КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 425986 томов
Объем библиотеки - 582 Гб.
Всего авторов - 202701
Пользователей - 96498

Впечатления

Читатель 1959 про Боссэ: Готовьте из диких весенних растений (Справочная литература)

Помогите убрать розовую обложку!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
poruchik_xyz про Чжан Тянь-и: Линь большой и Линь маленький (Сказка)

Это старая версия книги, созданная на облегченном редакторе. Сегодня я залил более качественную версию - если решите качать, скачивайте её!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
imkarjo про Усманов: Выживание (Боевая фантастика)

Грибы? Грибы в весеннем лесу! Белые. Хочу, хочу, хочу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Уиндэм: День триффидов (Научная Фантастика)

Чем больше я читаю данную книгу, тем больше понимаю что это — «книга пророчество»... И не сколько в реальности угрозы «непонятного метеоритного дождя (после которого все ослепнут) и не сколько в создании неких «шагающих растений» (которые станут Вас караулить на площадке возле подъезда)... Нет! На мой (субъективный) взгляд — пророчество этой книги в том, как именно должен себя вести (случайный) индивидуум выживший после катастрофы вселенского масштаба. Автор как бы говорит нам, что:

- уже через 5 минут после катастрофы, начинают действовать другие законы (жизни) и вся цивилизационная мораль не только «летит к черту», но и становится основной причиной смерти. Конечно полная «отмороженность» ГГ (спокойно наблюдающего как красивая женщина выпрыгивает из окна) мне совсем не импонирует, но если задуматься над тем что именно должен делать герой (единственный «зрячий» посреди города слепых) начинаешь чуть-чуть понимать его точку зрения...

- и конечно (на самом деле) я бы хотя-бы попытался помочь (остановить, отговорить), но автор тут же дает нам примеры того как «добрые самаритяне» мновенно становятся «вещью» в руках толпы отчаявшихся (и слепых) людей... Думаю в этом отношении автор так же прав и в случае «дня Пи...», любой человек обладающий полезными навыками (умением, ресурсами) мновенно превратиться в объект торговли (насилия, рабовладения и тп), поскольку выживание не может не означать отмену «всех конституционных прав» (по мысли сильного или того кому терять больше нечего). В финале книги нам дается дополнительный пример того как «объявившиеся спасители» мгновенно начинают «строить» (выживших) главгероев (обосновывая это разными моральными соображениями и необходимостью выживания «всего человечества»). При этом — мотивировка по сути совсем не важна... важно лишь то, принимаешь ты приказ «от новых господ» или находишь в себе силы «послать их на...»;

- что же касается «нездорового» (но вполне оправданного) цинизма ГГ (а по сути автора) к миллионам слепых сограждан (оставшихся «один на один» в условиях анархии), то по автору — либо Вы «пытаетесь тянуть в одиночку» весь тот груз который (худо-бедно) раньше исполняло государство (всех накормить, всех построить и всех уговорить), либо Вы равнодушно набираете «гору хабара» и попытаетесь «тихо по английски» уйти с места событий... По типу — а что я могу? И самое забавное (при этом) что стать трупом (пусть и действуя из самых благих побуждений) гораздо проще именно «спасая толпу», а не игнорируя ее...

- так же в этой книге автор пытается донести до читателя, что никакой «сурвайв» одиночек просто невозможен (в плане предстоящих десятилетий) и что выжить (в обозримом будущем) сможет только большая группа (община) построенная по принципу четкой иерархии... Данный факт еще раз подтверждает (предлагаемый соперсонажем) способ решения «демографической проблемы» — взятие «под опеку» зрячими — незрячих только при условии полезности (например «в жены для гарема», как это принято в прочих «отсталых странах»). Не хочешь? Ну и иди на все четыре стороны... и попытайся выжить со своими «передовыми взглядами на сексизм, феминизм и прочими незыблем-мыми правами женщин»)) Как говорится — ничего личного... в группу вступают только те люди кто полностью «осознает масштаб грядущих жертв», и никакая оппозиция (мнящая себя кем угодно, но по факту являющаяся лишь индивенцами) более никем содержаться не будет... просто потому что «дураки уже вымерли». В книге автор неоднократно продолжает разговор «о равноправии полов» (кто кому «что должен» в условиях «пиз...ца») и о том что «в новом обществе» нет места приспособленцам, или (даже) «просто хорошим людям» которые не обладают абсолютно никакими (полезными для выживания) навыками.

- в группе «новой формации» конечно должны быть люди, которые занимаются умственным трудом (а не физическим), плюс это учителя, медики и тп... Но все эти «преимущества» отдельных лиц должны быть строго регламентированны (и что самое главное) оправданы результатом (их труда) по отношению к другим «работающим членам общины»... А остальные «работающие в поле» (в свою очередь) должны иметь возможность прокормить «лишние рты» (не задействованные в производственной цепочке). Уже это одно показывает неспособность выживания малых групп, а в конечном счете означает их вырождение (через одно-два поколение). ;

- сразу стоит сказать что представленная (автором) проработанность факторов апокалипсиса (первый — метеоритный дождь и второй триффиды) мотивированны вполне убедительно и не выглядят «дико» (даже по прошествии времени). И конечно (хоть) происхождение «данного вида» мутантов несколько... хм... Однако то что «причина всеобщего конца» обязательно грянет из закрытых военных лабораторий (как следствие именно военных разработок) тут автор (думаю) попал «прямо в точку»;

- еще одним «предвидением» (автора) стала (описываемая им), неспособность освоения «нынешним поколением» длинных передач (обучающего или просвещающего характера), не более 1 минуты — дальше «мозг отключается» и информация не усваивается... Блин! А ведь этот роман написан не пару лет назад... и даже не 10 лет назад... Он написан в 1951-м году!!!!!! Бл#!!! В это время еще тов.Сталин прекрасно жил и поживал!!! И никакого жанра «постапокалипсиса» еще не существовало и в помине...

- В общем (автор) очень емко разложил «все сопутствующие» катастрофе явления, которые могут помочь или помешать «выживанию индивидуума». Когда читаешь эту книгу — возникает множество мыслей, но (думаю) я и так уже (несколько сумбурно) изложил некоторые из них... Еще одной (разницей) по сравнению с «более современными собратьями», стало то (что автор) дает описание не только «первого года» после катастрофы, но и последующего десятилетия — очень красочно изобразив все то, что останется от «вечно доминирующего человечества», спустя 5-10 лет после катастрофы.

P.S Я тут совсем недавно купил (с дури) очередную «шибко разрекламированную весчЬ» (которой предрекали место «САМОГО ВЕЛИКОГО ТВОРЕНИЯ» десятилетия... П.Э.Джонс «Точка вымирания» (цикл «Эмили Бакстер»)... По ее поводу я уже высказался отдельно — однако (если) поставить два этих произведения и сравнить... Думаю что «шикарная книга П.Э.Джонс'а, лауреат чего-тотам» от стыда «должна сгореть» прямо на глазах... Это как раз тоже аргумент к вопросу «о вырождении»))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
1968krug про SilverVolf: Аленка, Настя и математик (Порно)

super!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Престон: Сборник "Отдельные триллеры". Компиляция. Книги 1-10 (Триллер)

Как и обещал, выполнил обещанное, приятного чтения!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Фантастика. Журнал "Парус" [компиляция] (fb2)

- Фантастика. Журнал "Парус" [компиляция] (а.с. Антология фантастики-1988) (и.с. Парус-1) 18.77 Мб, 570с. (скачать fb2) - Евгений Юрьевич Лукин - Любовь Александровна Лукина - Станислав Лем - Юлий Сергеевич Буркин - Борис Витальевич Зеленский

Настройки текста:



Фантастика. Журнал "Парус"

1987–1991

На горизонте  Парус. [Вместо предисловия]


Рабочая смена № 12 1987 г.


Впервые слышите?

Тогда повторим:

во всем виноваты читатели!

Известно: «Рабочую смену» задумали когда-то как издание для учащихся ПТУ. Но монополии не получилось. Не спрашивая дозволения, журнал стали выписывать, покупать и читать старшеклассники, ребята из техникумов, студенты, солдаты, молодые рабочие, родители, педагоги... В общем, все, кому было интересно. Причем они не только читали, но и писали — о том, как сделать журнал еще интереснее. Выводили редакцию на новые проблемы, новых героев. А затем стали справедливо отмечать: «Рабочая смена» вырастает из прежних тематических рамок. И даже: не пора ли подумать о смене названия, чтобы «легально» расширить и диапазон тем, и читательскую аудиторию! К чему искусственные перегородки, если главные интересы, проблемы, мечты — общие! И дело не в том, какой тип учебного заведения ты выбрал, а в том, какую выбираешь позицию в жизни, какие ориентиры, каких друзей...

Напрашивался вывод: журнал должен и по сути, и по форме стать своим для всех, кто сегодня на рубеже взросления. Кому важно сверить курс, посоветоваться со сверстниками и старшими: как строить жизнь, чтобы сложилась она интересно, достойно, красиво — в лучшем смысле слова! Иными словами, как стать человеком, которому не стыдно глядеть в глаза другим и на чье надежное плечо всегда может рассчитывать товарищ.

Непросто выдержать курс на открытых всем ветрам просторах житейского моря. Здесь вам наверняка поможет «Парус». Так решено назвать журнал ЦК ВЛКСМ, в который с января будущего года преобразуется «Рабочая смена». Редакция по-прежнему будет в Минске, она постарается, заменив устаревшие снасти, соткать «Парус» из своих лучших традиций и свежих идей. Конечно, мы очень надеемся на вашу помощь. Команда «Свистать всех наверх!» уже прозвучала.

Теперь надо своевременно оформить подписку. Надеяться на розницу не советуем: в киоски попадает лишь малая часть тиража.

Если хотите, можете воспользоваться услугой редакции. На соседнем листе напечатан абонемент. Вырежьте бланк, заполните нужные графы и предъявите его для оплаты общественному распространителю печати или в ближайшее отделение связи. Подписка производится без ограничений, бланк обязаны принять, больше ничего заполнять не надо. Да, не забудьте только пометить значком «х» клеточки под номерами месяцев, в которые вы хотели бы получать журнал (если отважитесь сразу на годичное «плавание» — похвально); а еще — указать стоимость подписки: на год — 3 руб. 60 коп., на 6 месяцев — 1 руб. 80 коп.

Как видите, на абонементе напечатаны и новое, и старое названия. Тут такая деталь. В «Каталоге советских газет и журналов на 1988 год», составлявшемся заблаговременно, числится еще «Рабочая смена», а вот в приложении к нему фигурирует уже «Парус». Можно опираться на каталог, можно на приложение — в любом случае с января вы начнете получать журнал с новым названием.

Чтобы определить, какие темы и рубрики «Рабочей смены» наиболее актуальны, интересны, а стало быть, перспективны и для «Паруса», просим вас заполнить анкету, также напечатанную на соседнем листе. Выставив по 10-балльной шкале оценки публикациям этого номера, вырежьте, пожалуйста, анкету и пришлите в редакцию.


Юрий Брайдер Николай Чадович Телепатическое ружьё

рассказ


 Рабочая смена № 1 1987 г.


Когда Иван во втором часу ночи подошел к своему дому, у калитки его ожидали двое.

— Сургучев И. Б.? — спросил один из них.

— Ага, — ответил Иван.

— Тысяча девятьсот шестидесятого года рождения?

— Да. А в чем дело?

Неизвестный, несмотря на темноту, сделал пометку в какой-то бумаге.

— Распишитесь здесь и здесь, — сказал он.

— Зачем?

— Это пустая формальность. Такой порядок.

— Слушай, дядя, — проникновенно сказал Иван. — Шел бы ты отсюда!

В голове его был легкий туман, а в ушах все еще звучала зажигательная дискотечная музыка.

— У нас мало времени, — скучным голосом сказал неизвестный. — Сегодня уже воскресенье. В понедельник утром, возможно, на Марсе начнутся военные действия. Двенадцать часов назад объявлена выборочная мобилизация почти во всех витках нашей Галактики. Земля должна выставить каждого двухмиллиардного. Вы внесены в списки. Нужно спешить.

— Ну, я пошел, — сказал Иван. — Бывайте здоровы! — Кулаки его зудели, но связываться сразу с двумя не хотелось.

— Подождите! — услышал он вслед. — С живыми уж очень много возни. Да и вам так будет спокойнее.

Иван обернулся. Тот из психов, который все время молчал, правой рукой вытащил из-за пазухи тускло блеснувший в лунном свете пистолет, а левой ловко подсоединил к стволу длинную трубку.

— Эй, брось! — закричал Иван.

* * *

Прежде чем очнуться, он вновь пережил все это: и горячий пронзающий удар в бок, и трепет разорванных внутренностей, и вкус хлынувшей из горла крови, и собственную короткую агонию.

Иван лежал на чем-то жестком и холодном, плотно упакованный в пахнувшую пылью мешковину. Рот и глаза были заклеены. В груди саднило. Ни рук, ни ног он не ощущал.

— Пломба в порядке, — сказал кто-то над ним. Голос напоминал визг обреченного на смерть поросенка. — Где там нож?

— Ты не очень-то, — сказал другой голос, спокойный и властный. — Тряпки здесь дороже золота.

Послышался треск разрезаемой ткани, и голого, окоченевшего Ивана вытряхнули из мешка.

— Антропоид, — сказал первый голос разочарованно. — Опять антропоид!

— Ну и что! — возразил второй. — Из них получаются самые лучшие солдаты. Правда, жрут они много, это точно. Что там еще?

— Товарная бирка.

«Класс: теплокровный позвоночный, кислорододышащий. Отряд: антропоиды. Раса: гоминид. Способ ассимиляции: Б. Способ дессимиляции: Б. Коэффициент жизнеспособности: 3,01. Степень разумности: А7. Сорт: 2».

— Все?

— Нет. Еще инструкция: «При соблюдении нижеследующих правил данный индивидуум сохраняет жизнедеятельность и жизнеспособность на неопределенно долгий срок…»

— Хватит! Как-нибудь и без инструкции разберемся. Отдери с нею пластырь. Пусть очухается.

Какие-то смутные тени шевелились вокруг Ивана, что-то звякало рядом. Игла шприца несколько раз впивалась в предплечье, но он засыпал вновь и вновь. Прошло немало времени, прежде чем Иван разглядел огромный, темный, заваленный каким-то ржавым хламом подвал и склонившуюся над ним фигуру в долгополой шубе и в чем-то вроде мотоциклетного шлема на голове.

— Вставай, приятель, — сказало существо в шубе и шлеме. — Набери побольше воздуха и не спеши его выпускать. Тебе сделали небольшую операцию, и теперь твои легкие могут усваивать значительно больше кислорода, чем раньше. И речь нашу ты понимаешь свободно. Марсианская медицина — это тебе не что-нибудь!

— Так вы, значит, марсианин? — спросил Иван, еле шевеля губами.

— Нет, я с Земли, как и ты.

— Значит, и вас тоже… — большим пальцем правой руки Иван сделал неопределенный жест возле своего горла.

— Пусть бы только попробовали! Я — доброволец. Солдат удачи, так сказать. Платят здесь прилично, да и служба не из тяжелых. Я в таких делах разбираюсь. Меньше чем за двести монет в день не нанимался. А здесь обещали в десять раз больше, неплохо, как считаешь? Ты бы тоже не отказался, да?

— Может быть, — пробормотал Иван.

— Кстати, а ты где жил на Земле?

— Возле Минска.

— Это… где-то в Монголии?..

— Примерно, — просипел Иван. Он никак не мог понять, шутят с ним или говорят серьезно.

— Ну, тогда порядок! Монголы — парни что надо! Слышал я кое-что… Чингисхан, да?

— Да… — согласился совсем ошалевший Иван.

— Можешь звать меня сержантом. Правда, званий тут никаких нет, но я привык, чтобы меня так называли. Скоро ты сам все узнаешь. Познакомишься с ребятами. Кого тут только нет! Одни дышат кислородом, другие — сероводородом, а третьи — не то фтором, не то хлором. Есть и рогатые, и хвостатые, и с крокодильими мордами. Но, впрочем, настоящих солдат мало… Да, кстати! На, поешь.

Сержант протянул Ивану твердый сухой брикет размером с кирпич.

— Это унифицированный паек, — объяснил он. — Бифштекс, конечно, вкуснее, но не готовить же его для тебя одного. Если тебе захочется бифштексов иди, к примеру, яичницы, то какой-нибудь придурок из созвездия Персея потребует пирожков с цианистым кадием. Так что привыкай… Хотя ты, наверное, и дома досыта не жрал?

— Жрад, — ответил Иван, давясь унифицированным пайком.

— Да, учти — предупредил сержант. — На довольствие тебя поставят только с завтрашнего дня. Так что эту порцию придется возместить. Выбирай: или по трети три дня, иди по четверти — четыре.

— По половине — два, — сказал Иван. — Теперь попить бы чего…

— А вот про это — забудь! Ты не на Земле. В унифицированном пайке содержатся все вещества, необходимые для жизни. В том числе, и жидкость в связанном виде.

По крайней мере, от жажды ты не умрешь. Вот ведомость. Распишись. Комплект белья, комбинезон с подогревом, пара обуви, носки, шуба, шлем, два подшлемника, перчатки, кислородный аппарат. Белья, правда, пока нет. Получишь позже. Одевайся… Ну, как? Нигде не жмет? Пройдись… Отлично! А теперь выбери себе оружие. — Сержант указал на кучу металлолома, сваленного вдоль стены.

Подойдя поближе, Иван увидел, что это оружие различных типов и систем — почти все сплошь покрытое коррозией, обгорелое и покореженное. Потоптавшись немного возле этой фантастической свалки, он подобрал лежащее с краю небольшое, довольно изящное устройство, похожее на ружье для подводной охоты.

— Ну, нет! — запротестовал сержант. — Разве это оружие для настоящего мужчины!

Кряхтя, он вытащил из кучи что-то тяжелое и длинное, как средневековая пищаль.

— Бери. Только почисть хорошенько, — сказал сержант. — А теперь пошли. Я покажу тебе казарму. Старайся занять на нарах нижнее место. Там легче дышится.

