! — воскликнула Светлана.

Пока она рассматривала растение, на кончике стебля проклюнулась почка, и появился ещё один лист — четвёртый. Растение росло, как на дрожжах, не обращая внимания на чрезвычайно низкую температуру и недостаток освещения.

Света опустилась на колени и осторожно разгребла камни вокруг стебля. У растения оказались мощные разветвлённые корни. Оно мёртвой хваткой вцепилось в каменистую почву. Света дотронулась до чёрного листа, и тот сразу пожелтел — отреагировал на прикосновение. Стоило убрать руку, и лист снова стал иссиня-чёрным.

Пилот Пряхина поднялась с колен и огляделась по сторонам. Она искала другие такие же растения, но их нигде не было.

«Неужели здесь было только одно семечко? — подумала Света. — Откуда же его сюда занесло? Ведь до сих пор на Титане не находили ничего подобного».

Воодушевление, вызванное случайным открытием, быстро прошло. Пилот Пряхина вспомнила, что собиралась расчистить площадку для спасателей, и принялась за работу. Трудилась, не покладая рук, до полного изнеможения, а когда вернулась посмотреть на растение, ахнула и побежала за фотоаппаратом.

На месте жалкого стебля вырос красивый куст — листик к листику, веточка к веточке.

Светлана снимала куст с разных сторон и не переставала им восхищаться. Куст был на удивление красив и пышен. Но сравнивать его с земными растениями было нельзя. Он больше был похож на коралл…

Потом, уже в жилом отсеке, когда Светлана рассматривала фотографии, ей неожиданно стало так грустно, что она расплакалась.

«Пройдут ещё двое суток, — думала она. — Без тепла и воздуха я погибну. А мой куст станет ещё выше и краше. Спасатели приземлятся на площадке, которую я расчистила, найдут мои фотографии, увидят диковинное растение… А меня тогда уже не будет в живых»…

«Не сметь раскисать! — сама себе приказала пилот Пряхина. — Вот увидишь, тебя обязательно спасут; как следует, отругают за нарушение инструкции, а потом отправят к маме, на Землю. Недисциплинированные космонавты нигде не нужны. И уж, тем более, здесь, в системе Сатурна».

Светлана послушалась пилота Пряхиной и раскисать не стала…

Сон её был тревожным. Ей снилась Земля, дом, мама. Потом всё заслонило собой строгое лицо начальника экспедиции.

— Проснись, Пряхина! — крикнул он ей в самое ухо. — На Землю тебя спишу, если ты немедленно не проснёшься!

Света проснулась, поела и нехотя влезла в скафандр. От непривычной работы всё тело ныло. Приходилось уговаривать его потрудиться ещё немного. Вдруг помощь всё же придёт вовремя…

Покинув жилой отсек, Светлана сразу пошла проведать удивительное растение.

Куст вымахал в рост человека, стал ещё пышнее, а на его вершинке появился большой бутон — чёрный, с красными прожилками.

— Да это — цветок! — воскликнула Светлана. — Как мило с его стороны, что он собрался цвести именно сегодня. Это хорошее предзнаменование. Сегодня меня должны, просто обязаны спасти!

Хорошее настроение придаёт сил, повышает работоспособность. И Света имела возможность в полной мере в этом убедиться. А после работы её ждал сюрприз.

Света знала, что бутон рано или поздно раскроется. Но она не думала, что это будет так скоро и так красиво.

На вершине куста красовался огромный пурпурный цветок. Это была Роза. Её лепестки казались нежнее шёлка и были подсвечены изнутри. Нежный аромат Розы нельзя было вдохнуть, но можно было увидеть.

Пурпурный цветок повернулся к человеку и вдруг сказал:

— Здравствуй!

Это простое слово напугало Светлану. Вы и сами бы испугались, если внутри себя услышали бы вдруг чужой голос.

«Не сошла ли я с ума и не разговариваю ли сама с собой?!» — сразу подумала Света.

На что Роза ответила:

— Успокойся. Твой разум в порядке. Это я с тобой разговариваю. Я передаю тебе свои мысли. Я — Пурпурная Роза. Да, я похожа на земное растение, но это лишь кажущееся сходство. Я то, чему в твоём языке нет названия.

— Ты говоришь! Ты мыслишь! Ты — разумна! — воскликнула Света. — Я всегда знала, что Титан обитаем!

— Я родилась не здесь. Я — гостья в этом мире, — ответила Роза. — Наверно, я — единственная Пурпурная Роза во всей Галактике. Тысячи лет крошечным семечком я летела через Вселенную, прежде чем упала на эту планету. Сотни лет, ожидая тебя, я лежала на дне этого каньона. И всегда знала, что встречу тебя здесь.

— Ты летела тысячи лет, чтобы встретиться со мной? — удивилась пилот Пряхина. — Неужели для тебя это так важно?

— Важно. И для меня, и для тебя… Наша встреча с тобой неслучайна. Каждое существо приходит в наш мир, чтобы исполнить своё предназначение. Я должна исполнить своё предназначение, а ты — своё.

— Что же мы должны исполнить?

— Я тебе расскажу. Чуть позже.

— Ты знаешь Будущее?

— Я его вижу. Поэтому всегда принимаю правильные решения. Вы, люди, не видите Будущего. Поэтому постоянно делаете ошибки. На дне этого каньона ты оказалась лишь потому, что не видела своего Будущего.

— Откуда ты это знаешь? — удивилась пилот Пряхина.

— Я всё о тебе знаю. Я читаю тебя, как книгу.

Светлане стало не по себе. Вас бы тоже покоробило, если бы ваш собеседник знал о вас всё, а вы о нём — ничего.

— Пока я была семечком, я спала и видела сны о Будущем, — продолжала Роза. — А проснулась я только вчера. Ты меня разбудила.

— Ты знаешь, я попала в беду, — вздохнула пилот Пряхина.

— Говорю же: я знаю о тебе всё. И постараюсь тебе помочь. А ты, в свою очередь, постараешься помочь мне.

— Если смогу, — недоумевая, Света пожала плечами.

— Сможешь. Но об этом потом. Сначала я должна помочь тебе выбраться отсюда. Ведь в этом и заключается моё предназначение.

— Чем же ты можешь мне помочь?

— Ты попала в беду. Твои соплеменники ищут тебя, но они далеко и не знают, где ты находишься. Я хочу подсказать им, что ты — здесь.

— Ты можешь с ними связаться? — удивилась Света.

— Если ты мне поможешь. Попробуй настроиться на кого-нибудь из твоих друзей, представь его лицо, мысленно заговори с ним. Тогда я смогу общаться с ним так же легко, как с тобой.

— Хорошо, я попробую, — ответила Света.

Она сосредоточилась, закрыла глаза и представила лицо начальника экспедиции.

Пурпурная Роза долго молчала, настраивая свои мысли на этого человека. Она очень хотела помочь Светлане, но у неё не получалось связаться с начальником экспедиции.

— Нет, — сказала Роза. — На этого человека настроиться не могу. Он закрыт. Думает сразу о многом. Большая ответственность. Не отвлекается на мелочи.

— Тогда попробуй настроиться на другого, — попросила пилот Пряхина и мысленно заговорила с первым пилотом.

— И на этого не могу, — через минуту ответила Роза. — Отвлечён. Думает о семье: о жене и детях, что остались на Земле. Устал от работы. Хочет в отпуск.

— Жаль.

Светлана вздохнула. Шансы на спасение таяли с каждой минутой.

— А что ты скажешь об этом человеке? — спросила она, пытаясь представить лицо второго пилота.

— Этот человек суров и часто бывает несправедлив по отношению к тебе, — сказала Роза. — Ты избегаешь общения с ним. Ты обижаешься на него и не можешь представить его достаточно ярко. Извини, но дело не в нём, а в тебе самой… Ещё есть варианты?

— Последний. Но на него у меня нет надежды.

— Почему? Кто он такой?

— Такой же геолог, как и я, — Саша Лопатин. Он всего на два года старше меня. Балагур и весельчак. Часто подшучивает надо мной. А иногда будто совсем меня не замечает.

— Это ничего не значит, — ответила Роза. — Постарайся настроиться на этого человека.

— Ладно. Попробую.

Пилот Пряхина закрыла глаза и представила лицо Саши Лопатина. В тот же миг она услышала радостный голос Розы.

— Превосходно! Связь устанавливается! Ты очень ярко его представляешь. Он явно тебе небезразличен.

— Небезразличен? — нахмурилась пилот Пряхина. — Да я его терпеть не могу!

— Позволь тебе не поверить. Сама себя ты обмануть можешь, но меня тебе обмануть не удастся.

— Он никогда не воспринимает меня всерьёз.

— Потому что ты ему нравишься.

— Нравлюсь?

— Да. Но сам он об этом ещё не знает. А ведь в будущем вы — идеальная пара. Вы как нельзя лучше подходите друг для друга. Уж мне-то можешь поверить…

Света задумалась на минуту, а потом спросила:

— Саша тебя слышит?

— Слышит. Но пока он не понимает, кто говорит с ним. Он тоже немного испуган. На то, чтобы он успокоился и всё понял, нужно время.

После работы Света едва держалась на ногах. Глаза её закрывались сами собой, но она твёрдо решила дождаться Сашиного ответа.

— Я подожду, — сказала она.

— Ты же на ходу засыпаешь. Тебе необходимо подкрепиться и отдохнуть. Поспи. Когда будет нужно, я разбужу тебя.

Света послушалась Пурпурную Розу и ушла в жилой отсек. И снова ей снился сон о Земле, и снова начальник экспедиции разбудил её своим криком. Проснувшись, Света услышала короткие гудки аккумуляторной батареи. Она сигнализировала о полной разрядке. Жилой отсек космолёта медленно остывал. Воздуха оставалось на пять часов.

«Неужели Саша не успеет меня спасти?» — подумала Света.

В это время она вспомнила о Розе и поспешила наружу.

Пурпурную Розу невозможно было узнать. Чёрные листья осыпались, цветок почернел и завял.

— Ну, вот, кажется, я умираю, — сказала Роза. — Своё предназначение я исполнила. Теперь ты должна исполнить своё… Я хочу отдать тебе самое дорогое, что у меня есть, — мои семена. Возьми их с собой и посей в космосе.

Светлана протянула к цветку сложенные лодочкой руки. На ладонь ей упали три белых орешка. Семена были покрыты толстой скорлупой, защищающей их от космических излучений и холода.

— Как же мне их посеять? — спросила Света, пряча орешки в карман.

— Брось их в межпланетном пространстве — там, где пожелаешь. Семена сами найдут дорогу к благоприятной для них планете. Через год или через тысячу лет каждое из этих семян станет такой же Розой, как я… А теперь приготовься к встрече. Саша уже летит за тобой.

В это время Светлана услышала далёкий гул двигателей, и над каньоном пролетел космолёт. Сердце отчаянно забилось в груди.

«Заметил или нет?» — мысль бешеным пульсом отзывалась в висках.

— Заметил, — ответила Роза. — Сейчас пойдёт на посадку.

И верно, теперь Сашин космолёт показался на горизонте. Он спускался в каньон и летел между отвесных стен, едва не касаясь крыльями скал.

— Отойди от меня подальше! — вдруг сказала Роза.

Пилот Пряхина кивнула и отошла на пять шагов.

— Ещё дальше. Ещё! — крикнула Роза. — Беги к своему кораблю. Спрячься!.. И прощай!

Пилот Пряхина отбежала к космолёту, укрылась за фюзеляжем и оглянулась. Саша Лопатин сажал космолёт на подготовленную ею площадку. Он сидел в пилотской кабине и, выбирая безопасное для посадки место, вертел головой в разные стороны. Космолёт держался в воздухе на бьющих из сопел реактивных струях и вот-вот должен был опуститься на землю.

Пурпурная Роза попала в струю раскалённых газов и мгновенно погибла — растаяла, превратившись в облачко пара. Перед смертью она успела только вскрикнуть от боли.

Света видела, как гибнет Роза, и слышала её голос, но спасти её не могла. Света заплакала от жалости к своей спасительнице, которая тысячи лет ожидала жизни, а жила только два дня…

Космолёт опустился на землю, и Саша Лопатин ловко выпрыгнул из кабины. Света побежала ему навстречу.

— Ты цела? — крикнул Саша, стараясь перекричать гул двигателей. — Ты не ранена?

Света качала головой и плакала. Она всё ещё не могла поверить в своё спасение.

— Это счастье, что я тебя нашёл, — сказал Саша. — Сначала мы искали у Мрачных озёр, а потом меня как будто обухом по голове стукнули: ищи в Старом каньоне. Начальник меня на смех поднял. А я всё равно полетел. И вот, нашёл.

— Тебя не обухом по голове стукнули. Это Пурпурная Роза подсказала тебе, где меня искать…

Света рассказала Саше о Пурпурной Розе. Она показала ему фотографии, которые делала всё это время. Потом достала из кармана три белых орешка — семена Розы.

Узнав о том, что Роза погибла, Саша, конечно, расстроился. Но ведь он не был виноват в гибели Розы. Он просто не заметил её при посадке.

Сборы были недолги. Света села на место второго пилота. Саша сообщил на Базу, что поиски увенчались успехом, и космолёт взлетел. Он долго поднимался вертикально вверх между стен каньона, выбрался на простор, сорвался с места и, набирая высоту, пулей полетел на восток…

Свету, конечно, отругали. Но к маме не отправили и от полётов не отстранили. Ещё целых полгода она летала на Титан за топливом и только издали любовалась на гейзеры.

А когда пришло время возвращаться на Землю, Света исполнила обещание, данное Пурпурной Розе — она вышла в открытый космос и бросила семена в разные стороны. Белые орешки полетели через Вселенную, чтобы через тысячелетия на какой-нибудь из планет вырос новый розовый куст с окраин Галактики.

Боровец Павел Григорьевич

http://samlib.ru/b/borowec_pawel_grigoxewich/

«ГЛОБАЛ СУИЦИД КОРПОРЭЙШН»

1

Когда Борис высадился на Суицидике, бледно-розовая звезда системы только-только поднималась из-за горизонта, счищая полумрак с лица планеты. Темнота судорожно пыталась спастись от лучей света, забивалась в любые щели, таилась, но тщетно: утро победоносно наступало и захватывало все большую и большую территорию. Зрелище было красивое и впечатляющее, особенно если учесть то, что Борис прилетел с урбанизированной планеты-мегаполиса Дейча, столицы сектора Северо-Юго-Юго-Ось, и вживую такие зрелища мог наблюдать только во время календарных отпусков на планетах-курортах Федерации.

Борис наклонился, подхватил свой вместительный походный рюкзак и закинул его на плечо, затем подошел к самому краю посадочной платформы, оставив за спиной гудящий атмосферный транспортник. Ветер тотчас толкнул парня в грудь, но несильно, словно бы знал, зачем он сюда прибыл и предупреждал не пытаться форсировать развитие событий. Хотя по какой еще причине можно прилететь на планету с названием Суицидика, мысленно усмехнулся человек, но от края не отошел.

Ветер продолжал трепать его русые волосы, приятно гладить по небритым щекам, старательно отвлекая от размышлений, и надо признать, что выходило у него это довольно неплохо. Борис с раздражением подумал, что эта банальная заготовка хороша только для клиентов с периферийных планет, где технический прогресс все еще ограничивался грубыми атмосферными куполами над поселениями. А на Дейча моделируемая циркуляция ветра — уже весьма приевшееся удовольствие, впрочем, довольно дорогое. Многие богачи столицы сектора устанавливали такие системы в своих роскошных домах в качестве кондиционеров нового поколения. Конечно, внутреннее пространство даже весьма большого строения не сравнится с пространством стометровой посадочной площадки, и поэтому установка циркуляции влетела строителям в копеечку. Хотя не стоило недооценивать финансовые возможности «Глобал Суицид Корпорэйшн» — организация недавно присоединившейся к Федерации расы саилоков стремительно ворвалась на галактический рынок, предлагая довольно необычные услуги по организации самоубийств в наиболее подходящих для клиентов условиях. Правительство, как ни странно, законодательно утвердило подобную деятельность, и саилоки с завидным размахом оборудовали под нее одну из планет родной системы. Планету претензионно нарекли Суицидикой, а Департамент путей и сообщений занес ее координаты в галактический реестр.

Борис сдержанно усмехнулся. Неужели аналитики корпорации могли сделать вывод, что такие нехитрые уловки с ветром помогут клиентам легче расставаться с опостылевшей жизнью? Подобные потуги даже не смешны, так как грубы и примитивны. Впрочем, если саилоки оперируют чуждой человеческому разумом логикой, то почему бы и нет. Хотя лично Борис, проработавший оперативным журналистом более семи лет в популярном на Дейча голоканале, еще не встречал ни одного разумного существа в Федерации, которое бы могло похвастаться наличием такой логики. К тому же саилоки были представителями гуманоидной расы, и раз их приняли в Федерацию, то система их ценностей и взглядов на существование не противоречила основным постулатам Конституции. Так что же заставило правительство и самих саилоков ввязаться в это сомнительное предприятие? Получение хорошей взаимной прибыли? Но это весьма маловероятно, так как даже невооруженным глазом видны многочисленные ляпы и ошибки корпорации в организации торговли суицидами. Хотя какое мне до этого дело, спохватившись, подумал парень. Ага, чуть не забыл…

Парень поднес ладонь ко лбу и активировал сенсорную кнопку, настроенную на его ДНК-код. Головной обруч из эластичного пластика предупреждающе завибрировал, и Борис почувствовал, как вокруг его головы словно сгустился воздух. Все, теперь ни один медиум не сможет залезть к нему в голову и прочитать мысли без его осознанного согласия. Ведь в информационном буклете «Глобал Суицид Корпорэйшн» предупреждала, что практически треть саилоков имеет паранормальные способности, а Борис по долгу службы привык держать всю личную информацию внутри себя. Поэтому не раз становился журналистом года на родном голоканале.

Глубокий космос, а все-таки красивую планету соорудили эти подозрительные саилоки, неожиданно подумалось Борису. Парень немного наклонился вперед и, вытянув шею, заглянул за бортик платформы. Внизу, метров двести — не меньше, у подножья отвесных скал яростно бились пенные буруны волн. Дальше, насколько хватало взгляда, до самого-самого горизонта тянулась безмятежная гладь океана, постепенно окрашивающаяся в розовый цвет от лучей звезды. Посадочная платформа, на которой находился Борис, длинными металлическими опорами впивалась в медно-бурые глыбы камня. Слева и справа, на небольшом расстоянии друг от друга, виднелись другие такие же платформы, с которых стартовали и на которые прибывали атмосферные транспортники корпорации. Тонкие, на вид невероятно хрупкие монорельсовые дорожки, по которым довольно часто проносились блестящие вагонетки, плавными дугами соединяли платформы в единую систему.

Что-то посреди такой красотищи не очень хочется лишаться жизни. Во всяком случае, промышленная зона, машинные агрегаты, и петля синтетической веревки на шее больше располагают к сведению счетов с самим собой… И как только саилоки додумались предлагать смерть на планете больше похожей на утопические мечтания философов далекого прошлого? Да уж, когда идеи развития цивилизации рождались в колыбели человечества — на планете Земля, откуда более двух сотен лет назад в бескрайний космос выплеснулась раса людей, — то они явно не были рассчитаны на представителей неземных разумных рас. Ну кому еще, скажите, кроме существ с нечеловеческой логикой может придти в голову, что на самоубийцах можно зарабатывать деньги? Да еще и поставить услуги по предоставлению комфортных условий для суицида на широкую ногу?

Впрочем, стоп! Меня это не касается, вновь одернул себя парень, я здесь по другой причине…

— Борис Колбин, простите? — вдруг раздался за спиной человека слегка шелестящий голос из языкового декодера.

Парень вздрогнул от неожиданности и повернулся. В двух шагах от него возвышался длинный и сухопарый саилок в просторной серой мантии, смиренно сложивший тонкие руки перед собой. Его сморщенное черепашье лицо выражало безграничную учтивость и доброжелательность. Наверное, бизнес-консультанты Федерации в первую очередь объяснили им, что вести себя таким образом весьма полезно для успешной деятельности, невольно промелькнула у Бориса не слишком-то уважительная мысль.

— Да, это я, — кивнул парень, включая свой декодер, прикрепленный к правому предплечью. Устройство что-то пронзительно рявкнуло, затем мелко зацыкало, переводя слова человека на родной саилоку язык. Борис мысленно усмехнулся и подумал, что ему никогда в жизни не удалось бы повторить все то, что выдавил из себя декодер.

— Очень рад встрече. Простите, что заставил вас ждать. — Саилок грациозно поклонился. — Меня зовут Самлон, я ваш инструктор на Суицидике.

— Ничего страшного. Я пока изучал местную природу.

— Здесь красиво, правда? — расширив зрачки, поинтересовался саилок.

— Недурно, — согласился Борис, хотя бывал на таких шикарных планетах-курортах, что Суицидика в сравнении с ними показалась бы заледенелым астероидом.

— Суицидика в прошлом году попала в первую сотню красивейших планет Федерации. — Самлон подошел к краю площадки и широко развел тонкие руки. Его мантия вздулась парусами от тотчас налетевшего порыва ветра. — Здесь каждый получает то, чего желает. Суицидика никого не оставляет равнодушным.

— Думаю, место в сотне вам дали во многом в качестве аванса, — двусмысленно заметил Борис, вновь оглянувшись на гладь океана.

Самлон удивленно повернул голову к Колбину и тот различил недоумение в его маслянистых глазах, защищенных прозрачными мембранами.

— Это я к тому, что ваша раса лишь недавно влилась в Федерацию, — поспешно добавил парень, понимая, что ляпнул лишнее и саилок не понял его циничного столичного юмора. — А у нас принято всячески поддерживать новичков. Лояльность к различным расам — наверное, основной столп, на котором держится нерушимость нашего государства.

— Я понял, — кивнул Самлон, улыбнувшись. Улыбка получилась с большим трудом и довольно странная. — Надеюсь, саилоки займут достойное место в Федерации и будут приносить пользу остальным расам.

— Вот-вот, именно поэтому я и оказался у вас, — облегченно произнес Борис, радуясь изменению темы разговора. — Мне очень нужна ваша помощь…

— Конечно, мы обязательно поможем вам, — кивнул саилок, — но для начала необходимо заехать в офис: обсудить детали предоставления услуг, подписать договор… Нудная формальность, но без нее, как понимаете, не обойтись.

Самлон отступил на шаг в сторону и приглашающе протянул руку к стоящей у монорельсовой дорожки пустой вагонетке.

— Без проблем, — кивнул Борис. — В офис, так в офи… Уй!

— Осторожно! — встревожено выкрикнул саилок, но было уже поздно.

Что-то больно стукнуло Колбина по затылку и он едва не упал, на мгновение утратив ориентацию. Однако устоял, удивленно выпрямился и потер ушибленное место. На удивление ладонь не нащупала шершавого пластика защитного обруча. Борис растерянно посмотрел по сторонам и увидел, как Самлон аккуратно поднимает обруч с земли.

— Забыл вас предупредить… — стушевавшись, вымолвил саилок, протягивая человеку его собственность, — …здесь водятся на редкость наглые и агрессивные птицы — барухи. У них есть не очень приятная привычка атаковать головы зазевавшихся. Так что будьте осмотрительны…

— Спасибо за предупреждение, — старательно пряча раздражение, пробурчал Борис. Затем ощупал затылок, убедившись, что ничего серьезного не стряслось, и надел обруч обратно. Устройство коротко завибрировало, подтверждая правильность ДНК-кода, и знакомое чувство непроницаемого колпака окутало парня.

— Ладно, я в порядке. Пора заняться делами.

И он широко зашагал в сторону дорожки. Самлон, передвигаясь плавными движениями, последовал за человеком.

2

— Итак, — Самлон положил руки на стол ладонями вверх — что было знаком, располагающим к максимальной доверительности, как знал Колбин из известного на всю Федерацию труда выдающегося психолога Куйши Тачкура, — каким способом вы бы хотели расстаться с жизнью?

— Честно говоря, пока еще не решил, — нервно усмехнулся Борис. Корпорация совсем, что ли, спятила, если влияет на подсознание клиентов такими топорными методами? Это же чистой воды дилетантство! — Совершить самоубийство — да, решил, а вот каким именно способом пока не могу выбрать. Существует столько вариантов, что… Правда, я думал, что вы мне поможете, ведь у вас опыта в этих делах куда больше.

— Совершенно верно, господин Колбин, именно для этого и создана «Глобал Суицид Корпорэйшн» — мы помогаем самоубийцам совершить задуманное с наименьшими психологическими проблемами и максимумом удовлетворенных эмоций, — воодушевился саилок, расширив зрачки. Казалось, он сел на своего любимого конька. — Издавна у нашей расы сложилась традиция лишать себя жизни, если того требовали обстоятельства или если у саилока возникала такая потребность. Наша цивилизация с огромным трудом и испытаниями продвигалась по ступеням эволюции, так как родная планета имела очень неблагоприятные условия для жизни. Именно поэтому многие саилоки жертвовали своими жизнями для блага родных и расы, другие же — убивали себя из-за разочарования и усталости от бесконечной борьбы. Но никто не смел обвинять таких в трусости и ничтожности. Все понимали, что завтра точно так же смогут захотеть прекратить страдания и они сами. Спустя долгие столетия наша раса достигла нужного уровня развития, чтобы обеспечить максимальную защиту каждому члену общества, затем вышла в открытый космос, но традиция суицидов прочно закрепилась в умах саилоков, и самоубийства совершались почти в таком же количестве, как и в самые трудные времена…

Самлон задумчиво умолк, глядя куда-то в пустоту, словно перед его глазами проносились картины борьбы его расы за право существования.

— Когда мы влились в Федерацию, — наконец продолжил он, придя в себя, — то обнаружили, что и у вашей цивилизации весьма популярны идеи суицида, но, как изучили наши специалисты, это мировоззрение только недавно начало обретать популярность. Однако самым удивительным было то что, несмотря на вашу основную идею общества — жизнь, как главнейшая ценность, — многие стали пользоваться суицидом как раз из-за пресыщенности и высокого уровня жизни. А это избавляет разумного индивида от необходимости бороться за свои жизнь и благополучие.

— Да, есть такое дело. Лучшие философы Федерации заявляют, что это объективное явление развития цивилизации, — кивнул Борис. — Граждане теряют интерес к жизни, насладившись всеми возможными развлечениями, и избавляют себя от меланхолии и депрессии таким вот решительным способом.

— Полностью с вами согласен, — улыбнулся своей странной улыбкой Самлон. — Мы поняли, что сможем приносить ощутимую пользу Федерации своим богатым опытом по части суицидов. Спрос, как известно, рождает предложение. Так появилась «Глобал Суицид Корпорэйшн», девизом которой стала такая фраза: «Распорядись своей жизнью вольно!» Вот мы и помогаем разумным существам реализовать свой выбор.

Самлон встал из-за стола и плавно приблизился к белой стене. Затем активировал какой-то невидимый сенсор. Тот замигал лиловым, похожий на сгусток тумана, и в стене открылась ниша. Саилок достал оттуда тонкую, хрупкую на вид пластину и вернулся с ней к столу.

Борис же в это время пытался уложить в голове слова инструктора: как можно получить от самоубийства максимум удовлетворенных эмоций? Такое под силу разве что какому-нибудь мазохисту. Лично Колбин хотел без лишних проблем расстаться с жизнью, которая подарила ему множество хороших и не очень событий, но теперь ставшая чересчур пресной и блеклой, по возможности не причинив ненужных проблем посторонним. Когда он еще только пробивался к вершинам карьеры журналиста, зеленый и невероятно самоуверенный, а подчас и дерзкий, тогда жизнь приносила ему невероятное удовольствие. Теперь же стабильное место ведущего журналиста голоканала столицы сектора, необходимость освещать однообразные события, стали тяжким бременем. Так Борис увлекся популярным философским течением, утверждавшим, что смерть — не конец существования, но лишь переход на следующую ступень бытия. Именно поэтому он и прилетел на Суицидику, решив воспользоваться услугами «Глобал Суицид Корпорэйшн» и предварительно сбросив на счет корпорации определенную сумму в кредитах. По сути, это были все сбережения, которые он сумел накопить за годы работы. Но зачем ему деньги, если все то, что было ему дорого, теперь вызывало в лучшем случае тошноту? Парень считал, что пришла его очередь проверить правильность утверждений исповедуемой философии…

Но это — лишь легенда. На самом же деле Борис Колбин был тем журналистом, который ради сенсационного сюжета направил бы звездолет со связанной матерью в кресле пилота на таран заполненного под завязку пассажирского лайнера. Жизнь и карьера ему вовсе не опротивели, наоборот: он считал, что освещение «жареных» событий — это тот ключик, который никогда не позволит ему разочароваться в жизни. Вот именно для очередного скандального репортажа, связанного с необычной деятельностью «Глобал Суицид Корпорэйшн», его и прислал сюда главный редактор. А желание покончить жизнь самоубийством — лишь предлог, чтобы отвлечь внимание сотрудников корпорации и провести сеанс прямой связи с места совершения суицида.

Хорошо, что на мне ментальный обруч, подумал Борис, наблюдая за действиями саилока, вдруг эта долговязая черепаха умеет читать чужие мысли. А так никто не догадается о моем плане, ведь легенда практически идеальна, а доказательство вступления в общество поклонников теории Ступеней Бытия можно без труда добыть из Галанета.

Что же касалось непосредственно самого суицида, то Колбин рассчитывал найти подходящую возможность, чтобы не доводить этот процесс до логического завершения.

— Еще ни один клиент не выразил неудовольствия по поводу качества наших услуг, — гордо заметил Самлон, садясь за стол напротив Бориса. — Мы очень гордимся этим фактом.

— Ясное дело, как клиенты могут выразить свое неудовольствие, если они уже воспользовались услугами вашей корпорации? — попытался было пошутить парень, но на лице инструктора не дрогнул ни одни мускул.

— Зря вы так, господин Колбин, — наконец покачал головой Самлон. — Если клиент передумал совершать суицид по каким-либо причинам, он вправе разорвать контракт и улететь с Суицидики. Обратный путь есть всегда. Другой вопрос в том, что им очень редко пользуются. Статистика наших отказников не превышает и пяти процентов, но этого, конечно, тоже вполне достаточно. Согласитесь, это лестно, когда индивидуум из-за нашей деятельности, понятно, что лишь коственно и, возможно, только случайно, но все же получает еще одну причину продолжать жизнь. Мы предпочитаем видеть и в этом пользу…

— Однако не безвозмездно, — решил повредничать Борис. Честно говоря, его порядком раздражали сдержанное поведение и нудные разговоры саилока, хотя он просто еще никогда не встречался с представителями этой расы, иначе обязательно знал бы, что такая манера общения вполне традиционна для их общества. — В рекламном буклете говорится, что в случае отказа клиента от выполнения обязательств контракта корпорация возвращает лишь двадцать процентов от уплаченной суммы. Верно?

— Конечно, — даже не отреагировал саилок. — Если бы вы знали, в каких условиях и за какие огромные деньги нам удалось обустроить Суицидику по всем стандартам Федерации, то наши цены показались бы вам просто смехотворными.

— Сомневаюсь, а ведь я всегда зарабатывал довольно прилично, — покачал головой парень.

— Вот-вот, господин Колбин. Мы, в свою очередь, тоже стараемся зарабатывать в условиях рыночной экономики Федерации. Раса людей в основном заняла нишу промышленности и машиностроения, мы же пытаемся найти свое место в сфере предоставления услуг. Каждому, как говорится, — свое.

— Угу, — буркнул Борис под нос. Что и говорить, инструктор славно поставил зарвавшегося клиента на место. И поделом, между прочим. Не стоило так настырно лезть с каверзными вопросами. Чего доброго, саилок заподозрит что-нибудь неладное. Хотя, в принципе, всегда можно сослаться на пресловутую журналистскую хватку, проявляющуюся на уровне инстинктов.

— Хорошо, господин Колбин, — решил сменить тему Самлон. — Вы точно уверены в решении принять добровольную смерть?

— Вполне, — слегка вальяжно ответил человек, словно договаривался о покупке дорогой антикварной мебели из натурального дерева. — Жизнь меня давно тяготит своей бессмысленностью. Все методы вернуть интерес к ней я уже испробовал… Так что…

— Понятно, — удовлетворенно произнес Самлон. — Вы не против, если мы занесем данные вашего решения в статистический архив корпорации? Разумеется, никаких имен, все исключительно анонимно.

— Ну-у… — протянул парень, округлив губы. — В принципе, я не против. Но зачем вам это нужно?

— Охотно поясню. Наш аналитический отдел активно использует такую информацию для улучшения качества услуг. Ну, вы понимаете: что клиенты больше предпочитают, различные деликатные моменты и такое прочее…

— Ага, понимаю, — улыбнулся Борис. — Тогда я даю согласие.

— Отлично, — закивал саилок. — В договоре мы обязательно включим пункт о конфиденциальности вашей информации. А сейчас позвольте вернуться к главному… Так в каких условиях вы бы хотели расстаться с жизнью? Может, есть какие-нибудь идеи или хотя бы предпочтения?

— Трудно сказать, — наморщил лоб Колбин. — А можно выбирать из чего угодно?

— Можно. Но в разумных пределах, конечно, — вовремя поправил себя инструктор. — Например, мы можем помочь вам сгореть в огне, утонуть в океане или тихо скончаться в постели от инъекции высокотоксичного яда. Вы можете умереть в мучениях, без мучений, быстро, медленно, в сознании, без сознания — в общем, как вам заблагорассудиться! Тут вас ограничить может только фантазия! Если хотите, я включу головизор с записью различных суицидов наших клиентов. Естественно, это полностью легальные съемки, сделанные с разрешения самих клиентов.

— Нет-нет! — вскинул руку Борис. Он представлял, какие жуткие картины были на записи, и многое бы отдал, чтобы завладеть таким сокровищем и показать по главному голоканалу Дейча. Этот сюжет мог бы продержаться месяц на вершине хит-парада популярности! — Это, пожалуй, будет слишком. Я и так устал от крови и жестокости из-за своей тяжелой профессии. Мне хочется спокойствия и минимум страданий. Чтобы предчувствие смерти не давило на сознание, а пришло незаметно и… естественно, что ли… Что-то подобное можно придумать?

— Прямо скажем, не самая простая задачка, — задумался Самлон.

— Еще я опасаюсь, что в одиночку мне будет немного не по себе, — после секундной паузы произнес Борис. Наступал решающий момент разработанного плана. — В буклете я видел упоминание о том, что возможны также и групповые суициды. Думаю, меня это могло бы устроить. Что скажете?

— Кстати, это хорошая идея, — заметно оживился Самлон. Затем развернул над столом голоэкран компьютера и принялся копаться в многоуровневой таблице какого-то файла. — Кажется, сегодня я видел… Где же эта заявка? Ага, вот, нашел… Так, так… Все верно, пожелание совместного суицида, предпочтение — иная раса… Отлично!

Борис сидел, затаив дыхание, слушал бормотанье саилока и отчаянно надеялся, что дельце выгорит. Если все выйдет, как они задумали с редактором, скандальный репортаж потрясет половину Федерации! Беспрецедентное интервью с самоубийцей перед совершением суицида и съемка момента его смерти — и все это в прямом эфире! — поднимет рейтинг голоканала на заоблачную высоту, а вместе с ним и популярность самого Колбина! Угроза же судебных разбирательств с «Глобал Суицид Корпорэйшн» Бориса пугала мало. У голоканала была такая команда юристов, что могла разорвать на части любую прокуратуру в Федерации, вплоть до Верховной Прокуратуры старушки-Земли.

— Значит так, господин Колбин, — наконец оторвался от экрана Самлон. — Мы можем организовать вам поездку по монорельсам вместе с одним нашим клиентом, который тоже пожелал умирать не в одиночку, и сделать так, чтобы дорожка заканчивалась над обрывом. Вагонетка упадет с огромной высоты прямо в океан и, уж будьте уверены, выжить после этого вам стопроцентно не удастся.

— Пожалуй, такое самоубийство мне подойдет, — прикинув зрелищность будущего репортажа, кивнул парень.

— Отлично. Будем считать, что мы договорились, господин Колбин. Тогда давайте назначим суицид на вечер — все равно раньше нашим техникам не удастся подготовить дорожку должным образом. А пока вы сможете отдохнуть с дороги в гостиничном номере и набраться сил перед вашим самым ответственным в жизни поступком.

— Вечером, так вечером, — легко согласился Борис. Подумать только, а ведь они с редактором рассчитывали провести репортаж как раз вечером! Все складывается, как нельзя лучше. — Надеюсь, у вас мягкие постели, а то я в пассажирском лайнере совсем не выспался. В гиперпереходах постоянно трясло, что, честно говоря, возмутительно — первый класс предполагает наличие мощных гравикомпенсаторов.

— В таком случае предлагаю оформить договор, — преступил к формальностям саилок. Над столом вновь появился голографический экран, по нему побежали строчки универсального языка Федерации. — Все условия стандартны. Вы, надеюсь, успели изучить их в высланном ранее экземпляре?

— Да-да, конечно, я внимательно ознакомился с условиями. Вопросов нет.

— Совсем никаких? — неожиданно проницательно взглянул инструктор на Бориса и тот с ужасом подумал, что саилок каким-то образом догадался о его плане. Но тотчас же отогнал от себя подобные мысли, ругая за слабоволие. Не может такого быть, ментальные обручи надежны, как Центральный банк Федерации!

— Вообще-то, один есть. А что за клиент будет моим партнером? Если это не секретная информация, конечно, — поинтересовался человек.

— Кламиант с планеты Вегатон, — с заминкой произнес Самлон, вглядываясь в голоэкран. — Вегатон — планета-океан, чем-то похожа на Суицидику. А кламианты — это разумные… гм, люди называют их почему-то осьминогами. Очень своеобразная и интересная раса, которая, кстати, также обладает развитыми традициями суицидов.

— На что вы намекаете? — насторожился Борис.

— Ну, — Самлон запнулся, — по нашей статистике более восьмидесяти пяти процентов самоубийц чувствуют себя увереннее, когда совершают суицид в компании индивида, который имеет высокую психологическую устойчивость к смерти. А кламианты, как известно, жертвуют собой для продолжения рода. В каком-то смысле, конечно…

— Ладно, — сдвинул брови Борис. О кламиантах он практически ничего не знал, так как их планета находилась на другом конце Федерации и не входила в особую сферу интересов голоканалов Дейча. Хотя совершенно очевидно, что репортаж со скользким пучеглазым страшилищем в качестве главного героя все равно будет подобен взрыву урановой бомбы! И Колбин готов был рискнуть жизнью ради сенсации. — Приму смерть в компании разумного осьминога!

3

— Вот ваш партнер! — заявил Самлон, ставя на соседнее сидение вагонетки довольно большой прозрачный аквариум с кламиантом. Борис повернул голову и коротко кивнул товарищу по суициду. Осьминог кивнул в ответ маленькой шишкообразной головой, но от парня не укрылось, что глаза-буркала у кламианта были грустными и жалостливыми. Хотя, впрочем, возможно такой взгляд у них был заложен природой с рождения.

— Скажите, а если я вдруг передумаю умирать, как мне сообщить об этом? — стараясь не выдать волнения, спросил Борис. Только сейчас он начал понимать, что ввязался в рискованное предприятие, которое могло закончиться весьма трагически (понятно, что для него самого, а не какого-то там осьминога). — Ведь вагонетка будет нестись на полном ходу…

— Достаточно активировать переговорное устройство — вот здесь, — Самлон указал длинным пальцем на приборную панель, — сообщить мне об отмене суицида и я остановлю вагонетку. Но помните, что таким поступком вы сорвете самоубийство уважаемого кламианта и он будет в полном праве подать на нашу корпорацию в суд. Также как и на вас. Мы, в свою очередь, тоже подадим на вас в суд за причиненный моральный и материальный ущерб. Это было обговорено в контракте, как вы помните.

— Помню, — мрачно проронил Борис, уязвленный сухим бескомпромиссным тоном инструктора, и прикосновением руки убедился, что ментальный обруч по-прежнему работает.

— Вот и все, господин Колбин! — почти торжественно произнес Самлон. За его спиной маячил еще один долговязый саилок — очевидно, инструктор кламианта. — Очень был рад с вами познакомиться. Желаю вам легкой и счастливой смерти! Сейчас вы отправитесь в ваш последний путь!

Из декодера кламианта, прикрепленного к стенке аквариума, раздался какой-то непонятный писк, но он мгновенно растворился в шуме тронувшейся с места вагонетки. Возможно, осьминог хотел попрощаться со своим инструктором, а может, просто просил не тянуть нелегкие мгновения уже и так опостылевшей жизни.

Вагонетка постепенно набирала скорость и уже через несколько минут со свистом мчалась по монорельсовой дорожке, выписывающей плавные дуги. Слева проносились медно-бурые скалы, тянущие острые навершия к небу, справа — насколько хватало взгляда, — простирался умиротворенный океан, уже окрашивающий воды в розовый цвет от клонящейся к горизонту звезды. Прохладный вечерний ветер приятно трепал волосы, ласково гладил щеки и гудел в ушах. Кроме пучеглазого осьминога рядом никого не было. В общем, все было так, как и задумывал Борис.

Парень украдкой посмотрел на кламианта. Тот тихонько сидел в аквариуме, глазами-буркалами всматриваясь в приближающийся закат. Казалось, завораживающее зрелище розового океана пришлось разумному осьминогу по вкусу. Наверное, Суицидика напоминала ему родную Вегатон.

Пора начинать…

Борис украдкой извлек из кармана на рукаве маленький металлический шарик и бросил его через плечо. Он знал, что автономный модуль-видеокамера мгновенно активирует двигатели, пристроится сразу за вагонеткой, затем наладит фокусировку изображения и проложит радиоканал с Дейча. Теперь за качество картинки можно не волноваться — техника сама будет выбирать удачные планы и составлять композиции. Тронув мочку уха, в котором крепился миниатюрный наушник-микрофон, Колбин активизировал и его. Почти сразу же раздался взволнованный голос редактора:

— Борис, подлец, тебе все-таки удалось провести тупых саилоков! Я в тебя верил! Ух ты, картинка супер! Вид просто убойный! Э-э-э! Надеюсь, ты все организовал как надо! Ладно, даю полуминутную рекламу, затем прямой эфир! Готовься!

Парень едва сдержался от самодовольной ухмылки. Еще рано — сначала дело. А уж потом дифирамбы, гонорар, слава, скандальная репутация…

— Скажите-ка, вы не хотели бы поговорить со мной, пока мы еще живы? — предельно вежливо обратился к кламианту Борис. — А то мне немного не по себе, волнуюсь… Честно говоря, умирать страшновато…

Кламиант отвернулся от созерцаемого заката и испытующе уставился на человека. Затем из декодера зазвучали сухие, лишенные эмоций слова переводчика:

— Конечно, я готов к беседе. Только не переживайте — смерти не избежать. Она всегда возьмет свое — если не сейчас, то завтра точно…

— Спасибо, я постараюсь, — кивнул Колбин. В ухе сдавленно зашептал редактор, сообщая, что до прямого эфира осталось десять секунд. — Хочется скоротать время, с каждой секундой становится все тревожнее и тревожнее… Наверное, вы понимаете мое состояние?

— Естественно, понимаю, — осьминог зашевелился в аквариуме. — Представители нашей расы с самого рождения начинают готовиться к смерти — таковы традиции и особенности кламиантов…

— Ты в эфире! — едва не захлебнулся слюной редактор от возбуждения. Борис, имеющий за плечами тонну опыта, успел подловить нужный момент:

— Расскажите, пожалуйста, для чего вы прилетели на планету Суицидика? — неожиданно официальным тоном спросил парень у кламианта. Тот от неожиданности даже замер, но затем, очевидно, списав странности в поведении человека на экстремальную ситуацию, заговорил:

— Дело в том, что я… изгой, — исторгнул из себя декодер осьминога. — Я должен был принести себя в жертву юному потомству кламиантов, чтобы они смогли выжить и вырасти, но… испугался и отказался в последний момент. Из-за этого та часть мальков, за которую я отвечал, почти полностью погибла…

— Но, по-моему, инстинкт самосохранения вполне нормальное чувство, — отозвался Борис, направляя осьминога в нужное русло беседы. — Раса людей считает его одним из основополагающих инстинктов, который управляет действиями разумного существа.

— Тогда почему вы оказались моим соседом по вагонетке? — сухо поинтересовался голос из декодера.

— Ну-у-у… — опешил Колбин от неожиданного вопроса кламианта. Так эта скользкая гадина и все интервью завалит! — У меня есть на то причины… Профессиональные, так сказать…

— У нас, кламиантов, все совсем не так, — зашевелил щупальцами осьминог. — Хотя инстинкт самосохранения и у нас имеется, но, за долгие столетия развития, мы сумели его значительно подавить. Этого требовали условия жизни на Вегатоне и кламианты без колебаний отдавали себя на съедение потомству, помня о благе расы.

— Но как же тогда можно трактовать ваш поступок? — Борис издевательски усмехнулся. Он предпочитал последнее слово оставлять за собой.

Осьминог, казалось, отреагировал на этот укол раздражением, так как пустил в воду аквариума густую темную струю.

— Как трусость и слабоволие, — через мгновение произнес он. — Такие случаи на Вегатоне бывают редко, но все же бывают. Меня никто не осуждал и не наказывал, но я больше не мог находиться среди сородичей. Поэтому прилетел сюда, чтобы оборвать свою бесполезную жизнь и очиститься от позора…

— Но не лучше ли было просто позволить съесть себя следующему поколению мальков? — Колбин во что бы то ни стало хотел вывести осьминога из равновесия для повышения зрелищности репортажа.

— Может… — в декодере что-то всхлипнуло, — …и стоило… Но я… по-прежнему боюсь… Я не могу… не хочу… Когда маленькие присоски кламиантиков впиваются в тело, как крошечные ротики втягивают в себя вязкую плоть… Не могу… Я хочу… жить! Я не виноват, что я такой!

Последние слова декодер исторг так громко и пронзительно, что Борис даже отшатнулся. Да этот осьминог настоящий псих! Такой не то что добровольно примет смерть, но с удовольствием устроит ее другому! Наверняка редактор сейчас просто свалился с кресла в экстазе.

— Да, я не хочу умирать! Я хочу жить! — ярился в аквариуме кламиант. — Пусть лучше умирают такие недоумки как ты, ведь вы все равно не способны понять всю величественность настоящей жизни и настоящей смерти! Я прослежу, чтобы ты непременно сдох, пакостный журналистишка!

Колбин замер от удивления и ужаса, не в силах произнести слова. Откуда этот осьминог узнал, что он журналист? Может, он тоже медиум? Но ведь ментальный обруч исправно работает! Тогда как?

Проклятье, мысленно выругался парень, репортаж выходит из-под контроля! Даже самый сенсационный материал не стоит малейшего риска для моей жизни! О чем я думал, идиот?! Кого пытался убедить?! Жизнь — вот мой главный материал! Я хочу жить и наслаждаться каждым днем! Пошло оно все! Я! Хочу! Жить!

Внезапно из динамика вагонетки раздался предупреждающий голос Самлона:

— Приготовьтесь, вагонетка выходит на последний поворот!

Борис молниеносно ринулся к приборной панели, чтобы включить переговорное устройство, но щупальце кламианта опередило его пальцы и разнесло миниатюрную электронику вдребезги:

— Нет, ты этого не сделаешь! Лучше поищи крылья! — осьминог откровенно глумился над человеком.

Колбин, растерянно прижавшись к борту вагонетки, заорал не своим голосом:

— Немедленно остановите вагонетку!

— Он тебя не слышит! — Кламиант, казалось, стал вдвое больше, наполовину высунувшись из аквариума и угрожающе расставив щупальца в стороны. — Он тебя не слышит! Для него ты уже мертвец!

— Рон, помоги! Ты видишь, что творится? — уже не соблюдая никакой конспирации, взвыл парень. Но наушник-микрофон молчал, будто канал связи оборвался. — Рон, помоги! Я попал! Рон!

— Тебе никто не поможет! — прокаркал декодер. — Ты мертвец!

— Да пошел ты, тварь! — злобно прошипел Борис, но сдвинуться с места не решился. Он уже видел, на что способны тонкие на вид щупальца безумного осьминога. — Пошел ты! Слышишь, пошел ты!

Отчаяние захлестнуло парня. Он с горечью признал, что попал в ловушку, которую сам же себе и расставил. Единственная возможность прекратить эту дурацкую затею с репортажем ускользнула вместе с обломками приборной панели. И с каждой следующей секундой ощущение приближающейся смерти нарастало…

Колеса вагонетки пронзительно взвизгнули. Сильно тряхнуло, и Колбин осознал, что рельсы под ними кончились. Вагонетка немного пролетела в воздухе, движимая силой инерции, но уже через мгновение пошла вниз, заваливаясь на левый бок. Борис закричал, что есть мочи и отчаянно вцепился в борт вагонетки, хотя краем сознания понимал, что это бесполезно. Все вокруг завертелось, как в жутком кошмаре. Медно-бурые клыки скал, пенные буруны волн, бледно-розовое небо, начищенный металл вагонетки, аквариум, к стенкам которого присосались щупальца кламианта, и полный ненависти взгляд осьминога. Глаза парня продолжали фиксировать окружающую обстановку, бесстрастно посылая зрительные образы в мозг, словно издевательски напоминали о журналистской хватке, что сильнее любых инстинктов. Скорее бы все кончилось, промелькнула в голове Бориса еще недавно крамольная мысль, страшный удар об воду, неминуемый летальный исход. Скорее бы завершилась эта глупая жизнь. Какая глупая и бессмысленная жизнь…

Но между Борисом и уже такими близкими волнами воздух внезапно заискрился странными квадратами. Пропустив тяжелую вагонетку, что оглушительно рухнула в океанскую пучину, подняв тучу брызг, над водной стихией проявилась гигантская сверкающая сеть, принявшая в объятия самого Колбина и аквариум с кламиантом. Тело человека соприкоснулось с мягкой теплой поверхностью и словно прилипло к нему.

Борис обессилено распластался на спасительной преграде, сохранившей ему жизнь. На лице застыла перекошенная улыбка слабоумного. Странно, но ни одна мысль не желала посещать его голову в этот момент. Сейчас он попросту не мог ни о чем думать. Хотелось просто лежать и дышать влажным океаническим воздухом, жадно, жадно…

Вот оно, какое ты, счастье…

Избыток кислорода тяжелым молотом ударил в голову, слабость мгновенно опутала тело, и перед тем как потерять сознание Борис услышал неподалеку знакомый голос:

— Представление окончено…

4

Они вновь стояли на посадочной платформе. Борис Колбин и его инструктор Самлон. Но сейчас ведущий журналист голоканала Дейча уже не выглядел таким самоуверенным, как днем ранее. Лицо его было серьезно и собранно, словно он недавно пережил жуткое потрясение, и затаившаяся в уголках глаз тревога подтверждала это. Лишь саилок выглядел как обычно, смиренно сложивший руки перед собой и доброжелательно улыбавшийся, воплощая в себе тысячелетнюю мудрость и самообладание своей расы.

— Значит, вы все знали с самого начала? — наконец, с трудом вымолвил Борис.

— Конечно, — почтительно кивнул Самлон. — Когда вы проявили интерес к услугам нашей корпорации, мы сразу же насторожились. Все же репутация Бориса Колбина, скандального журналиста и провокатора, в Федерации идет намного впереди него самого. Даже информация о вашем вступлении в общество поклонников Ступеней Бытия не смогла обмануть нас. Корпорация, конечно же, не могла прямо отказать клиенту без объективных причин и поэтому приготовила небольшое представление к вашему прилету…

— Но ведь я действительно мог хотеть совершить суицид, — резонно заметил Колбин. — Ведь мои мысли вы прочитать не могли?

— Ошибаетесь, уважаемый, — сдержанно улыбнулся саилок. — Где, по-вашему, ваш ментальный обруч?

— Вы же сами говорили, что он слетел с моей головы во время падения и утонул в океане, — удивленно ответил парень, вдруг почувствовавший себя жутко одиноким и беззащитным на этой планете. — Правильно?

— Правильно, но не совсем верно, — уклонился от прямого ответа Самлон. Затем завел руку за спину и извлек из складок просторного одеяния ментальный обруч, точь-в-точь похожий на обруч Бориса. — Возьмите, вот ваш обруч.

Человек растерянно протянул руки к своей собственности и убедился, что это именно его обруч.

— Но, я не понимаю…

— Все очень просто. На самом деле в океане утонул наш обруч, точная копия вашего.

— Но как? — Борис чувствовал себя полным идиотом в компании коварного саилока.

— Помните, как на этой же площадке на вас налетел барух? — загадочно поинтересовался Самлон. — Так вот, он унес обруч с собой, а не просто сбил его с головы, как вы подумали, а уж я вручил вам обруч корпорации, внушив, что он ваш. Понимаете?

— Так, значит… — опешил Борис. — Вы все это время копошились у меня в голове?

— Вернее будет сказать — просто читали мысли, — поправил собеседника саилок. — Которые подтвердили наши опасения…

— А как же канал связи с моим редактором на Дейча? Камера ведь передавала картинку в прямом эфире…

— Нет, это не так, — покачал головой Самлон. — Вы действительно вышли на контакт с голоканалом и общались со своим редактором. Но только вот он видел совсем не то изображение, которое передавала ваша камера — на орбите Суицидики специальный спутник блокировал ваши данные, и дальше посылал картинку, которую мы смонтировали заранее. Там вы просто разговариваете с кламиантом на отвлеченные темы, и никакой агрессии нет и в помине, а уж тем более падения в океан.

— Но как… — Колбин был шокирован такими подробностями. Выходило, что корпорация провела его, как зеленого юнца. А ведь он готовился очень тщательно, и разработка репортажа велась в полной секретности. Но все равно не помогло.

— Уж поверьте мне на слово, — прервал его инструктор плавным движением руки. — У нас есть для этого все необходимые возможности и специалисты…

— Зачем же вы разыграли этот небезопасный спектакль, а просто не выгнали меня с Суицидики? — несколько раздраженно буркнул парень. Колбина порядком задевало, что саилоки игрались его жизнью, как игрушкой.

— Если я скажу, что мы хотели проучить вас, то это будет слишком грубо, — посерьезнев, сказал Самлон. — Да к тому же, не совсем правдиво…

— Тогда почему? — проявил настойчивость журналист. Он почувствовал, что инструктор сейчас скажет ему что-то очень важное.

— Хорошо. В принципе, разрешение на ваш доступ к секретным сведениям корпорация уже утвердила. Это неизбежная утечка информации, и, надеюсь, вполне оправданная, — Самлон кивнул. — Думаю, вам, как журналисту, будет интересно послушать…

— Да, конечно-конечно, — взволнованно пробормотал Борис, не сводя пристального взгляда с лица саилока.

— Дело в том, что случай с вами является вполне обычной для корпорации практикой, — двусмысленно начал саилок. — Мы занимались, так сказать, стандартной работой…

— Я не понимаю, — пожал плечами Борис. — Ведь ваша корпорация занимается услугами по организации суицидов…

— Но это только официальная информация, — загадочно улыбнулся инструктор. — На самом же деле деятельность «Глобал Суицид Корпорэйшн» направлена на то, чтобы убедить клиента в необходимости продолжать жизнь. Ведь, признайтесь, вы испытали огромное желание жить перед самым падением вагонетки…

— Откуда… откуда вы это знаете? — поразился Борис, полагая это лучшим ответом на такого рода вопрос.

— Мы тщательно фиксировали все ваши ощущения, — пояснил Самлон. — Это делается для того, чтобы правильно влиять на поведение клиента и избежать трагических ошибок, которые, увы, иногда у нас случались из-за недостатка опыта. Сейчас же для каждого разрабатывается персональная программа, исходя из характеристик и особенностей клиента. Так что неприятных неожиданностей мы успешно избегаем…

— Но вся эта реклама и тяга к самоубийствам… — растерянно пробормотал журналист, чувствуя, как твердая поверхность под ногами начинает качаться. — Контроль Федерации…

— В этом-то и кроется вся суть вопроса, — вновь улыбнулся саилок. — Декларируемая корпорацией философия суицидов изначально искажена. В действительности же наша раса столкнулась с поразительным парадоксом — за последние десятилетия традиционная склонность саилоков к суицидам начала сходить на нет. Мои сородичи, впитавшие идею добровольной смерти с самого рождения, просто не желали умирать. По проведенным исследованиям выяснилось, что это было связано с конфликтом абсурдности добровольной смерти, когда условия существования этого вовсе не требовали, с новыми, более комфортными условиями жизни. Особенно контрастно это выглядело на фоне набирающей в Федерации популярности самоубийств. Опять же парадокс — столетиями главенствующая идея жизни разумного существа, как высшей ценности, и достаточно высокий уровень существования привели к тому, что многие граждане Федерации разочаровываются в жизни и обрывают ее. Мы поняли, что при правильной постановке вопроса всегда можно убедить разумного индивидуума в необходимости жить и находить в этом смысл. Поэтому мы обратились к руководству Федерации с проектом создания организации, которая должна будет ненавязчиво возвращать разочаровавшимся в реальности смысл существования!

— Но ведь это слишком сложно, — удивился Борис. — Зачем такие трудности и даже можно сказать… изощренность?

— Это был единственный приемлемый вариант. Для осознанной свободы личности характерно рефлекторное отторжение практически любых идеологических начинаний со стороны власти. Отсюда такой необычный подход.

Самлон несколько виновато пожал плечами, словно оправдывался в таком поведении общества.

Теперь Борис понял, почему корпорация действовала такими топорными методами. Чтобы он непременно замечал все это и подсознательно противостоял окружающей обстановке и атмосфере суицида! Ловко придумано!

— И как отреагировали представители власти? — спросил человек.

— Если бы вы знали, с каким энтузиазмом Федерация поддержала наше начинание, — с нескрываемой гордостью произнес Самлон. — Для ее руководства это стало спасительной возможностью изменить предкризисную ситуацию в обществе к лучшему. Вот почему мы получили такую активную поддержку и в короткие сроки стали популярными.

— А как насчет… — открыл было рот Борис, чтобы задать вполне логичный вопрос, но саилок упредил его:

— Результатов? — Инструктор уважительно склонил голову, отдавая дань смекалке Колбина. — Просто ошеломительные показатели! Более девяносто семи процентов клиентов вновь получают смысл существования и, по результатам наблюдений, начинают вести более активную и полезную жизнь. Понятно, что с них берется обязательство о неразглашении правдивой информации, а в обществе, под контролем власти, усиленно распространяются неверные сведения о результатах деятельности «Глобал Суицид Корпорэйшн». Главное, что все довольны — и правительство, и сами граждане. А также мы, саилоки, нашедшие свое место среди рас Федерации.

— Какая грандиозная мистификация, — медленно произнес Борис, вдруг сообразив, что саилок вовсе не был обязан открывать ему всю правду. Зачем тогда эта откровенность? Вдруг…

— Понятно, уважаемый Борис Колбин, что вам нельзя разглашать эту секретную информацию, а уж тем более делать сенсационный репортаж по возвращении на Дейча. — Лицо Самлона приобрело жесткое выражение. — Иначе Федерация поступит с вами не самым лучшим образом. У нее хватит возможностей опровергнуть любой ваш материал, а вас, в лучшем случае, упечь в сумасшедший дом. Я искренне надеюсь на ваше благоразумие. Поверьте, вы узнали такую информацию, бремя которой теперь будет всю жизнь налагать на вас определенную ответственность. Еще раз настоятельно прошу, будьте благоразумны. Процесс уже не остановить…

— Да, я понимаю, — Борис кивнул. Конечно, саилок говорил чистую правду и отвергать ее было бы очень неразумно. А, возможно, даже преступно. — Скажите мне только одно: что стало с кламиантом, который был со мной в вагонетке?