Сержант последовательно открыл одну за другой три герметичные двери и, прежде чем вытолкать Ивана наружу, сказал:

— Глотни хорошенько воздуха. Он накопится у тебя в мышцах и крови, как у кита. Одного глубокого вдоха хватит минут на тридцать-сорок. Пошли.

Холод и ветер сразу же ослепили Ивана. Он закашлялся. Оранжевая равнина, вся усыпанная черно-красными булыжниками, дымилась ледяной пылью. Почва звенела под ногами. Кое-где, по клубам пара, поднимавшимся к фиолетовому небу, можно было угадать выходы подземных жилищ. Квадратный кусок равнины был тщательно очищен от камней и выровнен. Несколько фигур, закутанных в грязнокрасные маскировочные халаты, шатаясь от ветра, разучивали строевые упражнения. В сторонке торчал добротно сработанный дощатый туалет.

— Первая цивилизованная уборная на Марсе, — гордо сказал сержант. — Построена по моему проекту.

* * *

В зловонной темноте казармы храпели, стонали и бредили во сне разнообразнейшие разумные существа, волею злого случая собранные здесь со всех уголков Галактики. С нар свешивались волосатые хвосты, чешуйчатые клешни, могучие хоботы и похожие на вареную вермишель щупальца.

Не найдя свободного места, Иван присел на нижние нары, возле свернувшейся клубком косматой туши. Нащипав из подстилки ветоши и набрав с пола горсть красного песка, он принялся сдирать ржавчину с толстого конического ствола.

— Я У-90М номер 0116, телепатическое ружье универсального типа, модернизированное, — услышал он вдруг четкую негромкую фразу. При этом что-то несильно кольнуло Ивана в виски. — В прикладе находится инструкция по обращению со мной. Она напечатана на всех основных языках Галактики.

После того как Ивана в замороженном виде отправили на Марс, он уже ничему не удивлялся. Из пенала в прикладе извлек несколько свернутых в трубку тонких голубоватых листков бумаги и минут десять сосредоточенно разглядывал их со всех сторон.

— Я ничего не могу понять, — наконец сказал он, обращаясь к куску проржавевшего железа.

— Говорить вслух совсем не обязательно. Я и так все понимаю, — слова возникали в сознании Ивана как бы сами собой. Мягкая, словно бы женская интонация. И, судя по всему, их никто больше не слышал. — Поскольку ты неграмотный, мне придется объяснить все самой. Но это потребует уйму времени и энергии. Я не болтунья. Мое назначение — уничтожать противника. Для этого тебе достаточно мысленно произнести приказ и снять блокировку с исполнительного механизма. Из тысячи объектов я безошибочно выберу нужный и уничтожу максимально приемлемым способом. К примеру, если цель находится в толпе, я посылаю обыкновенную пулю, калибр которой зависит от массы и живучести этой цели. Если она находится в укрытии — стреляю кумулятивной гранатой или ядерной боеголовкой. Кроме того, я могу поражать противника электрическим разрядом, лазерным лучом, гравитационным ударом, отравленной стрелой, бактериологической ампулой, психической энергией, ультразвуком, холодом и нейтронным излучением. Бури, землетрясения, затмения светил и вспышки сверхновых для меня не помеха.

— И ты никогда не промахиваешься? — удивленно спросил Иван. Фразы он уже не произносил вслух, а строил в уме.

— Никогда. Ни одно телепатическое ружье еще ни разу не промахнулось. Марсиане знали, чего хотели, когда создавали нас. Потому-то так трудно сейчас встретить настоящего марсианина!

— А сама ты стрелять не можешь?

— К сожалению — нет. Только стрелок может снять блокировку. Но буду я стрелять после этого или нет, определяю уже я сама. Мы, телепатические ружья, очень впечатлительны! И требуем к себе достойного отношения. Мой прежний хозяин был порядочным невеждой. Дикарь с какой-то периферийной планеты. Кстати, а ты откуда?

— Я с Земли.

— Так твоя планета называется?

— Да.

— Мне это ничего не говорит. Дет через сто она будет называться совсем по-другому. Наша бедная планета как только не называлась на моей памяти… Да, а как ты собираешься производить выстрел?

— В каком смысле?

— В самом простом! Неужели мне нужно разжевывать тебе каждую мелочь? Как ты собираешься стрелять? Будешь ли ты держать меня передними конечностями, а выстрел производить задними, или, быть может, тебе удобнее носить меня в мускульной сумке, а стрелять клювом или нижней губой? Объясни, что у тебя — клешни, крылья, щупальца, хватальные рожки, мандибулы, псевдоподии?

— У меня руки. Две.

— Неплохо. Что на них: копыта, присоски, гребала?

— Пальцы.

— Сколько?

— По пять.

— Какое же спусковое устройство тебе подойдет? Может быть, кнопка?

— Да нет. Лучше что-нибудь похожее на… — Иван задумался, подыскивая нужное слово, — …ну, такую небольшую изогнутую пластинку.

— Спусковой крючок тебе, что ли, нужен? Так бы и сказал сразу! В каком месте? Приложи туда палец.

Через секунду на указанном Иваном месте стал выпячиваться бугорок. Вскоре он превратился во вполне приличный спусковой крючок, правда, без скобы.

— Мы способны к саморегулировке, — гордо сказало ружье.

— А откуда вы для этого берете энергию?

— Отовсюду. Из солнечного света, воздуха, песка, твоего дыхания. А сейчас разбери меня и почисть. Особое внимание обрати на клапан компрессора и газоотводную трубку.

Заснул Иван сидя, зажав ружье между колен.

* * *

Разбудил его голос сержанта.

— Подъем! Подъем! — орал тот. — Получить паек! Одна минута на завтрак! Выходи строиться!

Иван сразу вспомнил все, что с ним случилось накануне, и впервые всерьез осознал ужас своего положения. Мир без травы и воды, мир без цветов и деревьев, без апреля и августа, без книг, без телевизора, без друзей и невесты, без шашлыков и «Жигулевского», мир, совершенно не приспособленный для существования человека, — вот что ожидало его отныне.

— Извините, — кто-то тронул Ивана за локоть.

Он обернулся и увидел существо, всем своим видом напоминавшее большого грустного кенгуру. На нем были мешковатый комбинезон и растоптанные тапки огромного размера. Свой шлем кенгуру держал под мышкой. Длинный толстый хвост был обмотан тряпьем и перевязан веревочками. Круглые черные глаза внимательно глядели на Ивана.

— Извините, — повторил он. — Вы землянин?

— Да.

— Вы соотечественник сержанта?

— Это как сказать… В некотором роде — да.

— У меня к вам просьба, — сказал кенгуру. — Моя планета очень далеко отсюда. А здесь холодно и плохо. Кроме того, в некоторые периоды жизни мы надолго засыпаем. И как раз сейчас у меня наступил такой период. Но сержант не разрешает мне спать долго. Он говорит, что с меня и восьми часов хватит. Если бы он разрешил поспать хотя бы суток семьсот, я бы потом смог очень долго бодрствовать. Но я очень боюсь сержанта. Поговорите с ним, пожалуйста. Очень вас прошу.

— Хорошо, — согласился Иван. — Я попробую.

— В строй! Кто там копается? — закричал сержант. — Эй, хвостатый, бегом на место! А ты, новенький, не болтай с ним!

На плацу сержант построил отряд в колонну по четыре. В первых рядах стояли существа, имевшие по две ноги. За ними трехногие, четырехногие и так далее по возрастающей. В затылок им выстроились те, кто ползал, прыгал по-лягушачьи и перекатывался наподобие шаров. Позади всех оказался сосед Ивана по нарам — толстый, косматый медведь. Он был совершенно неразумен, но в его густой шерсти обитала колония высокоорганизованных насекомых, составлявших коллективный разум и сумевших полностью подчинить себе организм зверя. До прибытия на Марс медведь мог дать сто очков вперед любому интеллектуалу из центра Галактики, но насекомые от холода постепенно впадали в транс, и бедный медведь глупел на глазах.

— Равняйсь! — подал команду сержант. — Подобрали, подобрали животы! Смирно! Шагом марш!

Иван маршировал на левом фланге первой шеренги. Едкая колючая пыль забивала нос и глаза, а ветер буквально срывал одежду. После команды «кругом» он, подгоняемый ревущим вихрем, прошагал по прямой еще метров пять.

— Левой! Левой! — орал сержант, поминутно отплевываясь. — Выше ногу! Не гнуть колени! Прекратить разговоры в строю! Ну и что с того, что у тебя в ноге шесть суставов? Левой! Левой! Откуда вы только взялись на мою голову!

Во время очередного перестроения Иван упал и вместе с ружьем катился до тех пор, пока не застрял в какой-то трещине.

* * *

После строевых занятий были проведены учения по инженерно-строительной подготовке. Поскольку по причине чрезвычайной твердости марсианского грунта окапываться было невозможно, сержант приказал строить индивидуальные укрытия из камней, которые в изобилии валялись вокруг плаца. Вскоре все подходящие булыжники с наветренной стороны были собраны и пришла очередь таскать камни против ветра. Это был поистине сизифов труд! Ничего не соображавший медведь рыл носом во всех направлениях и, случайно наткнувшись на чье-либо уже почти готовое сооружение, разваливал его, как бульдозер.

Первым работу окончил представитель звезды Альфарет из созвездия Пегаса — существо, похожее на стегозавра, каким его изображают в книгах по палеонтологии. Каждая из восьми пар его могучих конечностей, прикрытых костяными щитками, была строго специализирована — одна рыла, другая толкала, третья цеплялась за горизонтальные поверхности, четвертая — за вертикальные и так далее.

Для длинного, как жираф, нескладного денебца укрытие достраивали всем отрядом. При этом совершенно выбившийся из сил Иван вслух усомнился в целесообразности учений и в надежности воздвигнутых при его участии фортификационных сооружений. Сержант внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Собирая камни, Иван сделал для себя одно открытие — к расчищенному куску красной пустыни не вела извне ни одна дорога. Ничего похожего на посадочную площадку для самолетов, вертолетов или ракет также не имелось. «Любые следы, удалявшиеся от плаца — а их отпечатки неплохо просматривались на подветренных склонах холмов и в ложбинах, — сделав петлю, в конце концов возвращались обратно. Дальше всех обычно уходил странный широкий след, который могли оставить штук десять связанных между собой веников. Трудно было даже догадаться, кому он принадлежал — живому существу или механизму. След этот имел еще одну особенность — он аккуратно повторял все изгибы наиболее крупных трещин.

* * *

Во второй половине дня, после обеда, ничем, впрочем, не отличавшегося от завтрака, сержант обрисовал в общих чертах сложившуюся на Марсе внутриполитическую обстановку.

Жизнь появилась здесь на полмиллиарда лет раньше, чем на Земле, и развивалась более быстрыми темпами. В болотах и лагунах зеленой планеты еще квакали первые рептилии, когда ее старшая соседка уже вступила в технологическую эру. Примерно в этот же период на Марсе стала ощущаться нехватка воды. Сначала высохли открытые источники, потом иссякла влага в недрах. Сохранилась лишь та вода, что в виде снега и льда скопилась на полюсах. Каждые полгода, в определенный период, та из полярных шапок, которая оказывалась ближе к Солнцу, начинала таять, и вода по сети специальных коллекторов, проложенных под поверхностью планеты, устремлялась к экватору. Поскольку все попытки наладить ее разумное распределение заканчивались безуспешно, дележка стала осуществляться силой оружия. Стычки происходили регулярно два раза в год. Постепенно интервалы между ними сокращались, и война приобрела непрерывный характер. Само собой, марсианам уже некогда было думать о чем-то другом, кроме совершенствования средств нападения и защиты. Со временем все это пагубно отразилось не только на почве, атмосфере и растительном мире планеты, но и на численности местного народонаселения. Поэтому противоборствующие стороны прибегли к импорту военнои силы с других планет Галактики.



— Начало таяния северной полярной шапки ожидается со дня на день, — сказал сержант далее. — В связи с этим всем необходимо соблюдать бдительность и дисциплину. Как только будет получен соответствующий приказ, отряд немедленно приступит к боевым действиям.

— И сколько примерно придется ждать? — спросил Иван.

— Приказ может поступить уже сегодня, а может и через дней двадцать-тридцать.

— Ничего себе! — сказал Иван. — У меня и так уже выговор за прогулы!

— Марсианская транспортная техника способна вернуть любого из вас не только в то место, откуда он был взят, но и в тот же самый момент времени.

Здесь сержант сделал глубокий вдох и уже совсем другим голосом объявил, что, по имеющимся у него сведениям, среди личного состава циркулируют слухи о том, что марсианские войны давным-давно окончились. Что сами марсиане якобы или поголовно вымерли, или, плюнув на все, удрали со своей проклятой планеты. Будто бы существующее положение вещей поддерживается сошедшими с ума штабными компьютерами, все еще функционирующими в недрах планеты, да корыстными побуждениями профессиональных наемников, греющих на этом деле руки. Однако все это наглая клевета и дезинформация. Лица, виновные в распространении подобных слухов, будут выявлены и строго наказаны.

— За этим я прослежу лично, — закончил сержант. — Вопросы есть? Нет. Разойтись. После перерыва всем заняться изучением личного оружия!

Сказав это, сержант удалился так быстро, что Иван даже не успел выполнить обещание, данное утром кенгуру.

* * *

Своего нового знакомого Иван разыскал в самом темном углу казармы, где тот, сидя на нарах, уныло тер тряпкой свое оружие — длинную и тонкую кочергу с параболическим излучателем на конце. Со сном кенгуру боролся следующим образом: на шею была надета веревочная петля, свободным концом привязанная к перекладине верхних нар. Как только голой кенгуру начинала клониться вниз, веревка натягивалась, петля сдавливала горло и сон на время пропадал.

— Я не успел сегодня поговорить с сержантом, — сказал Иван. — Завтра я это обязательно сделаю.

— Хорошо, — сказал кенгуру покорно. — Спасибо.

— Может, ты понимаешь здесь что-нибудь? — Иван развернул инструкцию по использованию телепатического ружья.

Уходить Ивану не хотелось. Все же кенгуру был единственным существом, не считая, конечно, сержанта, с которым Иван перекинулся здесь хоть парой слов.

— Нет, — ответил кенгуру. — Иностранные языки у нас изучают только в высших школах. А я, до того как попал сюда, окончил лишь семьдесят три класса. Спросите у него, — кенгуру указал на верхние нары. Там восседала куча фиолетовых перьев, из которых торчала лысая голова с хищным клювом.

— Я был старшим библиотекарем на планете Шиддам, — прошипела фиолетовая птица, косясь на Ивана кроваво-красным глазом. — Хотя информация у нас регистрируется на кремниевых микроматрицах, я имел доступ в архивы, где хранились записи на коже, бумаге, ткани, черепашьих панцирях, деревянных дощечках, глиняных табличках и свинцовых листах. Таким образом, я изучил все основные языки Галактики.

Он ловко перелистал двупалой когтистой лапой голубоватые листки и углубился в чтение.

— Там должно быть что-то о неисправностях и их ремонте, — подсказал Иван.

За весьма короткое время их знакомства ружье успело замучить Ивана болтовней о давным-давно забытых атаках и контратаках. Судя по фантастическим деталям, большинство из этих историй было чистейшим вымыслом. По соображениям Ивана, нормальный боевой аппарат не должен был нести подобную чушь.

— Вот, слушай, — сказал библиотекарь. — «Характер неисправности: процент попадания ниже ста. Причины неисправности: разрегулировался блок эффективности. Способ устранения неисправности: настроить блок согласно пункту 2 части третьей настоящей инструкции».

— Не то, — сказал Иван. — Читай дальше.

— «Нарушение телепатического контакта со стрелком…»

— Нет.

— «Задержка выстрела…»

— Нет.

— «Разговоры на темы, прямо не касающиеся функционирования…»

— Вот, вот! Читай!

— «…Употребление местоимений. Способность задавать вопросы. Причины неисправности: общая изношенность основных узлов, наличие сообщений и коротких замыканий в соединительных цепях. Способ устранения неисправности: ремонт в оружейной мастерской специалистом не ниже десятого разряда».

— Ясно, — сказал Иван. — Благодарю.

Ни одного мастера по ремонту телепатических ружей он не знал. А тем более специалиста десятого разряда.

* * *

На следующее утро ветер дул с прежней силой и в том же направлении. Глядя на стремительный полет красной поземки, Иван подумал, что любая горсть песка, которая проносится сейчас мимо него, сделав за пару недель полный оборот вокруг Марса, в конце концов снова окажется на этом месте.

Сержант на подъеме не появился, и большая часть отряда вскоре вернулась в казарму. Кенгуру залез в свою петлю, а Иван завалился на нары. Пока он дремал, медведь вместо своей порции унифицированного пайка сожрал его левый ботинок.

Проснулся Иван примерно в полдень. Проклиная глупого зверя, он обмотал ногу куском одеяла и отправился на поиски сержанта, желая передать ему просьбу кенгуру. Заодно он хотел произвести небольшую разведку, а в случае удачи — спереть или выпросить недостающий ботинок.

В мрачном подвале, где двое суток тому назад Иван впервые услышал марсианскую речь, его встретило маленькое черное и горбатое существо — то самое, которое вспарывало мешок. При особе сержанта оно исполняло роль секретаря, так как никогда и ничего не забывало и при желании могло детально изложить все события своей жизни от самого момента рождения. Для страдающего провалами памяти сержанта это был, конечно, незаменимый помощник. В разговоры с Иваном карлик вступать не стал, указать местопребывание сержанта отказался и новый ботинок не выдал. С достоинством удалившись, Иван обошел затем весь плац, заглянул во все незапертые двери, переговорил со всеми встречными и, не узнав ничего нового, вернулся в казарму.

Сержант в это время отнюдь не был занят каким-нибудь неотложным делом. Забравшись в один из укромных уголков лагеря, он в одиночку хлестал спирт, предназначенный для профилактики некоторых видов оружия. Закусывал он, конечно же, не унифицированным пайком, а неприкосновенным запасом, хранившимся в герметичной упаковке неизвестно с каких времен. Самым интересным было то, что угадать заранее содержимое очередной банки было совершенно невозможно. Там могли оказаться, к примеру, вареные сосиски или абрикосовый компот, а могли — муравьиные яйца, щепа какого-то дерева, соленые обезьяньи уши или что-нибудь такое, от чего нормальный человек терял аппетит дней на десять.