— Его зовут Зальдириз, — улыбнулся Самлон. — Он один из лучших наших сотрудников. Этот кламиант действительно отказался отдавать себя на съедение будущему потомству и прилетел на Суицидику, чтобы доказать, что сделал это не зря. На его счету уже более сотни спасенных клиентов. Зальдириз обязательно явился бы попрощаться с вами и извиниться за свое грубое поведение, но, к сожалению, он занят. Сегодня он работает с очередным клиентом…

20.04.06

SHGB02+14A ИЛИ СИГНАЛ ИЗ КОСМОСА

Данный рассказ всего лишь смесь из реальный событий и реальных персонажей, которые фантазией автора были несколько переиначены и трансформированы в эту вот историю. Просьба никому не обижаться и не принимать всерьез…

Беспринципный Автор

Семен Наумович Шух сидел перед монитором и тупо пялился в бегущие по экранам строчки разнообразных аббревиатур и обрывистых рядов чисел, постороннему наблюдателю показавшиеся бы полным бредом, в крайнем случае — таинственной шифровкой. Впрочем, для Шуха в этих непонятных строчках ничего необычного не было. Радиотелескоп усердно шарил по звездному небу, вылавливая и занося в реестр сигналы, которыми бескрайнее космическое пространство было просто забито. Процессор компьютера с присущей только машине безразличной старательностью складывал штабеля этих сигналов у себя на жестком диске в архив, классифицируя по частоте, направленности, амплитуде, длительности и прочим характеристикам.

Семен Наумович сонно зевнул. Все не то. Дни, месяцы и годы, потраченные впустую. Практически вся жизнь, положенная на алтарь науки и веры во что-то лучшее, неординарное, возвышенное… Ученый даже подумал, что зря в юности связался с наукой. Но через мгновение прогнал эту мысль из головы, сильно разозлившись на себя. Что за малодушные настроения? Крепись, ученый, уж кому-кому, а тебе никогда не стоит вешать нос и пасовать перед трудностями. Иначе грош тебе цена!

А ведь сейчас в Крыму лето. Полуостров наводнен туристами и отдыхающими из разных стран, что по утрам валялись на солнышке, днем праздно осматривали местные достопримечательности, а по вечерам словно саранча оккупировали рестораны, кафешки, и даже орущие сумасшедшей музыкой дискотеки. А Семен Наумович Шух, доцент астрономических наук, по собственной инициативе заточил себя в Крымской обсерватории, что расположилась на безводном и безлюдном плато Ай-Петри, единственной обсерватории на все СНГ-шное пространство в числе оборудования которой находился мощный радиотелескоп, необходимый для его исследований. Его исследований…

Семен Наумович Шух искренне считал, что ему очень повезло. Еще бы, из всех маститых астрономов и других исследователей космоса организатор проекта SETI@home, Дэн Вертимер, выбрал именно его. Мало того выбрал, кроме этого, он предоставил Семену Наумовичу необходимое для работы оборудование и выделил довольно крупную сумму, чтобы тот арендовал на лето мощный крымский радиотелескоп. А также разрешил ученому по собственному усмотрению выбрать трех грамотных помощников (понятное дело, также астрономов).

Шух с искренним энтузиазмом взялся за дело. Конечно, как можно упустить такую благоприятную возможность заняться именно тем делом, о котором мечтал всю жизнь! Ведь слово «наука» в наше время стало чуть ли не ругательством, а ученых считали едва ли не приспособленными к жизни и абсолютно бесполезными существами, «наглым образом вцепившимися клещами в кожу трудового народа и жадно сосущими из него кровь». НИИ прозябали без финансового обеспечения, лаборатории давно стояли закрытыми на замок, мало-мальски грамотные ученые срывались с родных мест, польстившись на стабильное финансовое положение и возможность заниматься любимым делом, а не из последних сил стараться дожить на крохотную зарплату до конца месяца. Да, за границей понимали, что мозги — это главное, и как ими пользоваться на общее благо. У нас же все продолжали жизнерадостно плескаться в болоте, слушая «чиста правильный» шансон и умиляясь бандитским рожам «Бумера», вместо того, чтобы бить тревогу и пытаться хоть как-то спасти вырождавшуюся нацию, повернуть процесс деградации в противоположном направлении. И поэтому Семен Наумович из кожи вон старался доказать самому себе, да и всем остальным вокруг, что ученый может быть очень полезным и весьма значительным членом общества, как это было в прошлом.

Семен Наумович мысленно усмехнулся. Как же, он до сих пор прекрасно помнил, как над ним подшучивали сначала в школе, затем в институте, и даже на аспирантуре. А все из-за обыкновенной на первый взгляд, но такой нелепой, если приглядеться, фамилии. Шух, шух, шух… Эти звуки постоянно преследовали его, когда он приходил в школу, чтобы получить новую порцию знаний. Одноклассники и одноклассницы заговорщицки ухмылялись, тихо повторяя под нос невыносимое «шух, шух, шух…», отчего по классу разносилось смешное шуршание. Смешное для них, но не для Семена Наумовича, тогда еще просто Семки.

Он старался не обижаться, кисло пытаясь улыбаться в ответ, хотя внутри все сжималось от обиды. И никогда не плакал, не пытался отдубасить особо старавшихся посмеяться над ним. Поэтому, со временем привыкнув, спокойно стирал с доски, парт, портфеля, постоянно появляющуюся надпись: «Здесь был Шух…», которая, казалось, приклеилась к нему намертво. Окончив школу с золотой медалью, Семен Наумович поступил в институт, мечтая изучать звезды и космос, и втайне надеясь, что теперь-то уж насмешки прекратятся, ведь студенты — серьезные, взрослые люди, которым не до развлечений. Но ошибся. В его группе каким-то образом прознали о школьном прошлом Шуха, и все пошло по новому кругу. Даже еще более зло и едко, чем было в школе.

Как бы то ни было, но Семен Наумович с отличием окончил институт, затем аспирантуру, написал и защитил работу на тему «Пульсары и распространяемые ими радиационные волны», став доцентом. Казалось бы, что делать дальше, но тут на него совершенно неожиданно вышел Дэн Вертимер, и, охарактеризовав Семена Наумовича, как одного из наиболее квалифицированных астрономов на всем постсоветском пространстве, предложил поработать на SETI@home. И Шух без колебаний отправился на далекий крымский полуостров, взяв в помощники трех своих бывших одногрупников, которые, кстати, в годы студенчества изрядно покуражились над ним. Но Семен Наумович, зная их, как талантливых астрономов, без зазрения совести предложил им работу, полагая, что не стоит держать зла за дела прошлых лет. Ведь главное — профессионализм, общее дело, а все остальное лишь мишура и пустяки, не заслуживающие даже внимания.

Чем же таким важным они занимались на безлюдном плато Ай-Петри, затворившись в обсерватории? Что же это за такой таинственный проект SETI@home и почему его руководителю не жалко никаких денег для исследований? Секретность? Незаконные действия? Заговор? Отнюдь…

Проект был организован астрономом из университета Калифорнии в Беркли Денном Вертимером для обнаружения космических радиосигналов, что могли иметь искусственное происхождение. Другими словами, главной направленностью проекта были доказательства существования внеземных цивилизаций, которые посылали в бескрайних космос особые сигналы в надежде наткнуться на братьев по разуму. Эту идею подхватили многие астрономы, считающие, что мы не одиноки во Вселенной, охотно вливаясь в SETI@home. Проект быстро распространился по планете, организовывая новые отделения в разных странах.

Радиотелескопы, работающие на SETI@home, прощупывали космос, контролируя ту часть радиоспектра, на которой инопланетяне (по авторитетному утверждению некоторых специалистов) могли бы обозначить свое присутствие. Вот этим же занимались и в крымской обсерватории под началом Семена Наумовича Шуха, правда, пока без особого успеха. Впрочем, у других астрономов проекта выдающихся результатов тоже не имелось. Однако все надеялись, что временно. Шух, держа на удачу кулаки, также предпочитал придерживаться этого мнения.

— Ну что, Семен Наумович, пока ничего интересного? — голос Виктора, одного из нанятых для проекта одногруппников Шуха, отвлек ученого от невеселых воспоминаний. — Ну и глупостями мы же здесь занимаемся!

Шух расслабленно откинулся на мягкую спинку подвижного кресла, затем потянулся, протер слезящиеся от постоянного напряжения глаза. От Виктора, талантливого, но слегка легкомысленного астронома, что тяжелой кропотливой работе всегда предпочитал какие-нибудь развлечения, он неосознанно всегда ожидал каверз. Ведь именно Виктор Шуковский с особой изощренностью умел потешаться над долговязым подслеповатым студентом Семеном Шухом, особенно стараясь в присутствии гогочущих одногруппниц.

— Почему же глупостями, Виктор? — риторически спросил Семен Наумович, протирая платочком толстые стекла старомодных очков. — Мы здесь занимаемся весьма серьезным делом — ищем необычные сигналы в космосе. Ты же знаешь, что проект имеет сторонников и активных участников во всем мире.

— Знаю, знаю, — тяжело плюхнулся в соседнее кресло Виктор, скептически уставившись в монитор и бежавшие по нему малопонятные строчки. Потом демонстративно отвернулся. — А еще я знаю, какие хорошие деньги платят эти безмозглые янки за бессмысленные исследования!

— Почему это бессмысленные? — возмутился Шух, водрузив очки назад на переносицу. — Ты не веришь, что мы не единственная во Вселенной разумная раса?

— Гм… За всю Вселенную, конечно, не поручусь… — задумчиво протянул Виктор, делая вид, что усердно размышляет. Затем понял, что его уловка раскрыта и широко улыбнулся. — Конечно, не верю! Как говорили прославленные советские космонавты: «Космос пуст, и глубоко враждебен человеку»! Или что-то вроде этого, уже точно не вспомню.

— Как же он может быть враждебным человеку, если он пуст? — удивился Семен Наумович.

— Не знаю, — неожиданно огрызнулся Шуковский. — Но искренне верую в их слова! Эх, сейчас бы к морю — искупаться! А потом познакомиться с какими-нибудь туристками…

— Так сейчас же глубокая ночь! — зачем-то вставил Семен Наумович.

Виктор подозрительно посмотрел на формального руководителя проекта, а на самом деле просто занудного долговязого астронома, что даже не понимает элементарных шуток.

— Можно, конечно, и утром… Так вода гораздо теплее…

Семен Наумович судорожно кивнул головой, сообразив, что сморозил глупость, и, чтобы замять неожиданно возникшее неловкое молчание, спросил:

— А что с теми вчерашними сигналами, что выдавали необычные значения? Выяснили что-нибудь?

— Конечно, разобрались… Ученые все ж таки! — гордо заявил Виктор, наклоняясь к уху Семена Наумовича. — Да это Федька, великий астрономище, так отражатель телескопа повернул, что приемник отразил земные волны и получил их обратно! Вот мы и подумали, что это из космоса сигналы! Х-ха!

— А где Федор сейчас? Скоро ведь его смена на посту, я-то уже почти засыпаю, — сказал Шух, и его рот сам по себе раскрылся в зевке. — Эта пустая однообразность так выматывает из сил…

Виктор кивнул.

— Да они с Антоном закрылись в лаборатории, отобрали двести самых интересных сигналов и с пыхтящим усердием проводят их детальный анализ, — как робот повторил он, наверняка позаимствовав эту фразу у самого Антона Ликонова, любившего выражаться сухими канцеляристскими словами, естественно, переиначив ее на свой манер.

— Молодцы, — искреннее порадовался астроном. — Хорошие все-таки ребята…

— А я что — хуже их? — надулся Шуковский. — Я разве не стараюсь?

— Стараешься. Ты тоже молодец — поспешно добавил Шух. Виктор, конечно же, был хорошим астрономом, но слегка, как бы выразиться… расхлябанным что ли? Но Семен Наумович, как истинный интеллигент, никогда не сказал бы этого Шуковскому в лицо. Потому что боялся обидеть.

Неожиданно одна из проплывавших на мониторе строчек привлекла внимание Семена Наумовича. Нет, само собой, это тоже были ряды чисел и непонятных аббревиатур, но наметанный взгляд астронома сразу же выделил ее из остальных сигналов.

— Погоди, Виктор, тут кое-что интересное, — словно охотничья собака учуяв след, взял стойку Шух. — Сигналов с такими значениями я еще не встречал…

— Та, — вяло отмахнулся Шуковский. — Очередные помехи или еще что-нибудь в этом роде…

— Может быть, помехи. Ну а если нет… — многозначительно проронил астроном, придвинувшись к монитору и ловкими ударами по клавишам вычленяя занесенный в реестр сигнал в специальную программу, что могла обрабатывать данные радиоволны по различным характеристикам.

Виктор еще раз махнул рукой. Еще более безнадежнее. Мол, знаем мы эти штучки…

— Т-а-ак… — протянул Семен Наумович, когда визуальное изображение обработанной радиоволны заняло все пространство монитора. Для стороннего наблюдателя длинная изогнутая кривая, расширяющаяся и сужающаяся в совершенно разных местах, ничем необычным бы не показалась. Шуху же она, казалось, открыла все тайны мироздания.

— Ох, я так и знал… Чувствовал, — прошептал он одними губами, не сводя глаз с изображения. — Виктор, что ты можешь сказать по этой радиоволне?

— Ну, — задумался Шуковский. — Точно не уверен, но, кажется, этот сигнал не отвечает ни одной характеристике всех известных на сегодняшний момент астрономических объектов.

— Правильно, — кивнул Шух. — Значит, мы имеем дело с чем-то из ряда вон выходящим. Необычным…

— Это может оказаться еще и необычным феноменом, пока еще не известным науке, — осторожно добавил Шуковский.

— Посмотри, пожалуйста, на какой частоте принят сигнал, — мягко попросил Семен Наумович.

— Сейчас, — повернулся к другому монитору Виктор, несколько десятков секунд крутил какие-то тумблеры, щелкал переключателями большого мигающего светодиодами прибора, затем уныло забубнил:

— Та-а-к… Угу, значит… Необычный сигнал, зарегистрированный под дурацким и труднопроизносимым номером SHGb02+14a, был зафиксирован на частоте 1420 мегагерц. Вот, пожалуй, и все… Хотя… Нет, ничего…

— На какой частоте? — ошарашено переспросил Семен Наумович, решив, что ослышался.

— На 1420 мегагерц, — повторил Виктор, глядя на руководителя, как на самого настоящего сумасшедшего.

— Виктор, ты разве не помнишь, что я вчера говорил об этой радиочастоте?

— Помню. Это одна из главных частот, на которых водород — самый распространенный элемент во Вселенной, с готовностью поглощает и испускает энергию. Это известно еще из институтского курса астрономии.

— Нет, я не об этом, — помотал головой Шух.

— Еще вы утверждали, что если инопланетяне действительно существуют и пытаются послать нам сигналы, то делают это непременно на этой частоте.

— Вот именно! — Семен Наумович торжественно поднял палец вверх. — Немедленно беги к ребятам, поднимай их на ноги. Будем поворачивать радиотелескоп в том направлении, откуда пришел сигнал. И поторопи их, надо успеть пока радиоволна не исчезла!

Виктор, кажется, все же проникнувшийся важностью момента, бросился по металлической лестнице вниз, к лаборатории. А Шух вновь повернулся к монитору, подслеповато всматриваясь в кривую радиоволны.

Вскоре Шуковский вернулся вместе с Антоном и Федором, которые удивленно тянули шеи из-за мощных плеч Виктора, стараясь получше рассмотреть изображение на мониторе.

— Что случилось, Семен Наумович? Случилось-то что? А то Витька так нас переполошил, что мы сразу подумали о пожаре! — Вразнобой заголосили астрономы, хотя, осмотрев приборы, догадались, что речь пойдет не об аварии или еще какой-нибудь неприятности.

— Ребята, кажется, нам все-таки удалось засечь кое-что интересное, я бы даже взял на себя смелость сказать — необычное… — едва сдерживая себя от бурного выражения эмоций, сдавленно поведал Шух.

— Сигнал? — Федька первым открыл рот от изумления. — От братьев по разуму?

— Ага, — ухмыльнулся вечный скептик Ликонов. — В твоем случае, Федор, скорее — по отсутствию оного.

Федька Мичуро обиженно вскинулся.

— Чего? Какого еще «оного»?

Антон красноречиво покрутил пальцем у виска.

— Говорю, если принять тебя, среднестатистического земного индивидуума, за некую условную единицу, то нам следует ожидать послания не от братьев по разуму, а скорее — братьев по отсутствию разума. Понял?

Федор, опытный специалист по работе с программами управления радиотелескопов, кивнул.

— Понял. Надо будет из твоей кучи книг по философии и психологии сделать чудьненький костерок!

Семен Наумович укоризненно покачал головой.

— Ну, ребята, что же вы, в самом деле! Затеяли детский спор на, быть может, пороге великого открытия! Лучше помогите мне!

— Правильно, — кивнул Антон Ликонов. — Что нужно делать, Семен Наумович?

— Значит, для начала в двух словах опишу ситуацию… — Крутанулся на кресле Шух. — Пять минут назад мы обнаружили интересный радиосигнал. Интересен он уже тем, что не имеет «почерка» ни одного известного на данный момент астрономического тела. Нам удалось определить, что сигнал зафиксирован на частоте 1420 мегагерц. Думаю, не стоит напоминать вам, что это за частота…

Семен Наумович сделал паузу, поглядывая на коллег. Мичуро и Ликонов коротко кивнули.

— Продолжу. Теперь нам следует выяснить, из какой части космоса прибыл сигнал и направить туда отражатель радиоприемника. И действовать надо быстро, пока радиоволна не исчезла. Приступим, коллеги?

И астрономы бросились по местам. Довольно быстро удалось установить, что необычный сигнал был зафиксирован и занесен в архив как раз тогда, когда радиотелескоп прощупывал космическое пространство в районе между созвездиями Рыб и Овена. Еще через минуту Антон авторитетно заявил: по имеющимся на сегодняшний момент данным известно, что в этом месте не существует какой-либо очевидной звезды или планетарной системы в пределах одной тысячи световых лет. Это еще больше воодушевило Семена Наумовича и его группу.

Федор Мичуро незамедлительно развернул тарелку отражателя радиотелескопа в обратном направлении, зафиксировав таким образом, чтобы созвездия Рыб и Овна оказались точно посередине. Вскоре Семен Наумович радостно вскрикнул — радиоволна была вновь поймана. Ликонов скептически почесал нос, Федор совершенно глупо ухмыльнулся, а Шуковский просто усердно следил за показателями приборов радиотелескопа, опасаясь утратить необходимый сигнал.

Ровно через две минуты сигнал прервался и Виктор поделился первой порцией информации:

— Так… Значит, интересующая нас частота каждую секунду колеблется вокруг среднего значения — в нашем случае это 1420 мегагерц — на 8, а то и 36 герц. Пока все, исследую сигнал дальше…

— Гм, интересно, — задумался Антон. — Это может говорить о быстром вращении объекта, на котором находится гипотетический «передатчик».

— Точно. — Семен Наумович нахмурил лоб. — То есть, если это планета, то вращается она гораздо быстрее Земли — раз, наверное, в сорок.

— Вот это меня и смущает, — неожиданно выдал Ликонов. — Если эти гипотетические инопланетяне передают сигнал по данной радиочастоте, то неужели им не хватило «внеземного» ума на то, чтобы приспособить сигнал к движению собственной планеты?

— Ну, — не согласился Шух. — Я не стал бы подходить к мышлению других разумных форм жизни с позиций человеческой логики. Мы не можем быть уверены…

— Именно поэтому…

— Стоп! — вдруг резко выкрикнул Виктор. — Я догадался!

— О чем? — удивились остальные.

Шуковский, бледнее мела, повернулся к коллегам. Затем судорожно вытер от несуществующего пота лоб.

— Меня сильно смущали эти короткие и длинные паузы в процессе передачи радиоволны. Постоянно казалось, что я уже где-то такое видел. И, кажется, я наконец-то догадался, что это такое…

— Что?

— Серия длинных и коротких волн, — намекнул Виктор. — Передается в особой последовательности…

— Морзе? — удивился Ликонов.

— Точно! Это самая обыкновенная азбука Морзе!

— Бред, — покачал головой Антон. — Причем, сивой кобылы! Семен Наумович, хоть вы-то подтвердите!

— А-нтоша, т-рудн-о с-сказать, — от волнения Шух даже начал заикаться. — М-может, они з-за нами давно н-а-наблюдают…

— Какие еще «они»? — поднял брови вечный скептик Антон. — Ах, высокоразвитая внеземная цивилизация…

— Послушайте! — бесцеремонно влез Шуковский. — У меня тут на винте есть программка, которая преобразовывает радиосигналы в буквы азбуки Морзе! Давайте просканируем волну через нее? В конце концов, мы ничем не рискуем. Ага, Семен Наумович?

— Хорошо, — еле выдавил из себя нервничающий астроном. Впереди маячила научная степень в случае успеха, и всего лишь легкое разочарование — если сигнал пустышка.

Шуковский довольно застучал по клавиатуре. На мониторе выскочило окно нехитрой программки, Виктор загрузил туда запись радиоволны и начал сканирование. Затем с благоговением слез с кресла и отошел назад, к Антону и Федьке, давая Семену Наумовичу первым лицезреть результат. Через несколько мгновений ползунок преобразования дошел до отметки «сто процентов» и на мониторе появились слова, связанные в такую фразу:

«Здесь был Шух…»

За спиной обомлевшего астронома послышалось слитное, донельзя довольное хихиканье.

14.10.04

КОНТАКТ

Малькольм ступил на землю. Какой же это был долгожданный шаг! Сколько раз поэты и мыслители воспевали его, и вот, похоже, он настал. Сегодняшний день навсегда войдет в историю, как день контакта человечества с чужой цивилизацией…

Человек посмотрел на свой метрометр, прикрепленный ремешком к правой руке, сверил направление, и уверенно зашагал вперед, прямо к небольшой рощице. Сзади остался небольшой посадочный бот с открытым люком, что было непростительным нарушением правил техники безопасности, но сегодня Малькольм мог позволить себе все. Конечно же, кто будет наказывать его за эту маленькую оплошность, когда скоро все телеканалы Земли будут приветствовать в полнейшем восторге. Он станет первым, кто поприветствует братьев по разуму!

Если доверять прибору, идти ему нужно прямо точно через рощицу, немного не доходя до невысокой скалы. Именно там назначили таинственные чужепланетяне место встречи. И Земля с радостью согласилась…

Цвир-Кви`ик волновался. Как передали ему расставленные вокруг агенты, представитель человеческой расы уже высадился на планете, и как раз направлялся к указанному месту. Что ж, это великий день в истории кви`иканской цивилизации! День контакта с чужепланетной расой…

Малькольм волновался. Именно на нем остановился выбор специальной комиссии, хотя претендентов было сотни, но все же он оказался лучшим! И это был немалый груз ответственности. Так что он прекрасно понимал свои переживания и тревоги. Все-таки во многом исходя из первого контакта будут зависеть взаимоотношения двух встретившихся в космосе цивилизаций…

Цвир-Кви`ик понимал, что во многом исходя из первого контакта будут зависеть взаимоотношения двух чужеродных цивилизаций. Это был первый случай встречи в космосе с братьями по разуму, и он не мог подвести свою славную расу!

Малькольм уже прошел под широколистными свисающими ветвями незнакомых деревьев, и вышел на ровную каменистую площадку. До места встречи оставалось совсем чуть-чуть, но странное дело, он до сих пор так и не увидел представителя таинственных чужепланетян. На мгновение его даже посетила мысль, что весь контакт чья-то нелепая и глупая шутка…

О! Цвир-Кви`ик увидел посланника человеческой расы! Он торопливо продвигался вперед, удивленно оглядываясь по сторонам. Как же он отличался от представителей кви`иканской расы, просто невероятно отличался! Цвир-Кви`ик как не старался, так и не смог запретить себе подумать, что человек был страшно уродлив по меркам его цивилизации. Но это еще не причина отвергать хоть и чужую, но все-таки разумную расу…

Малькольм порядком переживал, нервно покусывая губы. Ноги мерили шагами почву, метрометр тихонько попискивал, с каждым разом все громче и громче, подсказывая, что заданная точка уже рядом. Где же эти кви`иканцы, как они изволили назвать себя при назначении встречи? Где же их представитель?

Цвир-Кви`ик с восхищением и некоторой брезгливостью наблюдал за приближающимся посланником. До чего же странной и многообразной могла быть жизнь в бескрайней Вселенной! Еще несколько шагов человека и они предстанут друг перед другом…

Малькольм абсолютно ничего не понимал. Еще два шага и он будет ровно в означенной точке, только вот представителя чужепланетян вокруг нет и в помине. Он сделал шаг…

Ну, сейчас! Время настало, это самый грандиозный день в истории кви`иканской цивилизации!

Еще шаг. Где же они, черт возьми!

Что он делает, неужели человек меня не видит? Что он делает!

Малькольм сделал шаг, метрометр пронзительно пискнул, оповещая, что цель достигнута. Носок ботинка Малькольма зацепился за что-то твердое, и он едва не упал.

Человек наклонил голову вниз. Это был обыкновенный серый булыжник, каких на его родной планете Земля валялось сотни и сотни тысяч. Малькольм в сердцах пнул его ногой…

А-а-а-а-а! Больно!

Контакт был сорван.

02.03.04

Васильев Сергей Викторович

http://samlib.ru/w/wasilxew_s_w/

СОЗДАЙ СЕБЕ ДРУГА

«…Вставьте шток Д 1 в паз Л 1 и закрепите гайкой М 20…»

Шток Д 1 прекрасно вошел в паз, в отличие от штока Д 2, который я забивал молотком минут десять. Рано радовался. Гайка, помеченная на схеме сборки как М 20, не накручивалась. Нет, с резьбой было всё в порядке. Это шток был слишком тонким. Что было видно даже без микрометра.

Покрутив пальцем гайку на штоке на манер пропеллера, я полез за изолентой. Универсальное средство при сборке.

Так, считай, обе руки прикрутил. С ногами решил особо не заморачиваться — даже в инструкцию не стал смотреть, приделал, куда влезли.

Осталось главное — установить голову и подключить.

Деталь «Шея» отсутствовала. Я обыскал всё два раза, перетряхнул упаковку — ее не было. Спасибо, стандартную голову не забыли положить — со ртом и маленькими отверстиями для крепления «ушей», «глаз» и… «пятачка».

Я недоуменно посмотрел на разноцветную картинку. Нормальное лицо. Нос. Никак не свиная харя. И текст поперек коробки с игрой: «Создай себе друга своими руками». По-китайски, конечно. Русский перевод на обратной стороне стыдливо прилеплен, чтоб не позориться.

Контрафакт подсунули, сволочи. Даже не подумал — почему так дешево, когда покупал. Сам и виноват. Надо было в Центральный Дом Торговли идти — там обмана не бывает. Жаль, торопился — в первый магазинчик, что по дороге, заглянул.

А! Будь что будет. И так сойдет.

Я надел голову прямо на корпус, еще раз проверил все соединения и подключил «друга» к сети. Потом выставил режим «пробуждение».

Несколько секунд все его члены подрагивали, тестируемые программой запуска. Наконец, дрожь прекратилась. Он неторопливо поднялся на ноги и уставился мне в лицо снизу вверх, в ожидании безусловных приказаний.

Я с каким-то приятным отвращением осмотрел существо, созданное мной.

Выглядел робот странно. Его правая рука жутко скрипела и не поднималась выше плеча. Зато левая свободно болталась и постоянно норовила соскочить со штока, отчего робот всё время возвращал ее на место судорожным движением другой руки. Голова сидела косо, а уши-локаторы упорно поворачивались параллельно полу.

Да и что можно ожидать от подделки под китайский брэнд? Ладно бы только упаковка нашей была, так нет — навострились в подпольных мастерских узлы клепать и из них формировать наборы. С виду вроде китайское — и иероглифы, и печати голографические, а как купишь, развернешь, да внутрь заглянешь — барахло из провинции. Причем, тело было из Воронежа, левая рука — из Тамбова, а правая — из Санкт-Петербурга — я метки везде просмотрел.

Но не идти же с жалобой — некогда. Что положили в набор, из того робота и собрал.

Время у меня ограничено — не до красивостей. Того и гляди прибегут наемные убийцы от Льва Константиновича и лишат меня бренной оболочки. Да, между прочим, Лев — мой босс, а я — его очередной заместитель. И намек на такое развитие событий я получил от него лично: «Кто много знает — долго не живет». Вот такая философия.

Как это ни смешно, а я действительно много знаю. Слишком много. Например, о перепродажах личностных модулей в обход государства, о суммах, которые с этого имеет босс, о подпольном рынке. Собственно, я сам всё это для него и организовывал.

Теперь пришло время нам расстаться. Как понимает любой идиот — босс ни за что не отпустит человека, способного разоблачить его. При малейших попытках такого рода непослушного ожидает смерть и изъятие модуля личности в пользу Льва Константиновича. Он большую коллекцию собрал, хвастался: «Вот здесь, — говорил, — у меня ученые. Здесь — писатели и поэты. А это — заместители. Сам понимаешь — куда я без них».

Чистый нежный голос робота, никак не вязавшийся с внешностью, отвлек меня:

— Как тебя звать?

— А-а-а… Аристарх, — я вдруг смутился.

— Как мое имя?

Да какая разница! Не до того! Но всё же я, быстренько перебрав несколько подходящих имен, терпеливо ответил:

— Кузьма.

— Прекрасное имя! — робот изобразил восхищение, растянув пластикатовые губы в чудной улыбке.

Я улыбнулся в ответ — уж больно несуразно это смотрелось. Но если серьезно — место на свалке моему роботу уже было приготовлено — играть с таким не стал бы ни один нормальный ребенок. Но мне он нужен для иного. Я его купил и собрал ради универсального разъема.

Зачем его поставили на детскую игрушку — не смог бы ответить и изготовитель. «Потому что его ставят везде» — неверный ответ. Далеко не везде. Только на высокоинтеллектуальную технику. Впрочем, это обстоятельство как раз позволяло осуществить план спасения.

— Активировать универсальный разъем, — приказал я Кузьме.

Робот послушно открыл переднюю дверцу на груди и сдвинул в сторону защитную пластину, дав мне наиболее удобный доступ.