Спихнув с нар медведя, Иван улегся на его место, взял в руки ружье — общаться они могли только при прямом контакте — и спросил:

— Послушай, что будет с нами, когда вся эта катавасия кончится? Куда нас денут?

— Не знаю. Меня это не касается.

— Может быть, кто-то упоминал при тебе, каким способом новобранцы попадают на Марс?

— Нет. Ничего такого я не слышала. Ты лучше скажи — какие новости? Скоро ли в бой? Тоскую я по настоящей работе.

— Что-то темнят начальники.

— Трусы поганые! Я бы на твоем месте их давно разогнала.

— А что, это идея! — Иван даже сел. — Ты поможешь мне, а я…

— И ты сразу начнешь военные действия!

— Обязательно, — сказал Иван, поспешно убирая с ружья руки, чтобы ненароком не выдать своих мыслей.

— Ну и постреляем же мы!.. — только и успело воскликнуть ружье.

* * *

На рассвете, опухший, как утопленник, и злой, как цепной кобель, сержант лично поднял отряд и выстроил его на плацу.

После долгих часов изнурительной муштры, в один из коротких перерывов, Иван наедине изложил сержанту просьбу кенгуру. Во время разговора сержант все время глядел куда-то в сторону, мимо Ивана. Едва тот кончил, сержант медленно и веско заговорил:

— Когда ползучие архенарцы не могут освоить строевых приемов, я могу это понять. Я могу понять вшивого медведя, не способного изучить материальную часть гравитационного пистолета. Я даже могу понять твоего хвостатого друга, вечно засыпающего в строю. Но когда все это вытворяет землянин — надежда и опора марсианской армии, он не получит у меня никакого снисхождения. Это первое, что я хотел тебе сказать. Теперь — второе: любая жалоба, поданная не по форме, отклоняется. И, наконец, третье: ты чересчур шустрый парень. Вчера ты целый день лазил по лагерю и чесал языком о вещах, тебя совершенно не касающихся. Запомни — отсюда ты уйдешь только после моего разрешения, или тебя унесут ногами вперед. Видал я и не таких!

Взгляд сержанта был по-прежнему прикован к одной точке, и, проследив его направление, Иван понял, что тот смотрит на одиноко торчащий в дальнем конце плаца туалет.

— Ты думаешь, я построил его для красоты или для удовлетворения ваших поганых физиологических нужд? Нет! Туалет — незаменимая вещь для перевоспитания таких пташек, как ты. Ничто так не дисциплинирует, как его уборка. Зови своего хвостатого друга, получите на складе инвентарь, и чтобы к утру там была чистота, как в оперном театре. Ясно?

Словарный запас марсианского языка был не особенно разнообразен, но Иван все же подыскал пару подходящих к случаю слов.

— Об этом ты пожалеешь, — по-прежнему не повышая голоса, сказал сержант и отвернулся.

Его спокойствие и сбило Ивана с толку. Прыжок сержанта был так резок и неожидан, что Иван не успел вовремя отреагировать. Из глаз посыпались искры, да такие обильные, словно в его черепной коробке заработал сварочный аппарат. Он упал на спину, затем быстро перевернулся, стараясь поймать выпавшее из рук ружье — и уткнулся носом в короткую, зловещего вида штуковину, зажатую в лапе сержанта.

— Вот так-то! — сказал сержант, поставив ногу на телепатическое ружье. — Запомни. Я был чемпионом Западного побережья по боксу среди любителей. Впрочем, откуда вам, монголам, знать, что такое настоящий бокс!

А теперь за работу! Результаты я проверю лично!

* * *

Через полчаса Иван в сопровождении кенгуру подошел к туалету. Одной рукой он прикладывал к заплывшему глазу плоский голыш (бесспорное доказательство существования в прошлом марсианских морей), а другой сжимал самодельный скребок. Кенгуру нес на плече два ломика.

Кенгуру без лишних разговоров приступил к делу. Чувствовалось, что эта работа была ему хорошо знакома. Иван, осыпаемый градом разноцветных ледышек, отошел в сторону.

— Почему земляне такие разные? — спросил кенгуру. — Трудно даже поверить, что вы с сержантом родились на одной планете.

«Нужно выручать ружье, — думал Иван, берясь за лом. — Без него я пропал».

К сумеркам не была сделана и половина работы. Кенгуру совсем обессилел и едва тюкал ломиком. Иван также не испытывал трудового энтузиазма.

— Отбой! — раздался вдруг громовой голос.

Иван выглянул и увидел толстенный заскорузлый пень ростом по пояс человеку. За ним волочилось множество длиннейших перепутанных конечностей — не то корней, не то щупалец. Некоторые из них были толщиной с руку, другие — тоньше человеческого волоса. Какие-либо признаки рта или глаз отсутствовали.

— Отбой! — вновь заревел пень. — Всем вернуться в казарму!

Днем этот мыслящий обрубок спал, наполовину зарывшись в песок, а ночью бессменно нес караульную службу. Марсианский климат был для него не хуже любого курорта.



— Пошли, — сказал Иван кенгуру. — Черт с ней, с работой. Что будет, то будет.

Один ломик он прихватил с собой. Пень, запыхтев, как паровоз, уполз в быстро сгущавшуюся темноту. Оставленный им след — широкую, будто проведенную гигантской метлой полосу — быстро засыпал песок.

* * *

Первую половину ночи Иван провел без сна, во всех деталях обдумывая предстоящее дело. Рисковать он не любил, но в свою удачу верил. А выручить его могла только удача.

Когда казарма окончательно угомонилась, Иван встал и, не надевая шубы, осторожно прокрался к выходу. Кенгуру, напоминавший в полумраке нерешительного самоубийцу, проводил его удивленным взглядом.

Крошечная кривая луна давала совсем мало света. Туалет гудел и постанывал на ветру.

«Чтоб ты развалился», — подумал Иван, вглядываясь в черный горизонт, далеко-далеко, за краем плаца, он разглядел, наконец, медленно перемещающуюся точку. Подозрения Ивана подтвердились — караульный пень занимался мародерством. Оседлав одну из трещин, он с помощью своих длиннейших корней-щупалец высасывал драгоценную влагу из поврежденного коллектора. Занятый своим воровским делом, он вряд ли мог заметить распластавшегося на песке Ивана. Подгоняемый ветром, Иван, где ползком, где катясь, добрался до входа в подвал. Что ожидало его там — хитроумная сигнализация, секретные замки, какая-нибудь тварь с инфракрасным зрением или радаром на носу, — Иван не мог даже предполагать.

Первая дверь открылась без особого труда, но со второй вышла заминка. Лом скользил по металлу, словно гвоздь по стеклу, а в любую из щелей невозможно было просунуть даже иголку. Хотя в спину нестерпимо дуло, Иван вскоре вспотел. Чтобы не выдать себя шумом, он захлопнул за собой наружную дверь, и спустя мгновение неподатливая стальная плита распахнулась от первого же толчка.

«Тьфу ты! — с досады Иван плюнул. — Ну неужели, — подумал он, — трудно было догадаться, что две соседние двери не могут быть открыты одновременно».

С третьей дверью не возникло никаких проблем, и Иван оказался в абсолютной темноте подвала. Минут пять он лежал, прислушиваясь, но здесь было гораздо тише, чем в самой глухой земной пещере, — не капала вода со свода, не шуршали мыши.

На четвереньках Иван пересек подвал и уткнулся головой в кучу холодного металла. По его соображениям, ружье должно было валяться где-то здесь, и, скорее всего, не слишком далеко от края. Вряд ли сержанту пришло в голову засунуть его куда-нибудь еще. Для ориентира Иван установил свой единственный ботинок и, двигаясь вправо от него, стал ощупывать все лежащие сверху образчики марсианского оружия. Хотя в подвале было и не гак холодно, как на поверхности, пальцы вскоре онемели. Пришлось работать одной рукой, отогревая другую дыханием. Какая-то тонкая спиральная конструкция стукнула Ивана электрическим разрядом. Потом острые металлические челюсти пребольно прихватили два пальца на левой руке. Иван нащупал что-го круглое и увесистое («Только бы не мина», — подумал он) и несколько раз ударил чуть пониже захваченной кисти. Взвизгнуло так, словно лопнула пружина, и пальцы освободились.

Закончив исследование правой части свалки, Иван перешел налево. Он уже начал терять всякую надежду, когда, коснувшись очередной холодной и шершавой болванки, услышал:

— Ты не забыл меня? Ты пришел за мной!

— Уф-ф! — вырвалось у Ивана. — Наконец-то!

— Как мне здесь надоело! Кошмар какой-то!

— Погоди, я ничего не вижу.

— Я буду показывать дорогу. Мои зрительные центры воспринимают все виды излучения.

Когда они выбрались на поверхность, Иван, прикрывая лицо от секущего вихря, спросил:

— Никого не видно поблизости?

— Если линию твоего носа принять за меридиан, то в семи градусах вправо на расстоянии примерно тысячи шагов кто-то стоит. Шлепнуть его?

— Не надо. Он нас не видит?

— Когда увидит, будет поздно. Жми на спуск!

— Нам нельзя поднимать шум.

— Шума не будет. Он и пикнуть не успеет.

— Шум будет утром, когда найдут труп. Потерпи, сегодня тебе хватит работы.

* * *

Иван проснулся раньше всех, тщательно оделся и спрятал ружье под шубой.

— Ты догадался, куда я ходил? — спросил он у кенгуру, когда встретился с ним у выхода. — Если что — поможешь мне. Я на тебя надеюсь.

— Мне что-то нехорошо, — сказал кенгуру.

— Мне тоже, — признался И ван.

Во время построения он затесался во вторую шеренгу, вытолкав кенгуру вперед. Сержант, сцепив руки за спиной и глядя себе под ноги, разгуливал по плацу. Откуда-то появился черный уродец и пристроился на левом фланге. На мгновение Иван поймал колючий взгляд его крохотных треугольных глазок.

— Команды «смирно» не слышали?! — рявкнул сержант. — Не шевелиться!

Левая рука, локтем которой Иван придерживал ружье, уже занемела.

— Слушай меня внимательно, — беззвучно сказал он. — Всякое может случиться. Сейчас я нажму на спуск, но ты выстрелишь только тогда, когда мне будет угрожать опасность.

— Она тебе уже давно угрожает, — ответило ружье. — Видишь, у сержанта обе кобуры расстегнуты. Он что-то подозревает.

— Сержантом ты займешься в первую очередь.

— Я из него лепешку сделаю.

— Не надо. Просто дай ему хорошенько по морде. Он нам еще может пригодиться.

— С какой силой дать?

— Ну, примерно, если бы камень величиной с мой кулак упал с высоты двадцати… нет, лучше — десяти метров.

— Хорошо… Внимание, сержант идет сюда.

— Ну-ка, хвостатый, выйди из строя, — приказал сержант. — Десять шагов вперед, марш!

Кенгуру послушно отмерил десять шагов вперед и повернулся лицом к строю. Сержант взял из его рук оружие и стал придирчиво рассматривать со всех сторон.

— Запустил, — сказал он. — Не чистишь. А ведь времени у тебя хватает. Ведь ты не спишь по ночам?

— Не сплю, — сознался кенгуру.

— Тогда ты должен знать, кто выходил из казармы сегодня ночью.

— Я не знаю.

— Ах, ты не знаешь! Зато я знаю!

Тут Иван почувствовал, как что-то твердое уперлось ему в поясницу.

— Подними руки! — провизжал сзади горбун, тыкая в Ивана «погонялкой» — разрушителем нервной ткани. Убить из нее было трудно, зато изувечить на всю жизнь очень даже просто.

Ружье выскользнуло у Ивана из-под шубы, и подошедший сержант ногой отшвырнул его туда, где уже лежало оружие кенгуру.

— Молодец, — похвалил сержант горбуна. — Можешь идти. А ты, — его палец уперся в грудь Ивана, — становись рядом с дружком. Не бойся, суд у меня короткий.

Иван глубоко вздохнул и огляделся. Горизонт исчезал в ржаво-красных смерчах. В небе жидких химических чернил, вокруг маленького солнца мерцали звезды. Строй замер. Карлик, словно ожидая чего-то, остановился шагах в двадцати. Кенгуру, повесив голову, чертил хвостом по земле. Надо было на что-то решаться.

— Закрой пасть! — сказал Иван сержанту. — И не дергайся! Отныне здесь выполняются только мои приказы!

Сержант правой рукой лапнул за рукоятку плазмомета, но в эго же мгновение на том месте, где лежало телепатическое ружье, взметнулся высокий столб пыли. Сержант получил по скуле удар, который вряд ли когда доставался хотя бы одному боксеру-тяжеловесу. Крутнувшись на месте раза три, он сел на песок. Из носа выползла красная сопля и тут же замерзла. Иван перепрыгнул через сержанта и схватил ружье.

— Всем сложить оружие! — крикнул он.

Строй завыл, заверещал и рассыпался. Закрыв глаза, Иван нажал на спуск. Раздались вопли и стоны. Горбатый карлик тряс вывихнутой рукой, а кто-то еще — зашибленной клешней.

— Ну, кому не хватило?! — крикнул Иван. — Предлагаю в последний раз: всем сложить оружие! А теперь кругом! Десять шагов вперед! Шагом марш! А ты, — это уже относилось к кенгуру, — собери оружие. Назначаю тебя своим заместителем.

После этого Иван лично разоружил сержанта.

— Ты разжалован в рядовые, — сказал Иван.

— Не имеешь права, — промычал сержант.

— Имею. Отныне я для тебя — президент, министр армии и адмирал флота! Понял? Не слышу ответа.

— Понял, — вздохнул сержант.

— Тогда вставай и топай в туалет. Найдешь там ломик и все остальное. К обеду закончишь работу, которую поручал нам. Качество проверю лично!

* * *

После того как общее волнение улеглось, разоруженный отряд в полном составе вернулся в казарму. Приволокся даже караульный пень.

Отсутствовали только сержант и охранявший его кенгуру.

— Общее собрание жертв марсианского милитаризма считаю открытым, — сказал Иван. — На повестке дня один вопрос — как отсюда выбраться. А может, есть желающие остаться?.. Нет таких? Тогда продолжим…

В это время в дверях появился кенгуру.

— Что случилось? — забеспокоился Иван. — Я же приказал тебе глаз не спускать с сержанта.

— Может, отпустим его? — пробормотал кенгуру.-Жалко…

— Эх ты, — сказал Иван. — А еще семьдесят три класса кончил.

— Давайте я покараулю, — предложил свои услуги свирепый библиотекарь с планеты Шиддам. — Он у меня и шага в сторону не сделает.

— Иди, — разрешил Иван. — Потише, граждане… Я не кончил. Чтобы найти способ, как нам выбраться отсюда, надо знать, как мы сюда попали. Вряд ли каждому из нас для этой цели выделяли персональный звездолет. К примеру, как ты сюда попал? — вопрос относился к караульному пню.

— Меня оглушил шальной метеорит, — проорал тот.

— А потом? Только потише.

— Очнулся уже здесь.

— А я, как обычно, залег в спячку, — сказал кенгуру. — Проснулся на Марсе, упакованный в мешок.

— Меня публично уморили голодом за неуплату подоходного налога, — сказал шар, состоящий из костяных шестиугольников. При этом два верхних сегмента приподнялись, обнажив речевой аппарат, похожий на сложенные в кукиш пальцы.

— А я подавился костью лесного скрипуна. Вот такой! — сказал стегозавр, приподняв первую и третью левые конечности.

— Меня, очевидно, задушила ночью жена, — задумчиво сказал долговязый денебец.

— Я утонул в метановом озере…

— Я провалился в ледниковую трещину…

— Меня отравили в собственной норе…

— Стоп! — остановил галдеж Иван. — Это не митинг, орать не надо. Короче — как я понимаю, каждый из нас был доставлен сюда в неживом, так сказать, виде. Поэтому подробностей путешествия никто не помнит. Есть тут кто-нибудь, кто попал на Марс при других обстоятельствах?

— Вот кого надо спросить, — сказал кенгуру, указывая на мирно похрапывавшего под нарами медведя. — Его разум не кроется в его мозгу, как у всех нас, а находится с ним в симбиозе. Возможно, этот разум помнит, что было с телом после смерти.

— Возможно, — сказал Иван. — Но только как заставить его говорить?

— Поместить в теплое место, и все.

— Легко сказать. Костер здесь гореть не будет… А впрочем… Есть идея!

Из складского подвала приволокли огромный бронзовый котел без крышки и подвесили его в проходе между нарами. У архенарца, дышавшего ацетиленом, временно одолжили запасной баллон. Под котлом навалили груду булыжников и направили на них газовую струю. Ацетилен Иван поджег трофейным плазмометом. На дно котла из предосторожности насыпали толстый слой песка. Труднее всего было засунуть в котел медведя, но с этим справились сообща. Затем котел накрыли одеялами и стали ждать.

— Не сварить бы его, — беспокоился Иван.

Через некоторое время булыжники раскалились, и воздух над ними задрожал от жары. Из котла послышалось глухое рычание, потом невнятное бормотание, в котором постепенно, все чаще стали прорываться отдельные слова:

— Что?.. Где?.. А?.. Кто это?.. Где я?.. — голова медведя появилась над краем котла.

— Ты находишься на планете Марс в Солнечной системе, — скатал Иван, исчерпав тем самым почти все свои познания в астрономии.

— Почему здесь так холодно? — промычал медведь.

— Потому что климат такой, — развел руками Иван. — Как ты попал сюда?

— Куда — сюда?

— Тебе же объяснили. Ha планету Марс. И жару, ребята!

— Координаты! Укажите галактические координаты!

— Откуда я знаю. — пожал плечами Иван.

Тут вперед выступил черный карлик и, держа на отлете перевязанную руку, застрекотал, как дятел на сосне. Длиннющие цифры и непонятные символы сыпались минут пять. Когда он кончил, медведь застонал.

— О, Вечный Мрак, какая глушь!

Голова его исчезла, и некоторое время из котла слышались только сдавленные всхлипывания.

— Что это с ним? — удивился Иван. — Эй! — он постучал по краю котла. — У нас к вам есть несколько вопросов.

— Простите за минутную слабость, — голова медведя снова появилась над краем котла. — По каким конкретно вопросам вы бы хотели получить информацию?

— Каким способом вы попали сюда?

— Использование квазитуннельных флуктуаций анизотропных фрагментов общей сингулярности позволяет веществу или излучению связать две любые точки пространства функцией, которая в глобальной инерционной системе отсчета может принять следующую форму…

— Кто-нибудь понял? — обратился Иван к товарищам по несчастью. — Нет?.. Перестарались! Убавьте пламя!

Однако приблизиться к котлу было уже невозможно. Какая-то невидимая сила останавливала всякого, кто предпринимал подобную попытку. Пламя, вырвавшееся из баллона, стало регулироваться само собой, а камни расположились более пологим конусом. Медведь между тем продолжал вещать, как поп с амвона.

Схватив ружье, Иван выскочил наружу и побежал туда, где под бдительным присмотром клювастого библиотекаря трудился разжалованный сержант.

— Послушай, — обратился к нему Иван, останавливаясь на расстоянии, недосягаемом для ломика. — Здесь должно существовать какое-то устройство для поддержания контактов с другими планетами. Не сомневаюсь, что ты знаешь о нем.

Сержант молча продолжал орудовать ломиком. На его лицо страшно было взглянуть.

— Видишь эту штуку? — Иван поладил ружье. — Сейчас мы повторим все сначала.

— Слышал я раньше про телепатические ружья, — сказал сержант. — Только не верилось, что хоть одно из них уцелело. Проморгал.

— Ты мне зубы не заговаривай. Считаю до трех.

— Ладно, — сказал сержант, со стоном выпрямляясь. — Но при одном условии. Меня вы тоже отправите на Землю. Надоело все к черту!

— Вообще-то, условия диктуешь не ты. Но я согласен. Сейчас покажешь или еще поработаешь немного?

— Лучше сейчас.

* * *

— Что это ты задумал? — спросило ружье, когда весь отряд гурьбой спустился в катакомбы Марса.

— Хочу ознакомиться с обстановкой, — ответил Иван. Снабженное импровизированным ремнем ружье он нес за спиной и старался пореже к нему прикасаться.

— Сколько времени прошло, а я только три раза выстрелила!

— Завтра выстрелишь триста раз.

— Чудесно! Как я счастлива, что мы с тобой встретились! — воскликнуло ружье. Как всякое влюбленное существо, оно верило теперь каждому слову своего кумира.

Туннель был узок, извилист и темен, как кишечник диплодока. Если бы не бледное фосфоресцирующее сияние, вспыхнувшее сразу же, как только шедший первым сержант вступил в лабиринт, — отряд, наверное, никогда бы не достиг цели.

Место, куда они в конце концов попали, внешне ничем не напоминало пункт управления космической связью, а походило скорее на какую-то полость в недрах живого, а может быть, и умирающего существа. Прямые углы, гладкие стены и какие-либо признаки симметрии отсутствовали. Своды то уходили в неимоверную высоту, то, опускаясь, почти смыкались с полом. Под ногами хлюпала густая черная жидкость. В разных местах быстро и равномерно трепетали огромные, многоцветные мембраны. И все это было слеплено из разнообразнейших, перемешанных структур — то твердых и холодных, как мрамор, то податливых и теплых, как воск. В глаза везде бросались следы разгрома и запустения — пробоины с оплавленными или закопченными краями, какие-то безобразно свисающие обрывки, лохмотья бледной плесени, полусгнившие горы военных трофеев.

— Эта система была построена марсианами для транспортной связи с большинством обитаемых планет Галактики, — сказал сержант. — Ей, наверное, миллионы лет. Принцип действия я, конечно, не знаю. Что-то тут связано со свойствами пространства-времени. Вот приемо-передающая камера, — он указал на нечто, напоминающее саркофаг с откинутой крышкой В нем свободно могло поместиться существо размером с крупного носорога. — На всех планетах имеются точно такие же камеры.

— Ну, и как всем этим управлять? — спросил Иван.

— Как управляли марсиане, я не знаю, — сказал сержант. — При мне это делалось так. — Он постучал пальцем по обыкновенному облупленному номеронабирателю, всеми своими проводами прикрепленному к хрупкому ячеистому образованию, похожему на перевернутый термитник. — Набирайте любой номер от нуля до девяти девяток, и камера без задержки перебросит вас куда-нибудь.

— Как это — куда-нибудь? — возмутился Иван. — Нам куда-нибудь не надо!

— Эта штука, — сержант кивнул на «термитник», — может установить связь с сотнями миллионов обитаемых миров. Кто-то из наших земляков, — он исподлобья глянул на Ивана, — упростил ее как мог. Сейчас она вроде телефона без телефонной книги. Все вы были вызваны на Марс лично мной набором нескольких простеньких комбинаций не то из трех, не то из четырех номеров. Вот только какие это номера — я, к сожалению, забыл.

— Значит, все мы оказались здесь случайно? — спросил Иван.

— Конечно. Если бы я стал крутить другую комбинацию, то и результаты были бы другие. На каждой планете у нас есть агенты. Я тоже когда-то был агентом на Земле.

— А память у тебя когда отшибло? — Иван подступил к сержанту. — Ну-ка, вспоминай номера!

— Сейчас… Э-э-э… Начал я не то с тысячи, не то с сотни…

— Начали вы с четырехсот сорока, а кончили пятьсот десятью, — сказал горбун. — Номера эти вы записали на бумажку. А бумажку положили во внутренний левый карман.

— Точно! — хлопнул себя по лбу сержант. — Вспомнил! А ты памятливый… сморчок!

— Вы мне бумажку сами показывали…

— Тихо! — прервал их Иван. — Не будем терять время. Кто под каким номером шел, ты, конечно, не помнишь?

— Как же я запомню! Вы же все в мешках и ящиках прибыли. Упакованные.

— Тогда делаем так, — сказал Иван. — Я сажусь в камеру. Кто-нибудь набирает номер. Я хорошенько рассматриваю то место, в котором окажусь, потом возвращаюсь и рассказываю — где был, что видел.

— Ты можешь попасть в такое место, что оттуда и кости твои не вернутся, — сказал библиотекарь.

— Антропоид для этой цели определенно не годится, — поддержал его разогретый и укутанный теперь в несколько шуб медведь.

— Тогда пошлите меня, — вперед вывалился пень. — Раньше я жил в жерле вулкана, пил кипящий олеум, ел замерзший азот и охотился за низко летящими метеоритами…

Подобрав щупальца, он залез в приемо-передающую камеру, крышка за ним автоматически захлопнулась, и все вокруг сразу затряслось и загудело, как гигантский трансформатор.

— Предупреждаю, — сказал сержант. — Сейчас на ваших планетах совсем не та историческая эпоха, в которой вы жили. Вернетесь вы в тот момент времени, из которого вас забрали, или нет, зависит от синхронизатора. Я умею его включать, но не умею регулировать, а он часто барахлит.

Кенгуру набрал номер 440, и гудение перешло в пронзительный вой.

— Он уже там, — крикнул сержант, стараясь перекричать шум. — Включаю механизм возвращения!

Длинной жердью он дотянулся до торчавшего из потолка грибообразного предмета и соединил его с точно таким же, расположенным рядом. Сверкнула синяя искра, сотрясающий вой прекратился, и крышка камеры откинулась.

— Там два солнца, — сказал пень. — Большое белое стоит неподвижно, а маленькое красное быстро движется мимо него справа налево.

— А небо? Какого цвета там небо? — спросил костяной шар.

— Черное. И ветер покрепче, чем здесь. Гонит камни, огромные, как горы.

— Это Хетор! — завопил шар. — Пустите меня туда скорее!

Пень уступил ему место в камере, кенгуру снова набрал номер 440, а сержант проделал несложную манипуляцию жердью. Когда крышка откинулась, все увидели, что в камере лежит только рваный и заношенный комбинезон и пара совершенно новых форменных ботинок, одним из которых немедленно завладел Иван. За счет остальной амуниции шар, вероятно, хотел погасить задолженность по подоходному налогу.

И пошло!

— Очень холодно, — говорил пень. — А давление такое, что и шевельнуться нельзя. В небе четыре луны. Но света от них меньше, чем от синего льда, который покрывает все кругом.

Это была родина стегозавра.

— Огромные деревья до самых туч. А с них сыплются вот такие шишки. Одну я прихватил.

— Это не шишка, — сказал кенгуру. — Это впавший в спячку короед. А в дуплах больших деревьев наши города.

Он исчез так быстро, что Иван даже не успел с ним попрощаться.

— Очень приятное местечко. Небо оранжевое, а трава — малиновая. Такие, как ты, — пень самым толстым из своих щупалец указал на клювастого библиотекаря, — летают там целыми стаями.

— Прощайте, — сказал библиотекарь. — Все случившееся с нами я зафиксирую на кремниевых микроматрицах.

Спустя час возле камеры остались только Иван, сержант, долговязый денебец и медведь в нескольких шубах.

— Я покину Марс последним, — сказал медведь. — С этим примитивным устройством я вполне справлюсь и один. Лишь бы не остыть.

В который раз уже хлопнула крышка камеры. Пень еще ничего не успел сказать, а сердце Ивана заколотилось. На внутренней поверхности крышки трепетал мокрый кленовый листок.

— Ничего себе планетка! — проворчал разведчик, покидая саркофаг. — Не успел я толком осмотреться, как какой-то голый дикарь ударил меня вот этой штукой. — Из клубка щупалец выпал грубо обработанный каменный топор.

— Ну? — Иван грозно глянул на сержанта. — Что это за фокусы?

— Я же предупреждал, что блок синхронизации барахлит, — пожал плечами сержант. — Ничего страшного. И в каменном веке жить можно. Военные специалисты всегда пригодятся.

— Еще чего! В каменный век! У меня невеста дома осталась! Ну-ка, быстро — регулируй свой синхронизатор, пока цел!

— Отрегулировать не проблема, — сержант по локти запустил руки в нутро саркофага. — Проблема в том, что из всего этого получится… Ну, вот, кажется, готово.

— Ты первый! — Иван пихнул сержанта в камеру.

Медведь подхватил шест. Блеснуло, взвизгнуло — и вот уже саркофаг вернулся свободным.

В висках Ивана уже давно покалывало — ружье напрашивалось на разговор.

— Что это ты задумал? — плаксиво спросило оно, едва только Иван ладонью коснулся ствола.

— Возвращаюсь домой.

— А война?

— Как-нибудь обойдемся. Времени нет.

— Подлец! Ты загубил мне жизнь!

— О жизни ты лучше помолчи, ржавая железяка, — пробурчал Иван, залезая в камеру.

Крышка над его головой щелкнула, и наступила тишина.

* * *

Еще даже не открыв глаза, Иван понял, что очутился на Земле. В лицо брызгал мелкий дождик, где-то кричали дикие гуси, в глотку вливался густой, чистый, богатый кислородом воздух. Иван подхватил ружье и шагнул под своды ночного леса, напоенного ароматами смолы, хвои и прелых листьев.

— Ну, вот и все, — сказал он. — Мы дома.

Ружье молчало. Молчание это не предвещало ничего хорошего.

— Черт с тобой! — сказал Иван. — Позлись!

Он нашел заросшую папоротником поляну и задрал голову, стараясь отыскать в небе красную точку Марса. Левая нога за что-то зацепилась, и Иван, потеряв равновесие, рухнул в кусты.

— Лежи, где лежишь! — услышал он голос сержанта. — Вставать тебе уже не придется!

Иван не испугался, а лишь удивился тому, что лицо сержанта, смутно различимое в свете полной луны, не только успело зажить, но и покрылось порядочной щетиной.

— Что же ты, такой хитрый, в заячью петлю попался? — сказал сержант. Ствол ружья был направлен Ивану в грудь, а палец уже лежал на спусковом крючке. — Я тебя почти две недели поджидаю… Опять промашка вышла! Не в то времечко попали. Вроде все, как было. Билдинги, пляжи, бетон, яхты. В небе самолеты. Цивилизация! Не то что в твоей Монголии. В бар зашел. Вроде все так, а вроде и не так. Одежда — это еще что… Девчонка с черномазым сидит — и ничего! В баре спиртного ни капли. Нацедили какой-то фруктовой бурды и даже денег не потребовали. А когда я поинтересовался, где здесь ближайший вербовочный пункт, на меня знаешь как посмотрели? Даже тот жестяной болван, что вместо живого бармена за стойкой стоял! Нет, думаю. Это не по мне! Тут хуже, чем в каменном веке. Одна надежда — скоро должен приятель с Марса явиться. Я ему, понимаешь ли, небольшую задержку подстроил. Чтоб встречу подготовить. Приятель этот мне совершенно не нужен, а вот ружье его пригодится. Хорошее ружье. С таким ружьем я здесь быстро порядок наведу. Прямо сейчас и начнем…

Выстрел, грянувший почти в упор, оглушил Ивана.

Когда сознание вновь вернулось к нему, над поляной все еще стоял столб удушливого дыма. Сержант лежал на спине, сучил ногами и жалобно стонал. Машинально пошарив перед собой в траве, Иван наткнулся пальцами на горячий ружейный ствол.

— Это — первый промах в моей жизни, — печально произнесло ружье.

— О-о-о! — стонал сержант. — Рука! У меня вывихнута рука.

— Иногда у меня бывает очень сильная отдача, — невинным голосом пояснило ружье.

— О-о-о! — продолжая выть, сержант медленно отползал к кустам.

— Может, добить тебя, чтоб не мучился? — спросил Иван, морщась от боли.

— Не имеешь права! — сержант проворно сел. — Забыл, что я еще на Марсе сдался в плен? Теперь я нахожусь под защитой Женевской конвенции о военнопленных. Ты обязан накормить меня и обеспечить медицинской помощью.

— Я тебя обеспечу! Я тебя так обеспечу!.. — Иван вскинул ружье к плечу. — А ну, катись отсюда, пока я добрый! И моли своего бога, чтобы мы с тобой больше не встретились!

Просить сержанта дважды не пришлось. Он попятился, потом не выдержал — рванул и канул в темноту.

— Почему ты не убил его? — с упреком спросило ружье.

— Черт с ним, пускай живет, — не очень уверенно буркнул Иван.

— Тряпка! Для чего же тогда ты меня сюда приволок?

— Я и сам не знаю, — вздохнул Иван. — Знаешь, была мысль… Люблю я охоту. А двустволочка у меня плохонькая.

— А что? — ружье оживилось. — Это идея. Какая мне разница, в кого стрелять?

— Вот именно, — снова вздохнул Иван.

— Ты чего-то не договариваешь, — подозрительно сказало ружье.

— Рассуди само, — Иван откашлялся. — Ну что ты такое есть на самом деле? Ружье. Машина для стрельбы. Хотя и с мозгами. Стрелять для тебя — удовольствие. А каково тем, в кого ты стреляешь? Ты об этом хоть раз задумывалось? Убивать для тебя, как для меня дышать. Ну, допустим, проживем мы с тобой в свое удовольствие еще лет пятьдесят. Будем уток и зайчиков добывать. А потом? Кому ты достанешься? А если тебя завтра сержант украдет? Чем это кончится, ты знаешь не хуже меня… Тут не до шуток. Я сначала, может быть, не все понимал. Спасибо сержанту. Открыл глаза.

— Ты хочешь мени уничтожить?! И это после всего, что между нами было?!

— Подлец, не спорю. Свинья неблагодарная. Только другого выхода все равно нет. Хоть на дно океана тебя спрячь — все равно когда-нибудь да найдут. Спасибо тебе за все! И прости!

Иван глазами отыскал дерево потолще, перехватил ружье за ствол и размахнулся изо всей силы…


Рисунки В. Рулькова

Евгений Дрозд Бесполезное — бесплатно

рассказ


 Рабочая смена № 8 1987 г.


Первым его увидел охотник Залимуг. Он как раз совершал обход по Большому Ловчему Кругу, проверяя расставленные на гримффов капканы. Он успел осмотреть уже две ловушки (обе оказались пустыми), когда посторонний шум заставил насторожиться.

Залимуг, не потревожив лишней травинки, скользнул к кусту шиполиста и, спрятавшись, огляделся. По тундросаванне шел Большой Человек. Он двигался прямо, не разбирая тропинок, проложенных людьми и зверями. Скорее всего, просто не замечал их. Большие Люди всегда ходят, не разбирая дороги. Трещали сухие ветви шиполиста, звенели и бряцали разные штуки, болтавшиеся у человека за поясом и за спиной. Он прошел мимо притаившегося охотника и, не оборачиваясь, шагал дальше, направляясь к темневшему на горизонте лесу.

Залимуг встречал Больших Людей всего лишь несколько раз в жизни и каждый раз был потрясен их ростом. Трава, которая Залимугу была по пояс, доставала Большому Человеку лишь до колена. Появление одинокого Большого Человека близ стойбища иракелов на таком удалении от космопорта — событие исключительное. Надо бы предупредить племя. Но охота… А с другой стороны, пришелец распугал всех гримффов на три перехода вокруг, следующие два-три света об охоте и думать нечего…



Залимуг в нерешительности глянул на небо, как бы ожидая увидеть там подсказку. Небесный Огонь уже клонился к закату. Светлые Сестры еще не взошли, но зато появилась уже на темно-вишневом небосклоне Говорильная Звезда, медленно плывшая против хода всех остальных светил. Залимуг живо представил себе, как в этот самый миг шаман Гуавакль и вождь Свурогль сидят около тотема племени, близ гостевой хижины, и слушают Голос Неба. Всплывшие в памяти лица напомнили Залимугу, в чем состоит его долг.

— Ладно, — решил Залимуг, — пусть на гримффов охотится Владыка Тьмы. Залимуг возвращается.

Большой Человек уже скрылся из виду. Судя по всему, он знал, где расположено стойбище иракелов, и направлялся прямо к нему. Только вот прямой путь в здешних местах не самый короткий. В лесной чащобе не очень разгонишься. Залимуг прикинул, что пришелец достигнет стойбища только во второй половине завтрашнего света. И хотя ноги Залимуга не столь длинные и он не может делать такие огромные шаги, Залимуг успеет раньше.