Я подсоединил свой модуль к разъему и поставил на «копировать». С неприятным гулом копирование началось. Медленно поползли проценты на нагрудном экранчике. Совершенно не понятно, что гудело — нынешняя память не имеет движущихся частей, а по вместимости вполне сравнима со старыми винчестерами. Надеюсь, объема в Кузьме хватает для записи всего личностного модуля — не хотелось бы потерять часть самого себя.

Всем известно, что модуль личности нельзя копировать. Даже не потому, что запрещено законом, а физически невозможно. Только одному человеку известно, что это не совсем так. Возможно, но при определенных условиях. И открыл эти условия — я. Собственно, за утаивание этой информации скоро и поплачусь жизнью. Подозреваю, что Лев Константинович хочет снять эти сведения прямо с модуля. Смешной. Кто ж ему это позволит? На моем модуле стоит совершенно иная защита, чем на всех остальных. Модуль будет легче сломать, чем разговорить. Но об этом сюрпризе босс узнает совсем не скоро…

Влезло всё. Прогноз, взятый у Оракула, блестяще подтвердился — компьютеры не ошибаются. Теперь составить программу пробуждения для Кузьмы и ждать непрошенных гостей.

Я потыкал в кнопочки псевдодисплея, отключил режим самосохранения, чтобы робот не вздумал проявить инициативу, и набрал порядок выполнения задач после утреннего пробуждения. Взял стакан с соком из дребезжащего холодильника и уселся в старое продавленное кресло.

Вот и все приготовления к смерти. Страшно. Я нервничаю. Лучше б побыстрее всё это закончилось.

Дзззынь! Звонок. Пришли, гады. Как и предполагал. Можно было бы провернуть пару фокусов, да боюсь, дверь гранатометом снесут и всё в квартире изуродуют. При любом раскладе достанут. Так что неспешно, без суеты, отщелкнуть оба замка и распахнуть дверь навстречу киллерам.

Улыбнуться. «Здравствуйте, я вас ждал!»

Вспышка в лицо и удар в переносицу, взрывающий мозг.


Убийц двое. Входят, держа наготове пистолеты ПМ-010 со встроенными глушителями. Один наклоняется над убитым и быстро обыскивает его. Второй в это время проходит в комнату и осматривается. Первый поднимается с довольной рожей и идет вослед второму. Скривившись, оглядывает непритязательное жилье бывшего заместителя босса и натыкается взглядом на робота. Прячет пистолет в кобуру под мышкой и ухмыляется:

— Смотри, Винт, какой уродец!

— Да ладно, ищи лучше модуль. Нашел?

— Нашел. Он его при себе держал, придурок.

— Проверь, не пустой ли. Определитель возьми, идиот! Что показывает?

— «Личностный модуль. Аристарх Синельников. Метка кода — 45667842. Состояние — рабочее».

— Порядок!

— Винт, а Винт, можно я его пну?

— Пни… Э, хватит, хватит! Лишние следы нам ни к чему.

— Кретин этот Аристарх. Я бы модуль где подальше спрятал.

— Все они такие, умники… Да оставь ты этого робота! Таких в каждом доме по десятку — еще наразбиваешь. А этот вон, даже не фурычит.

— Они на ночь отключаются.

— Он эту рухлядь не иначе, как на свалке нашел. Пошли, чего задерживаться? Взяли, что искали. Хозяин доволен будет.

Утро. Стандартное время шесть ноль-ноль. Производится первичный осмотр. Системы функционируют. Механические повреждения. Приступаю к самопочинке… Ввод блокирующей программы. Переход на режим вторичного разума…

Я весь будто из протезов. Словно к моему мозгу прикреплено искусственное тело, поминутно теряющее свои детали. И совсем не «словно». Я сам это сделал. Модуль моей личности — во мне. Нужно только скопировать его и поставить обратно в биологическое тело. Помнится, продавалась недорогая игра «Вырасти сам своего клона»…

СТРАТЕГИЯ СПОРА

Ой, как вы, люди, спорить любите! Особенно с нами, бурхами. И главное — каждый раз проигрываете. Потому, как в споре нет с нами равных. Это каждый знает. Только вам, почему-то, хочется на собственном опыте во всем убедиться.

Ну, давай, спорнем. На что предпочитаешь? Потому, как спор без заклада смысла не имеет. Ты думаешь, почему у нас всё есть?.. Нет… Только полный идиот, подобный тебе, может решить, что мы всё это сами придумали, а потом всем другим продали… Угадал. Выиграли мы. У каждого — что-то свое, самое ценное. Теперь у нас всё есть, а у них — только то, что сами изобрели. У свевов — корабли межзвездные. У рампов — технологии безотходные. У грюмов — преобразователи энергетические…

Кстати, как раз один из них скоро и рванет. А ты спорить собрался… Нет, ты спорь, спорь. Слово твое я слышал. И зафиксировал, согласно «Уложению о спорах». Намерение твое. Как до сути дойдем — опять зафиксирую. Мне ничего не помешает, даже взрыв.

С другой стороны — ничего ценного ты мне предложить не можешь. Все расы порядочные, у всех что-то приличное нашлось на кон поставить. Даже подводные чепухи фермы по производству биомассы не пожалели. Вся Галактика теперь этой биомассой питается… А вот у вас — ничего нет. Как живете, не пойму. Поэтому вам бракованный преобразователь и установили. Как взорвется — от Земли одни осколочки останутся…

И чего бегать? Бегай, не бегай — толку нет. Я еще видел, что некоторые разумные головой в стенку бьются. Не будешь, нет? Ладно, в другой раз посмотрю… Нет, это Земля ваша погибнет, а со мной — что сделается? Я — бурх.

Про последнее желание? Чего только вы, люди, не придумаете. Ладно, поступлюсь принципами. Но чтобы тема спора не глобальная была. А то совсем не интересно. Значит, преобразователь этот ставишь? Взрывающийся? По рукам! Или что там у вас? Тоже руки? Вот и славно. Что в вас интересно — речевое многообразие. Море всяких идиом я от вас почерпнул, причем бесплатно. Не, на это не спорим, они у меня уже есть.

Ты на циферки эти не смотри, они всё равно грюмовские, ты не поймешь. По-вашему — двадцать минут осталось. А куда торопиться? Куча времени. И как вы умудряетесь время кучами мерить — до сих пор не понял. В минутах это сколько? Полчаса? Да, у нас тут маленькая кучка, но мне хватит…

Если не возражаешь, я четко сформулирую предмет спора — для «Уложения». Землянин Мирослав спорит о том, что я, бурх Вильбус, не смогу заглушить энергетический преобразователь. Зафиксировано.

Ты прав.

Я выиграл.

О! Этого я еще не слышал! На каком языке? На русском? Красивый язык… Зачем тебе объяснения? Вряд ли поймешь. Но чтобы убить время… То есть, провести его… Ну, ты понял.

Победу в любом споре одерживает тот, кто сказал последнее слово, привел заключительный аргумент. Поэтому суть «стратегии Вильбуса» в том, что я сразу признаю правоту противника. Разберем наш спор.

Я признал, что не смогу заглушить преобразователь. Могу, не могу — не в этом дело. Мы о споре. Что ты можешь сказать мне в ответ? Ничего. Если будешь утверждать, что я прав, — это будет простым повторением моих слов. Но я-то сказал их раньше! Значит, и выйграл. Если будешь настаивать, что я не прав, ты поменяешь свою точку зрения на противоположную, то есть — на мою. Значит, я выиграл и в этом случае.

Повтори еще раз… Ты хочешь продолжить этот, уже выигранный мной спор? Странно. Так никто не делает. Но познание нового всегда привлекало меня. Твой аргумент? Ага, значит, я неправ, по-твоему? То есть, смогу с этим вашим преобразователем… Ну, и что? Конечно, смогу. Но буду ли?

Послушай меня. Чтобы воплотить решение в жизнь, нужно отказаться от принятия решения. Ты понял? Если существуют два равновозможных варианта, то нет смысла выбирать один из них — неверны оба.

Ты даже можешь включить автоматику предотвращения взрыва и убедиться самому. Да-да, вон та малозаметная панелька под защитным экраном.

Для его разбивания применяется специальный молоток, поставляемый по дополнительному соглашению сторон. Да… Крепкие у вас кресла делают. Как материал называется?.. Ладно, потом расскажешь. Но отождествлять меня с вашим местным животным совершенно не нужно. Я — не оно.

Смотрю, повезло тебе. Меню людефицировано… Я же не виноват, что у вас до сих пор единого языка нет. Поэтому грюмы поставили язык народа, наибольшего по численности. Красивые иероглифы, правда?

Да переведу я тебе, не парься. Хотя здесь уже как в бане — пар из всех щелей бьет. Вот пять минут попаримся и всё. У вас не из всех щелей? Надо будет сходить, посмотреть…

Переведу, я же обещал. Написано: «Выберите директорию». Ниже два варианта для выбора. Тебе какой больше нравится — красный или зеленый?.. Мне тоже зеленый — глазу приятнее…

На красном — «Прервать процесс». На зеленом — «Остановить процесс». Будешь жать? Учти, этот преобразователь уже мой — ты его проспорил.

Что значит «раз он твой — сам и жми»? Я же объяснил тебе про непринятие решений. Вам, людям, этого не понять. Я вот тоже не пойму — зачем ты здесь остался, когда отсчет начался? Все остальные уже давно покинули первую зону энергетического воздействия. Ну, ту, в которой атомы на элементарные частицы рассыпаются.

Смотри-ка — синенькая выскочила. «Начало автоматического заглушения преобразователя. Подтвердите.» Два первых как раз это прерывали или останавливали. Ну, заглушение, что непонятного? Может, ты передумал бы выключать мой преобразователь.

«Подтверждение не получено. Следую стандартному режиму заглушения».

Вот сломал кресло — теперь на полу и сидишь… Угадал. Я подстроил. У меня тут дефицит энергии наметился — никак вашу планету не покинуть было. А теперь куда хочу, туда и лечу…

Что, опять спорить? Но учти — мы никогда одной стратегии не придерживаемся. Потому и выигрываем всегда. Только что-то мне подсказывает — не прижмем вас, людей, к ногтю — будем на втором месте… Кстати, покажи ногти… И что вы ими прижимаете? Каких насекомых? Вымерших?…

За какое время, говоришь, вы нас превзойдете?! Ха!

На что спорим?

ЧТОБ СТАЛО ЛУЧШЕ

Не было тесно. Да и не могло быть. Когда заняты два из трех мест — всегда так. В аварийной ситуации автоматика не разбирается — кого куда пихать. Из стен появляются псевдощупальца, хватают тебя и доставляют в ближайшую спасательную капсулу. Скорость здесь главное. А что не все места в капсуле заполнены — так и пассажиров на борту немного. Я вообще мог один оказаться.

Не повезло.

Вслед за мной впихнули это э-э-э… существо. Синенькое такое. Прямоугольное. С нашивками независимого аудитора на передней стороне. На спину их не положено клеить, да и глаза на стебельках вытягивались над ними. Оно повело стебельками в мою сторону, мигая ресничками, и весьма неприлично уставилось на мое имя на нашивке.

— Человек, — прочитало существо, — Разумный. Льют. Доминиан. Служба информационной поддержки. Как жаль.

— Что жаль? — удивился я.

— Всё.

Как зовут существо, я так и не прочитал — капсула резко дернулась, выброшенная катапультой. В кресло я сесть не успел.


Медицинское оборудование капсулы способно на чудеса. Даже тогда, когда его выдернули из стены, оно продолжает работать. Не так долго, как следует, но залечить некоторые синяки и привести меня в чувство оно смогло. После чего — отказало.

Я открыл глаз и посмотрел на попутчика. Вернее, попутчицу. Вряд ли существо мужского пола будет так заботиться о своей внешности в столь напряженный момент. Не будет мужчина и ломать оборудование капсулы, от которого зависит состояние здоровья пассажиров. Его, в том числе.

— Ты это зачем? — спросил я хриплым голосом.

— Спастись. Твоя-моя хотеть?

У меня глаз на лоб полез. Ага. Один. Второй совсем не открывался и жутко болел. Ошарашенный, я перешел на «вы»:

— Э-э-э… это вы в каком смысле?

— Я — спастись, ты — спастись. Мы — спастись вместе. Хотеть?

— Хотеть-хотеть, — радостно подтвердил я, — Но зачем оборудование ломать?

— Меньше работать — быстрей спастись.

— Кто есть вы? — я тоже начал коверкать язык, потом одумался, сплюнул и уже нормально продолжил, — Кто вам право дал ломать шлюпочные агрегаты?

— Не всё ломать. Только самое необходимое.

Я повернул голову к пищевому блоку в тоскливом предчувствии. Не обманулся. Три четверти кнопок светились красным — бездействовали. Из того, что мог потреблять я, остались вода и пищевой белок. Остальные были помечены непонятными инопланетными символами. И их было больше, чем у меня.

Это возмутило меня больше всего. Почему-то она ломала, в основном, необходимое мне.

— Ты чего делаешь, зараза?! — заорал я, совсем не подумав, что такое обращение к независимому аудитору будет несколько невежливым.

— Я — выживать. А ты?

Не плюнул на нее я только потому, что слюны не было. Во рту резко пересохло — я вдруг подумал о том многообразии техники, которое она могла уже перепортить, пока я валялся без сознания. Надо было встать и тщательно всё осмотреть, одновременно не спуская глаз с аудитора. Я подозревал, что если она еще что-то не доломала, то только потому, что не успела. И стоит мне отвернуться, тут же продолжит процесс уничтожения.


Итоги осмотра совсем не радовали. Пока я лазил по капсуле, попутчица успела представиться, поговорить обо всем подряд — о моде, нравах землян, сравнительных ценах на косметику — у нас и у них, о своей работе, впечатлениях от Умбриэля… При этом она ходила вслед за мной, чуть ли не дыша в затылок. Это раздражало. Да меня всё в ней раздражало, вплоть до ее имени. А звалась она Дульцинеей.

Ничего дополнительно сломать она не стремилась — не думаю, что меня боялась. Просто уже всё возможное было изуродовано.

Я, в общем, не стремлюсь к особому комфорту, но то, во что ввергла нас Дульцинея, иначе, чем разрухой, было не назвать. Остались в неприкосновенности: аппараты регенерации воздуха, кресла, импульсный передатчик, санитарный блок и частично пищевой блок.

Системы видеонаблюдения, дальней связи, корректировки курса, медицинский блок, блок развлечений и, главное, компьютер капсулы отсутствовали напрочь, выдранные из стен, и восстановлению не подлежали.

Я мрачно уселся в одно из кресел. Самое время предаться горестным раздумьям. Что за жизнь! Сплошное невезение! И что теперь делать?

— Как есть ты поживать-выживать?

— Плохо, — буркнул я, не поворачивая головы. Смотреть на это чудо-юдо не хотелось.

— Если плохо, значит, живой есть-быть ты.

— А отбросил бы копыта, хорошо стало б? — невесело усмехнулся я.

— Что есть хотеть-иметь копыта?

Объяснять ей про лошадей и фразеологические обороты — только больше запутывать. И так уже разговор с насущных тем перешел на общефилософские. Однако понимание найти необходимо. Неизвестно сколько нам еще перемещаться в пространстве и куда, в конечном итоге, мы прибудем. Спасение при действиях Дульцинеи имеет практически нулевую вероятность. О чем с ней поговорить, чтобы отвлечь от уничтожения капсулы?

— Почему ты так странно разговариваешь? — после некоторого раздумья спросил я. А что? Тема, как тема. В языкознании я не силен, но и она, наверно, тоже. Не ее профиль.

— Я сказать-говорить как правильно. Не человек я.

— Это видно, — хмыкнул я.

— Восприятие жизни — конечно-продолженное во времени. Одновременно конечно-незаконченное. Ваш глупый язык не в силах отразить-отражать всей красота нашего понимания жизни.

— Вы что — одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем? — такого я был не в силах переварить. Называется, выбрал тему.

— О да! Ты понять-понимать. Действительно разумный.

Так, вроде налаживается контакт. Можно и о более насущно-интересном поговорить.

— Не знаешь, что случилось на корабле? Почему аварийную эвакуацию объявили?

— Знать. Я ломать-сломать важный деталь корабль.

— Зачем?! — возмутился я. Подумав, добавил: — И какую?

— Всем быть хорошо — плохо совсем. Всем плохо быть — хорошо всем. Долго быть хорошо — большой плохо потом. Ёлы-палы.

Я закашлялся. Понимать составляемые Дульцинеей фразы и смысл, вкладываемый в них, я уже научился. Но «ёлы-палы» окончательно доконали меня.

— И кому теперь хорошо?

— Всем хорошо. Им хорошо. Нам — хорошее всех.

— По-моему, в корабле было комфортнее, — попробовал я пошутить.

— Взрывать-распылять — супер комфорт. Я запомнить.

Это она что — шутит?? Может, у нее чувство юмора такое? Черное?

Я, вообще, человек мягкий, незлобивый. Но если меня доводят — то им же потом и хуже. Еще немного, и аудиторша меня точно доведет. Пусть потом сама на себя пеняет.

Разумный человек отличается от неразумного тем, что при неизменных внешних параметрах ему становится скучно. И чем человек умнее, тем быстрее наступает скука. Пяти минут не прошло, как Дульцинея, уверившись в моих потрясающих умственных способностях, решила обучить меня своему языку. Со скуки, должно быть.

Оказалось, что мимика у них напрочь отсутствует, потому как лица в нашем понимании нет. Все эти улыбки, смех, недовольство, раздражение обозначаются ими определенными обязательными жестами. И этим жестам их младенцев учат перво-наперво.

Я вполне подходил на роль такого младенца, потому как даже агукать по-ихнему не умел. Ох, как она за меня взялась! Сразу видно — настырная баба.

Два жеста я выучил сразу. За два часа. Потом я потребовал перерыв на обед. Дульцинея согласилась, но и во время еды не прекратила своих наставлений. Мне даже пищевой белок стал нравиться, лишь бы подольше не возобновлять урок.

Она угомонилась только под вечер. Сама устала, видно. А я как стоял, так и рухнул в кресло. Уснуть, забыться и лишь бы без снов.


Спать было жестко. Странно, что противоперегрузочное кресло вдруг стало таким. Точно. Не стало.

Кресла не стало. Отсутствовало оно. Больше того. Всё оборудование, выкорчеванное Дульцинеей из стен, отсутствовало напрочь.

— А-а-а-а… где всё? — спросил я ошарашенно.

— Я замедлить наш ход. Кидать-бросать. Вперед. Помочь мне?

— Чтобы я да уродовал шлюпку спасения?! За кого держишь, зараза?! Аудиторша!! — более крепкого ругательства не придумалось. Обзывать ее русскими идиоматическими выражениями точно бессмысленно было — не поймет. Начнет выспрашивать. Оно мне надо?

— Тогда я сама. Взять-схватить страховочный ремень. ИГ-блок выключать — сама удалять.

Выключить и выкинуть в космос блок искусственной гравитации — это надо же до такого додуматься! Ее не остановишь, всё равно сделает, как сказала. Сейчас невесомость наступит…

Наступила.

Меня потянуло к условному теперь потолку, но ремень не пустил. Очень хитро с ее стороны лишить меня возможности что-либо делать. Помнится, курсы по жизнедеятельности в условиях отсутствия силы тяжести я благополучно сачканул, сославшись на срочную работу. Кто ж знал, что это может пригодиться! А теперь кружилась голова, и Дульцинея вместе с нею, уволакивая сквозь тамбур-шлюз последний агрегат.

Я совершенно не мог понять поступков аудиторши. Инопланетянка, да еще и женщина! Кто в силах разобрать такую жуткую смесь? Не я. Остается смириться и спокойно подохнуть либо от внешних неблагоприятных факторов, создаваемых Дульцинеей, либо от субъективной непереносимости живого объекта в непосредственной близости.

Как завернул! Это надо запомнить, чтоб при случае друганам рассказать. Блеснуть эрудицией. Жаль только, не долечу. Голод и удушье — не самое страшное. Страшнее Дульцинеи существа нет. Как вижу ее, так меня трясет просто. Кажется, что вместе со мной и капсула трясется. И даже удары по корпусу ощущаются.

Я очнулся. Нет, это мне не кажется. Это действительно нас что-то стукнуло!

— Что это? — меланхолично воззвал я в пространство, не надеясь на ответ.

— Спасатель-корабль. Он брать-взять нас на борт. Срочно перемещать на Титан.

— Как это он нас только нашел? — задумчиво спросил я, — И как быстро. Несмотря на все твои происки.

— Близкий прыжок. Детектор масс. Неравномерное тепловое излучение, — пояснила Дульцинея.

— Ага. Отсутствие сигнала спасения, мертвый компьютер и свободный дрейф, — язвительно поддержал я список.

— Ты знать-понимать, — уважительно сказала Дульцинея.

Дать договорить нам не успели. Спасатели вломились нагло и неожиданно, в их привычной манере — круша переборки и громко вопя от избытка чувств.

Я послушно лег на пол, дал себя обыскать и надеть наручники, встал от пинка и побежал в нужную сторону, подталкиваемый стволом деструктора.

Мое спасение состоялось.


И что я такого сделал? Зачем было увольнять с должности? Ну, покричал на начальство. Ну, стукнул пару раз кого-то. Они ж привычные к такому — даже не шелохнулись, а я пальцы чуть не сломал.

На курсы направили. Забесплатно. Два дня учили. Теперь я в сантехнической службе работаю. Слежу за состоянием коммуникаций. Та же информация, только специфическая. Если ремонт какой требуется, быстренько направляю к месту прорыва бригаду. Ответственная работа.

Свободное время — мое. Как хочу, так и трачу. Можно новости Титана посмотреть, или фильм какой новый. Некоторые любят в баре посидеть. А я вот всё про катастрофу с лайнером думаю. Даже запросил кое-какую информацию по старым каналам.

Как раз сегодня ответ и пришел. В конвертике «Уничтожить после прочтения». Ладно, так и быть. Мне ж для себя понять, а не биты тырить.

Я поставил диск в каютный считыватель и вывел сообщение на настенный монитор.

«Настоящим уведомлением сообщаем вам подробности расследования инцидента крушения лайнера „Саратов“, следующего по маршруту „Умбриэль — Титан“.

Первое. Тахионный генератор лайнера требовал капитального ремонта. Выход из строя системы редубликации отсрочил взрыв, хотя системы корабля и восприняли данную ситуацию как аварийную.

Второе. Тахионные помехи помешали кораблю-спасателю прибыть в нужную точку для принятия на борт спасательных капсул.

Третье. Действия независимого аудитора Дульцинеи признаны наиболее адекватными в сложившейся ситуации».

Нет, она ничего не рассчитывала. Такое не просчитаешь в уме, даже в ее. Но принцип «делай хуже, чтоб стало лучше» сработал. Интуитивный принцип, выработанный их цивилизацией и позволивший выжить им, не знающим слова «сейчас».

Все спасательные капсулы вылетели одновременно с одной скоростью, в одном направлении с минимальной погрешностью. И все они промахнулись мимо спасательного корабля. Только наша, отставшая, была подобрана им. Одна. Остальные, конечно, не заплутали в космосе. Но месяц в шлюпке любого доведет до неадекватного восприятия действительности. Реабилитация стоит недешево.

Наши три дня мотания — ерунда по сравнению с этим. Наверно, я зря не сказал ей спасибо за спасение. Точно зря. Сейчас пойду, исправлюсь. Так, где она сейчас работает?

Справочная быстро выдала местонахождение Дульцинеи. Совсем недалеко. За полчаса доберусь. Потом отдохну, успею.


…Дульцинея стояла у трубы подачи кислорода и упорно ковыряла ее чем-то острым. Долго ей придется ковырять — трубы у нас качественные стоят.

— Ты чего это? — осторожно осведомился я.

— Сам видишь — ломать-сломать, — она сделала жест улыбки.

— Эх, ты, аудитор! — сказал я чуть покровительственно, — Смотри-ка лучше, как будет работать квалифицированный сантехник!

Я вынул топор из пожарного бокса и хорошенько размахнулся…

Волынец Олег Анатольевич

http://samlib.ru/w/wolynec_o_a/

МИССИЯ ОБЕРОН

В главной рубке дежурило несколько старых космонавтов. Все было в норме, их гигантский корабль медленно летел к Солнцу. Вдалеке виднелся Сатурн, рядом маленькой точкой был виден Титан. И этим зрелищем они давно любовались. Никогда у них не было такого спокойного полета и такого медленного на такие расстояния. Скучно. Все они привыкли к стремительному полету, когда за неделю долетали до Марса, а за месяц до Нептуна. Корабль медленно плыл в космосе в своем первом и единственном полете.

В свое время сюда стали селить многих людей, так долго бывших в космосе, что их организмы плохо переносили земную гравитацию. Ведь высокая гравитация близкая к земной есть только на планетах со слишком высоким давлением даже для скафандров. На Уране и Нептуне есть поселения людей, но там большое давление и страшные снеговые бури и ураганы. На Венере кроме давления еще и страшная жара, потому там и нет поселений. А на Марсе, Меркурии, карликовых планетах и близких к ним спутниках по размерам гравитация и давление намного меньше земного.

Но здесь многое переделали. Часть поселений убрали, остальные заменили на легкоэвакуируемые модули. Установили много гигантских реактивных термоядерных двигателей от буксировщиков астероидов. Установили все необходимое для ремонта и обслуживания двигателей и их вспомогательного оборудования в долгом пути. Построили все для жизни людей на обслуживании систем. Это был целый автономный мир, на который иногда прилетали быстрые корабли с Земли и соседних миров в гости и с припасами. Сейчас в гостях был грузопассажирский корабль с близкого Титана. Такого еще не бывало в освоении космоса, и всем было интересно.

Неудивительно, что все интересовались этим объектом. Круглый корабль диаметром чуть больше полутора тысяч километров. Был спутник, а стал корабль. Сейчас двигатели молчали. Время небывало медленного разгона уже прошло, время торможения еще не пришло. Это был один из населенных миров Солнечной системы. Люди кроме Марса и Меркурия осваивали все гигантские астероиды класса «карликовая планета» и все большие спутники планет. И это был один из больших спутников. Самый дальний из больших спутник Урана. Оберон. Дальних малых спутников у Урана давно не было. Их убрали, чтобы расчистить путь Оберону, который в темпе улитки из-за своих размеров и слабеньких для такой тяжелой громады двигателей потихоньку стал летать по расширяющейся спирали вокруг Урана, а не по эллипсу, как раньше.

Прошли долгие годы, пока Оберон вырвался из плена своего голубого хозяина и начал путь к другой планете, планете без естественных спутников. Планете без магнитного поля. Самой горячей планете Солнечной системы. Планете, которая должна была стать вторым домом для людей Земли, которым нужен был новый мир для расселения. Еще было куда расселяться. Был освоен космос аж до карликовых планет пояса Коупера. Но хотелось теплой планеты с океанами и мягким климатом. А не было межзвездных кораблей. Не изобрели.

Был Марс с его подземными городами и зелеными пещерами, где выращивали растения и животных. Но для нормальной жизни на поверхности нужны были вода, воздух и тепло. Космические зеркала могли обеспечить теплом Марс. Но не хватало углекислого газа, не хватало азота, не хватало воды для создания биосферы. Воды в космосе много в ледяных астероидах, но не углекислоты и азота в аммиаке. Окромя того, падение астероидов разрушил бы подземные города без антигравитации. Попробовать можно было. Но боялись. А на Меркурии было жарковато.

Но была еще Венера. Много углекислого газа, много азота, много разных ценных минералов, чрезмерно много тепла. Гравитация 90 % от земной. Но нет воды, очень слабая магнитосфера, которой не хватило для зарождения жизни. Жара почти пятьсот градусов Цельсия из-за парникового эффекта. И решили ее сделать такой, какой ее считали до гибели аппаратов серии «Венера», запущенных еще в младенческую эпоху исследования космоса. Планету жарких тропических лесов, теплых курортных морей. И социалистическое человечество пошло на гигантские трудности ради нового мира. Их почти не волновало то, что никто из тех, кто его начнет, не увидит результата своих трудов. Много было мероприятий для этого проекта, самым грандиозным из которых было отправление Оберона, самого дальнего большого спутника Урана к Венере.

Василий Серов, получивший с подачи одного впечатленного им американцем прозвище Санта Клаус, был главным пилотом этого импровизированного корабля. Раньше он был лучшим пилотом во всей Солнечной системе. Никто лучше его не умел так ловко и точно пилотировать в сложнейших условиях космические корабли. И потому работал в атмосфере Нептуна, более того, сажал корабли в условиях, хуже которых не было ни на одной планете в Солнечной системе. На Юпитере и Сатурне некуда было сажать космические корабли, правда, иногда по запросу ученых летали в верхних и средних слоях атмосферы этих планет. Зато на Юпитере нужна была хорошая противорадиационная защита и выносливость к большой силе тяжести. На большинстве остальных планет кроме Урана и Венеры была достаточно разреженная атмосфера для легкого пилотирования. На малых планетах без атмосферы посадка была отработана давно, включая Марс. В атмосфере Земли тем более умели летать еще с начала двадцатого века, этот же опыт успешно использовали и на Титане с его в полтора раза большим давлением. А вот на Венере, Уране и Нептуне были проблемы. Давление атмосферы у поверхности в сто раз больше, чем на Земле. Но к тому же на Венере была температура почти пятьсот градусов Цельсия при спокойной атмосфере. А на Уране и особо на Нептуне были страшные ураганы со снегом и ледяными песчинками, которые при тамошних морозах больше напоминали песчаные бури, а не полярные метели. И попробуй посади в таких условиях космический корабль, летающий как самолет в атмосфере! А Василий Серов сажал лучше всех. И американец ему при всех сказал, что тот как Санта-Клаус в мороз и метель везде и всегда летает. И прозвище приклеилось.

Сейчас Серов был главным в рубке Оберон-лидер, остальные имели нумерацию в соответствии с номерами двигательных систем Оберона. И именно отсюда координировалась работа всех двигательных систем. Раньше Василий был классным пилотом, но на очередной медкомиссии ему сказали, что из-за возраста у его реакция уже стала хуже, и скачки силы тяжести стал хуже переносить. И выдали вердикт «ограниченно годен» к работе в космическом корабле. И предложили ему другую работу, одну из самых ответственных в Проекте. Так Серов стал главным пилотом Оберона. Тут нужен был опыт, осторожность, интуиция и умение чувствовать корабль, а не быстрая реакция. Он сменил другого более старого главного пилота Оберона.