*

В тот злосчастный день шаман Гуавакль поднялся пораньше, чтобы успеть послушать утренний Голос Неба, пока не закатилась Говорильная Звезда. Вождь племени Свурогль уже сидел на циновке перед гостевой хижиной и ждал жреца. Гуавакль уселся рядом с ним. После обмена приветствиями Свурогль корявым пальцем нажал кнопку на панели старинного транзисторного приемника.

Шкала засветилась, послышалось тонкое бибиканье, потом низкий голос, принадлежащий явно Большому Человеку, но говоривший на языке пяти племен, произнес:

— Говорит радиостанция Самор-1 в программе спутникового вещания. Передаем выпуск последних известий…

Старики с важными лицами прослушали сообщения о миграции стад туфлонов, об открытии новой фактории на северо-западе континента и о наличии свободных мест на разного рода работах в поселении Самор и в самом космопорте. Затем стали передавать обрядовые песни в исполнении певцов пяти племен. Слышимость все ухудшалась, звук ослабевал, ибо Говорильная Звезда была уже почти на горизонте. Из приемника доносились потрескивания и громкое шипение. Свурогль щелкнул выключателем.

Стало тихо. Старики молчали, вперив невидящие взоры в пустоту. Возможно, обдумывали услышанное, а может, вспоминали былое…

Глядя на них, трудно было поверить, что еще пару десятков зим назад эти два человека были смертельными врагами. Молодому, энергичному вождю и не менее молодому, честолюбивому шаману трудно было ужиться в одном племени.

Но потом пришли с неба Большие Люди, и все изменилось. Жизнь стала сытной и спокойной. Прекратились войны между племенами, и люди стали меньше бояться грозных племенных богов. Вожди, когда-то самые искусные охотники и отважные воины, превратились в простых старост. Почва уходила из-под ног, устои колебались, и над племенами нависала тень еще больших перемен.

Стойбище между тем пробуждалось, слышались голоса женщин и плач младенцев, потянулись к небу дымки утренних костров. Листья исполинских к’деров, свернутые на период тьмы в трубочки, развернулись, и кроны старых гигантов, меж стволами которых разбросаны были хижины стойбища, приняли дневную окраску. Стволы порозовели. Вождь и шаман поднялись было, чтобы отправиться на утреннюю трапезу, как вдруг заметили направлявшегося к ним охотника Залимуга. Это сулило новости, ибо все знали, что Залимуг отправился на обход Большого Ловчего Круга и должен был вернуться лишь через три света и две тьмы. Залимуг поприветствовал старцев и уселся на циновку. Это было привилегией вестника. Ни один мускул не дрогнул на лице жреца, Свурогль тоже хранил выражение непроницаемое и лишь глядел на охотника из-под приспущенных век. Залимуг не торопился говорить. Старцы демонстрируют выдержку? Прекрасно! Он, Залимуг, тоже умеет владеть собой и может доказать, что он настоящий мужчина. Шаман первым нарушил молчание.

— Была ли удачна охота?

— Гримффы разлюбили капканы Залимуга, — ответил охотник гладко. Пока счет был в его пользу. Первым заговорил не он. — Духи предков перестали помогать охотникам, и скоро у нас не будет шкур гримффов, чтобы заплатить за стальные ножи и другие товары Больших Людей…

Охотник еще несколько минут толково рассуждал о тонкостях охоты на гримффов. Гуавакль и Свурогль слушали его, прикрыв глаза. Потом жрец попытался сменить тему и пересказал Залимугу переданный голосом Говорильной Звезды прогноз погоды на приближающийся Сезон Ясного Неба. Залимуг охотно переключился на новое русло беседы и поделился своими соображениями по этому поводу. Жрец подавленно замолчал, а Залимуг уже самостоятельно завел речь о перспективах урожая орехов кэдук.

Первым не выдержал вождь:

— Будешь ты, наконец, говорить?!

Жрец поморщился — не подобает вождю терять выдержку.

Это был триумф Залимуга. Он ухмыльнулся:

— Идет Большой Человек. Один. Будет в стойбище на переходе от света к тьме.

Жрец с беспокойством глянул на вождя. Вождь снова закрыл глаза. Он размышлял. Чувства обоих стариков к Большим Людям были противоречивыми. С одной стороны, приход пришельцев с неба изменил вековечный уклад жизни, подорвал веру в великих богов и духов, ослабил власть вождей и шаманов. С другой стороны, оба не могли не признать, что жить стало легче, что стальные ножи лучше каменных, а охотиться на гримффов лучше с помощью капканов Больших Людей. Да и вообще племена давно уже забыли, что такое голод и войны. Все это было так, но все же…

— От одного Большого Человека вреда не будет, — неуверенно произнес шаман. — Мы можем его принять.

— Гуавакль говорит так, как будто он может запретить Большому Человеку прийти, — проворчал вождь. — Уж если Большой Человек решил навестить иракелов, то он это сделает. Что только ему нужно — вот что хотел бы знать Свурогль. Большой Человек идет пешком: много ли товаров может он с собой принести? Много ли шкур гримффов забрать?

Жрец помрачнел:

— А если он собирается уговаривать молодежь идти на работы в космопорт?

Лицо вождя тоже стало мрачным. Жрец задел больное место. Конечно, люди зрелые, солидные в космопорт не пойдут, но вот молодежь… Молодежь может и согласиться, примеры тому были. И ведь не остановишь, не прикажешь остаться. Молодые старейшин не слушают, над богами смеются. Взять хотя бы Эквенока, сына Улачума, который проработал в космопорте две зимы и недавно воротился. Парень совсем испортился в Саморе.

Вождь вздохнул и кряхтя поднялся на ноги.

— Племя встретит Большого Человека как гостя, — изрек он.

Большой Человек вошел в стойбище иракелов в час, когда Небесный Огонь готовился опуститься за темные кроны. Все племя собралось на площади тотема, которую по такому случаю устлали широкими листьями душистого флауна. Вождь, шаман, старейшины и самые уважаемые охотники племени сидели на циновках, расстеленных перед гостевой хижиной. За ними стояли молодые парни, не обзаведшиеся семьями и своими хижинами. Еще дальше теснились вместе с детьми женщины. Детишки уставились на пришельца расширенными от ужаса и восторга глазищами. Большой Человек ступил на площадь, прижимая к лицу какую-то жужжащую штуковину. Он водил ею по сторонам, направляя на деревья, хижины, на людей. Все замерли.

— Удваивает мир, — небрежно сказал отщепенец Эквенок, стоявший рядом с женщинами. — Творит видимую память. Ничего страшного.

Услышав голос Эквенока, вождь не пошевелился, только дернулась в презрительной гримасе щека. Все же в глубине души вождь ощутил облегчение.

Большой Человек опустил свою штуку, жужжание прекратилось. Он вышел в центр площади, стал перед тотемом и громогласно произнес:

— Я — Даримава Хонта, этнограф, собиратель обычаев. Я пришел с миром.

По рядам прокатилось и стихло движение, многие зажимали уши.

— Я — Свурогль, вождь народа иракелов, — ответил вождь с достоинством. — Мы рады гостю, пришедшему с миром. Садись с нами.

Свурогль указал на широкую, украшенную орнаментами циновку.

Даримава Хонта сбросил с плеч рюкзак с полевым синтезатором, положил рядом видеокамеру и сел на указанное место, скрестив ноги.

С минуту длилось молчание. Гость и хозяева исподволь разглядывали друг друга. Первым заговорил вождь:

— Большой Брат пришел к иракелам, чтобы торговать?

— Мне нечего продавать вам, — отвечал Большой Человек Этнограф, — разве что могу угостить вас «веселой водой». Но я бы с удовольствием кое-что купил.

Даримава протянул руку, и на его ладони все увидели блестящие желтые кружочки. Вождь знал, что в обмен на эти кружочки в Саморе можно получить много хороших вещей.

— Что же хочет купить у иракелов Большой Брат?

— Меня интересуют ваши песни, ваши обряды, танцы и сказания. Я бы хотел услышать, увидеть все это и унести с собой видимую память.

Вождь и жрец переглянулись.

— Это все, что интересует Большого Брата? Только за этим Большой Брат проделал такой путь? — недоверчиво спросил Свурогль.

— Да, — твердо ответил Большой Человек Даримава Хонта.

И вождь, и шаман почувствовали огромное облегчение.

— Но ведь это, — сказал вождь, — совершенно бесполезные вещи. Мы не можем брать за них желтые блестящие кружочки.

Мы отдадим это нашему Большому Брату даром.

— Что ж, — ответил Хонта, — пусть будет так. Но я могу, по крайней мере, угостить своих братьев иракелов «веселой водой»? У меня ее большой запас.

Все возбужденно зашевелились и загомонили.

*

Пиршество удалось на славу. На длинные гостевые циновки, заменявшие иракелам столы, были поданы: запеченное в листьях мясо туфлона, грудинка чиплаха, жареная щурель, грибы и сладкие корни, несколько сортов орехов, в том числе знаменитый кэдук, и лепешки-корзинки с густым забродившим соком тростника-медоноса. Подан был и глиэль — разновидность местного сладковато-горького пива. Большой Брат отведал всего и все одобрил. Он попросил у женщин племени несколько пустых сосудов и один за другим наполнил их некоей жидкостью из своих запасов. Ко всеобщему энтузиазму, жидкость оказалась «веселой водой».

Когда был утолен первый голод и у всех приятно зашумело в голове, разложили несколько больших костров, разогнавших ночную тьму. Над головой шумели темные кроны гигантских к’деров, дым костров уходил в небо, где ярко сияли уже Светлые Сестры — так туземцы называли двойной спутник планеты. Даже этнографу, человеку тертому и видавшему виды, мир на мгновение снова показался одушевленным и полным волнующих тайн.

Жрец Гуавакль подал знак, и в пространство между кострами вышли девушки. Они начали танец поклонения Светлым Сестрам. Большой Человек оживился, снова поднес к глазам свою жужжащую штуку и принялся творить видимую память. Он выглядел очень довольным, и это вдохновляло танцоров. Девушки исполнили все, что знали и умели, и их сменили мужчины. Подогретые «веселой водой», они плясали без устали. Танец Большой Охоты сменялся танцем Удачной Ловли, за ними шли танцы Сбора и Маринования Орехов, Сушки Листьев и Выкапывания Корней. Даримава, собиратель обычаев, только поспевал водить по сторонам своей камерой.

— Отлично! — бормотал он. — Самобытность! Экспрессия!

Когда танцоры утомились, все снова расселись вокруг циновок и принялись подкреплять силы. Большой Человек тоже закусил со всеми, а потом обратился к вождю:

— Брат Свурогль, — сказал он, — немало славных деяний совершили предки иракелов. Много чудес сотворили грозные боги твоего тотема. Нельзя ли об этом услышать?

— Ты прав, Большой Брат, — важно ответил вождь, — иракелы — храброе племя, и нам есть что рассказать чужеземцу.

По его знаку первым завел речь свирепого вида охотник по имени Устразий. Затаив дыхание слушало племя его повествование о славных битвах, в которых участвовали иракелы в стародавние времена. Потом охотник Залимуг рассказал сагу о летающем туфлоне с шестью серебряными рогами и о том, как сыны Грома превратили племя гигантов, врагов иракелов, в деревья к'деры. Улачум поведал печальную историю неразделенной любви Светлых Сестер к Небесному Огню и рассказал притчу о великом шамане Телмаке и о пяти вопросах, заданных ему каменным зверем Тернабу. Притча привела Даримаву в полнейший восторг. Он подпрыгивал на месте и непонятно восклицал: «Этнографическая жила!», «кладезь для структурной мифологистики…» Его странная штука жужжала непрерывно. Когда же Гуавакль спел, аккомпанируя себе на маленькой, совмещенной с бубном арфе гимн о возникновении Золотого Кокона из дыхания Изначальной Беспредельности, исполнил хвалебный цикл в честь Звездного Джиффы, Повелителя Танца, и рассказал про Путь Верхних Всадников, Хонта вскочил и высыпал жрецу в его инструмент горсть сверкающих желтых кружочков.

Долго еще продолжалось пиршество, и долго еще жужжал своей штукой этнограф, удваивая мир и творя зримую память. Но, наконец, погасли костры, Даримаву отвели в гостевую хижину, а едва державшиеся на ногах иракелы разбрелись по своим домам. Сон и покой сошли на стойбище, и отчаянно храпел под тотемом свернувшийся калачиком непутевый Эквенок, который ухитрился выпить больше всех.

Проснулся Эквенок оттого, что кто-то сильно тряс его за плечи, а когда это не помогло, стал отвешивать оплеухи. Эквенок с трудом разлепил веки. Голова его была тяжелой, как пень к'дера.

Будто бы сквозь туман Эквенок различал искаженные лица склонившихся над ним охотников во главе с вождем Свурог-лем. Потом кто-то вылил на него целый мех воды и мир прояснился. Но все равно Эквенок никак не мог взять в толк, почему вокруг только ругаются отборнейшими не-потребностями, а больше ничего не говорят.

Эквенок с трудом поднялся на ноги и тут же снова сел на циновку. Его мутило.

Племя, казалось, постигла какая-то беда. Но какая? И почему охотники смотрят на него с надеждой?

Ревели детишки, голосили женщины. Не дымился ни один утренний костер. Женщины растерянно глазели на запасы снеди, на травы, корни и орехи и, казалось, не знали, что с ними делать. От скверно ругавшихся мужчин тоже не было никакого толку.

Эквенок бросил взгляд на гостевую хижину, и некое смутное подозрение шевельнулось в его голове. Он поднялся, двинулся к хижине; охотники — следом. Увы, гостевая хижина была давно и безнадежно пуста. Никто не видел, когда и куда ушел Большой Человек, собиратель обычаев…

Исхудалый, обветренный, Даримава Хонта возвращался в космопорт. Он спешил. Следовало успеть до отлета большого трансгалактического, иначе придется добираться до Терры черт знает какими окольными путями. Полтора года скитался он по стойбищам разных племен и теперь может смело сказать, что ни один самобытный обряд, ни один мало-мальски интересный диалект или просто даже оборот речи не ускользнул от видео- и фонокристаллов его записывающих камер.

Собранного материала хватит на десятки статей, книг и фильмов. Коллеги-этнографы от зависти лопнут — и Макарроу, и О'Рилли, и Ван Делл, и де Сантес, а Смита точно кондрашка хватит. И главное — всех их можно теперь не бояться. Ему, Даримаве, гарантирована возможность спокойно, не торопясь обработать материал и подать его в самом лучшем виде, не опасаясь, что проклятые конкуренты опять обскачут. Гипноизлучатель сделал свое дело, и пройдет не менее трех-четырех лет, прежде чем туземцы вспомнят все свои мифы, обряды и предания.



За излучатель, конечно, пришлось отвалить сумму весьма внушительную, но он того стоит. Надо отдать должное старому Хью — ему пришлось изрядно попотеть, особенно над блоком семантической селекции. Дело тонкое — Даримава вовсе не хотел, чтобы туземцы превратились в идиотов с разумом грудных младенцев. Нужно было всего лишь, чтобы они на время (только на время!) забыли свои обряды и ритуалы, легенды и сказки, пословицы и поговорки, меткие словечки и цветистые обороты. Все это — достояние науки, а наука должна запомнить его, Даримавы, имя, а не чье-нибудь другое. Туземцы же перебьются. Прожить можно и без сказок.



Он спустился с пологих холмов в неглубокую лощину и невольно ускорил шаг. Оставалось пройти лощину, подняться на гребень последней гряды, и взору откроется обширная степь. В той степи, в каких-нибудь четырех километрах от леса, станут видны строения космопорта и поселка Самор вокруг него, а над всем этим будет выситься серебристая башня готовящегося к старту большого галактического лайнера.

Но когда Даримава вышел из леса и поднялся на гребень, ему показалось, что он заблудился. Перед ним раскинулся совершенно незнакомый город. Целое море серых бетонных параллелепипедов.

— Ничего себе, — подумал Даримава, разглядев все же вдали два-три знакомых строения. — И это они за полтора года наворочали?! Здесь же степь была!

А теперь бетонные девяти-, двенадцати- и пятнадцатиэтажные коробки начинались в двухстах метрах от леса. И на улицах все, как у людей, — пешеходы, транспорт. Эмнибусы ходят.

Он подошел к стоянке эмнибуса, ощущая себя несколько нелепо со своим огромным рюкзаком, с бластером на поясе, который он так ни разу и не пустил в ход. И вообще Даримава вдруг ощутил, что он очень грязен, оборван и небрит. Неудобно перед туземцами. Впрочем, скопившиеся на остановке аборигены стояли молча в своих глухих, немаркого цвета одеждах и глаз на Большого Человека не подымали. Зато Даримава рассматривал их с любопытством, сравнивая с теми, что были в лесах и на мнемокристаллах его записывающей камеры.

Те-то, в лесах, попестрее одеваются. В этакое убожество их и силком не запакуешь. Да и душно, наверно, в этих сюртуках… А с другой стороны — не ходить же по городу в набедренных повязках, все же цивилизация!

Наконец подошел эмнибус, и народ ринулся на приступ — пока ожидали, успела скопиться порядочная толпа.

Даримава вышел на площади, где некогда находился центр поселка. Теперь уже исторический центр. Тут ничего не изменилось. И трехэтажное здание «Гранд-отеля», бывшее еще два года назад самым высоким в поселке (если не считать, конечно, башен космопорта), и стилизованный под Дикий Запад салун «Джон Бар-ликорн», и лавки туземных сувениров, и стереовизион «Галакси» — все было на месте. Даримава решил для начала глянуть, что делается в порту, и прошел в переулок с левой стороны отеля, ведущий к пакгаузам и дальше к полю. Стартовые комплексы отсюда просматривались отлично. Но открывшийся вид встревожил Даримаву. На поле стояли только приземистый каботажник местных линий да пара разведывательных ракетботов. Большого галактического не было.

Неужели опоздал?

Он потоптался на месте, потом решил сначала устроиться, а затем уже заняться выяснениями, и направился в гостиницу.

В холле маленький, сморщенный портье-туземец записал его в гостевую книгу и выдал ключи от номера на втором этаже.