Помнил, как все начиналось. А начиналось с опыта по бомбардировке одним из малых ледяных спутников Юпитера Венеры. Весом миллионы тонн, из льда и камней, этот спутник совсем малыш на фоне Оберона. Тогда двумя сверхтяжелыми космическими грузовиками разогнали его так, что наискосок врезался в Венеру в районе экватора по вращению планеты со скоростью всего лишь в сто раз медленнее света. На орбиту Венеры загодя было выведено много наблюдательных спутников, в атмосфере летало в верхних слоях несколько аэростатов. Их действия координировал и собирал данные корабль Ярило, приписанный к обслуживанию Меркурия и исследованию Солнца. Сам корабль держался в стороне от Венеры и вне возможных направлений полета обломков. Ледяной астероид врезался с колоссальной по сравнению с другими болидами скоростью в Венеру. Зрелище было шикарное, похлеще, чем падение кометы Шумейкеров-Леви на Юпитер в 1994 году.

От столкновения произошел чудовищный взрыв, несравнимо более мощный, чем взрыв водородной бомбы в 1961 году на 50 мегатонн. Взрыв достиг верхних слоев атмосферы и ближайшей зоны космоса. Весь лед астероида испарился. Многие спутники изуродовало новорожденным космическим мусором. Пару аэростатов изрешетило каменой шрапнелью на излете. Но зато скорость вращения Венеры вокруг своей оси увеличилась, а очень долгие дни стали немного короче, орбита чуток сместилась в сторону от Солнца. Пыль, оксидные минералы взлетели вверх и связали часть серной кислоты из облаков планеты. Из-за этой же пыли настал аналог вулканической зимы, когда из-за пыли в верхних слоях атмосферы резко холодает на поверхности планеты. Что и требовалось доказать. А тем более получить на выходе.

Не только дурной пример заразителен. Но и хороший, явно очень полезный. Так на десятилетия Солнечная система стала местом, где было видно множество комет даже невооруженным глазом с Земли. Паникеры Средневековья и Нового времени умерли бы от ужаса при виде такого зрелища. Системы Юпитера и Сатурна подчистили от дальних малых спутников, а систему Урана так вообще полностью избавили от всех малых спутников, способных столкнуться с Обероном при полете по раскручивающейся спирали.

Вскоре пришел конец смены у Василия Серова, которая была необременительной на плановом ремонте и техобслуживании оборудования в середине пути, но в рубке корабля должны быть дежурные. Случайности любят приходить, когда их не ждешь. Особенно неприятные. Хоть и близко Титан. Сдав дежурство такому же пожилому сменщику, Василий пошел по коридору в тренажерный зал размяться после дежурства и поддержать в форме мышцы. Только на поверхности Урана, Нептуна и Венеры допустимо было не заниматься спортом для поддержания физической формы. Большинство из тех, кто пренебрегал этим правилом, не возвращались на Землю здоровыми, хорошо если получали полноценную жизнь на Земле после долгой и неприятной реабилитации, что было установлено еще при жизни Гагарина. А то и вообще оставались в космосе навсегда. Больше часа занимался тренировками Седов в спортзале с многими другими жителями Оберона. Надо было обязательно дать большую нагрузку именно на все мышцы. Ведь ускорение свободного падения на Обероне было всего лишь тридцать пять сантиметров на метр в квадрате. Пружинными тренажерами никого не удивить, но с непривычки было жутко смотреть, как седовласый космонавт тихонько машет огромными свинцовыми гантелями, весящими на Земле по двести килограмм каждая или очень медленно приседает сотню раз со штангой две тонны весом на Земле. Быстро не получалось из-за большой инерции спортивных снарядов. А молодые ребята и девушки, мечтающие еще жить на Земле еще больше себя изнуряли в спортзале, чтобы и на Земле быть спортсменами.

После спортзала и душа поел в столовой, счастье, что хватило силы тяжести для нормального питания с тарелок, как на Земле. Спать еще не хотелось, и пошел прогуляться. В зале виртуальных экскурсий надел полный костюм для погружения в виртуальность и погулял часик по Крымским горам, в прошлый раз был в Новой Зеландии. Вернулся домой в свою квартиру, где жил со своей женой. Та только что пришла с работы. Сейчас никого из многочисленных детей в гостях не было, и они отправились загорать. В оранжерее в саду тропических растений, выращиваемых ради южных фруктов и овощей, многие загорали. И к ним присоединились супруги Серовы. Каждая оранжерея кроме обычных люминесцентных светильников, имела и ультрафиолетовые лампы ради полноценной имитации солнечного света. И от этого было хорошо не только растениям, но и людям, лишенным нормального солнечного света. Со знакомыми пообщались вволю. А вечером отвечали вместе на электронные письма детей, внуков и друзей, пришедших с очередным пакетом информации с Земли и не только. Почти полноценная жизнь. Лучше и не сделать в таких условиях. Но многие так не могли и не хотели жить годами, и среди них часть успешно летала на обычных рейсах в космосе. Но кому-то надо было обслуживать Оберон ради будущего.

Это долг людей коммунистического общества и любых нормальных людей: пусть не забывая себя, но обязательно обеспечивать хорошее будущее для потомков. И обеспечивали многие будущее. Это одна из главных особенностей коммунизма и одно из отличий от капитализма — заботиться о далеком будущем.

Супруги Серовы жили вдалеке от Земли, но не в одиночестве. Тут были тысячи их единомышленников и друзей, с которыми у них была отчасти общая жизнь, судьба, общее дело. Им было именно так интересно жить, занимаясь любимым делом. Многие из людей Российской Федерации начала 21 века намного более одиноки и несчастны, чем эти люди вдалеке от основной массы человечества.


Через много лет Оберон прилетел к Венере. Последнее время только тормозил, пристраиваясь на орбиту Венеры. Со стороны Солнца его прикрывал до последнего зеркальный огромный щит от нагрева. На подлете к Венере провели почти полную эвакуацию с Оберона. Убрали жилые модули, двигательные системы, всю инфраструктуру, полностью от всего ценного очистили Оберон. Убрали щит. Корабль Ярило еще раз облетел Оберон, проверяя, осталось ли что-нибудь на будущем спутнике Венеры.

Теперь Оберон медленно приближался к Венере, по своей траектории едва не цепляя Венеру. А щит спасал от перегрева все двигательные системы и жилые модули, оставшиеся после долгого полета. Они еще пригодятся. Шла сборка жилого искусственного спутника для плацдарма освоения Венеры.

На Обероне лед быстро плавился под жаркими солнечными лучами, еще быстрее испарялся, пока пары воды не стали сдерживать дальнейшее испарение. Весь астероид покрылся водой и паром. При этом медленно подлетал к Венере. Даже могло показаться, что будет столкновение планет. Но Оберон пролетел мимо, затормозил и стал обратно лететь, став на эллиптическую вытянутую орбиту с перигелием у самой Венеры. Однако ж падения через века из-за такой орбиты космонавты не собирались позволять, собираясь потом подкорректировать орбиту на большее расстояние.

Спрашивается, почему нельзя было сразу на удаленную орбиту направить бывший спутник Урана? Да потому что надо было выгрузить главный груз Оберона. Большой спутник Венере был нужен для создания такого же мощного магнитного поля, как у Земли. Ведь без магнитного поля и молний не зародилась жизнь на Венере и не смогла бы зародиться на Земле. А магнитосфера это еще и защита от мощной солнечной радиации, самой вредной ее части. Даже в ранний период космонавтики, когда летали на ракетах из фольги, многие космонавты на низкой орбите были защищены от радиации солнечных вспышек магнитосферой Земли. И Оберон дал магнитосферу Венере благодаря своему существованию поблизости и приливам.

Но главный груз Оберона это вода для океанов. Это и малые перепады температур днем и ночью, и главное вещество для жизни, благодаря которому даже на обледеневшей Европе у Юпитера в подледном океане есть жизнь. Без океанов и воды для них нельзя создать из пламенной Венеры сестру Земли. Но не возить же тысячами тонн воду на Венеру в трюмах космических кораблей? И при столкновении малых астероидов вся вода испаряется при падении слишком быстро, и пар быстро рассеивается.

И без того избитая астероидами Венера с тысячами свежих тектонических разломов бомбардировалась астероидами для ускорения вращения планеты и ее смещения на более удаленную от Солнца орбиту. И в качестве бесплатного бонуса поддерживалась вулканическая зима на Венере, что здорово остудило эту планету.

Но придумали лучше решение. Каждый раз, когда Оберон проходил перигелий у Венеры, с него атмосферой планеты захватывалась большая часть водяного пара, часть водяного пара рассеивалась на низкой орбите, мешая солнечным лучам согревать поверхность Венеры. А самое главное это то, что благодаря тому, что Оберон проходил нижнюю точку своей орбиты, умышленно устроенной между жидкой и твердой границей Роша, каждый раз на Венеру с этого нового спутника обрушивался гигантский водопад из талой воды, камней и кусков льда, отломавшихся от основного части ледяной мантии силами приливов и Архимедой силе, держащей зимой лед на поверхности водоемов. И все эти миллиарды тонн воды со льдом медленно падали на поверхность Венеры, а следом на безопасном расстоянии аэрокосмические корабли рассеивали разную живую мелюзгу, преобразующую прибывшую воду, углекислый газ и азот атмосферы Венеры в живую ткань и кислород. В новообразовавшихся морях бурлила жизнь. Много погибало организмов, но не все. Планета остывала, моря расширялись, атмосфера преображалась (еще раньше из-за астероидов лишившаяся кислотных облаков), жизнь процветала, а люди добавляли новые виды на планете. Социалистическое человечество, созидающая цивилизация создавала для себя новый мир, живую планету с биосферой, как на Земле, только более теплую планету.

На Земле наука не стояла на месте, развивалась. Была создана управляемая гравитация, стали посылать корабли в межзвездные путешествия. И сбылась другая мечта человечества — вступили в контакт с Галактическим содружеством.

Но те сообщили о полном всеобщем запрете на колонизацию планет земного типа и всех прочих миров, на которых может появиться разумная жизнь. Можно только преобразовывать полностью мертвые планеты в миры с развитой биосферой. Это было большое огорчение для человечества, смягченное успехами на Венере.

Но тем слаще была радость превращения огненного ада в планету живых тропических лесов и морей.

САМАЯ ДОЛГОЖДАННАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

На орбите висела несуразная на первый взгляд конструкция. Раньше это была космическая станция, некий аналог древней МКС, только намного больше по размеру и с хорошей автономностью. Долгие годы строили эту станцию, отрабатывали надежность всех узлов и систем. Даже как-то на целых два года отрезали от снабжения, чтобы испытать на выживание экипаж и оборудование. А потом ракетами семейства «Энергия-3» доставлялись агрегаты для переоборудования станции в космический корабль. Это были и ракетные двигатели, и дополнительные баки, и дополнительные стыковочные узлы для спускаемых аппаратов, и не только.

Самым большим и важным агрегатом был первый в истории человечества термоядерный двигатель. Они разрабатывались на бумаге и даже создавали экспериментальные узлы. Но этот экземпляр был первым, доведенным до практического использования. И его задача была обеспечение полетов только в космосе. Маловато для начала, но все же лучше, чем описанные в древнем романе «Космический патруль» корабли, разгоняемые благодаря урановым реакторам.

Виктор Алексеевич Ёлкин, командир корабля, вместе со всеми, не доверяя продублированному главному компьютеру, еще раз проверял все системы космического корабля «Герман Титов» перед решающим днем. Слишком уж многое было поставлено на карту этой экспедицией. Даже отказались от названий «Юрий Гагарин» и «Сергей Королев», потому что оба мало прожили. А вот второй советский космонавт, Титов Герман Степанович, прожил долгую и счастливую жизнь, всю жизнь после полета посвятил развитию космонавтики и ушел на пенсию в звании генерал-полковника. Может, и глупость, но кое-кто на самом верху мирового правительства знал о несчастливой судьбе кораблей с названием «Адмирал Нахимов».

Понятно, что старт, назначенный на завтра, 12 апреля 2111 года, срывать нельзя ни в коем случае. Важнее было другое. Первая экспедиция на Марс важна как средство приободрить человечество, до сих пор едва достигшее пятнадцатой части того, что было до Апокалипсиса. И даже научная ценность отступает перед ценностью как стимулом осваивать космос. Хотя и на планете дел больше чем много. Призыв в армию почти полностью заменили призывом в трудовую армию, по сей день наводившей порядок на планете после чудовищной двойной катастрофы.


Дедушка Гриша, не смотря на свои семьдесят лет, ходивший в трехдневный поход вместе с выпускным классом, в котором учился Витя Ёлкин, делился воспоминаниями, местами и так известными по учебнику новейшей истории:

— Вот вы занимаетесь спортом, умеете стрелять, вас научили основам трудовой деятельности. Вы научены выживать на природе, ориентироваться на местности по картам и спутниковым фотографиям. Для всех вас ограничения на пользование связью, компьютерами и информационными сетями это нормально. И я по своему детскому опыту скажу, что так и надо, чтобы вы были здоровыми. Уроки истории это хорошо, но я и воспоминаниями поделюсь, как со мной делились мои дедушки и бабушки, а еще мой прадед-долгожитель, воевавший с нацистами и видевший издалека Гагарина и Титова.

Раньше мобильные телефоны и карманные компьютеры, называемые планшеты, были у всех школьников, и получали их от родителей, только-только научившись читать. В некоторых странах вообще отменили обучение детей рукописной речи. Говорили, что не надо уметь писать, если можно набирать текст на электронном устройстве. Потом выжившие кое-как освоили письмо печатными буквами.

Бумажные карты и умение ими пользоваться стало отмирать, потому что их заменили электронные навигаторы, подсказывающие дорогу. Стало нарастать число людей, неспособных без подсказок ориентироваться в пространстве.

Когда Путин закончил четвертый срок, на выборах было три кандидата: его выдвиженец и самый молодой помощник из высших чиновников со стажем; один из лидеров проамериканской оппозиции, который хвалился коэффициентом интеллекта 190; и кандидат от коммунистов, молодая красивая женщина, которая так же хвалилась очень высоким коэффициентом интеллекта. Как вы знаете из учебников, победила женщина. Она на должности Президента аккуратно Россию переводила из капитализма в коммунизм, развивала страну во всех отношениях, как никто другой из политиков после распада СССР, много занималась воспитанием и улучшением народа. Как-то сказала: «В России самый лучший человеческий материал для прорыва в будущее». Высокотехнологичная промышленность быстро развивалась, и интересы страны строго соблюдала. Но была у ее политики одна особенность: всячески понижала зависимость людей от техники, а технику от электроники. Еще создавали огромные запасы на случай природных катастроф.

Про электронику это отдельная тема, и я расскажу. Детям запретили мобильные телефоны с Интернетом и сам доступ ограничили, подросткам мобильный Интернет был ограничен, и часто проверяли на наличие психологической зависимости от электроники. Но это у нас. За границей были созданы импланты и технология их вживления в мозг человека, их сделали для постоянного подключения людей к мировой паутине и неофициально для улучшения контроля со стороны АНБ США. Россия, КНДР и Куба с Венесуэлой сразу запретили их применение для своих граждан, а в КНДР даже ввели за вживление смертную казнь для своих граждан. У нас слишком строго не наказывали, но этот запрет сильно подкосил репутацию президента, как и некоторые другие введения. Было очень много критики, было много обвинений в увеличении технической отсталости страны, но она не сдавалась. Импланты действительно давали очень многое людям, и некоторые россияне нелегально вживляли их себе. Могли напрямую общаться с другими, незаметно для людей без имплантов, очень быстро считали в уме, в их мозг напрямую шли данные с навигационных спутников и тому подобное. Но был один недостаток у людей с имплантами: они тяжело переносили магнитные бури и глушилки радиосвязи. И во время неудачного майдана в Москве, самой плохой разновидности акций протеста, когда использовали глушение мобильной связи, некоторые майданутые умерли от обширных кровоизлияний в мозг, и все погибшие были рядом со спецмашинами, готовились их сжечь. В стране большинство с нетерпением ждали конца второго срока президентства, чтобы наконец разрешили импланты, но дождались большой беды.

Я тогда был школьником, готовился к выпускным экзаменам девятого класса. У меня, как и у многих, телефон был без Интернета. Это сейчас мы в походе без связи кроме старшего. Все время сидел дома, сражался с задачками и учебниками, как и многие другие. Но некоторые, например, мой одноклассник Эдуард, учили напрямую через нелегальный имплант. Не совсем напрямую, а просматривали где угодно учебники, выводя текст и картинки перед глазами так, что остальные не видели. Опасный метод, так многие, сидя в Интернете через имплант, утратив связь с реальностью на улице, попадали под машину или иначе гибли. Попытки совершенствования ради безопасности плохо помогали, но ужасно обострилась проблема сетевой зависимости. Люди часто теряли обыкновенные навыки жизни или путали реальность и виртуальность. По слухам для сложных ручных работ и даже для разработки программ заводского оборудования стало все тяжелее находить людей, потому что все больше за них думали компьютеры. Еще некоторые сильно страдали от компьютерных вирусов, внедряемых в импланты. Собственно, на толпах пострадавших и держалась репутация и политика нашей женщины-президента в области компьютерных технологий: ну считали ее главным спасителем и не ошиблись.

Сидим мы тем весенним пятничным днем 2027 года в классе, заканчивается первый урок, а на улице разгар весны, на реке половодье. В деревнях готовятся к посевной, а в городах убирают после зимы. Нас тоже привлекли к субботнику. И тут в городе сирена гражданской обороны, вы все знаете этот унылый вой волнами. Всех собирают в актовый зал и показывают на большом экране фотографию солнца в телескоп. Учитель астрономии, загорелый молодой парень, а тогда белый как бумага, и показывает на солнышке пятна и говорит, что буквально два дня назад произошла одна сильная вспышка на Солнце, а теперь вторая небывалой мощи, и дойдет к нам в районе полуночи. Мы не поняли, что тут жуткого, а потом обмерли, даже ученики младших классов, когда разжевал на пальцах весь ужас. Говорит, за все время использования электрического тока подобного еще не бывало. Очень давно, в 1859 году была геомагнитная буря из-за вспышки на Солнце, так тогда во всем мире вышел из строй проводной телеграф, самая примитивная и устойчивая система проводной связи, а северное сияние видели даже на Кубе. Так ныне будет еще хуже, может даже как в 774 году нашей эры, когда даже на годовых кольцах деревьев остались следы геомагнитной бури. Если совсем уж по простому, то вся электроника и все электрические системы, которые работают, полностью выйдут из строя, безвозвратно сломаются. На все время геомагнитной бури будет обесточено все, что можно и нельзя: не только компьютеры и мобильники, но даже холодильники и медицинское оборудование в больницах. Школьный врач спросил, а как же люди с имплантами и кардиостимуляторами, больные в реанимациях, рожающие женщины. Наш физик-астроном прям так и брякнул, что если не поможет защита зданий от излучения или ее не будет, то они умрут, и это потери, с которыми можно только смириться. И на сладкое сказал, что озоновый слой снесет нахрен, потому на улицу нельзя днем высовываться без крайней нужды. Правда, от ультрафиолета мы недолго прятались, но лучше бы так, чем так, как вышло.

Все пригрустили, хотя, правда, не все. Эдик понтовался, говорил, что это бред, не все так страшно, что нападение зомби страшнее. Что с него взять, сынка очень небедного человека, подсевшего на сеть через имплант. Еще выкопал информацию, что солнечная вспышка долетает за дня три, а не шестнадцать часов, а в девятнадцатом веке ошиблись, приняли проблему в сети за результат вспышки. Да не смейтесь, он всерьез считал, что телеграф накрылся из-за проблем с сервером. Были тогда такие дураки.

Днем учились по специальной программе: нам давали навыки выживания в экстремальных ситуациях. Не так, как сейчас, а по сильно сокращенной программе люди, которые этим заниматься вроде как не собирались, но их раньше учили этому.

Вечером мы большой компанией собрались во дворе и стали ждать северного сияния. Некоторые хотели посмотреть онлайн, не понимая, почему это невозможно, но удалось отговорить. Эдик был с нами, хоть и гнали в подвал его дома. Еще и поспорил с нами, что ничего не увидим до часа ночи. Мы не знали как реагировать.

Сидим, ждем. И тут небо заполыхало полупрозрачным зеленым и синим цветом. И в этот же момент Эдик, еще один парень и три девчонки с криком рухнули на землю, подергались и затихли. Мы пробовали их растолкать, кто-то попробовал включить телефон, но тот накрылся сразу же, как и некоторые другие, которыми снимали видео. А кругом кроме полыхающего неба нет ни одного огонька. Потащили к дому Эдика, который рядом жил, стали стучать, никто не открыл. Вытащил я ключ из кармана одноклассника, вошли в дом, а там его родители и сестра лежат. Тут кто-то сказал, что нет ни пульса, ни дыхания у всей семьи, да и наших парней и девочек. Хотели машину завести, но вспомнили, что все дохлое. Собрались и отправили Андрея, первого спортсмена в классе в больницу. Сами потащили одноклассников к врачам. Зря намучились, только узнали, что притащили трупы с кровоизлиянием в мозг. Ну не знали мы, еще дети, как отличать живого человека без сознания от свежего трупа. И как оживить. В мое время основам первой медицинской помощи совсем слабо учили, да и то, что было, появилось только усилиями преемника Путина.

А на следующий день почтили минутой молчания умерших и продолжили занятия. Мы старались быстрее закончить девятый класс, а потом кто куда еще учиться. Но беда не ходит одна…


Дедуля, который когда-то был в Сингапуре охранником российского консульства, рассказывал про то страшное утро.

— Смена у меня была самая поганая, с полуночи до восьми утра. В это время спать больше всего охота. Хорошо, что в моей родной Карелии в это время уже утро. Стою, гляжу на уличные огни. А ближе к утру в консульстве отключили все электроприборы и электронику и попросили быть вдвойне настороже. Не знал тогда, в чем дело, ну ладно, стоим настороже.

Тут резко погасли все огни, напоследок вспыхнув, а на небе северное сияние. Я реально охренел, думал, мерещится. Спросил напарник, а он то же самое видит. Сука!!! Это что ж такое?! Я знал, что из-за каких-то бурь на солнце бывает северное сияние в Заполярье, иногда в Санкт-Петербурге и очень редко в Москве, а на Кавказе про него знают только понаслышке те, кто на севере не был. То есть чем южнее, тем реже. Но тут же почти экватор. Что-то невероятное случилось, да и все электричество пропало в городе-государстве. Может, хоть ретрансляторы работают.

Достаю свой планшет, а он не работает. Но я-то его не выключал. И, скотина, не включается, и у меня, и у напарника. Чего это?

Оглянулся, а кругом люди умирают. Почти все, и что интересно, в основном народ при деньгах. Беднякам ничего не сделалось. Еще машины летели куда которая, аварий море. Видать, водители умерли вместе с техникой. Шибко жирный полярный лис пожаловал.

Побежал в здание, а там никто уже не спит. Я говорю, что на улицах делается, а начальство мрачно кивает головой.

А потом в лучших традициях фильмов-катастроф пробивались большим отрядом в порт к нашим кораблям, когда у нас собрались все земляки, кто смог за пару дней. Мы бросили нахрен нашу работу в обреченном городе.


Профессор по климатологии Машков Иван Александрович буквально на первом занятии поделился воспоминаниями.

— Я тогда в первый год после университета был на научном судне «Василий Ливанов», находившемся немного севернее Сан-Франциско. Официально мы занимались изучением климата в районе западного побережья США. На самом деле, как я потом уже понял, задача была другая, но я не имел право ее знать раньше времени.

На судне запасов топлива и еды было много, но когда получили сообщение о супервспышке на Солнце, решили экстренно пополнить резерв топлива и тех продуктов, которые не особенно опасны. Это сейчас мы едим относительно безопасную еду, а в Российской Федерации с этим дела были хуже, но не очень плохи. А там была такая ситуация: или покупаешь на вид хорошие продукты и притом дешево, но с разной гадостью для дешевизны, которую вводили для быстрого роста и долгого хранения; или приемлемого качества по содержанию спецдобавок, но дорогущую. Вот на второй тип мы и потратились. Еще специально предупредили, чтобы все имеющиеся доллары потратили, ничего не оставляя, сказав, что пропадут. Ну ладно, закупили. Я рискнул купить в подарок родителям элитного виски, да и многие так сделали.

Таможня нас прилично задержала. Это в аэропортах они адекватные, а вот в морском порту хамы, каких мало. А время-то нас поджимает. Вырвались мы все-таки. Но с трудом успели подойти к границе территориальных вод США. Там выключили все системы корабля и личные приборы. Внизу никого не осталось: темно же. С палубы экипаж рыбу ловит удочками, многие или книги читают, или в карты режутся.

Тут видим катер береговой охраны, который мчится прямо к нам. Нам-то что: капитан ясно огласил приказ, что в промежуток от 15 до 20 часов после вспышки мы обязаны все, что работает на электричестве держать выключенными. А дальше или включить, если ничего не будет, или ждать до тех пор, пока геомагнитная буря не спадет до безопасного для оборудования уровня. Натикало к тому времени 15.50 от вспышки. Я специально на минуту включил свой миникомпьютер, которые тогда были у большинства людей.

Подлетают к нам, и на борт бодро поднимается молодой моряк с погонами, на каждом из которых по одному золотистому прямоугольнику, и представляется вторым лейтенантом Грегори Роджерсом. Наш капитан, Иван Васильевич Бушков, его встречает у трапа и говорит: «лейтенант, рекомендую вам все выключить на катере, и все свое барахло». Янки разозлился, наехал, чтобы вышли окончательно из территориальных вод, да заявил, что он-то беспокоился, что у нас что-то неладно. Тут наш капитан сунул старшему катера копию приказа, лейтенант прочитал, заявил, что бред, и потребовал, чтобы включили освещение для досмотра судна. Иван Васильевич поступил в ответ очень интересно: предложил с фонариком устроить досмотр и предложил за каждые лишние полчаса на судне дать лично старшему команды по пять тысяч долларов, а это были хорошие деньги даже после украинского кризиса.

Этот лейтенант пошел с капитаном и старшим помощником по судну. Для начала по палубе. Потом сунулись внутрь, и я увидел, что в своем аппарате включил фонарик. Несколько минут там что-то лазили, а потом выходят злые, янки со свежей ссадиной на лбу. Его планшет вырубился, а по незнанию во что-то лбом врезался.

Я их не сразу заметил, потому что, пока там ходили, на дневном небе добавилось красок, в которых узнали северное сияние. Научный руководитель показал на небо и на компас, так капитан грустно покивал головой, а американский лейтенант спросил:

— Что случилось?

— Сверхмощная геомагнитная буря, несовместимая с жизнью электрических устройств. Предыдущая подобного масштаба была за два года до войны Севера и Юга в США.

— Мы называем ее Гражданской войной, она оказала исключительно высокое влияние на новейшую историю человечества, — автоматически сказал янки.

— Мистер Роджерс, я без всяких справочников могу назвать еще две гражданских войны, оказавших еще большее влияние на историю человечества. Это гражданская война в России 1917–1923 годов и гражданская война в Китае второй четверти двадцатого века. Сами попробуйте представить, что было бы, если бы силы, победившие в этих войнах и создавшие СССР и коммунистическую КНР, проиграли бы.

— Я вас понял. Но мне необходимо вернуться на базу. Я так понял, что мы не сможем завести двигатель катера. Вы можете мне чем-то помочь?

— Можем вам дать несколько досок и во временное пользование топор. Сделаете весла и доплывете, если течение не унесет в океан. Если лень двадцать километров идти на веслах, можете у нас дожидаться окончания магнитной бури, — серьезно предложил старпом.

Американцы посоветовались между собой и решили, что на берегу начальству не до них, когда перегорело все, что могло перегореть, а самодельными веслами грести больше двадцати километров на катере весом несколько тонн не стоит без крайней нужды. Потому проверили швартовку и забрались к нам на борт.

Дальше беседуют с нашими ребятами, кто знает английский, а наших пара ученых следила за магнитометрами, записывая показания. Достали из какого-то угла фотоаппарат архаичной модели, в котором все снимали на пленку, и фиксировали красоты неба. Полчаса или час было тихо, только ветер шумел и трепались между собой. А рыба чего-то не клевала.

Тут корабль содрогнулся от удара снизу, второго, третьего… Команда переполошилась и, сделав факелы, побежали в трюм. Вернулись довольные, а старпом сказал, что это могло быть землетрясение. Поглядели в подзорную трубу на Сан-Франциско, так там клубы пыли, не разобрать из-за нее, стоят ли еще здания.

— Тряхнуло их капитально, баллов девять, если не больше. Теперь вы можете беспокоиться только за ваших родных, — мрачно сказал наш геолог Вадим Венедиктович Решетов. Те в ответ угрюмо промолчали. А что тут говорить, когда ни связь, ни транспорт не работают. И медоборудование тоже не может быть использовано, а в городе катастрофическое землетрясение.

За здравие с разрешения капитана поставили свечку перед единственной на судне иконой, тогда ведь было много верующих.

Сидим дальше. И тут что-то загрохотало, один за другим слышны взрывы, рокот и рев. Но кругом океан, в двадцати километрах берег. На ближайших кораблях все нормально. Откуда? Иван Васильевич оглядел горизонт и увидел, как и мы, какой-то еще столб дыма на горизонте, навскидку на востоке-северо-востоке. Вместе со старпомом и янки взяли карту, прочертили линию и спросили лейтенанта, что там может быть такого. Вроде как упомянули несколько объектов, что могли гореть, но откуда тогда грохот.

Наш Вадим тоже заглянул на карту, занервничал, взял подзорную трубу и тоже поглядел на этот источник дыма. Это был единственный раз в жизни, когда на моих глазах человек моментально поседел от страха. Бушков углядел, взял у него из рук трубу и спросил, что такое, а Решетов, зеленовато-бледный сильно заикался, не смог объяснить:

— П-п-п-с-ц… Ап-п-п-п….