Гостиница казалась вымершей, до того тут было пусто и тихо. Даримава, подбрасывая ключи на ладони, двинулся на второй этаж по широкой псевдомраморной лестнице, устланной дорожкой-циновкой местной работы. Поднявшись на площадку после первого пролета, он случайно оглянулся и увидел, что туземец-портье как-то странно смотрит ему вслед. Увидев, что Даримава обернулся, он тут же опустил глаза. Лицо казалось этнографу знакомым. Впрочем, ручаться было трудно — за последние полтора года он этих туземцев столько перевидал…

Через час свежевымытый, свежевыбритый и переодевшийся в чистое Даримава вышел на площадь перед отелем и остановился в нерешительности. С одной стороны, ему не терпелось разобраться с транспортом, а с другой, желудок давно и настоятельно требовал своего. Бар в гостинице был закрыт. Как сказал портье, за ненадобностью. Поколебавшись чуток, Даримава направился к салуну «Джон Барликорн».

— Может, из знакомых кого увижу…

К его удивлению, салун внутри ничем не напоминал бывшее заведение. За пластиковыми столиками сидели молчаливые туземцы. Даримава хотел было уйти, но потом все же заставил себя проглотить завтрак, не оставивший после себя никаких добрых воспоминаний.

Он вышел из столовой с безнадежно испорченным настроением. Дело было не только в злосчастном завтраке и в отсутствии лайнера на взлетном поле, что-то еще беспокоило его, и он не мог понять что. Оглядываясь по сторонам, он отмечал детали, на которые раньше не обращал внимания. На широких тротуарах было полно народа, но создавалось впечатление, что все эти люди слоняются здесь безо всякой цели. Многие просто подпирали стены и фонарные столбы, другие стояли, собравшись в кучки, или неподвижно сидели прямо на тротуаре. Делом, похоже, были заняты лишь аборигены в одинаковых мундирчиках, расхаживавшие всюду по двое и но трое.

Полиция? Раньше такого в Саморе не было…

Вместо того чтобы направиться прямо в космопорт, Даримава безотчетно свернул на центральную авеню — в бетонный каньон, протянувшийся совершенно прямо через весь город. Никто, казалось, не замечал его, никто не смотрел в его сторону, даже полицейские проходили, потупив взоры, и вроде бы у Даримавм, башней возвышавшегося над толпой, не было никаких причин для тревоги. Но стоило обернуться, и Даримава перехватывал пристальные взгляды, которыми провожали его туземцы. Впрочем, они тотчас отворачивались, а те, что были впереди, все так же молча расступались, освобождая путь. Он понял, что его угнетало: тишина. Все — шедшие, или стоящие, или сидящие, порознь и группами, — все молчали. Ни слова, ни возгласа, ни смеха. И еще — за все утро он не встретил ни одного землянина!

Даримава был человек неробкий. Как истинный профессионал он всегда работал в одиночку и не пользовался никакими иными транспортными средствами, кроме собственных ног. И здесь, и на других планетах, странствуя по диким местам, среди первобытных племен он всегда чувствовал себя как дома. Этому помогала абсолютная уверенность в собственном превосходстве и в могуществе стоящей за его плечами цивилизации.

И вот внезапно, сейчас и здесь, в городе с земной архитектурой, он всей шкурой ощутил, что этот мир чужой. Местное светило, меньшее по размеру, чем Солнце, но зато более яркое и белое, поднялось уже высоко, но все еще было утро, и на зеленоватом небе застыли перламутровые прожилки перистых облаков, густые черные тени лежали в провалах между стереометрическими глыбами зданий, на асфальтовые плиты ложились тени от маленьких молчащих фигурок с потупленными взорами.

Даримава остановился. Он ощутил холод в груди, предчувствие какой-то беды и желание сорваться с места и бежать.

— Ба! — чей-то голос прозвучал, как выстрел.

Даримава едва не подпрыгнул. К нему, не обращая на туземцев никакого внимания, шел человек. Мужчина двухметрового роста, лет сорока, широкоплечий, рыжий и с роскошными усами. Человек в расцвете сил и возможностей. Землянин.

Даримава знал его — то был эмиссар Лиги Освоения Миров по делам местного населения, он же заместитель главного администратора поселка Питер Малигэн.

— Здорово, Пит! — воскликнул Даримава, протягивая руку рыжему эмиссару.

Малигэн заключил Даримаву в объятия, демонстрируя свое знаменитое ирландско-славянское радушие.

— Вернулся, бродяга! Что ж ты сразу ко мне не зашел?

— Да я… э-э… понимаешь… позавтракать решил…

— Это в столовой-то? Да ты что, сдурел? Сейчас прилично пожрать можно только в порту, наши все там собираются. Идем, идем, отметим встречу, славненько сейчас шандарахнем…

Глухими узкими переулками они прошли мимо пакгаузов и ангаров. В здание космовокзала, выстроенное из миракского мрамора, альрамийского горного хрусталя и легированного титана, они заходить не стали, а сразу же прошли к башне администрации.

Бар на втором этаже отличался обилием зелени, глубокими мягкими креслами с кожаной обивкой и прекрасным видом на стартовые комплексы из широкого, на всю стену, окна.

Пока Малигэн отдавал распоряжения туземцу-кельнеру, Даримава разглядывал взлетно-посадочное поле. Темный, приземистый корпус каботажника местных линий напомнил ему, что он, собственно, хотел выяснить в порту.

— Слушай, Пит, — сказал он, — а почему большого галактического не видно? Я опоздал или он задерживается?

— А ты что — не в курсе? Ах, да, ты по лесам шатался… Не будет больше у нас галактического, отменили…

— Как так отменили?! Почему?

— Да нам же статус понизили — посидели мудрецы в комиссии по внеземным поселениям и решили: планета наша для Терры неинтересна, минеральные ресурсы здесь ограничены, промышленность развивать бессмысленно, для науки тоже ничего особо любопытного нет. Теперь здесь остаются только пост наблюдения ДОМ да аварийные службы космопорта. Ну и, конечно, галактический к нам заходить больше не будет.

— А как же мне до Терры добраться?

— Не горюй. Через два дня уходит каботажник в систему Шеризана, на нем и полетишь. А там поселения не чета нашему. На одной только Балладе два города класса В, лайнеры каждый месяц заходят. Жизнь! А из нашей дыры все, кто мог, уже разбежались, как только поселок сворачивать стали. Я бы тоже смылся, да нельзя — срок контракта не истек. Впрочем, есть у меня одна задумка, и ты мне в ней помочь должен, но об этом позже. Ага, вот он…

Маленький кельнер поставил на стол поднос и стал сгружать с него тарелки, блюдечки, графинчики, бутылки.

Малигэн, не дожидаясь конца этой операции, схватил графинчик с джельяком и сам разлил по рюмкам. Затем нетерпеливым жестом отослал прочь кельнера и поднял рюмку, держа ее за ножку двумя пальцами.

— Ну, давай, — сказал он, — за твое возвращение!

Выпили. Закусили.

Даримава ощутил, как по телу разлилось теплое умиротворение. Он всерьез занялся пищей, а разговаривать предоставил Питеру, который был сыт и потому ограничивался минимальной закуской. Еда действительно была приготовлена великолепно, жизнь сразу показалась легкой и приятной, и Даримава с удовольствием слушал болтовню Малигэна.

— …Черт знает что творилось. Как все работы свернули, народ разбежался, а нового не прибыло — кому охота в дыру класса Н вербоваться? Можешь себе представить наше положение — работать некому, все разваливается; туземцы — сам знаешь — не очень-то к нам из своих лесов рвались, разве что сопляки одни… Я в ЛОМ рапорты посылаю — один, другой… а они мне — держись, мол, а людей не шлют, насильно ж никого не заставишь. Ситуация — хоть вешайся, что делать — понятия не имею. И тут, как манна небесная, ни с того ни с сего туземцы из лесов поперли. Да не так, чтобы один-два, а целыми стойбищами и племенами. Что у них там в лесах приключилось — до сих пор не пойму, а от них ничего не добьешься — мычат себе что-то, руками машут, бормочут… Как дети… Ей-богу!..

Даримава беспокойно шевельнулся. Легкая тень некоего подозрения закралась в душу, но он ее тут же отогнал — не хотел выходить из благодушного состояния.

— …А потом решил — а какое мое дело, что там у них стряслось, главное — что сейчас делать. Тебе, думаю, нужна была рабсила — вот тебе рабсила, вот тебе кадры. Ну, организовали раздачу пищи, краткосрочные курсы овладения специальностью. Самых понятливых — в космопорт, остальных — кого куда. А они из лесов все валят. Тут уже демографическим взрывом попахивать стало — чем кормить, куда селить. Ну, думаю, то пусто, то густо. Пришлось слать каботажник на Ольнитак-2, оттуда вывезли домостроительный комбинат, развернули здесь и пошли штамповать, сам видел — целый город вырос.

— Да, — заметил Даримава, — только однообразно как-то.

— Верно, неказисто, но что делать? Спешка, не до красоты было. Да и чего стоило обучить туземцев всем этим работам! Ну, и пошло — дома, швейные мастерские, текстильная фабрика, бани, прачечные, столовые…

Даримава вспомнил свой злосчастный завтрак в «Джоне Барликорне», и его передернуло.

— Слушай, а что — это во всех столовых так кормят?

— Так ведь там туземцы поварами. Свои блюда они почему-то не готовят, а наши, земные, как следует не могут. Единственный на всю планету повар-человек — в этом вот баре. Не знаю, что делать будем, когда у него контракт истечет… Ну, давай еще по одной.

Выпили. Закусили.

— …Да, ну с этим как-то справились худо-бедно, а сейчас другая проблема — свободное время.

— А что такое?

— Ну как что? Рабочих мест на всех не хватает. Те, кто в прачечных или мастерских работает, еще туда-сюда. Но большинство-то без работы сидит. Мы им, конечно, пособие назначили — нельзя же, чтобы люди с голоду помирали, за это ЛОМ с нас строго спросит. В каждую квартиру стереовизор поставили, лучшие программы со всей Галактики крутим, а они смотрят на них, как бараны, и ни бельмеса не пялят. В стереовизион их не затащишь, читать-писать они не умеют, музыку нашу не воспринимают, про спорт понятия не имеют. Хотели мы тут состязания в беге устроить, футбол организовать… Объяснили им правила, устроили матч… зрителей согнали… Глаза бы мои не смотрели. 22 аборигена передвигаются по полю с этим мячом, как каторгу отбывают, а десять тысяч зрителей глядят на них, как овцы, и молчат. Представляешь — десять тысяч болельщиков сидят не шелохнутся и молчат… Давай выпьем…

Выпили. Закусили.

— …Хотели мы самодеятельность наладить — ну, там фольклор, пляски эти ихние, песни. (Даримава скромно потупил взор.) Уж, казалось бы, чем еще им заниматься, как не этим? И что же ты думаешь? И этого не хотят! Как сговорились, ни один не соглашается. Ни петь, ни плясать. Мы уж и уговаривали, и чего только не сулили — молчат себе, смотрят тупо да улыбаются этой дурацкой улыбочкой, и ничего от них не добьешься. Короче, ничем их в свободное время не заставишь заниматься. Ни безработных, ни тех, у кого работа есть. Пока дома строили, так все хоть при деле были… Да. А теперь вот пьянство пошло, мордобои, поножовщина. Пришлось полицию завести, тюрьму построить… А кто в полиции служит? Те же туземцы. Работу свою выполняют аккуратно, ничего не скажешь, пьяных задерживают. А как свое отработают — сами надираются, и, глядишь, этого полицейского вторая смена самого уже за шиворот берет. Смех, да и только. Давай выпьем.

Выпили. Закусили.

— Да, так вот и живем. И прямо тебе скажу — страшно мне становится. Целый город туземцев этих — все молчат, слова с ними не перемолвишь… Давай выпьем. Что? A-а, кончилось… Сейчас еще закажем. Кельнер!

Но Даримава пить уже не хотел и есть тоже.

— Не надо, Пит, я уже все. Ты лучше скажи, что тебе от меня нужно было, ты говорил про какую-то свою идею…

— Ну, не надо так не надо, а то выпили бы… Кельнер, слышишь, ничего не надо, пошел, пошел…

Малигэн потер ладонью лоб, налил фужер минеральной и залпом осушил. Еще секунду сидел с закрытыми глазами, затем поднял ясный взор на Даримаву. Умение быстро трезветь входило в его профессиональные качества.

— Да, идея. Понимаешь, я хочу, чтобы нам статус возвратили. А то такая тут тоска пошла — хоть вешайся. И вот я все голову ломал — как доказать этим мудрилам из ДОМ, что наша планета для Терры представляет огромный интерес и заслуживает поселения класса Е. И вот все ломал голову до тех пор, пока туземцы в город не повалили. Тут-то меня и осенило — вот она, наживка. Массовое перевоспитание туземцев, приобщение их к цивилизации. Уникальнейший эксперимент, широчайшее поле деятельности для специалистов — социологов, психологов, педагогов. Одних диссертаций сотни испечь можно… Ну, как?

— Да… — медленно ответил Даримава, — ловко придумано. А что же от меня требуется?

— А от тебя требуется снять обо всем этом видеофильм. Рекламный ролик минут на 15–20, не больше — просто показать, как они живут и, в основном, как работают, как осваивают цивилизованные профессии… Но чтобы все, конечно, конфеткой выглядело. Про трудности и проблемы пока ничего. Сделаешь?

Даримава ответил не сразу. Отказывать Питу не хотелось, а с другой стороны, нисколько не привлекала перспектива хождения по всем этим мастерским и прачечным, где нужно будет снимать молчаливых, согнувшихся над работой туземцев в серых немарких одежках.

— Знаешь, — сказал он, — в общем-то, я согласен, только давай отобразим их приобщение к самым передовым достижениям цивилизации. На кой черт нам снимать прачечные? Этим никого не удивишь. Ограничимся космопортом. Там же много туземцев на всяких подсобных работах?

— Да все вспомогательные службы на них только и держатся. И в порту, и на каботажнике.

— Ну и прекрасно! Их и запечатлеем.

— Тогда завтра с утра можно приступить, а послезавтра ты уже с фильмом отправишься на каботажнике в систему Шеризана, а оттуда на Терру.

…Малигэн вызвался проводить Даримаву до отеля. Не вполне твердой походкой они вновь двинулись по глухой улице между ангаров и пакгаузов.

— Слушай, — спросил Даримава, — вроде бы еще утро. Почему тогда так темно?

— А, черт, — ответил Малигэн, — совсем из головы вылетело. Сегодня же затмение.

Они шли, задрав головы, глядели на быстро темнеющее небо. Небесный Огонь быстро превращался в серп, и яркость его падала, зато рядом все более ярким становился второй серп — то была меньшая из Светлых Сестер. Появились уже самые крупные звезды.

Занятые созерцанием небес, мужчины не сразу заметили группу аборигенов впереди себя, там, где улица выходила на площадь перед отелем. А когда заметили, то не сразу сообразили, что туземцы пьяны не меньше, чем люди. Маленькие фигурки загородили дорогу. Глаза сверкали, руки сжаты были в кулаки, и Даримава впервые за время пребывания в городе убедился, что туземцы отнюдь не превратились в бессловесных тварей.

Слышались яростные возгласы.

— Пьяны вдрызг, — уныло констатировал Малигэн, извлекая из нагрудного кармана плоскую коробочку и нажимая кнопку вызова. — Вот, друг мой Даримава, наглядный пример трудностей, с которыми мы сталкиваемся в нашей работе…

Туземцы заводились все больше и орали все громче, пока один из них не глянул ввысь и не выкрикнул что-то предостерегающее. Сверху бесшумно опускался черный параллелепипед полицейского антигравитационного модуля. Туземцы бросились врассыпную, но было уже поздно. Из севшего АГ-модуля выскочила группа полицейских, вооруженных дубинками и одетых в обтягивающие мундирчики со множеством блестящих металлических пуговиц, значков, блях и жетонов. Посыпались удары дубинок, послышались вопли. Через пару минут все было кончено. Туземцев забросили в задний отсек АГМ, полицейские заняли места в своем, герметические двери закрылись, и черный кирпич взмыл ввысь, к звездам и двум ярко сверкавшим в темно-зеленом небе серпам. Только не к звездам летел он, а, описав дугу, скрылся за темной, слабо освещенной массой ангара, направляясь в сторону местной кутузки. Никаких окошек на бортах АГМ не было, и от этого он производил такое же впечатление глухой безнадеги, как и бетонные стены окружающих пакгаузов.

— Идем, что ли, — сказал Малигэн.

— Идем, — ответил Даримава.

Мужчины зашагали к отелю. Даримава вспоминал лица пьяных туземцев. Вроде бы два-три из них были ему знакомы…

*

Даримава проснулся с чувством какого-то беспокойства. Что-то было не так, но спросонья он не мог сообразить, что его тревожило. Пока не взглянул на часы. Было уже 11 часов приведенного времени. Именно в 11 должен сегодня стартовать каботажник в систему Шеризана. А Даримава велел портье разбудить его в полдевятого.

Даримава пулей вылетел из постели. «Мерзавец! — думал он, торопливо одеваясь. — Убить мало скотину! Неужели опоздал?! Нет, не может быть — и Пит знает, что я должен лететь, и другие… Он бы за мной послал. Нечего горячку пороть — просто что-то случилось, вылет задержали, только и всего».

Он подошел к видеофону и набрал номер эмиссара ЛОМ. На экране возникло озабоченное лицо Малигэна.

— Здорово, Пит! — сказал Даримава. — Слушай, болван портье меня не разбудил вовремя… Как там с каботажником? Еще не улетел?'

Малигэн глядел хмуро, казалось, что-то соображая.

— Понимаешь, дружище, с каботажником-то все в порядке, но, боюсь, улететь ты сможешь не скоро. Туземный персонал забастовал.

— Как забастовал?

— Так. Сидят себе, смотрят тупо на свои приборы и инструменты, так же тупо смотрят на нас и не хотят ничего делать. Все основные службы в порту парализованы. А без них, сам понимаешь, леталка наша ни с места.

— Что же делать? — растерянно спросил Даримава.

— Сам не знаю. Если этих не уговорим, придется обучать новых, а на это уйдет три-четыре месяца.

— А других кораблей вы не ждете?

— Не раньше, чем через полгода. Так что придется тебе у нас пожить. Ты не горюй, мы с тобой это время славно проведем. А теперь извини, дружище, надо разбираться…

Экран потух.

Даримава бросился в другой конец комнаты к своему рюкзаку, где лежала его видеокамера. Так и есть! Переключатель блока гипноизлучателя в положении «ВКЛ».

Вчера, снимая в порту и на борту корабля заказанный Питом видеоролик, он по привычке включил гипноизлучатель.

Даримава застонал.

— Болван! Идиот! Кретин! Сам себе яму вырыл!

Как назло, он снимал туземцев, занимающихся самыми важными работами, чтобы поразить мудрецов в ЛОМ, — вот, мол, какие ответственные операции здесь туземцам поручают!

«Но как же так?! — лихорадочно мыслил Даримава. — Ведь в излучателе есть блок селекции — стираются из памяти только ритуалы, мифы, легенды, предания…

А ведь это же работа! Профессиональных навыков излучатель не должен затрагивать.

Ведь мы же с Хью проверяли, испытывали…»

Действительно, они провели ряд проверок гипноизлучателя — в Африке на одном негритянском племени и на индейцах бассейна Амазонки, бороро, кажется. Все было отлично. Все они позабыли эти свои легенды и прочее, но никто не потерял способности ориентироваться в окружающей действительности. Негры не забыли, как управлять своими аэролимузинами, индейцы не разучились пользоваться транзисторными стереовизорами, подводными ружьями и рефрижераторами… Так в чем же дело, в чем дело? Почему же здесь?..

Даримава мерил шагами комнату, напряженно размышляя, припоминая факты, анализируя. И постепенно в мозгу забрезжила истина.

Ну да, негры, индейцы не забыли жизненно важных навыков, а легенды и предания забыли. Все верно. Но ведь они давным-давно превратили наследие предков в доходный бизнес, демонстрируя свои пляски и ритуалы туристам да этнографам.

Сами-то они шли вполне в ногу с веком, ни в магию, ни в заклинания не верили, а верили в компьютеры и прогноз погоды в вечерней стереопрограмме спутникового вещания.

А с другой стороны, туземцы, иракелы и иже с ними. Для них-то все эти мифы и ритуалы были самой жизнью. Все, что они видели, и все, что они делали, находило отображение в песнях и плясках, преданиях и легендах. Отними все это у них, и ты отнимешь все — и профессиональные навыки, и стереотипы бытового и социального поведения. И никакой блок селекции не поможет разделить то, что не делится в принципе, что в сознании туземца составляет единое целое.

Для аборигенов в порту работа, смысла которой они, конечно же, не понимали, была таким же магическим ритуалом, как танец охоты на туфлона…

Даримава в панике метался по комнате. Мысль о том, что на этой планете ему придется провести еще несколько месяцев, казалась ужасной.



— Надо что-то делать… Но что? На АГМ не улетишь… назад их не разгипнотизируешь… но ведь это временно, они потом все вспомнят… может, объяснить? Идиот! Что объяснять?! Кому?

Негромкий стук в дверь заставил его застыть на месте.

Даримава вдруг осознал, что он уже давно слышит какой-то приглушенный, доносящийся из-за двери шум, только, занятый своими мыслями, не обращал внимания. Вроде слышались ему какие-то невнятные шепчущие голоса, легкий шорох и топот множества маленьких ног…

Деликатный стук повторился.

Подавляя страх, этнограф подкрался к двери и потянул ручку на себя. Весь коридор перед номером был заполнен туземцами. Они молча глядели на Даримаву, потом осторожно, но решительно стали входить в комнату. По лестнице подымались новые.

Облившийся холодным потом Даримава метнулся ко второму выходу из номера. Но там дверь уже была открыта, и через нее в помещение вваливалась толпа маленьких людей.

Даримава с трудом сдерживал вопль животного ужаса.

«Балкон, — мелькнула отчаянная мысль. — Второй этаж, ерунда, спрыгну. Главное — добежать до порта, там укрыться…»

Он выбежал на балкон.

Он увидел, что вся площадь перед отелем заполнена аборигенами. И все новые и новые колонны подходили по всем пяти выходящим на площадь улицам и вливались в общую массу, которая, видимо, скопилась здесь уже давно. Тысячи и тысячи маленьких человечков в серых, немарких одежках. Они неподвижно стояли под балконом Даримавы и молча смотрели на него.


Рис. Валерия РУЛЬКОВА 

Сергей Трусов Операция "Летучая мышь"



Рабочая смена № 10 1987 г.


Смесь страха, брезгливости и отвращения — сильное чувство. Оно может возникнуть внезапно и по совершенно необъяснимым причинам. Например, еле слышный шорох. Полная тишина, й вдруг... Легкое, почти неуловимое движение воздуха, будто шуршание крыльев летучей мыши. Вынырнула из темноты, шарахнулась в сторону, и нет ее. Исчезла.



Глен вздрогнул и посмотрел вверх.

Над головой все то же неизменное пасмурное небо, в котором нет ни солнца, ни птиц, а лишь тяжелые тучи, похожие на застывшие комья грязной глины. Вокруг, куда ни глянь,— бескрайний плац из серого бетона. Он словно отражение неба: такой же бесконечный, угрюмый и неподвижный. Две человеческие фигуры на нем кажутся черными точками. Они приближаются.

Глен пятится назад. Но тщетно. Мгновение — и люди рядом. Первый идет с опущенной головой. Лица не видно, руки связаны. Второй — здоровенный детина в форме цвета хаки — шагает следом. За спиной у него карабин, на губах бессмысленная улыбка, в пустых глазах — свинец.

«Убийца»! — догадывается Глен и, отшатнувшись, пытается вытереть вспотевший лоб.

Но что это? Руки связаны за спиной, а сам он молча бредет, глядя на бетон под ногами. Сзади слышатся чьи-то шаги. Глен оборачивается.

Тернер.

Арнольд Тернер — его школьный товарищ и лучший друг. Его конвоир.

Глен недоуменно смотрит на ноги Тернера. Они обуты в армейские ботинки на толстой подошве. Переводит взгляд на свои — они босые.

— Арнольд! — кричит Глен и не слышит собственного голоса.

Тернер улыбается, движением головы делает ему знак следовать дальше. Глен повинуется.

Они идут по серому полю, которое тянется к самому горизонту. Они знают, что где-то впереди есть стена. Еще немного — и они ее увидят.

Глен вглядывается и, кажется, что-то припоминает. Этот плац — космодром, с которого не так давно стартовал челнок с двумя астронавтами. Их имена — Глен Гортон и Арнольд Тернер. Да, именно так, вот только...

Тяжелый приклад с силой врезается между лопаток. Задохнувшись от боли, Глен делает несколько шагов и оборачивается.

Глаза Тернера ничего не выражают. Все, о чем он думает, можно прочесть в черном отверстии ствола карабина.

— Ненавижу! — сквозь зубы шепчет Глен.

Тернер равнодушно пожимает плечами, забрасывает карабин за спину и, достав из нагрудного кармана жевательную резинку, принимается неторопливо ее разворачивать.

— Ненавижу...

*

Бортовой компьютер отсчитал положенное время и разбудил астронавтов. Они проснулись одновременно. Сняв с головы мягкий обруч, Глен посмотрел на Тернера. Тот улыбнулся и кивнул:

— Доброе утро.

— Привет,— буркнул Глен, отметив, что настроение у него никудышное.

— Неплохую штуку придумали наши яйцеголовые.— Тернер подбросил в руке свой обруч.— На Земле у меня самым мучительным временем было утро, а здесь раз — и ты уже на ногах.

Глен промолчал. Дично он не мог похвастать своим самочувствием, и его раздражали душевные излияния здоровяка Тернера. Так повторялось каждое утро. Через час-другой станет легче, а пока...

— Что-то у меня голова раскалывается.

Тернер озабоченно заморгал.

— Вообще-то ты выглядишь неважно,— заметил он.— Может, проконсультируешься с центром?

— Да ну их. Просто, наверное, какая-нибудь дрянь приснилась.

— Но мы же подсоединены к компьютеру. Это гарантия от всяких сновидений.

— Ну, не знаю! — огрызнулся Глен.— Отстань.

Тернер обиженно отвернулся. Глен пожалел о своих словах, но только на миг. В последнее время они все больше и больше отдалялись друг от друга, и Глен с ужасом ощущал, как в нем закипает ненависть. Это было необъяснимо. Тернер оставался все таким же весельчаком и балагуром, а Глен... Порой он незаметно подглядывал за Арнольдом, будто ожидал от него подвоха.

Наверное, самым разумным было бы рассказать все Арнольду и, возможно, проконсультироваться с врачами центра, но Глен не мог этого сделать. Во-первых, он теперь боялся Тернера и не доверял ему, а во-вторых, хорошо знал, что ждет астронавта, у которого начинают пошаливать нервы. Окончательный диагноз будет составлен с убийственной вежливостью и зачитан с неподдельным сожалением в голосе. Оставался единственный путь, тот, что вел в тупик. Глен устал бороться с самим собой.

Молчание затягивалось.

Тернер старательно делал вид, что изучает показания приборов. Необходимости в этом, разумеется, не было — о любых нарушениях тотчас сообщал компьютер. Сообщал голосом или прямо выходил на сознание человека. Клавиатура, дисплеи, индикаторы и прочие атрибуты заурядной ЭВМ — все это пока еще имелось на борту. В мыслях человек привык оперировать абстрактными категориями, а для диалога с машиной нуждался в тумблерах и лампочках, которые играли роль общего знакомого. Но люди изучали компьютер, компьютер изучал людей и самого себя, человек все реже обращался к расшифровке возникающих в голове образов, значит, на верном пути находился и компьютер.

Военные быстро оценили возможности нового направления электроники. Мгновенная реакция, фантастическая точность расчетов вместе с чисто человеческой интуицией, с выверенными самой природой инстинктами были бы идеальными качествами будущих космических солдат. В общем, компьютеры фирмы «Хьюс» вызвали самое пристальное внимание со стороны правительства.

Глен зевнул.

Тернер чуть повернулся в кресле, осторожно стрельнул глазами и вновь уставился на контрольную панель. Глену стало совестно.

— Как насчет завтрака? — примирительно спросил он.— У нас сегодня множество дел.

Завтрак, как пишут в газетах, прошел в дружественной обстановке. Правда, Глену это стоило определенных усилий, но выглядело все пристойно. Тернер не умел долго обижаться и, видя, что его друг пребывает в нервозном состоянии, старался проявить максимум такта. Забавно было наблюдать, с какой неуклюжей заботливостью он пытается предупреждать желания Глена.

— Апельсиновый сок, Глен?

И он подавал сок.

— А как насчет кофе?

И он варил кофе.

Тернер розовел от удовольствия, если ему удавалось вызвать подобие улыбки на лице товарища. Поначалу Глен внутренне потешался, но потом исподволь стал чувствовать легкую досаду. Теперь ему казалось, что они разыгрывают жалкий спектакль, смысла которого не понимают. Неясны были роли, общий сюжет и предстоящая развязка. А в том, что она наступит, Глен не сомневался. Слишком велико было напряжение, и слишком тяжелая досталась ему роль. Только лишь работа ненадолго отвлекала Глена от изнурительного самокопания.

Тернер надел обруч и набрал на клавиатуре запрос о состоянии внешнего контейнера. По тому, как он удовлетворенно кивнул головой, стало ясно, что компьютер сообщил об отсутствии неисправностей.

Глен тоже надел обруч и включился в работу. Вдвоем с Тернером они проверили целостность всех управляющих схем контейнера. Это было непростым делом, и время от времени приходилось подстраховываться старым испытанным способом — выводить дублирующие надписи на дисплей.

Внезапно Глен понял, что их вызывает центр.

Голос генерала Хэллмана был, как всегда, бодр и полон оптимизма.

— Как дела, ребята?

Компьютер автоматически включился на передачу.

— Порядок, генерал, а у вас?

Генерал засмеялся:

— Гортон, отвечайте голосом, а то «Малыш» выдал целую гору ваших соображений по поводу моей формы. Вы очень зримо меня представили, начиная от кокарды и кончая начищенными ботинками. Впрочем, то, что у вас все о’кей, я понял.

Глен смутился. Он мысленно ответил генералу и, конечно же, сопроводил ответ образом того, к кому обращался. В день отлета Хэллман при всех регалиях стоял на взлетной полосе и махал рукой. Таким он и запомнился Глену — добродушным фермером в генеральском мундире.

Глен перевел переключатель в положение «Голос» и вслух произнес:

— Извините, генерал, у нас действительно все о’кей.

— Ничего, ничего,— весело пророкотал Хэллман.— В ваших мыслях не было ничего оскорбительного. А почему я не слышу Тернера?

— Я здесь, генерал. Гортон прав, у нас все в норме.

— Рад за вас. К «Малышу» привыкли?

— Да, вполне сносен.

Глен подумал, что военные чины не слишком склонны к разнообразию в именах своих детищ. «Малышом» окрестили бомбу, сброшенную на Хиросиму, а теперь этот чудо-компьютер. Благо, хоть они с Тернером не могут обмениваться мыслями. Психологи настояли на исключении этой возможности.

После окончания связи наступила тишина. Голос генерала исчез, как будто его и не было. Хэллман наделал шуму и, не сообщив ничего конкретного, пропал. Это было в его духе.

— Ну что, продолжим?

Они вхолостую прогнали программу вывода на орбиту спутника, оснащенного лазерной установкой. Сам спутник находился во внешнем контейнере и представлял собой безвредную копию настоящего космического надсмотрщика. Пока безвредную. Ведомство, в котором служили Гортон и Тернер, строило далеко идущие планы.

— Порядок,— произнес Тернер и повернулся к Глену.

— Можно начинать.

Глен явственно увидел, как разошлись створки контейнера и оттуда, поблескивая боками, выползло тридцатитонное металлическое чудовище. Он сидел в кресле и, зажмурив глаза, боролся с соблазном взглянуть на экран телемонитора. Глен давно понял, что гораздо лучше Тернера воспринимает послания «Малыша», и старался развить в себе эту способность.

Спутник оторвался от корабля и стал быстро уходить. Он был похож на короткую трость, с одной стороны которой находился сферический набалдашник, а с другой — купол зонтика, выгнутый в обратную сторону.

Глен представлял не только внешний вид спутника, но и, в общих чертах, работу всех основных узлов. Перед ним, словно на чертеже, развертывались внутренности «набалдашника». Бортовая ЭВМ, устройства связи, преобразователи солнечной энергии, блок управления лазерной установкой... Мысленный взгляд Глена перескакивал с одного условного обозначения на другое, и всякий раз в голове будто щелкало: «В норме... В норме... В норме...» Это походило на сложную игру, в которой оба партнера достойны друг друга. Глену показалось даже, что «Малыш» испытывает удовольствие оттого, что ему попался понятливый собеседник.

Существовало мнение, что вскоре на таких вот кораблях надобность в людях отпадет. Глен этому не верил. Военный робот, как и военный человек, в решающий миг должен действовать, учитывая массу обстоятельств. Машины были не способны на это, поскольку не имели ни интуиции, ни жизненного опыта. Быстрота, с которой они анализировали ситуацию, достигалась за счет однозначности восприятия. К примеру, «Малыш». Он хоть и был самообучающимся компьютером, но не знал разницы между учениями и настоящими боевыми действиями. Подобное знание лишь повредило бы ему. Чем больше бы он знал, тем больше бы сомневался. Как человек.

Диалог с «Малышом» становился все быстрее. Они все лучше понимали друг друга, и Глен решил проверить свою мысль.

«Общий тест»,— приказал он, и тут же по всей схеме спутника пронеслась зеленая волна, сигнализируя о соответствии реальных и эталонных характеристик.

«Огонь!» — мысленно скомандовал Глен.

«Сбой!» — излучатель лазерной пушки полыхнул красным.

«Все в порядке,— ответил Глен.— Лазер фиктивный. Предусмотрено человеком».

«Малыш» успокоился. Мигнул еще один зеленый огонек и погас.

Глен улыбнулся и позволил себе слегка расслабиться. Он вновь подумал о Тернере. Вот он, рядом. Лоб нахмурен, губы дудочкой, глаза прикрыты. И вроде неплохой парень — уж Глен-то знает! — а все-таки есть в нем что-то такое...

Глен машинально повел плечами, будто возражая самому себе — что, мол, в нем такого?

И опять словно какой-то голос принялся уверять его, что Тернер — тип скользкий, на уме у него всякое может быть, а потому лучше за ним присматривать.

Глен мотнул головой и снял обруч. Незачем «Малышу» выслушивать разные бредни.

Глен чувствовал страшную усталость. И так измотался с компьютером, а тут еще этот Тернер. Чтоб он провалился куда-нибудь! Маячит перед глазами, как неприкаянный... Мысленно Глен окинул взглядом прошлое и убедился, что оно накрепко сплелось с образом вездесущего Тернера. Прямо наваждение какое-то! В памяти один за другим всплывали эпизоды с обязательным участием этого проныры. Вспомнилось почему-то совершенно забытое.

...Еще совсем детьми повадились они с Арнольдом Тернером лазить по пещерам невдалеке от города. Керосиновые фонари, веревки, фляги с водой да плюс еще самодельные карты с черепами и крестиками.

Однажды Глен сильно испугался в темноте. Откуда-то из глубины пещеры вдруг вылетела летучая мышь и перед самым лицом метнулась в сторону. От неожиданности он онемел и долго потом приходил в себя, заикался, лепетал что-то невразумительное. С тех пор Глен терпеть не мог летучих мышей и от одной мысли об этих тварях его охватывало омерзение. Вот и сейчас Глен явственно испытал то полузабытое детское ощущение испуга.

Глен растерянно осмотрелся. Нет, он по-прежнему на борту челночного корабля. Откуда летучие мыши? Неужели он так переутомился? На его счету ведь есть гораздо более долгие полеты, и никогда ничего подобного не было. Может, и вправду сказывается почти непрерывный контакт с «Малышом»? Но почему тогда Тернер в порядке, разве что чуть обеспокоен поведением Глена? Вопросы, вопросы... Он смертельно устал от них. Но отдохнуть удастся лишь дома, а сейчас работа. Долг. Обязанность. Приказ.

Глен со вздохом напялил на голову обруч.

Спутник был уже довольно далеко и, плывя среди звезд, казался серебристой рождественской игрушкой.