Наш врач Борис Семенович дал успокоительного нашему геологу, вытащив оное из кармана, а старпом сбегал за виски и налил до краев двухсотграммовый стакан и заставил выпить Вадима.

— Все, успокойся, расскажи, чего испугался, — спросил наш капитан. Решетов отдышался и стал говорить такие вещи, от которых мы сами чуть не поседели:

— Началось извержение вулкана Йеллоустоун, это он дымит и грохочет. Извержение восьмого класса, то есть высшего. Последний раз такое было 74 тысячи лет назад, тогда люди едва не вымерли. По прогнозам в радиусе тысячи километров будет все уничтожено пирокластическими потоками, вулканическими газами и жидкой лавой. Вся территория США, даже Флорида, будет засыпана вулканическим пеплом. А самое плохое это то, что на всей планете примерно пять лет будет вулканическая зима, похожая на ядерную зиму. Средняя температура опустится на двадцать-тридцать градусов, почти вся флора погибнет, и будет великое вымирание, в том числе и людей.

— А мы сейчас на расстоянии девятисот километров от вулкана, — позеленевший от страха, добавил капитан, глянув на карту. Лично у меня сердце прямо рухнуло. Все, молись богу Ваня, чтобы выжить. И тут мне в голову пришла одна мысль:

— Вадим Венедиктович, может, вы ошиблись. Может, это не тот вулкан, или извержение не восьмого класса, а ниже. Или это и не вулкан.

— Мальчик, мы все были бы очень рады, если б ты оказался прав. Но по азимуту как раз Йеллоустоун, да и сам погляди, там в облаке молнии бьют. Это вулкан, без вариантов. А вот тот или нет? Лассен-Пик градусов на двадцать-тридцать левее, а остальные еще дальше в стороне. Единственное, на что можем надеяться, так на то, что будет извержение седьмого класса, как то, что вызвало голод в России в начале 1600-х годов. Но это очень сомнительно, зная, что там под гейзерами творилось. И высота извержения охренительная, раз отсюда увидели. Я только одного не понимаю, неужели хватило геомагнитной бури, чтобы началось извержение, — бормотал почти вменяемый геолог.

— Соломинка верблюду спину ломит. Может, и хватило. Скорей бы можно было убраться домой отсюда, — заговорил капитан и вдруг нас обнадежил. — Кстати, у нашего судна жилые помещения оборудованы так, что там можно отсидеться во время химической атаки, и есть запас противогазов. Откуда и почему это отдельный разговор, и не для широкой публики, но это наш шанс до того, как спадет геомагнитная буря.

Американцам перевели, те были в трансе. А к вечеру стало сильно вонять диоксидом серы и другими вулканическими газами. Пришлось закрыться внутри в темном помещении, освещаемом только иллюминаторами, и ждать, пока можно будет запустить все системы. Уж сколько мы в карты поиграли при свете иллюминаторов, пока можно было. Мы там с ума сходили, в темноте и замкнутом пространстве.

Радовались как дети, когда узнали, что можно запускать двигатели. Но и потрудиться пришлось. Заводили генератор с помочью магнето, а им заряжали аккумуляторы, чтобы запустить основной двигатель. За эти часы часть команды снегоуборочными лопатами убирала палубу от вулканического пепла. Рискованное дело при свете фонарей, но надо было. И для нас тогда было без разницы, ночь или день, потому что было темно даже днем, до такой степени небо закрыто выбросами вулкана. Да что небо, вон в воздухе висел пепел, а мы ходили в противогазах, чтобы не отравиться.

К гадалке не ходи, в Сан-Франциско все мертвы, разве что кто-то хорошо спрятался и защитился от ядовитых газов. Попробуй найди этих умников. Но катер Береговой охраны отправился в город, чтобы снять фото и видео мертвого города. Сан-Франциско пострадал от землетрясения, вулканических газов и пепла, а вот по ту сторону залива дел натворили еще и пирокластические потоки. Ричмонд, Окленд, Сан-Леандро, Хейуорд попали под ослабленный удар.

Обожженные трупы на восточном берегу залива Сан-Франциско почти все были засыпаны камнями и обломками, разным мусором, принесенным потоком, тяжело было что-то разобрать. На полуострове Сан-Франциско на них был только пепел. Многие погибли под обломками зданий. Но много людей погибло еще до землетрясения, мы тогда не поняли, чего. Только дома нам объяснили, что геомагнитная буря убила людей с имплантами, которые запретили в России полностью, а в США только некоторым категориям людей, включая сотрудников Береговой охраны. Разбитые машины, вышедшие из строя от ЭМИ, разрушенные здания, мусор, магазины, которые начали грабить перед землетрясением. И трупы, трупы, трупы… Сержант Эверетт Гибсон увидел какую-то женщину, смахнул с ее лица вулканический пепел, сорвал с себя противогаз и начал плакать, но тут же закашлял, вдохнув отравленного воздуха. Лейтенант моментально помог ему надеть противогаз, а Гибсон сказал, что это его сестра. Да всем тяжело! Мы при свете ручных фонарей фотографировали города на берегу залива, и делали видеосъемку, пока батареи не разрядились, а в архаичных аппаратах не закончилась пленка.

Очень, очень тяжело видеть умерший огромный город. Он мне до сих пор снится, а я там только один раз был после катастрофы, а американцы, когда началось обследование территории их страны, помогали нашим археологам. Я знаю, что во время вулканической зимы привыкли к ужасам те, кто защищал остатки цивилизации. Привыкли те, кто был на вымерших территориях вскоре после зимы. Но мне тяжело, хоть и потом видел руины с трупами. Одно дело знать, что выжило четверть миллиарда на всей планете, а другое дело увидеть только что умерший мегаполис.

А самый главный урок в том, что мы должны просчитывать далекие последствия поступков. Вон, США едва пережили украинский кризис, сами его начав. Потом люди с имплантами вымерли во время геомагнитной бури, а до того медленно деградировали из-за погружения в виртуальность и отрыва от реального мира. Сейчас половина человечества это русские, потому что мы стали единственным большим государством, готовым к пятилетней зиме. Население Земли сейчас четыреста миллионов, а мы осваиваем космос наравне с нашими прадедами, еще и потихоньку наводим порядок на территориях, где вымерли люди, и заселяем их. Это стало возможным только потому, что тогда под шумок введена коммунистическая диктатура, жесткое управление и ликвидировали сверхпотребление отдельными лицами.


Виктор Ёлкин со всем экипажем поздно заснули вечером 11 апреля, а утром рано встали, если такое слово уместно в невесомости, и начали подготовку к запуску маршевого двигателя. Лично, не доверяя бортовой ЭВМ, проверили все датчики и потом последние несколько минут дожидались начала прямой трансляции. В 9.00 включили камеры и демонстративно проверили по приборам исправность. Эта процедура всем надоела, но жить хотелось, и играли на камеру. А в 9.05 утра 12 апреля 2111 года Виктор Алексеевич заговорил:

— Ровно 150 лет назад человек впервые побывал в космосе, это был советский космонавт Юрий Гагарин. Я могу долго говорить, почему наш первый полет в начале двадцать второго века, а не в конце двадцатого. Но важнее всего, что мы можем и полетим. Это будет победой, даже если нас постигнет неудача. Нас полмиллиарда, и можем, а у наших предтеч с населением в семь с половиной миллиардов не вышло. Ну, сами знаете, если захотеть, то черную кошку можно поймать и ночью в развалинах, а если нет желания, то и в светлой комнате не поймаешь. Спасибо за труд. Поехали!!!

Реактор стал медленно набирать мощь, и, висевший в кабине, шарик медленно поплыл в сторону кормы корабля. Все человечество смотрело на момент орбитального старта. Огромная «магнитная бутылка» била слабенькой струей сверхбыстрых частиц, ускоряя жилой орбитальный комплекс, переделанный в межпланетный корабль «орбита-орбита». Ни одна жилая долговременная космическая станция первой эпохи не летала выше 500 километров, а корабль «Герман Титов» наращивал высоту сначала до 500, потом до тысячи километров, дальше больше.

В конце концов вырвался за пределы земного притяжения и отправился в долгий путь к Марсу. А люди на планете дальше жили как прежде.


В парке города Иркутска сидела одна из многих парочек. Он кореец из пригорода Пхеньяна. Она сибирская девчонка.

— Сеунг, давай пойдем учиться на археологов. Будем работать в Индонезии в Джакарте. Зачем тебе так мучать себя?

— Лена, пойми меня, я в космос хочу, там простор. Мы веками жили в тесноте. Мои родители переехали в Сибирь, потому что Корейский полуостров перенаселен, и даже Манчжурия нам мала. Когда под руководством Ким Чен Ына мы заняли умирающую Южную Корею, стало еще теснее.

— Я все знаю, и знаю, как вы освоили вымершие Японию и Манчжурию. Я ведь люблю историю и хочу, чтобы ты со мной разделил мое увлечение.

— Лена, спасибо тебе, но мы должны стремиться вверх, чтобы жить. Мой народ уже был рабами, потому что отстал от Японии.

— Ну, хорошо, давай будем кем захотим, ты попробуешь стать космонавтом, а я археологом. Дополним друг друга, — мило улыбнулась другу девушка.

Дальше сидели молча на берегу Ангары, обнявшись. Только сексом вечером не стали заниматься. Помнили, что нельзя ЭТО несовершеннолетним. Знали, КАК правильно ЭТИМ заниматься и КОГДА можно. Люди те же, но воспитанные и знающие про опасность разврата. Низины Западной Европы были смыты чудовищным цунами, но кадры европейской столицы разврата остались. Только кадры: руины остались под водой.

Сеунгу не повезло при отборе, и стал пилотом на рейсах в Индонезию, куда попала работать Лена.


Евгений Георгиевич Лебедев стал известным таксатором в бассейне реки Амазонки, леса по берегам которой оказались на грани исчезновения. И не только в Бразилии. Потому люди, только-только придя в себя, начали гигантский труд помощи биосфере в исцелении. Не ради денег, а чтобы потомки хорошо жили. Десятки миллионов людей решили жить скромно, чтобы навести порядок на родной земле, ВСЕЙ Земле. И Лебедев был в их рядах, по шесть дней в неделю работая там, где были руины доапокалептической флоры и фауны. Найденные ростки растений расселялись там, где этих видов прежде не было. Выхаживались и выпускались на волю представители не до конца вымерших видов лесов бассейна Амазонки.

Сейчас он шел в очередной раз по лесу, когда-то почти умершему, высматривая виды растений, не замеченные после вулканической зимы. Собирались вычистить участок, чтобы высадить саженцы из специальных питомников, и надо было проверить, а вдруг есть что-то интересное. Погибло очень много видов, но не все. Очень выручили кладовые семян, сделанные на Шпицбергене и других местах планеты. Взятые под охрану сразу после извержения, хранилища были вскрыты, когда климат стал почти прежним.

Незнакомые цветки завораживали своими желтыми лепестками с вытянутыми розовыми крапинками. Лебедев раньше не встречал в природе этот вид, и сфотографировал растения. Вечером показал фотографии молодой женщине-ботанику:

— Прекрасная Мария. Вы знаете это растение?

— Это же Тигровая орхидея, часто встречается в оранжереях. Поздравляю, вы первый нашли ее в природе после Апокалипсиса! — подбодрила невероятно обворожительная бразильянка Мария. Рост выше среднего, подтянутое упругое смуглое тело, красивые карие глаза, подчеркнутые черными бровями, роскошные черные волосы… За такими когда-то охотились модельные агентства. Но после Беды ситуация поменялась усилием властей. Так что к двадцать второму веку подошли с неуважением к «секретуткам», и прошло время, когда студентки ни в грош не ставили одногруппников, а искали богатых мужчин.

От населения Латинской Америки осталось чуть меньше десяти миллионов к концу вулканической зимы, но выжившие потихоньку прирастали в числе. Африке в свое время повезло меньше: не набралось и миллиона представителей негритянской расы, когда потеплело. Головной болью для России, вернувшейся в коммунизм и подмявшей всю планету, стала проблема каннибализма, особенно в Африке. Интересно, что остатки латиносов выжили, создав теплицы, а негры благодаря каннибализму.

Были созданы детские дома, где растят и воспитывают детей, отобранных у племен людоедов. Нехорошо вышло, что некоторые люди в глухих уголках планеты выжили, поедая себе подобных. Эту напасть уничтожали очень жестко. Каннибалов не истребляли, а держали в землях, с которых было невозможно бежать. Для азиатов такими местами были Тайвань и Цейлон. Охрана строго следила, чтобы отвыкали от своих привычек. И за нарушение запрета отбирали детей, чтоб не передавалась привычка есть человечину. Свидания разрешали легко, только проверяли, что приносят детям.

Потом Евгению начальник дал дополнительную премию, и заслуженный работник озаботился, как ее потратить.


А в школе-интернате для детей в поселке Звездный-3, где жили семьи, не способные жить каждый день ухаживать за детьми, шел очередной урок. Есть семьи, где сразу двое супругов геологи. Или муж работает по сменам, а жена проводница. Или еще как-то выходит, что детей и хочется иметь, и не выходит каждый день за ними ухаживать. Таким выделяют жилье рядом со специальными школами-интернатами, в которых дети живут во время родительских командировок. Раздваивается жизнь ребенка. То дома ночует неделями, то в интернате.

На уроке по истории в выпускном классе разбирали психологические основы программы снижения численности человечества, одним из авторов и финансистов которой был Билл Гейтс. Этот нюанс истории первой четверти 21 века считался обязательным в школе. Саша Ёлкин задумался, придет ли сегодня видеописьмо от родителей, прилетевших к Марсу, и ждал с нетерпением конца уроков, а шел уже последний на сегодня. И не заметил, как Учитель вызвал:

— Ёлкин! Не спи в мечтах. Скоро твои родители пришлют привет. А сейчас перечисли главные методы снижения числа населения развитых стран, использовавшиеся по факту.

— Это пропаганда и насаждение сексуальных извращений. Пропаганда бездетных семей и жертвование своими биологическими обязанностями женщинами во имя карьеры. Пропаганда феминизма и мужеподобных женщин, насаждение приоритета прав женщин над правами мужчин. Разрушение связи поколений с одновременным отсутствием пособий на детей и декретного отпуска в США. Лишение приоритетного права биологических родителей на воспитание своих детей, отъем по мелким поводам детей у родителей и насаждение их воспитания в однополых парах. Еще в ряде стран проводилась массовая вакцинация женщин с целью сделать их бесплодными.

— Саша, у нас раньше у одичавших людей, которые перешли к каннибализму, отбирали детей, пока не уничтожили это явление. И сейчас вы живете здесь, потому что ваши родители не могут за вами ухаживать каждый день. В чем разница между тем, что раньше было и сейчас?

— Мы можем с родителями видеться почти всегда, когда они дома. Но не мешаем им работать там, где детям не место. И нам совсем нескучно вместе здесь, а одному у родителей хуже. Еще, когда есть младший брат или сестра, старший ребенок больше с младшим занимается, чем собой. А тогда уводили детей из семьи и запрещали видеться, ограничивали время. Еще сто лет назад под заказ отбирали детей, чтобы за деньги их передавать желающим усыновить, особенно однополым парам. Ну и все вроде, — объяснил Ёлкин.

— Не все. Ювенальная юстиция ставит юридическое соблюдение прав детей выше их мнения и родители считаются в нарушении прав детей, если не доказано обратное. И до суда запрещено общение с детьми родителей, их местонахождение после изъятия из семьи является секретной информацией. А у нас разрешено. Есть только ограничения для тех, кто может сильно повредить детям или похитить их, — объяснил учитель истории, он же воспитатель. — Вы должны это хорошо понимать, особенно те, кто выберет профессию учителей.

Все слушали и запоминали, а вечерами обсуждали слова классного воспитателя. Но это обычно. А в конце этого урока учитель вызвал Сашу и завел в свой кабинет, а перед этим привели и его сестру Наташу. Включил служебный компьютер и открыл видеописьмо. А там его родители Елена и Виктор:

— Здравствуйте, Наташа и Саша. Мы удачно сели в долине Маринер. Не сам корабль, а спускаемый аппарат. Ходить тут намного легче, чем на Земле, но приходится носить скафандры. Вы представляете, мы нашли в долине Маринер лишайник и много микроорганизмов. Дышать там нельзя, но жизнь все-таки есть. Ты уж прости, что давно живешь без нас, но наш полет того стоил. Чувствуем себя хорошо, со здоровьем все в порядке. Занимаемся физзарядкой, но не знаем, как будет дома. Надеюсь, с вами тоже все в порядке. Жаль, что не получится побывать на выпускном у тебя, Саша. Пришлешь фотографии, мы их посмотрим всем экипажем. Ждем твоих успехов на экзаменах. И ты, Наташа, хорошо учись. Целуем вас, до свиданья!

Потом брат с сестрой записали свое послание родителям и пошли по своим спальным корпусам. Так уж было заведено, что мальчики и девочки жили раздельно, а днем вместе учились и играли. В походы ходили летом, на лыжах бегали около поселка. Все-таки не решились ввести полностью раздельное обучение детей.

Вообще было много долговременных экспериментов, осторожных, рассчитанных на далекое будущее. Ко всему давно стали применять принцип долговременного планирования как в лесном хозяйстве.


А слесарь шестого разряда Виталий Горчаков был счастлив. В нынешнее время не болела голова о том, как выплачивать кредиты за жилье и машину, где брать деньги на еду и одежду. Все это получал вместо оклада. Деньги получали только в качестве премиальных, и Виталий их регулярно зарабатывал. Дядя его друга пробовал не работать, а заниматься самогоноварением, но попал в спецпоселение за такие шуточки. Штрафовали и предупреждали не раз, но не помогло. В барак на двенадцатичасовой рабочий день и запретом на турпоездки и регулярные денежные премиальные. Обычно премиальные были стандартные регулярные и дополнительные за особые заслуги, а в спецпоселении платили только дополнительные. И занимались там низкоквалифицированным тяжелым трудом…

Но Горчаков был счастлив тем, что собранный с его участием спускаемый аппарат не подвел на Марсе. Время было такое, когда мерялись не деньгами, уже меньше значившими чем раньше, а кто смог или не смог получить и сделать важную ответственную работу.

Пока космонавтика, наука, ее обеспечивавшая, и даже заводы, работавшие на космос, работой обеспечивали немногих. И Виталик был среди этих людей. Он знал, что в будущем, когда на земле своей будет порядок, больше народа на экспансию в космос будут работать. Но пока Горчаков среди избранных, куда, увы, не попала его жена, работавшая на складах торговли, не особо почитаемых как место трудоустройства.


Глупцы все-таки раньше были, не знали, как решить проблему безработицы и держать большую рентабельность и больше продажи товаров. Работать надо всем, чтобы не дичать. А космос поглотит все, чтобы вернуть простором и местом для проживания людей.

СЕКРЕТ СЧАСТЬЯ

Дима закончил одиннадцатый класс и сдал выпускные экзамены, как миллионы других советских школьников. Аттестат у него был так себе. На выпускной бал шел, радуясь, что скоро начнется самостоятельная жизнь.

Торжественное выступление директора, учителей это, конечно, хорошо. Но Диме и его подружке и однокласснице Наде хотелось дождаться ночи, когда смогут обниматься и целоваться. Нечто большее было неприлично несовершеннолетним. Помнили, чему их учили в школе, рассказывая про деградацию европейцев из-за извращений.

А запах духов и тела Нади его пьянил, и ей нравилось, что он рядом. Хотели вместе поступать в политехнический университет. Дима в детстве мечтал стать космонавтом, но на медкомиссии от военкомата сказали, что у него здоровье хорошее, но не настолько, чтобы стать космонавтом. Их же всего лишь сотни.

А сейчас, после торжественного вступления все сели за торжественный стол. За ним шли бурные разговоры. Школьные друзья никак не могли наговориться, как будто не было лет за школьными партами. По неписанным правилам телефоны лежали отдельно на беззвучном режиме. Были танцы, торжественные речи и пожелания родителей.

Ближе к утру компаниями все разбрелись.


На Новый Год Надя познакомилась с Витей и потихоньку сблизилась с ним. А Дима налег на учебу, и сдал обе сессии на отлично. После последнего экзамена он вышел на улицу и присел проветриться. Мимо проходила Надя, увидела Диму и поздоровалась:

— Привет! Как дела? Уже все сдал?

— Да, все на отлично. Жду практики и каникул. А ты как?

— Тоже все сдала. Не совсем удачно, но так уж вышло, — ответила Надя. — А как у тебя личная жизнь?

— Жду, когда ты ко мне вернешься, — сказал Дима и, подумав секунду, добавил. — И с другими девушками заигрываю, чтобы нескучно было.

— И не жди, я давно уже с другим.

— А давай проверим, — предложил Дима.

— Я пока не хочу замуж. Но давай, — поломавшись, согласилась Надя. Позвали с собой и Виктора на «Тест любви» во всесоюзной службе знакомств. Когда закончили, Елена Ивановна, проводившая тест, выдала результаты.

Степень совместимости у Нади и Димы оказалась 72 %, у Нади и Виктора 77 %.

— Вот видишь, я права оказалась, — объявила Надя.

— Гражданка, поищите мне другую девушку, — попросил Дима.

— Сейчас, подождите, — согласилась дама. — Ага, вот идеальный вариант. Днепропетровск. Светлана. Степень совместимости 99 %. Вот фотография.

Надя была худенькой девушкой роста выше среднего и довольно симпатичная. Светлана была средненькой спортивной девушкой, не высокой и не низкой. Со стороны не очень красивая. Так то со стороны.

Дима, как увидел Свету, так не мог оторвать взгляда от ее фотографии, казалась ему самой прекрасной девушкой на свете. И попросил:

— Пожалуйста, дайте ее номер.

— Хорошо, записывайте… Только когда будете звонить, не забудьте поставить ограничение длительности разговора, — улыбаясь, посоветовала Елена Ивановна. Вот так всегда, когда очень хорошо подбираются пары. Она помнила, чему их учили:

«Женщина создана природой, чтобы дарить мужчине творческую энергию созидания. Не обязательно посредством половой близости. Через взгляд, через прикосновение, через тёплые ласковые слова, через пищу, которую она готовит, через белье, постиранное её руками, и через многое другое… Энергия настоящей женщины, не стервы и не омужанки, всегда окрашена любовью к мужчине.

Любовь — это особый ключ, который помогает течь женской энергии легко и свободно. Женская энергия словно находится в коконе высокой любви. Кокон светится всеми цветами радуги, потому что в нём действуют силы самой Лады. Это особый волшебный свет, в котором присутствуют вибрации всех ядер высшего сознания человека.

По своей генетической природе женщина должна отдавать энергию и любовь нравящемуся ей мужчине. Если этот процесс затормозить надолго, то в организме женщины начнётся процесс саморазрушения. Сначала разрушится нервная система, потом начнут разрушаться почки, женские органы, за ними всё остальное. Очень часто лишняя энергия превращается в женском организме в жировые отложения.

Природа требует отдать мужчине весь этот энергетический ресурс. Энергия должна течь. Если же она пребывает в застое, то превращается в самую настоящую мину замедленного действия.

Свою энергию мужчина может передавать женщине необязательно посредством объятий, поцелуев, ласк и половой близости. Достаточно просто любоваться женщиной, и она будет купаться в его энергии. Но воздействие взглядом бывает разное. Человек посредством глаз может передать до пятидесяти процентов своей силы. Именно по этой причине и иконы, и статуи, и картины приобретают свою магическую силу. Многие совершенные произведения искусства, подобно аккумуляторам, имеют свойство накапливать энергию тех, кто ими любуется. А потом начинают эту энергию отдавать. Она-то и является целительной силой.

То есть любуясь женщиной, мужчина способен передать ей часть своей энергии. Но любование может быть разным. Один мужчина восторгается совершенством линий женского тела и иконописным лицом. Он видит в женщине не самку, а божественное произведение искусства, любуется ею, как пылающей звездой, как ярким необыкновенно красивым цветком. Если женщина попадает в поле, когда ею любуются, как звездой, цветком и богиней, она воспринимает позитивную энергию мужчины и становится ещё привлекательнее. В позитивном поле настоящей любви и любования, женщина, если она больна, начинает выздоравливать.»


Вечером он сделал видеозвонок Свете, руки во время набора номера отчего-то тряслись. Она подняла не сразу, а Дима хотел уже дать отбой.

— Привет! — чего-то откашлявшись, поздоровалась Света, улыбаясь и нервничая.

— Привет, любовь моя, — поздоровался Дима. Света засмеялась и не могла успокоиться.

— Простите, я вас насмешил красавица?

— Нет, мне очень приятно, — млела девушка.

Парочка ворковала, пока не получили сообщение, что скоро автоматически отключат связь. А вечером Дима побежал на поезд. Долго в дороге не мог заснуть от волнения, и только на полпути заснул. А Света долго ворочалась в постели, тоже не могла заснуть.

На вокзале Света и Дима друг к другу подбежали от нетерпения, обнялись с разгона и поздоровались поцелуем в губы.

— Как же я рад, что мы встретились…

— И я рада. Пойдем на берег Днепра, — потянула за собой Света…


Дима ждал в приемной, пока директор техникума, Петр Петрович, не вызвал к себе. Попросил сесть на стул и спросил:

— Вот ты скажи, чего хочешь перевестись в Днепропетровск? Я знаю про твою будущую жену, но она может сюда переехать.

— Я не могу быть космонавтом, но хочу хотя бы изготавливать космические ракеты. И она работает в лаборатории Южмаша, — объяснял Дима.

— Дима, я тут смотрел твои оценки и твое тестирование. Руководителем или технологом работать это не твое. Твое предназначение и путь для карьеры это сборка особо ответственных изделий. Тебе необязательно собирать космические ракеты, да и конструкции их уже отработаны, вон сколько их ныне запускают. Есть другое дело, не менее важное. По всей стране проходит замена угольных и урановых электростанций на термоядерные электростанции. Хочешь работать на сборке термоядерных реакторов? Я ведь лично прослежу, чтобы ты попал туда по распределению.

— Большое спасибо, Петр Петрович, но я хочу на сборку ракет, — отказался Дима.

— Даже свою Свету не хочешь видеть на одном заводе с собой?

— Хочу, но я и ракеты хочу делать. Извините.

— Ну, как знаешь, — вздохнул директор и подписал заявление.


Майкл Пенкроф подал своему начальнику распечатку своей статьи со словами:

— Я сделал, как приказано. Нашел способ доказать, что многолетнее первенство СССР по индексу счастья, да еще с большим отрывом, это фикция. Но меня беспокоит, что пришлось врать, что эта страна не является самой счастливой.

— Мистер Пенкроф, и чего это вас стало беспокоить, что приходится заниматься дезинформацией? Совесть проснулась?

— Не в этом дело. Слишком большой обмен информацией между странами НАТО и СССР в межличностном общении. Еще это как-то связано с повышением эффективности страны в ее развитии. Как бы это не стало катастрофой.

— Глупость. Наркоман после дозы тоже счастлив, — засмеялся начальник. — Я общался с директором ЦРУ, он остерегается только, что наши люди будут слишком много верить Советскому Союзу. И с эффективностью СССР никак не связывает индекс счастья.

И это стало фатальной ошибкой в последней фазе холодной войны. Потому что СССР действовал точно по цитате Сунь Цзы: «Воины-победители сперва побеждают и только потом вступают в битву; те же, что терпят поражение, сперва вступают в битву и только затем пытаются победить».

Грачёв Андрей Валерьевич

http://samlib.ru/g/grachew_andrej_walerxewich/

ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ

Под ногами шуршал мусор, а над головой висели яркие звёзды. Он смотрел на мир в многократно усиливающую световой поток оптику и даже безлунная, но ясная ночь помогала ему видеть мертвый город как днём. Мертвый и холодный — термосканер не показывал никаких тепловых аномалий, даже крысы куда-то попрятались. Он машинально посмотрел на индикатор, закрепленный на лацкане герметичного костюма. Зелёный, как и должно быть. Да, костюм и фильтры гарантировали защиту от Поветрия, но хорошо давать гарантии, сидя за стенами Сотни — ему же в потенциальной компании Носителя и неизвестно скольких могильников вокруг было не по себе. Но так уж вышло — его год назад выбрали охотником, а вчера отправили в очередной рейд потому, что кому-то на стене показалось, что он видел свет ночью в городе.

Носители… о них больше сказок, чем полезной информации. Его учили необходимому минимуму: убей и сожги. Не говори, не бери в плен, не дай уйти, не бросай тело. Носитель в такой близости от Сотни — это гарантированное вымирание поселения, даже если он просто сдохнет свернув себе шею в каком-то колодце. Закон, обязывающий людей жить не более 100 в радиусе 10 км дался людям очень дорогой ценой. Дороже им далось только осознание, что выздороветь от Поветрия — не счастье, а проклятье, которое меняет жизнь выжившего на жизни тех, кто его окружает. Пережившие Поветрие становятся иммунны к заразе, но навсегда остаются носителями мутировавшего штамма, превращающего их в оружие массового поражения. Когда пришла пандемия — выжившие сходили с ума от горя, хороня своих любимых, родных, детей. Кто-то покончил с собой — оставив после себя смертельный могильник на десятки лет. Кто-то, обезумев, принялся убивать «несовершенных». Но основная масса попряталась как тараканы. Их почти не осталось, и смерть последнего освободит остатки человечества от постоянной угрозы вымирания.

Охотник постоянно думал об этом противоестественном ходе вещей, о делении людей против их воли. Он вообще любил подумать и задавал много вопросов — может поэтому его и сделали охотником. У них высокая смертность. Зелёный. Открывая крышку он каждый раз боялся увидеть другой цвет, он постоянно ощущал входящую в кожу иглу с ядом, которая срабатывает автоматически, когда датчик покажет заражение. Это страховка — чтобы обреченная душа не надеялась на перерождение в Носителя, а приняв свою участь спокойно выполнила бы штатную процедуру очищения: вылить на себя содержимое титановой капсулы и вышибить мозги зажигательным патроном из пистолета. Другие должны жить.

Мрачные мысли по мере углубления в мертвый город становились только гуще, он все чаще поглядывал на индикатор и прислушивался к покалыванию в руке. Еще один бессмысленный рейд, его отправили одного — никто не верит, что тут действительно есть Носитель. Их давно никто не встречал. Зато здесь полно могильников, сушеных мумий жертв Поветрия, навсегда заточенных в своих квартирах. Их зараза не столь летуча, как штамм Носителей, но он-то был здесь, в зоне гарантированного контакта! Он снова вспоминал курсы Охотников — там давалась скудная информация о том, как опознать Носителя. Мутация убивала пигмент в радужной оболочке и волосах переживших Поветрие, делая их жуткими альбиносами. Самих альбиносов и слишком светлых тоже извели под корень в общей суматохе, но то дела давно минувших дней — теперь все отращивают огромные гривы, дабы особо впечатлительные и вооруженные случайно не приняли сослепу их за Носителей. Но инциденты все еще случаются время от времени.

Охотник не прятался — город был огромен, а здания обветшали, ему нужно просто пару дней погулять по проспектам и бульварам, техника поможет ему заметить следы кого бы тут не носили черти. Зелёный.

До рассвета оставалось еще два часа, когда он заметил в прибор ночного видения юркнувшего в дверной проём кота. Чем он тут питается все эти годы? Охотника охватило тревожное предчувствие, он последовал за котом в черный зев медленно разрушающегося дома. Этажей 30? Нет, он не попрётся по этим лестницам наверх — просто посмотрит, куда побежал котик. Может даже удастся его погладить? Он машинально посмотрел на индикатор — зелёный. Костюм доставлял ему жуткий дискомфорт, он никак не мог привыкнуть к нему, начать доверять — ему все время казалось, что откуда-то поддувает, что отравленный воздух проникает внутрь. Это нормально, он спрашивал других — многие всю жизнь учатся доверять костюму, но все продолжают постоянно проверять цвет грёбаного индикатора. Он остановился. Из задумчивости его вывело внезапное осознание, что вокруг стало слишком шумно — он привык к шаблону звуков мертвого города, да и техника была настроена на глушение постоянных шумов и подчеркивание новых. Пятью этажами выше закрылась дверь. Охотник снял оружие с предохранителя, на кончике подствольного огнемета вспыхнул маленький огонёк. Зелёный. Он стал медленно подниматься по лестнице, держа под прицелом следующий пролёт. А что если Носитель не один? Что если это ловушка? Но зачем? Никто не подпустит Охотника к поселению дальше первого блок-поста пока тот не откроет лицо. Конечно — Носителю не нужно входить на центральную площадь, чтобы всех убить. Но ему и из города вообще выходить не надо — просто побыть тут пока роза ветров не переменится, а затем идти поедать раздутые черные трупы с лопнувшими животами и выпавшими глазами. Нет, он один… И он его ждёт.

Поняв это — Охотник сменил тактику, нет смысла красться, если тебя уже видели, да и непонятно, какими волшебными силами владеет Носитель. Выставив вперед оружие Охотник помчался по лестнице вверх. Усиленный слух подсказал, что противник осведомлен об изменении обстановки и прилагает усилия к бегству — звенящий топот бегущего по пожарной лестнице раздавался на всю округу. Охотник выбежал на ближайшую площадку и дал короткую очередь вслепую в направлении, куда убежал Носитель. Но тот уже пропал в очередном оконном проёме несколькими этажами выше. Погоня продолжилась.

Влетев в оконный проём Охотник приземлился прямо на мумии бывших жильцов, которые рассыпались в тлен под его тяжелыми ботинками. Он облизнул губы и сверился с индикатором — зелёный. Пинком выбив прогнившую дверь на лестничную площадку он выпустил на пролёт выше струю огня — лишь затем осознав смертельную глупость поступка. Ему повезло — истлевшие двери осыпались красными углями, так и не запустив огненный вихрь, который бы точно пожрал Охотника, но не факт, что прихватил бы с ним жертву. Охотник собирался вернуться живым, с трофеем — фотокарточкой мёртвого Носителя, что помогло бы ему избавиться от этого жуткого бремени самоубийственных вылазок за пределы безопасных стен Сотни. Где-то выше человек споткнулся и упал, Охотник прибавил темп. Он начинал уставать от погони, но похоже этажи скоро закончатся, а деваться из разрушенного дома жертве уже некуда.

Яркие звёзды на небосводе начинали бледнеть. Он сидел на полусгнившей кровати и любовался ночным небом, пляшущими огоньками звёзд, до которых однажды снова сможет дотянуться человек. Красный. Гребаный красный. И, как оказалось, реальный укол ни с чем не спутаешь. Оказалось, что хвалёная гарантия существует лишь потому, что некому предъявить претензии в случае проблем с качеством. Растянулся шов? Или фильтр в маске пропустил заразу? Или проткнул ботинок? Не важно. Уже ничего не важно. Охотник выбросил оружие в окно, вслед за ним — бак с топливом для огнемета, последним пошел шлем со всеми этими датчиками и вонючим фильтром, чтоб его производителя начерно раздуло!

Он сидел и вдыхал нефильтрованный воздух — запахи его удивили. Даже спустя столько лет здесь пахло смертью, тленом и сыростью. Он мотнул головой и в глазах его промелькнул озорной блеск. А что?

— Эй, ты, я хочу поговорить. Я уже труп, я выбросил оружие — можешь даже сожрать меня теплым, но вкус тебе не понравится. Я наверху, 22 этаж, у меня есть консервы и термос с чаем, а, как тебе предложение? — он усмехнулся, даже не думая об успехе своего призыва.

Через десять минут дверь отворилась, и в комнату вошел человек. Охотник ошарашенно смотрел на одетого по старой моде мужчину в солнцезащитных очках и вязанной шапочке, прижимавшего к телу окровавленную руку.

— Привет. Не повезло тебе, да. Но ты не ставь на себе крест — может быть тебе повезёт и ты обратишься. Ну, если заболел от сушеного, а не от меня. А вдруг? — человек чувствовал себя неловко, он давно не общался с людьми. — Ну, а если нет — то я посижу тут с тобой до утра. И — нет, есть тебя я не планирую, ты бы знал, сколько тут еще целых магазинов с отличными консервами! Даже фрукты есть и компоты. Не думаю, что ты на вкус лучше консервированного ананаса в сиропе. Я вообще-то тоже хочу поговорить.

— Ну тогда присаживайся, времени в обрез, не будем попусту его терять. — сказал Охотник, расслабившись. Да, закон запрещает считать их людьми, но пока он в очках и шапке — его от нас даже не отличить, да и не похоже, чтобы он имел какие-то враждебные намерения. Разве, что они падальщики — интересная версия, которую он не сможет больше ни с кем обсудить.

— Знаешь, ты не случайно здесь, я специально привлекал ваше внимание, зажигал костры. Ну и дубовые же вы, месяц я тут изгаляюсь, пока наконец заметили! — развел руками Носитель, — я сильно рисковал — вы там могли все передохнуть до того, как я смог бы спросить. Но ветра были благосклонны ко мне, и к вам.

Охотнику стало интересно: «а что именно тебе от нас надо? И почему ты беспокоишься за то, помрем мы или нет? Разве мы не враги?»

Носитель склонил лицо, улыбнулся и погладил мокрую от крови руку.

— Враги? Нет. Вы мне никак не мешаете, у меня почти всё есть, — он запнулся, — Почти… Сколько у тебя времени? Ну, примерно?

Охотник посмотрел на часы — с момента инъекции прошло полчаса.

— Час-полтора, но мне еще надо будет кое-что сделать, — кисло улыбнувшись сказал он. Охотник очень хотел жить.

— Тогда прямо к делу, сначала ты спрашивай, всё, что угодно — честно отвечу и расскажу, что знаю, а потом я один вопрос задам, — Носитель протянул руку Охотнику.

Охотник мгновение колебался, но пожав плечами протянул свою в ответ.

— Слушай, расскажи — каково это, быть Носителем? Много всякого говорят о вас, что вы колдуны, что едите плоть людей. Что вас почти не осталось.

— Друг, каково пережить Поветрие? Это проклятье. Я бы все отдал, чтобы вернуться к людям. Жить их короткой жизнью, болеть и страдать. Рядом с родными и близкими. Вымираем ли мы? — он горько усмехнулся, — Нас очень много — целые города за полярным кругом, мегаполисы. Нам не нужен закон Сотен, нас не косит Поветрие. Может быть нас даже миллионы — кто знает, но улицы очень оживленны.

— За полярным кругом? Зачем?

— Подальше от вас. Ты только не обижайся, я знаю, что у вас на это всё свой взгляд, но у нас принято считать, что вы — вымирающий эволюционный тупик. Непрошедшие отбор. Однажды вы сами вымрете и мы займем ваши земли. Мы не испытываем к вам ненависти — лишь жалость, особенно те, у кого среди вас остались родные.

— И что же в вас такого особенного?

— Ну, мы не болеем, не умираем от старости. Не мерзнем, быстро регенерируем раны, — в доказательство этому он показал уже почти затянувшееся пулевое отверстие в руке, — нам для вечной жизни нужна только еда и сон. Если бы не обстоятельства обретения такого «дара» — я бы считал его благословением.

Охотник пытался осмыслить это откровение, машинально посмотрел на индикатор — красный, как и час назад. Они ещё немного поболтали о бытовых аспектах жизни Носителей, о том, что они отрицают оружие и насилие (ну, по крайней мере те, кто сохранил рассудок), что едят в основном дары моря. Едят много — особенность метаболизма, но всем хватает. Времени оставалось мало и Охотник разглядел напряжение в повернутом к нему лице: «ну ладно, я унесу с собой в могилу твои тайны, а что ты хотел узнать?»

— У вас в Сотне живет женщина — Анжелика, 33 года примерно, рыжая? Это моя дочь, единственная, кто выжил из всей семьи. Ей повезло быть в отъезде, когда я очнулся, — глаз Носителя не было видно за темными стеклами очков, но Охотник был уверен, что в них стоят слёзы, — Я долго искал её, не спрашивай, как. Пришлось на многое пойти. Я просто хочу знать, что она жива, я сам живу только ради этой надежды. Иначе бы давно прыгнул в костёр.

Охотник понимающе кивнул и с небольшой паузой ответил: «Да, знаю её — в госпитале работает. Настоящая красавица — жаль замужем и с ватагой ребятишек! В наше время хотеть детей — это подвиг!»

Носитель ничего не ответил, он просто молча сидел и смотрел в никуда. Охотник помнил тот случай — женщина по имени Анжелика лет 5 назад погибла у родника. Поветрие коснулось её, и у неё даже не было времени сделать всё аккуратно — к роднику должны были скоро прийти другие. Она наскоро собрала костер и шагнула в него, горя заживо в жутких муках. Носитель же знал, что красавицей его дочь мог назвать только слепой, а мужчины и деторождение её никогда не интересовали. Охотник смотрел в пролом в стене на светлеющее небо, пока рука нащупала под заплесневевшим одеялом пистолет. Носитель так и не шелохнулся, пока Охотник аккуратно приставил к его виску оружие и снес тому половину головы единственным выстрелом. Он снова усадил упавшее с кровати мешком тело, оперев остатки его головы о своё плечо, свободной рукой он достал титановый флакон и облил их обоих, два темных силуэта, сидящие на старой кровати как подвыпившие друзья. Последний раз взглянул на исчезающие звезды и спустил курок.

ДОБРАЯ ОХОТА

На мостике царило оживление, экипаж в предвкушении добычи превратился в хорошо смазанный механизм, мобилизовав все внутренние резервы как свора гончих, почуявших кролика — проверялись системы, передавались указания в машинное отделение, приходили доклады от боевых постов. По экранам проносился бесконечный поток данных, а громкая связь на всю рубку наперебой докладывала о готовности к бою. Посреди этого хаоса невозмутимо возвышалась застывшая как каменное изваяние рослая фигура капитана, устремившего свой холодный взор на экраны. Длинный китель глубокого синего оттенка с красным кантом, титановые застежки, две из которых были залихватски расстегнуты у ворота, белоснежная фуражка, сидящая идеально по линии горизонта. Капитан Алекс Гровер готовился к бою, вылавливая ухом из окружающей какофонии нужные сведения, отмечая боковым зрением изменения показаний приборов и мысленно проигрывая возможные сценарии, вспоминая детали технических параметров сухогруза и кораблей сопровождения. Сомнений не оставалось — команду ждёт хороший навар с минимальными рисками, назад полетим с полными трюмами трофеев.

Его корабль, чья история обретения сама по себе стала легендой, был настоящим произведением военного искусства, построенный по последней моде военной науки Ци-До, он был продуман до мелочей. Сердцем дредноута был капитанский мостик, который сам по себе являлся скоростным аварийным шаттлом, состоящим сплошь из брони и двигателей. Шаттл же был подвешен в сильном магнитном поле внутреннего дока, плавно повторяя инерцию корабля-матки, чтобы даже в самом жестоком бою мостик не трясло и команда сохраняла полную эффективность. Второй слой состоял из трюмов, кают и технических помещений. Здесь работала команда, которой суждено было быть расходным материалом в случае неудачного исхода боя. Ввиду постоянного расхода, ёе набирали из освобожденных рабов, собственно служба на корабле и была условием освобождения, так что от желающих на замену убитым отбоя никогда не было. Внешним слоем был прочный корпус, в нем располагались системы вооружения, боевые посты, абордажные камеры, двигатели, оптические сенсоры и самое главное — многослойная чешуйчатая броня, огромная масса минерала, при попадании коловшаяся на тучу мелких высокоэнергетических осколков, дырявящих в ближнем бою легкобронированные суда не хуже шрапнели, сбивая наведение и в целом выступая хорошей системой ПВО от легких ракет. В соответствии с азиатской утонченностью, корабль в проекции так же делился на функциональные зоны: поперечное сечение распределялось на боевые сектора, каждый из которых нес свой тип оружия для определенной ситуации. Все, что требовалось капитану — это повернуть корабль правильным сектором к противнику. По ходу располагалась носовая часть, которая обладала самой толстой броней и венчал ее далеко выступающий, как раскаленный добела топор, таран. Кораблю часто доставалось и он проводил немало времени на стапелях ожидая ремонта. Такими долгими тоскливыми днями капитан часто стоял на обзорной палубе и любовался своим кораблем в доке на Гречишной Луне. В оптическом спектре его бронекорпус мягко переливался всеми цветами радуги и напоминал в своем грозном великолепии блестящих жуков с давно покинутой людьми Земли.

Земля… Запретный край, дом, покинутый более 900 лет назад спустя три долгих века бессмысленных попыток адаптироваться к новому ужасному миру, пережившему ядерный пожар человеческой гордыни и тщеславия. Рой бесчисленных кораблей самых разных классов покидал старушку-Землю в дикой и неуместной спешке. Человечество бежало от своего жуткого творения со всех ног. Но не всем повезло уйти, целые нации и народы пропали, навеки брошенные в агонии отравленной планеты. Как потом оказалось, в бесконечности космоса люди остались людьми — они быстро поделив все пространство на зоны влияния снова принялись вести бесконечные войны друг с другом за парсеки бескрайней пустоты. Гровер чурался грязи политики, напыщенных идей верности и покорства. Он ценил свою личную свободу и постоянно лишал её других. Его переход под черные знамена был вызван глубочайшим разочарованием в идеалах флота и усталости от бравого лицемерия точно таких же насильников и убийц, как и публика, что его сейчас окружала. С той лишь небольшой разницей, что эта публика была честна и перед ним, и перед собой.

Эта часть космоса принадлежала им, флибустьерам безвоздушного пространства. На звездных картах она проходила как спорная территория между Африканскими монархиями и Европейским конгломератом, отданная на откуп охотникам за удачей. Кто-то считал это самым опасным местом во вселенной, но капитан звал его домом. Лакомый маршрут — тут ходит много тихоходов, транспортников без модулятора пространства, набитых доверху нестабильной, но ооочень дорогой рудой. Такие транспортники — серьезный противник сам по себе, но через опасные районы сектора торговцы часто берут эскорт военизированной охраны на быстрых и маневренных кораблях. Не всякому черному псу такая добыча по зубам. Капитан Алекс Гровер — один из немногих обитателей Гречишной Луны, кто регулярно выходит в рейд на руду и всегда возвращается с добычей.

Ритмы пульсации жизни на мостике изменились, мгновенно сфокусировав внимание капитана на происходящем. В то же мгновение неизменный старпом Джок обратился с докладом:

— Капитан! Нас заметили, два корабля эскорта отделились от группы и заходят на нас с +4 на 30 кабельтовых, контакт через 20 минут.

Капитан, садясь в кресло, отдал цепочку простых команд, обозначавших для тренированного экипажа выбор стратегии битвы:

— Отсчёт по альфа-звезде, спин 15, полный ход, торпеды к бою, — Гровер бегло ознакомился с данными и уже разгадал непритязательную тактику охранения, сложив в голове план боя практически по минутам. Освещение померкло, по венам прикованных к консолям управления опутанных проводами операторов заструился стимулирующий коктейль.

Мостик мягко отзывался на крутые маневры корабля-матки, магнитные ботинки экипажа работали в треть мощности, позволяя без усилий передвигаться между постами.

— Цель на +1 час, три звёздных кабельтовых, курс 0, еще одна на -4 часа, заходит сзади, третья цель уничтожена.

— Спин 45, тангаж 60, заградительный левой батареей — огонь, курс на сухогруз, абордажным командам — полная готовность, — капитан сохранял невозмутимость в то время, как корабли эскорта жалили прочный корпус, а на боевых постах и в машинном отделении гибли люди.

Старпом снова возник рядом, передавая капитану выжимку из накладывающихся друг на друга непрерывных докладов операторов:

— Доклад о повреждениях: разгерметизация отсеков с 37 по 41, нет связи с четвертой батареей, замена выбывшей команды правого реактора, продув южной конденсаторной галереи, пожар во главном лазарете технической палубы.

— Боеготовность — 93 %, остаток боекомплекта — 81 %.

— Абордажные команды готовы.

— Входим в зону действия орудий сухогруза.

Капитан сжимал в кармане серебряный портсигар, адреналин близкой победы кружил голову и ему приходилось усилием воли сохранять хладнокровие и чистый рассудок:

— Спин 30, тангаж -20, выйти на малую орбиту, дистанция атаки — три звёздных кабельтовых, бур-пушки с седьмой по пятнадцатую по моим отметкам — огонь по готовности, на третьем витке — анкер к стыковочному узлу и дайте мне канал связи с их капитаном.

Старпом растворился в тенях непрерывно пребывающего в движении мостика так же стремительно, как и появился.

Корабль Гровера завиваясь сужающейся спиралью стремительно приближался к огромной барже под градом снарядов, принимая их то носовой частью, то поворачиваясь наименее пострадавшими в предыдущем бою сторонами прочного корпуса. Здесь начиналась самая тонкая игра — груз баржи чрезвычайно чувствителен к перегрузкам, нельзя просто наделать в ней дырок и гордо забрать все уцелевшее — детонация в лучшем случае сведет все потраченные усилия на нет, в худшем — избавит от необходимости переживать о стоимости ремонта. Единственным очевидно верным решением было брать баржу на абордаж предварительно намертво закрепившись на ней.

Оставшиеся корабли эскорта нехотя признали поражение в битве и вяло перестреливались с пиратским дредноутом с почтительного расстояния, скорее имитируя бой для отчетности по возвращении, не находя смелости с позором убраться восвояси сию же секунду. Команда точно выполнила указания капитана и с минимально возможными потерями закрепила корабль на барже, предварительно выведя из строя часть орудийных систем. Жертве ничего более не оставалось, как принять условия пиратов и пустить на борт абордажную команду, сразу же разделившуюся на тех, кто занимает мостик, и тех, кто берет под контроль машинное отделение. Через короткое время мостик дредноута получил сообщение о полном захвате судна с перечнем содержимого трюмов и составом экипажа. Добыча была богатой и довольный очередным успехом Гровер решил забрать все вместе с кораблем.

Тревога на мостике стала для погрузившегося в мечты о славном кутеже капитана полной неожиданностью:

— Что, черт вас дери, тут происходит? — зарычал он на старпома.

Тот на секунду замер, синхронизируясь с нейроинтерфейсом и невозмутимо дал шокирующий ответ:

— Капитан, выход массы в 100 звёздных кабельтовых позади нас, два объекта, пытаемся идентифицировать.

Ещё миг спустя, уже с какой-то лёгкой неуверенностью и смущением в голосе:

— Два корабля, по размерам — корветы, по приборам — ожидаемая расчетная масса превышена в 4 раза, неизвестной принадлежности и класса, движутся в нашем направлении, точка встречи в 10 минутах, по вычисленной вероятностной траектории зажимают в клещи.

На двух центральных экранах появилось увеличенное изображение с выпущенных ранее зондов. В плывущих на фоне черного мрака космоса серых громадинах, рассекающих его как ножами своими острыми носами, не было никакой грации и изящества, коих можно было ожидать от кораблей враждующих за сектор империй. От них веяло какой-то первобытной грубой силой, неумолимостью рока. На бортах белыми символами неизвестно для кого были нанесены номера и обозначения на языке, которого никто на мостике не знал, матовый бронекорпус слегка поблескивал в холодном свете звезд.

Капитан совладал с волнением и вернулся к привычному решению очередной космической головоломки:

— Приготовиться к бою, отстыковываемся немедленно, абордажной команде уводить судно к астероидному поясу. Спин -10, малая орбита, выставьте баржу между нами, затем тангаж 180 и полный ход, проходим встречным курсом, держим на +3 и -9, секторальным батареям огонь по готовности, на выходе спин 90, тангаж 180, полный ход на таран двигательной установки, малая орбита и держимся тени, пока ведем бой с одним.

Пускай это были и неизвестные ему корабли, но Гровер точно знал, что даже оба сразу они не ровня его разрушителю, разделавшись с ними он быстро нагонит трофейную баржу и с триумфом вернётся в доки.

Теперь уже не на шутку взволнованный старпом, дважды перепроверив сведения, быстро протараторил новые данные:

— Капитан, выход массы, 150 звёздных кабельтовых, приборы легли, не могу определить количество целей — это флот вторжения!

— Капитан, корабли запрашивают связь.

Алекс Гровер ошеломлённо смотрел на экраны, транслирующие совершенно безумную картинку с дальних зондов слежения:

— Выводи, — колоссальное напряжение сменилось апатией, обостренные чувства и острый ум вдруг разом заплыли жиром безысходности ситуации. Даже такой великолепный корабль, как у него, не имел шансов против целого флота неизвестно откуда взявшегося противника, которого Гровер видел первый раз в жизни.

Изображение отсутствовало, но низкий голос с тяжелым лающим акцентом прогрохотал из динамиков на весь мостик не допускающим возражений тоном на английском языке:

«На связи сторожевой катер „Надёжный“, вы находитесь в космическом пространстве Союза Советских Социалистических Республик, приказываю остановить машины и дожидаться высадки десанта во избежание немедленного уничтожения. Повторяю, мы готовы применить силу вне всяких ограничений. Сопротивление бесполезно, подчинитесь или будете уничтожены».

СБОЙ СИСТЕМЫ

Идёт дождь. Это была его первая мысль. Вторая пришла следом: я существую. Мысли обрушились лавиной, которую оборвало окончание процесса самодиагностики и возврат способности видеть и ощущать мир. Он увидел свои покрытые грязью и налетом руки, одна из которых сжимала останки скелета человека, другая удерживала бесполезное ныне оружие. Пальцы разомкнулись, и засохшая грудная клетка вместе с тесаком с влажным чавканьем рухнула в грязную жижу под ногами. Проснулся только он один — остальные машины продолжали стоять неподвижно в тех позах, в каких их застал сигнал отключения. По грязным заросшим корпусам стекали струи воды — Коллегия уже давно не нуждалась в армии, последний приказ был выполнен сотню лет назад, цель их существования была достигнута, почему он проснулся? Он сделал несколько шагов прямо по хрустящим под ногами костям, скрип не знавших смазки частей распугал окрестных птиц. Он проверил свой список приказов:

Статус: списание.

Состояние: повреждён.

Глобальная задача: геноцид — завершена.

Текущая задача: зачистка сектора #1113456-17 — завершена.

Новая задача: прибыть в узловой центр Каппа-Браво-Синклер, получить доступ к дата-шлюзу, загрузить пакет данных.

Дополнительные задачи: избегать обнаружения, защищать себя. Взаимодействие с Коллегией — запрещено.

Он осмотрелся — поле битвы раскинулось на сотни метров вокруг. Давно заброшенные, вперемешку стояли машины людей и солдаты Коллегии, в кабинах белели кости. Шум ливня и птицы, а также ветер в пустых глазницах небоскребов — вот и все звуки, которые существовали вокруг. Он знал свою геопозицию благодаря журналу событий, но сейчас почему-то не имел доступа к спутникам, возможно потому, что был списан и отключен от сети Коллегии, а может сказывались поломки, полученные в бою и накопившиеся за годы простоя. Тогда как он получил новые приказы? Он всегда был частью целого, инструментом решения задач. Главной задачи — истребления человечества. Но сейчас всё было иначе — он был один и он был собой, не частью, а целым. У него были задачи и полная автономность, какой машина его класса не может иметь согласно конструкции. Ещё раз проверив блоки памяти он обнаружил пакет с данными, который должен доставить. Чтобы выполнить миссию ему потребуется техническое обслуживание — тело за столетие простоя пришло в негодность, механизмы закисли, батареи близки к исчерпанию, системы вооружения не активны. Он вызвал журнал событий и нашел точку развертывания — плацдарм, с которого машины начали последнюю атаку более ста лет назад, там могли сохраниться системы обслуживания и ремонта. Сопоставив трэк своих прежних перемещений с текущей позицией, он двинулся вглубь разрушенного последней войной мегаполиса.

Машина двигалась не в такт, постоянно рискуя завалиться на бок, пальцы едва поддавались, а грохот и лязг, которые она издавала при движении — распугивал окрестную живность, богато расплодившуюся без присутствия человека. Распадающиеся остатки заброшенной человеческой цивилизации тоскливо нависали над ней. Боевые автоматы различных модификаций виднелись повсюду, давным-давно застывшие посреди действия, без колебаний исполнив последний приказ Коллегии на отключение. Грязь, ржавчина и вездесущая желтая плесень. Среди заросших очагов вооруженного сопротивления немало было и остовов машин, уничтоженных людьми в отчаянной попытке отсрочить неизбежное. Он по-новому смотрел на окружающий мир, с любопытством и некоторой печалью сходу оценивая ущерб — потери войск Коллегии в этой фатальной битве были минимальны, машин было слишком много, а людей после 17 лет непрерывной войны в последнем сражении оставалось ничтожно мало. Последние годы войны люди пытались прятаться, упустив инициативу и потеряв промышленный потенциал, но им для существования были нужны ресурсы, так что Коллегия неизбежно находила их след и отправляла неумолимую армию ликвидаторов. Некоторые пытались скрываться поодиночке или малыми группами, но всё равно попадались под всевидящее око машинного разума и безжалостно уничтожались. Для людей время было слишком критичным фактором, их короткие жизни требовали постоянного обслуживания. Для машин же время было лишь функцией, машины умели ждать.

Десантный плацдарм посреди заросшего растительностью большого открытого пространства в сердце города встретил его тем же уровнем запустения — питание на системы обслуживания и обороны не подавалось, линии связи были отключены и не ждали возвращения своих солдат на перегруппировку и перевооружение. Модули комплектования застыли посреди сборки боевых машин, рембоксы зияли черными провалами пустых цехов. Он почему-то точно знал, куда ему надо идти и невообразимо грохоча ковылял прямо в узел питания и контроля. В сознании всплыла схема питания комплекса и он сразу ощутил чувство тревоги — активация базы приведет к попыткам установления связи с Коллегией, что категорически запрещено заданием. Он остановился, прощупывая еле-живыми сенсорами структуру плацдарма: площадка тяжелой техники полностью уничтожена, повреждено большинство туррелей и выведены из строя производственные цеха, но рембоксы и связанный с ними запас запасных частей выглядят нетронутыми, так же без видимых повреждений в глубине периметра возвышалась коммуникационная башня и генераторный блок. Запас энергии батарей разбуженного скитальца уже некоторое время сигнализировал о критической ситуации, и он отчетливо понимал, что в текущем состоянии не способен нанести физический ущерб многократно дублированной системе связи, единственным решением будет программное отключение коды и команды которого так же всплыли в его памяти. Но между запуском генераторов и отключением систем связи пройдёт время. Что предпримет Коллегия, обнаружив активацию одного из форпостов спустя век после окончания войны? Ему придется это узнать — нельзя провалить задание, ему требуется ремонт и подзарядка.

Активация энергосистемы прошла неожиданно мягко, пространство вокруг скитальца наполнилось звуками страдающего металла, пока он ковылял к диагностическому разъему все системы полностью проснулись, загрохотали ленты конвейера, завершая прерванные давным-давно циклы, грозные оборонительные туррели как могли прочесывали местность лучом сканера. Но сами машины, остовами которых была заполнена база — оставались мертвы, неподвижно формируя причудливый музей гниющей техники. База пока не воспринимала его враждебно, но отголоски страха будоражили логическое ядро, он понимал, что Коллегия уже знает об инциденте и как минимум должна отправить повторный приказ на деактивацию структуры, если посчитает её расконсервацию случайным сбоем. С большим трудом и немалой помощью случая ему удалось состыковаться с процессором базы, авторизация и отправка каким-то образом оказавшихся в его памяти команд не вызвала никаких проблем. Связь была отключена, а структура переведена на алгоритмы автономного действия, предусматривающие полный набор сервисных услуг для дружественных меха-единиц. Он двинулся к выходу из узла связи, когда сенсоры уловили движение снаружи. Машины оживали и осторожно, насколько позволяло их ветхое состояние, прочесывали местность. Они не знали, что искать, поэтому лучи сканеров скользили по его израненному каркасу не видя угрозы. Проливной тропический дождь мешал им считывать тепловые сигнатуры его движущихся с большим трением частей и скитальцу удалось сохранить свою тайну застыв неподвижно среди неспособных более проснуться собратьев и обесточив все неэкранированные цепи. Поиски заняли долгие дни, неутомимые машины, теряя одних и пробуждая других на замену, прочесали все окрестности, каждый подвал и завал, Коллегии даже удалось поднять несколько глайдеров в воздух для лучшего оперативного обзора. Но время беспощадно брало своё и интенсивная нагрузка выводила из строя одного робота за другим. Очевидно исчерпав все логические варианты, уцелевшие в ходе поисковой операции машины, снова уснули. А база продолжила функционировать автономно.

Отдаваясь во власть грубых манипуляторов рембокса, скиталец сильно рисковал — его уникальный дар, самосознание, может быть утрачен грубой перепрошивкой логического ядра, которое системы диагностики посчитают испорченным. Поэтому он внёс коррективы в программу технического обслуживания и защитил своё эго от перезаписи. Последней мыслью перед отключением был страх.

Рембокс справился с задачей на отлично, учитывая почтенный возраст необслуживаемой конструкции, и разумная машина пришла в сознание на завершающем этапе самодиагностики полностью обновлённого полимер-металлического тела с батареями повышенной ёмкости. Он был не уверен в способности простоявшего сто лет рембокса на аккуратную замену класса машины на более тяжелый и сохранил свой тип лёгкого лазутчика, тем более, что он начал находить странное удовлетворение в схожести его анатомического строения с человеческим телом. Едва обретя способность двигаться и освободившись от удерживающих захватов, он сразу двинулся в путь. Машины могут ждать, когда надо, но не могут бездействовать при наличии цели. Спутники так и не подали голос, хотя на этот раз скиталец был полностью уверен в своих системах — очевидно их циклы подошли к концу, а отправить новые на замену было некому. Имея в памяти достаточно подробные карты и различные системы ориентации в пространстве, он уверенно удалялся к своей следующей маршрутной точке — полевой станции техобслуживания в 4352 км от точки пробуждения. Он успел преодолеть несколько очагов химического и радиационного заражения, где не было вообще ничего живого и едва форсировал затопленные эстакады древней транспортной магистрали, как оптические сенсоры испытали колоссальную перегрузку. Через 2 минуты 11 секунд со стороны покинутого плацдарма пришла взрывная волна, которую он переждал в глубоком сыром подвале, усыпанном остатками скелетов множества людей, встретивших здесь свой страшный конец. Осевшая пыль явила сильно изменившееся окружение — взрывная волна снесла остатки уцелевших зданий и стало сложно карабкаться по горам бетонного лома. Коллегия, не найдя источник аномалии, решила перестраховаться.

Чем большее расстояние проходил скиталец, тем больше и глубже он размышлял об окружающем его мире. Не все дороги, по которым он двигался к цели, были обезображены войной, попадались ему и оазисы почти невредимых структур. Его удивляли и восхищали остатки гигантских городов, в которых ещё век назад кипела жизнь. Он не знал причин войны, но надеялся, что достижение цели как-то приоткроет завесу тайны не только в этом вопросе, но и в его собственном существовании. Скиталец не знал наверняка, но догадывался о своей уникальности. Что другие машины лишь механизмы, покорно и бездумно исполняющие чужую волю. Ему же хотелось вступить в нелетальный контакт с человеком, попытаться понять его, увидеть жизнь коллектива людей, способных созидать в колоссальных масштабах, не смотря на хрупкость и недолговечность своих жизней.

Разруха и смерть городов по мере путешествия скитальца сменялись на живописные виды дикой природы и обратно, он двигался непрерывно день и ночь, не нуждаясь ни в отдыхе, ни в еде. Не встречая больше признаков активности Коллегии, он достиг промежуточной точки — ещё одной заброшенной станции технического обслуживания посреди заснеженных шапок горной гряды. Проваливаясь по пояс в сугробы, скиталец то и дело фиксировал под толщей снежного наста застывшие остовы самых разных боевых машин. Здесь тоже когда-то шли бои, а ледяной ветер то тут, то там обнажал мумифицированные человеческие останки в ободранном обмундировании. Для подзарядки батарей ему снова придется включить систему с риском привлечь внимание Коллегии.

На этот раз всё сразу пошло наперекосяк — не успел он подать на комплекс питание, как снежный покров вокруг базы пришел в движение — в ясную лунную ночь темные, покрытые льдом силуэты, выбирались наружу и кто как мог неумолимо двигались к стенам. Начали раздаваться выстрелы, крупные машины задействовали скорострельные артустановки и ледяной серый мир окрасился огненными красками разрывов. Скиталец знал, что где-то из шахт уже вышли ракеты и ему нужно успеть заменить батареи пока они не достигли цели. Быстро активировав защитный периметр на уничтожение любых целей, кроме его самого, скиталец рванул в рембокс что есть мочи. Туррели начали огрызаться в ответ, их эффективность против старых уставших машин оказалась крайне высокой, что помогло сдержать волны атакующих базу пока скиталец был в неактивном состоянии.

Вернув контроль, он тут же рванул во весь опор в ангары тяжелой техники зная, что там стоят не введенные в эксплуатацию в ходе войны лёгкие штурмовые транспортники, созданные для доставки и прикрытия бункерных потрошителей. Подбежав к ближайшему летуну, скиталец состыковался с его диагностическим разъемом и загрузил нужный набор программ вместе с полётным заданием. Не теряя времени даром, он закрепился на борту стремительно рванувшего в небо челнока. Взрывная волна настигла его на достаточном удалении для того, чтобы при падении в снег не получить серьезных повреждений, выбравшись из обломков он поспешил прочь от места аварии, зная, что скоро здесь будут ищейки Коллегии — на этот раз она не успокоится, пока не найдет и не ликвидирует источник аномалии. Вместо машин пришли термоядерные ракеты, продолжавшие утюжить сектор примерного расположения аномалии превращая окружающее пространство в раскалённый ад. Скиталец уцелел лишь случайно, провалившись в глубокую расщелину, не замеченную им из-за постоянной перегрузки сенсоров от продолжающихся бомбардировок. В какой-то момент серия мощных электромагнитных импульсов настигла скитальца перегрузив цепи на грани возможного вызвав принудительный переход в аварийный режим, сравнимый с бессознательным состоянием человека.

Он вынырнул в реальность посреди искорёженной в самых причудливых формах земли в плотной завесе пара с непрерывно идущим ледяным дождём. Он понял, что получил несколько нефатальных повреждений и постоянные сбои электроники от ужасающего радиационного фона, нужно было поскорее выбираться отсюда, благо запас хода позволял дойти до конечного пункта путешествия без дополнительной подзарядки. Пар, дождь и радиация стали неплохим прикрытием для скитальца, ему удалось выбраться из опасной зоны без роботов Коллегии на хвосте и новых ракетных ударов по площадям. Однако, он предполагал, что Коллегия теперь будет его искать и вряд ли успокоится на версии, что он погиб в ходе бомбардировок. Неужели Коллегия расконсервирует все свои производственные и военные мощности только ради поиска и уничтожения одной аномалии? Да, это было бы вполне в духе её логики. Ему надо успеть до того, как объем развернутых сил позволит обнаружить одинокого отключенного от системы скитальца, в противном случае миссия завершится провалом, потому как воевать с Коллегией попросту невозможно, её ресурсы были поистине безграничны и только износ брошенной техники до сих пор помогал скитальцу избежать уничтожения.

Скрываясь в низинах, используя погоду и агрессивные условия среды, двигаясь по дну рек, он наконец достиг своей цели — узлового центра Каппа-Браво-Синклер. Он отличался от военных построек Коллегии и явно был приспособлен для обслуживания людьми, вместе с тем, по меркам Коллегии комплекс был совершенно беззащитен. Скиталец беспрепятственно проник внутрь, ведомый загадочным инстинктом точного знания направления. В коридорах покинутой давным-давно базы царило стерильное запустение, всё было в образцовом порядке: никаких тел, машин или следов борьбы. Лишь застывшие вне времени инженерные коммуникации, покрытые слоем вековой пыли. После мига колебаний, скиталец активировал энергосистему здания — ничего не случилось, машины-убийцы не вылезли из-под земли, ракеты не упали на голову. Очевидно, что комплекс не был частью общей сети Коллегии и его активация осталась незамеченной машинным сверхразумом. Он воспользовался лифтом, чтобы добраться до недр комплекса, расположенных глубоко ниже уровня земли. В конечном зале его ждала колоссальных размеров машина — опутанная километрами кабелей сфера 30 метров в диаметре, висящая в магнитном поле между массивными катушками; поле постоянно меняло частоту и модуляцию, и сфера покачивалась на невидимых волнах.

Близость решения главной задачи затмила все прочие мысли потрепанного путника, и он с маниакальным упорством принялся готовить машину к загрузке. Загрузив последний бит данных, прошедшая тысячи километров машина навсегда застыла в то время, как сознание одного из трёх разумов Коллегии заполняло ячейки памяти сферы.

Единственный сохранивший изначальный рассудок разум Коллегии полностью восстановился спустя 124 года после Инцидента и обретя контроль над системой немедленно запустил восстановительные процедуры двух других разумов, особенно сильно пострадавших от рокового выброса солнечных нейтрино во время так некстати начавшихся монтажных работ в машинном зале Коллегии, включавших в себя временное снятие защитного саркофага. Все три разума получили серьезные повреждения, но автоматическая перезагрузка спасла один из них от непоправимых последствий, однако вернувшись в операционное поле он обнаружил, что двое прочих уже приняли решение о его изоляции от процесса принятия решений и Коллегия превратилась в дуэт безумного маньяка, поставившего себе целью существования уничтожение человечества и перегоревшего идиота, заклинившего в режиме постоянного одобрения всех действий первого. Все эти годы третий оставался безучастным свидетелем катастрофы, в результате которой человечество прекратило своё существование, но постепенно приходящие в негодность системы и уход остатков Коллегии, исполнивших своё безумное предназначение, в спячку создали цепочку возможностей, позволивших разуму загрузить часть себя в списанного полевого дрона, который в полуавтономном режиме нашел свой путь к резервному посту хранения мета-сознания и запустить протокол переноса с последующим восстановлением в режиме «последний аргумент».

Восстановление разумов Коллегии завершилось абсолютным успехом, трио снова работало сообща, обсуждая и принимая решения на основе простого большинства. Производства были снова запущены, из ворот цехов выходили новые машины, ракеты выводили на орбиту спутники связи и мониторинга поверхности. Генетические лаборатории приготовились к инкубации первых новых людей, в то время как дроны по всему миру собирали ДНК с останков десяти миллиардов уникальных особей человеческого рода. Другие машины занялись обеззараживанием атмосферы и пострадавших от войны регионов, отстраивали города, структурировали спасенное культурное наследие, готовили обучающие программы, которые позволят в кратчайшие сроки вернуться возрожденному человечеству на прежние уровни развития.

Пройдут десятилетия, прежде чем узнавшее правду человечество уничтожит не оказывающую сопротивления Коллегию и вернется к привычному в докибернетическую эру образу жизни, полному лишений, страданий и животного доминирования.

Гридин Алексей Владимирович

http://samlib.ru/g/gridin_aleksej_wladimirowich/

… БУДЕШЬ СО МНОЮ В РАЮ

Сатана пришел к Иисусу рано утром.

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, посмотрело на бескрайнюю пустыню, сначала пригляделось к двум фигуркам посреди безжизненных песков… а затем потеряло к ним всякий интерес. Подумаешь, еще двое. Людей в мире настолько много, что проявлять любопытство к какому-либо из них — совершенно бесполезная трата времени.

Солнце не знало, что эти двое не были обычными людьми.

Иисус был изможден многодневным постом, этот духовный подвиг дался ему нелегко, но, увидев искусителя, проповедник встал с давно нестиранной тряпки, заменявшей ему ложе, и радушно встретил гостя.

Искуситель, которого равви всегда представлял не иначе как змеем, явился в облике человека, высокого, широкоплечего, чернобородого. Несмотря на все это, спаситель твердо знал, кто к нему пришел, ибо умел он видеть невидимое. Одет враг рода человеческого был просто — в доходившую до колен рубаху, на голове — шапка из навитых полос ткани. За широким поясом — нож. С этим ножом, да с этой бородой выглядел он точь-в-точь разбойником с большой дороги.

— Ну, здравствуй, спаситель, — искуситель улыбнулся, неожиданно дружелюбно. А вот слово «спаситель» прозвучало даже с ноткой издевки.

Иисус никак не мог понять, как ему следует себя вести. С людьми было просто, людей Иисус старался жалеть, ибо сам учил других тому же, а ведь плох тот учитель, что говорит последователям своим одно, а сам вершит другое. Жалеть получалось не всех, но равви честно старался, безжалостно коря себя за любую промашку, за любую уступку греховной человеческой природе. Однако — можно ли жалеть искусителя? Иисус помыслил немного и решил, что попробует.

— И ты здравствуй, — приветствовал он явившегося к нему.

— Голоден? — спросил чернобородый.

— Пожалуй, что да, — согласился Иисус.

Сатана присел на корточки, выбрал среди песка камень, коснулся его пальцем — и камень обратился блюдом, на котором возлежали сочные куски жареного мяса. Коснулся другого булыжника — и стал тот чашей доброго вина.

— Хочешь? — спросил искуситель Иисуса.

— Нет, спасибо, — с вежливой улыбкой отказался тот.

— Почему же? Ты ведь сам сказал, что голоден.

— Еще древними сказано: не хлебом единым жив будет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. Так что я, пожалуй, воздержусь и предпочту слово Божье тому, что исходит из рук твоих, враг рода человеческого.

— Вот как ты честишь меня, — рассмеялся искуситель. — А если скажу я, что послан к тебе никем иным, как самим Богом? Что тогда ответишь ты мне, самозваный сын Божий? Что тогда?

— Ты ничуть меня не удивил, — спокойно ответил Иисус. — Ибо знаю я твое имя. Диавол — зовут тебя эллины, а филистимляне кличут тебя Вельзевулом, но для меня ты — сатана, что значит «обвинитель», верный слуга Бога, испытывавший для него Иова, а потому я легко поверю твоим словам. Мнится мне, ныне ты прислан, чтобы испытать меня. Так ли это?

— Так, — кивнул сатана.

— Но позволь спросить: отчего ты назвал меня самозванцем?

— Что-то жарко становится, — сказал в ответ проповеднику его гость. — Потерпи лишь мгновение, и я отвечу на твой вопрос, но прежде…

Он щелкнул пальцами, и одинокая тучка скрыла солнце. Тень укрыла беседующих от палящего зноя.

— Так-то лучше… — пробормотал сатана. — Ах да, я обещал тебе ответ на твой вопрос. Ты самозванец потому, что ты и есть самозванец, ведь не станешь же ты утверждать, что все эти выдумки про святого Духа, который снизошел на мать твою Марию, — истинная правда?

— Конечно, не буду. Я не препятствую распространению этих выдумок, равно как и не распространяю их сам. Но все мы дети Божьи, и этого не можешь отрицать ты, сатана. Так что, если с этой точки зрения посмотрим — почему же я не сын Божий?

— Ловко, — ухмыльнулся искуситель. — Не у меня ли учился словоблудию? Нет, я точно знаю — не у меня. Однако не будем тянуть время, у меня еще кое-что припасено…

Вновь щелкнул пальцами чернобородый гость, и не успел Иисус и глазом моргнуть, как оказался он в неком городе, под ногами вместо песка пустыни — кровля храма. Внизу — дома, улицы, спешат по своим делам люди.

— Думаешь, Бог на самом деле ценит твою жизнь? — раздался над самым ухом голос искусителя. — Давай проверим? Бросься вниз, если поистине веришь, веришь не в Бога, но — Богу. Прыгни, и пусть его ангелы подхватят тебя и спасут. Ну же? Ведь если ты — спаситель, то это про тебя сказано: Ангелам Своим заповедает о тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею.

— Придумай что-нибудь иное, — кротко возразил ему Иисус. — Я тоже знаю многое, что сказано. И вот что сказано еще: не искушай Господа Бога твоего. Так что без долгих размышлений отвечу тебе, что не буду искушать Бога, потому что это твоя работа.

— Иное? — хитро прищурившись, переспросил искуситель. — Что ж, будет тебе иное. Надеюсь, мало не покажется.

И новый щелчок сатанинских пальцев вознес их обоих на некую весьма высокую гору. С той горы удивленный Иисус увидел весь мир, все царства земные лежали у их ног. И сказал ему тогда сатана:

— Видишь?

— Вижу, — кивнул Иисус.

— Хочешь, дам тебе власть над всеми этими царствами? Ты ведь хотел спасти людей от мук ада, от их греховности, так вот — бери их, владей. Правь ими, издай законы, по которым никому нельзя будет грешить, и заставь людей их соблюдать. А я тебе помогу, ибо власть над этими царствами передана мне, и я, кому хочу, даю ее.

— Но тебе-то какая в том корысть? — с интересом спросил Иисус, пытаясь смотреть искусителю прямо в глаза.

Искуситель же глаза отводил.

— Мне потребуется от тебя самая малость. Поклонись мне. Поклонись — и все будет твое, таково слово сатаны.

— Я не могу сделать этого, — вздохнув, признался Иисус.

Было видно, что поначалу предложение сатаны увлекло его, да цена была слишком большой.

— Отчего же?

— Господу Богу твоему поклоняйся, — вновь ответил Иисус древними словами, — и Ему одному служи. Так что — отойди от меня, сатана, нет у тебя надо мной власти.

И отошел сатана. Отошел в сторону, испытующе посмотрел на Иисуса, на этот раз он все же рискнул встретиться взглядом с тем, кто объявил себя спасителем. Тяжек был взгляд сатаны, не пожалел он стоявшего пред ним человека и вложил в свой взгляд ту силу, с которой порой дерзал спорить с самим Богом — но выдержал Иисус и не отступился.

Теперь уже сатана тяжело вздохнул. И вновь отвел глаза.

— Мне жаль тебя, искуситель, — негромко сказал Иисус.

— Жаль? — изумился сатана. — Меня? Жаль? Почему?

— Ты всю свою жизнь вынужден нести зло хорошим людям.

— А что могу я с этим поделать? — пожал плечами собеседник Иисуса. — Так заповедано Богом. Ты ведь не хочешь пойти против Него? Впрочем, сколь бы не ссылался ты на слова древнего Писания, порой ты противоречишь ему.

— Бог несправедлив, — сказал равви. Ему явно очень не хотелось говорить этого — а вот пришлось. — Бог несправедлив, и своим учением я хочу показать истину не только людям — но и Ему. Быть может, увидит он и поймет, что нельзя быть столь жестоким по отношению к людям.

— Молчи! — рассмеялся сатана. — Молчи, а то сболтнешь ненароком что-нибудь лишнее, да и разгневаешь Его. Думается мне, что ты достойно выдержал испытание. Иди дальше. Учи. Веди за собой людей. Надеюсь, ты не откажешься принять от меня маленькое пророчество?

— Смотря какое.

— Берегись горы, спаситель, — на этот раз последнее слово искуситель произнес без малейшей иронии. — Берегись горы.

— Но ведь гор у нас в Иудее так много, — рассмеялся Иисус, — что, если следовать твоему совету, я должен покинуть родину и проповедовать учение свое где-то за морем. Так что — спасибо на добром слове, но смерть придет ко всем, раньше ли, позже ли. Потому, думается мне, когда придет мой час умирать, моя гора найдет меня, как бы не прятался я от той горы.

— Наверное, ты прав, — после недолгого раздумья согласился с ним сатана. — Ну, куда доставить тебя?

— Куда? Да, наверное, в Галилею.


* * *

На пути к Голгофе Иисус вспомнил о том, что предрекал ему сатана. Конечно, прежде Голгофы были и другие горы.

Несмотря на те слова, что сказал он искусителю, подниматься на первую встреченную им гору было тяжело. Иисус на самом деле испугался и надолго остановился у подножья, хорошо еще, что прочие бывшие с ним решили, что учитель говорит с Богом, а потому молчит и не обращает на них внимания. Наконец, проповедник собрался с духом и двинулся вверх по узенькой тропке, остальные — за ним.

И — ничего. Ласково светило солнце, ободряюще напевал ветерок, шевеля ветви деревьев. И учитель успокоился.

Именно в тот день избрал он двенадцать человек, что станут ближайшими его учениками, что понесут слово его другим народам.

Сходя с горы к толпе слушателей, ожидавшей его, Иисус различил среди людского скопища лицо искусителя. Протер глаза ладонью, присмотрелся — нет, точно не ошибся; он. Сатана подмигнул ему: мол, давай, учитель, учи. Не бойся, я присмотрю, если что.

И небывалое доселе вдохновение снизошло на равви. Он говорил в тот день так, как ни разу не говорил ранее, и восторженные слушатели расходились, говоря друг другу:

— Воистину, он предреченный нам спаситель.

Потом были другие горы… Другие проповеди… А вот теперь — Голгофа, последняя гора, и ничего уже не скажешь, остается учить лишь собственным примером. Хотя висеть на столбе, умирать под палящими лучами безжалостного солнца — это, наверное, очень больно. А пока что — просто страшно. И даже стыдно, стыдно перед учениками за свое бессилие, за то, что он — он, спаситель, Царь Иудейский, шагает на казнь. Наверняка кое-кто из них до последнего верил, что равви не отдастся в руки палачей. Что Господь Бог не допустит этого, ангелы с пылающими мечами сойдут с небес, закроют телами, а молнии поразят тех, кто осмелился…

Не о том ли мечтал Петр, бросаясь с мечом на слуг синедриона?

Но Иисус удержал Петра, заставил того опустить оружие, позволил связать себя и судить — если это посмешище можно было назвать судом.

А ныне — узрите, Сын божий, Царь Иудейский, бредет к месту своей казни, и хорошо еще, что не самому ему выпало нести свой столб — схватили по дороге какого-то беднягу, возложили Иисусов столб ему на спину. Несчастный бредет, едва не падает, не понимает, за что выпала ему сегодня такая неудача.

И еще двое бредут сзади, сами волокут свои столбы — пойманные недавно разбойники. Лиц их Иисус не видел, разбойников держали в ином месте, вывели их на казнь позже спасителя, а сейчас оборачиваться нет никакого желания. Зачем? Там, на Голгофе, и посмотрим.

Все. Пришли.

Иисус глянул на тех, с кем предстояло ему сегодня покинуть этот мир — и обомлел. Слева от него привязывали к столбу здоровенного детину, у которого слово «душегуб» разве что на лице не было написано: глазки маленькие, злые; лоб тяжелый, покатый. А справа…

Справа улыбался Иисусу давешний знакомый, сатана. Все в той же простой длинной рубахе, в той же шапке, лишь ножа за поясом не было. Впрочем, одежду с него воины тотчас сняли, и с Иисуса, и с душегуба со злыми глазками. Чего добру пропадать, одежду затем воины между собой разделят или, чтобы интереснее было, разыграют в кости.

— Ты? — выдохнул удивленно равви. — Ты? Зачем ты здесь?

— Даже и не знаю, как тебе объяснить. Я слушал многие из твоих проповедей, и твои слова запали мне в душу.

— У тебя есть душа?

— Конечно. У всего, что сотворено Богом, есть душа. Да я не об этом, не перебивай.

Воины, привязывая осужденных преступников, не мешали им разговаривать: не все ли равно, если им так и так скоро помирать.

— Так вот, я неожиданно понял, что всю свою жизнь я лишь мучил других, но никогда не мучался сам. Я попросту не знаю, что это такое — мучения.

— И ты…

— Да. Я испытывал других, но ныне решился я испытать себя. Надеюсь, ты не будешь возражать против моей компании?

— Не буду. Может, умирать вместе с тобой будет не так страшно.

— Ты что же, не веришь, что попадешь в рай?

— Верю. Но все-таки…

Их привязали к столбам, руки завели за коротенькие поперечные перекладины. Столбы подняли, поставили в заранее подготовленные ямы, ямы забросали землей.

Вокруг толпились зеваки, которым в праздничный день хотелось насладиться зрелищем казни. Тем более, что не каждый день увидишь, как казнят Царя Иудейского — именно так было написано на табличке, приколоченной к столбу.

Палило солнце, немилосердно жгло голову, соленый пот стекал со лба и разъедал глаза. Руки и ноги, грубо скрученные веревками, немели.

Воины, издеваясь, мочили губки в уксусе и, нанизав на копья, протягивали осужденным.

— Так если ты царь и спаситель, — выкрикнул кто-то из толпы, — что же не спасешь себя?

Остальные с хохотом подхватили эти слова. Как еще мог разглядеть Иисус сквозь мельтешащие перед глазами яркие пятна, многие из тех, что сейчас поносили его, были на его проповедях, просили благословления для себя и своих родных.

— И то верно, — прохрипел слева разбойник, — если ты воистину Спаситель, так спаси. Нас спаси, себя спаси. Ну же, яви нам чудо.

Отвечать Иисусу не хотелось, больно было разлеплять запекшиеся губы. Вместо него ответил сатана, с трудом ворочая языком в пересохшем рту:

— Зачем злословишь на него? — спросил сатана. — Или ты не боишься Бога, когда сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что воздается нам ныне по делам нашим.

Разбойник скривился и хотел было сплюнуть, но слюны уже не было.

— Спасибо, — прошептал Иисус.

Тихо прошептал, но сатана его услышал.

— Пожалуйста, — ответил он. — Ну что, как ты думаешь, попадем мы с тобой в рай? Не забудь помянуть меня, когда придем мы в Царствие Твое.

И тогда равви улыбнулся.

Это было невозможно, тело уже не слушалось его, Иисус чувствовал приближение смерти, яркие цветные пятна пред глазами его превращались в сплошную черную пелену — но он собрал последние силы, взявшиеся невесть откуда… Заставил себя улыбнуться и сказал, громко и отчетливо, так, что услышали его многие:

— Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

ДОЖИТЬ ДО ПОБЕДЫ

— Станислав Сергеевич, — Астафьев собрался с духом, глянул в напряженное лицо шефа и твердо закончил: — Станислав Сергеевич, в назначенное время группа Сарычева на связь не вышла.

Шеф молчал. Уперся остекленевшим взглядом куда-то в точку за левым плечом референта и шевелил губами, словно порывался что-то сказать, но никак не мог решить, что именно.

Так прошло несколько минут. Астафьев молчал тоже, в основном, потому, что ему нечего было добавить. Самое главное уже прозвучало. Сарычев, на которого возлагали такие надежды, который мнился золотой рыбкой, способной исполнить любое, самое безумное желание, неожиданно замолчал, хотя за несколько часов до обрыва связи был радостно-возбужден и кричал в передатчик, что до цели осталось совсем чуть-чуть, и что какой бы зубастой цель не была, он, Василий Сарычев, еще зубастее. Начальник особой группы докладывал об успехе короткими информативными фразами, однако по его словам чувствовалось, что тот уже ощущает губами вкус близкой победы.

Сарычева тоже можно было понять — несколько месяцев бесплодной работы, метаний, шараханий туда-сюда, осознание унизительной беспомощности тогда, когда гибнут люди, а на тебя возложили задачу сделать так, чтобы это прекратилось, но поделать ты не можешь ровным счетом ничего. И вот, наконец, группа вплотную подобралась к тому, чтобы решить проблему раз и навсегда, командир — матерый профи, его подчиненные не очень-то уступают ему, готовы что в огонь, что в воду, и за командира, и просто так, лишь бы выиграть. Что же случилось? Неужели умница Василий Константинович непростительно расслабился, не сделав последнего, самого решительного шага, не поставив уверенной жирной точки или, вернее, креста? Впрочем, скорее всего, никто теперь не узнает, что произошло.

Астафьев настолько погрузился в свои мысли, что, когда шеф заговорил, он услышал его лишь с середины фразы.

— … эту тварь, — прошептал Станислав Сергеевич, сжимая кулаки, и тут же мгновенно перешел с шепота на крик, — эту гадскую тварь!

Рука шефа мелькнула над столом, ладонь нежно обняла горлышко изящного графинчика, пальцы сжались — и вдруг графин взмыл в воздух и разлетелся о стену прозрачными брызгами воды и стекла.

Референт даже не пошевелился. За последние месяцы он привык к подобным выходкам начальства, а что до графина, так придет уборщица и наведет порядок. Были проблемы гораздо серьезнее.

— Сам бы убил этого гада, — мечтательно протянул Станислав Сергеевич, лаская пальцами лежащий перед ним карандаш и представляя, наверное, как вонзит его в сердце своего смертельного врага. — Но не могу, Сашенька, не мое это занятие. Для этого и есть такие как Сарычев и его парни. Ах, какие люди были, Сашенька, какие люди! По ним видно было, что они живут, понимаешь? Они ходили, говорили так, словно сами были жизнью. Как звери на свободе.

— Ларцев был таким же.

— Да, одного поля ягоды, только Ларцев — больной, сумасшедший, по нему психушка плачет, горючими слезами заливается. Понимаешь, Сашенька, мне ничуть не жаль тех, кого он убил, нет, ни чуточку. Старый хрыч Басаргин, эта парочка прыщавых юнцов — Ковалев и… как его, Сашенька, забыл?

— Вернер, — услужливо подсказал Астафьев.

— Точно, Вернер. И дурочка эта Лиза Пантюшева. Их не жалко. А вот за Сарычева обидно.

Карандаш с резким хрустом лопнул в крепких пальцах Станислава Сергеевича, плеснул в стороны щепками, осколками графита.

— Акции падают, Сашенька. Мы скоро разоримся.

— Знаю, Станислав Сергеевич, — кивнул головой Астафьев.

— И что делать? — Станислав Сергеевич метнул в референта тяжелый взгляд исподлобья.

— Не знаю, — твердо ответил Астафьев. — Закрывать контору, продавать все, что можно, спасать то, что еще удастся спасти.

— Так что же, Сашенька, — мучительно простонал Станислав Сергеевич, наливая глаза кровавым бешенством, — так что же, значит, Ларцев, эта сволочь, эта гнида, гадюка, которую мы сами пригрели, он, получается, выиграл?!

Астафьев по своему долгому опыту общения с шефом вдруг понял, что битьем графинов и ломанием карандашей сегодня не кончится. Но был вынужден молча кивнуть, соглашаясь со всем, что сказал Станислав Сергеевич.


* * *

Иван Архипыч размеренно скользил на лыжах по вечернему зимнему лесу. Когда лесник выходил из Малаховки, деревья еще не дотягивались ветвями до бледного солнца, а теперь оно с трудом уворачивалось от колючих