«Раскрыть солнечные батареи»,— приказал Глен и увидел, как выдвинулись две блестящие плоскости, переломились пополам и застыли в форме приплюснутой буквы М.

То, что получилось, трудно было принять за творение человеческих рук. Диковинная птица расправила крылья и парила во тьме, упиваясь одиночеством и чувством силы.

Гортон следил за ее полетом, беспомощно сознавая, как в нем формируется жутковатая аналогия.

Летучая мышь. Она тоже появляется, когда темно, и летает совсем неслышно.

До слуха Глена донесся мерзкий шелест перепончатых крыльев и тоненький сдавленный писк. В лицо дохнуло холодом подземелья, правая рука дернулась, будто по ней царапнули острые коготки. Глен замер, судорожно глотнул и с головокружительной высоты полетел в пучину страха.

Губы исказил беззвучный хрип, глаза побелели, пальцы вцепились в воздух. Вокруг заплясали какие-то тени, а потом Глен увидел Тернера.

Лицо. Недобрые глаза, поджатые губы.

Клац-клац...

Патрон вошел в ствол, и Тернер поднял карабин.

Глен вскрикнул и бросился бежать. Быстрей, быстрей, быстрей... Он мчался по подземному лабиринту, а за ним гигантскими прыжками неслась его собственная тень. Дрожало пламя керосиновой лампы, и целая стая летучих мышей в панике металась под низким потолком.

Внезапно все исчезло, и Глен увидел, как по самому краю бетонного плаца медленно движутся две человеческие фигуры. Они все ближе и ближе. Первый — со связанными руками, второй — с карабином...

— Глен, вы меня слышите? Говорит Хэллман. Глен!

— Слышу,— прошептал Глен.

— У вас же есть оружие!

— Есть...

— Почему вы медлите? Тернер убьет вас!

— Убьет...

— Глен, защищайтесь, черт возьми! Это приказ!

Глен нащупал пистолет и медленно раскрыл глаза. Тернер сидел в кресле и, кажется, дремал.

— Глен, что вы копаетесь?! Тернер не тот, за кого себя выдает! Стреляйте!!

Глен поднял пистолет и выстрелил. Тело Тернера дернулось, замерло. Глен потерял сознание.



*

В маленькой комнатке, доверху набитой электронной аппаратурой, находились трое. Сидя за круглым столом, они напоминали карточных игроков, которые провели здесь ночь. Но карт на столе не было. Вместо них возвышался сифон с водой, стояли стаканы и пепельница, полная окурков. Было также непонятно, какое сейчас время суток — комната не имела окон и освещалась двумя лампами дневного света.

— Вот и все,— генерал Хэллман достал платок и приложил ко лбу.— Ужасно, господа, но приходится идти на жертвы.

— Бросьте, генерал, мы не журналисты,— человек в белом халате поверх мундира скривил губы.

Хэллман метнул в него негодующий взгляд, но промолчал.

Третий из присутствующих был в штатском. Его лицо напоминало неподвижную маску, и только блеск глаз выдавал живого человека.

— Если я правильно понял,— произнес он,— операция «Летучая мышь» еще не закончена?

— Нет, мистер Джейсон. В настоящее время, в полном соответствии со второй частью операции «Летучая мышь», наш компьютер внушает Глену мысль о самоубийстве.

— И все-таки, как вы этого добились?

— Э-э...— Хэллман сосредоточенно сдвинул брови.— Эффект обратной связи. Впрочем, вам это объяснит доктор Броне.

Человек в халате, доктор Броне, живо откликнулся:

— Как известно, в детстве человек наиболее эмоционален. Пережив какое-нибудь сильное потрясение, он на всю жизнь сохраняет о нем воспоминания. У Глена это страх перед летучей мышью. Мы вызывали в его подсознании лишь намек на это безобидное существо, а Гортон впадал в необъяснимый ужас. Если можно так выразиться, самый страшный страх — это тот, причина которого непонятна.

— Все же мне не совсем ясно,— произнес Джейсон.— Пусть Гортон боится летучих мышей, но почему он с такой легкостью пошел на убийство?

Броне поправил очки и терпеливо продолжал:

— Видите ли, у каждого человека есть в подсознании запретные зоны, куда он сам при всем желании проникнуть не может. Наши специалисты выявили у Гортона один из таких центров и воздействовали на него во время сна. Гортон испытывал страх, пережитый им в детстве, не зная его причины. Потом, опять же во сне, появлялся Тернер. Его поведение было ужасно, и Гортон, проснувшись, непроизвольно переносил свой страх и ненависть к летучим мышам на ничего не подозревающего Тернера. Ну, а остальное уже дело техники генерала Хэллмана.

— Значит ли это, что с помощью вашего компьютера можно заставить человека делать что угодно? — брови мистера Джейсона вопросительно изогнулись.

— Да, для того, чтобы проверить это, мы и настояли на второй части операции. Одно дело — убить кого-нибудь, а другое — себя.

— С помощью «Малыша» все можно,— безапелляционно заявил Хэллман.— В звездной войне он будет незаменим. Кстати, смотрите...

Все трое повернули головы. На обоих экранах, под которыми значились имена астронавтов, теперь бежали ровные светящиеся линии.

— Глен покончил с собой,— произнес генерал и, помедлив, невнятно добавил: — Он выполнил свой долг.

Ему никто не ответил. Джейсон и Броне смотрели на экраны. Генералу вдруг показалось, что все они находятся в отсеке космического корабля и летят неизвестно куда, опекаемые бдительным «Малышом». Откуда-то потянуло холодом.

— Кстати, насчет журналистов,— нарушил тишину Джейсон.— Не пора ли сообщить сенсацию?

— Вы правы,— встрепенулся Хэллман.— Это будет сенсация века.

Он на миг зажмурился, представив броские заголовки газет: «Ссора астронавтов», «Убийство на орбите», «Компьютер возвращает корабль», «Малыш» неподвластен эмоциям».

— Это будет хорошая реклама и фирме «Хьюс», и нашему «Малышу».

— И вашим акциям,— вполголоса добавил Бронс.

*

Корабль шел на посадку. «Малыш», поддерживая связь с центром, исправно выдавал требуемую информацию. Теперь он был кораблем и отвечал за каждую деталь своего тела. За каждый отсек, шов и заклепку. А также за то, что находилось внутри.

За двух людей, наглухо изолированных от внешнего мира.

— Арнольд,— Глен говорил шепотом, хотя и знал, что их никто не слышит.— Тебе не кажется, что «Малыш» стал немного человеком?

— Глупости, Глен. Он всего-навсего робот.

— Но тогда почему он помешал мне?

— Потому что он очень сложный робот.

— У меня голова кругом идет.

— Пойми ты наконец! — Тернер повернулся, и Глен невольно отвел глаза.— Он просчитал все варианты и отбросил самый невыгодный. Ведь он запрограммирован на выживаемость, понял?

— Ну, допустим.

— Он уже давно убедился, что люди кое в чем его превосходят и смерть одного или двух астронавтов лишь ослабит его.

— А зачем он тогда рассказал все нам?

— Он не мог не выполнить приказа с Земли. Потому решил угодить и им, и себе. Заметь, что не нам, а себе, ибо считает нас своими придатками! А рассказал, чтобы мы сидели тихо и не мешали ему вести игру с центром. Ему ведь главное вернуть корабль и сохранить себя, то есть нас, а что дальше — ему наплевать.

— А что дальше, Арнольд?

— Не знаю.

— Арнольд, я ведь видел, как убиваю тебя.

Тернер усмехнулся:

— Ты видел то, что тебе показал «Малыш». Он ведь выполнял приказ, который ему не нравился, и поэтому не довел его до конца. В этом он, действительно, похож на человека... Смотри-ка, какая толпа нас встречает.

Глен повернулся к иллюминатору. По взлетной полосе бежали люди.



Оформление Константина ВАЩЕНКО и Сергея САВИЧА  

Сергей Казменко Запас прочности

рассказ


Рабочая смена № 12 1987 г.


Нет, что бы там ни говорили, я лично всегда рассчитываю на самый худший вариант. У меня, знаете, опыт богатый, на всякое насмотрелся. Теория вероятностей, конечно, вещь серьезная, но я лично предпочитаю руководствоваться в жизни, так сказать, теорией невероятностей. Всегда нужно иметь такой запас прочности, чтобы его хватило на самое невероятное стечение неблагоприятных обстоятельств. Потому, кстати говоря, наши «грузовики» и летают долго, что именно с таким запасом прочности они построены. Взять, к примеру, тот рейс на Элингору...

Вы, наверное, представляете, что это значит — на Элингору попасть. Если бы кто заранее сказал, что я туда попаду, я бы уж как-нибудь да отвертелся. Взял бы больничный, в отпуск ушел. Просто уволился бы, на худой конец. Все лучше, чем пропадать ни за что. Но до последнего ни я, ни кто другой из экипажа и знать не знали, что нам уготовано. Ну, а как получили распоряжение о переадресовке груза, так деваться некуда — полетели. И при этом оказались мы после разгрузки на Элингоре с совершенно пустыми трюмами.

То ли по глупости, то ли еще по какой причине, но эти из планового похватали все, какие были, заказы на транспортировку грузов с Элингоры и нам их навесили. Плановикам, конечно, невдомек было, что это не пыль алмазную и не слитки ирридиевые везти, что элингорский груз особого обращения требует.

Элингорская цивилизация, вы ведь знаете, специализируется на генной инженерии. Страшилищ всяких, значит, выводит, для разных нужд. Я там раз пять бывал и такого насмотрелся, что вспоминать тошно. Они это дело на поток поставили, гонят погань всякую ночь. Конечно, иногда и полезное что сотворят, но по мне так без этих творений жилось бы гораздо лучше...

*

Сами понимаете, везти яйца, личинку или живых зверят — дело трудное. И грузополучатели эту работу, конечно, дополнительно оплачивают, но нам-то от их безналичной оплаты ни тепло и ни холодно, нам премии за эту работу не идут. Потому весь экипаж уже при подлете к Элингоре чертыхался, а я злился больше всех. Но делать-то было нечего. В управлении космопорта получил я список того, что нам везти предстояло. Рехнуться можно. Каждая гадина из этого списка особого обращения требовала. А их, гадин, в списке почти полсотни. Попытался я, конечно, со своим начальством поругаться, да это дело гиблое оказалось. У них в таких случаях всегда связь с помехами работает — не поймешь, о чем говорят. Плюнул я и пошел распоряжение на погрузку отдавать. Ладно, думаю, если что в дороге попортится, сами расхлебывать будут. Хотя, по правде, не помню, чтобы за такие дела кто из руководства когда поплатился.

*

Должен вам сказать, что зря мы порой на инопланетян киваем, что, дескать, у них порядок идеальный и все такое. Где порядок, а где беспорядок. В хваленом элингорском космопорту, к примеру, еще ни разу не было, чтобы они груз какой не перепутали. То вместо быков медоносных колючку хинную подсунут, то вместо дрожжей концентрат вируса оспы звездной — ну, той, от которой пятна на Солнце. И на нас же еще валят: вы, мол, путаницу в документах допускаете.

Так что и я не спал почти, следил за погрузкой. И все-таки не углядел. Вышли мы уже на стартовую орбиту, когда заявился ко мне третий помощник и сообщил, что в левом трюме стоит контейнер, который в погрузочных документах не значится.

Я сразу проверил — и впрямь лишний контейнер подсунули. И громадный притом. Половину трюма перегородил, да так, что не развернешься и не закрепишь его толком. Ясное дело, я тут же с космопортом связался, а они: ах, ах, накладочка вышла, но вы особо не переживайте, это вам почти что по пути будет, на Кумполу этот контейнер забросить. Ну не возвращаться же, в самом деле, назад из-за этого контейнера. Нам перерасход горючего на посадку лишнюю никто не спишет. А вот заход на Кумполу через бухгалтерию спокойно пройдет. Обругал я раззяв элингорских, как мог, но согласился и этот контейнер везти. Доставили нам через полчаса все документы на него, подписал я гарантийное обязательство да и отвалил.

Но если уж не везет, то не повезет. Пока на стартовой орбите маневрировали, какой-то пижон из межгалактических перевозок въехал нам прямо по борту излучателем и был таков.

 Даже номера его я записать не успел. Всегда так — стоит самому хоть малость нарушить правила орбитального движения, пространство там искривить или скорость превысить — патруль тут как тут. Санкции, межпланетные осложнения, премию урезают. А как тебе борт помнут — ни о каком патруле и не слыхать, никто ничего не видел. Скрипнул я со злости зубами да выругался хорошенько.

Так что не сразу выкроил время документы на груз толком посмотреть: на Плутогонии предстояло выгрузить шестнадцать рылороев вертлявых, они в замороженном состоянии перевозились, затем на Алкидии — один ма-а-ленький ящичек со спорами гриба-дергунчи-ка, который при погрузке так умудрились запрятать, что весь правый носовой трюм следовало разгрузить.

Я в тот день даже ругаться устал, так что, удостоверившись, что до ящичка этого без полной разгрузки не добраться, только расхохотался и продолжал хохотать, уже не останавливаясь. Прочитаю очередную бумагу и хохочу, как последний идиот, благо — дело в каюте было, никто не видел. Понагрузили нам и нам и объедалок незаметных, и водохлебов болотных, и пачкунов черных, и рвачей клыкастых, и скалозубов нежных, и паразитов обольстительных, не говоря уже о контейнерах с микроорганизмами и спорами. Хорошо еще, что почти все находились либо в замороженном состоянии, либо в анабиозе, и только лопарь ограниченный был вполне жизнедеятелен, но и вполне безопасен, пока никто не покушался на герметичность его контейнера.

В общем, всласть я похохотал, пока добрался до последней бумаги — на контейнер, что нам по ошибке погрузили. Тут уж мне стало не до смеха.

Я знаю, есть такие, которым драконы в принципе не нравятся. Но я лично против них ничего не имею. В некоторых мирах без дракоидных просто не обойтись. Другое дело, что не следует попадаться им на глаза в период кормежки. Уж больно у них аппетит зверский. И подыхают драконы большей частью именно от обжорства. Когда едят, остановиться уже не способны и съедают все, что оказывается в пределах досягаемости. Перед кормежкой поэтому их загоняют в прочные клетки, чтобы можно было дозировать рацион. Жрать же драконы способны все что угодно. Вот это-то их свойство и использовали элингорцы, создав новую породу для работы на городских свалках. Очень удобно: живоглот ненасытный уничтожает все, что ни привезут, никакой проблемы утилизации. Немного дыма из пасти — и все. Вполне понимдю и тех, кто этого живоглота создавал, и тех, кто его использовать собирался. Но вот нам на корабле он был явно ни к чему. Как прочитал, что в контейнере спит дракон и для того, чтобы он не проснулся, необходимо проморозить помещение, так меня пот холодный прошиб.

Потому что в левом кормовом трюме холодильная установка третий месяц уже не работала.

Как ошпаренный, выскочил я в коридор и помчался в рубку. Хорошо еще, что день был, никто из экипажа не спал, и удалось быстро организовать ремонтную бригаду. Кое-как раскурочили холодильник в правом трюме и наладили в левом.

Через полчаса там уже зуб на зуб не попадал, живоглот не подавал признаков жизни, и можно было спокойно отдыхать до следующей тревоги.

Но вот тут-то все и началось.

Зашел я к себе в каюту, чтобы руки вымыть, глянул в зеркало и обмер. Весь лоб черный. Вот, думаю, совсем распустился экипаж, грязищу какую развели. Отмылся с трудом, в коридор выхожу и вижу штурмана нашего, с ног до головы черного. Замазался, говорит, где-то, и шмыг мимо меня в душевую. И тут меня осенило. Кинулся назад в каюту, открыл папку с документами — так и есть. Пачкун черный, он же чистоплотный, в большом количестве выделяет сажу, являющуюся продуктом его обмена. И контейнер с усыпленными пачкунами стоял как раз в правом кормовом трюме, который мы разморозили, чтобы заморозить левый. Я — туда: все в саже, насилу контейнер этот злополучный отыскал. Размороженные пачкуны пооживали и расползлись по кораблю.

Пока я бегал, выяснял, что да как, твари эти успели набедокурить. Один из пачкунов проник в рубку и прямо по пульту пробежался, а третий помощник, что там дежурил, с перепугу въехал пальцем вместо кнопки вызова в кнопку общей тревоги, чего он без моего приказа делать никакого права не имел. Я же предупреждал: не работает у нас пульт аварийного обеспечения, все его функции теперь обеспечиваются кнопкой общей тревоги. Уже месяц, как контакты перепаяли. Ну, и, понятное дело, как он на кнопку эту надавил, так все аварийные системы и врубились. И сирены завыли, и энергия отключилась, и красные лампочки кое-где поза-горались, и некоторые межотсечные переборки — те, что исправны были,— загерметизировали», и система пожаротушения заработала, к счастью, лишь на камбузе, где никого не было, а то мало кто из экипажа остался бы в живых. Спасательный катер тут же наружу выбросило, но в нем горючего не оказалось, так что никуда он не улетел, мы его потом назад сумели поставить. В общем, тарарам поднялся невообразимый. Никто ничего понять не может. Кто к скафандрам пробиться попытался, а я, как последний дурак, тыркался в герметичную трюмную задвижку и ничего не мог поделать. Минут через двадцать только сумел в полной темноте найти в противоположном конце трюма исправное переговорное устройство и связаться с рубкой.

К тому времени я уже догадался, что случилось, и приказал третьему помощнику немедленно отключить общую тревогу. А этот умник мне отвечает: не могу, дескать. Сюда, говорит, твари какие-то забрались, я в сейфе и выйти боюсь. Какие еще, спрашиваю, твари, а у самого мурашки по коже пошли, потому что сообразил в чем дело. Энергия-то и контейнерам подаваться перестала, а без нее кое-кто оживать начал и по кораблю расползаться. И стал я вдруг слышать какие-то шевеления и шорохи за спиной среди контейнеров, вспоминая лихорадочно, кто же в этом трюме может еще ожить и чем мне это грозит.

Ну, а третий помощник тем временем отвечает: не знаю, мол, что это за твари, только одна из них так в ногу вцепилась, что клок штанов оторвала. Маленькие, говорит, такие, не больше кошки размером. Тут я сразу сообразил, о ком речь. Шесть ног у них, спрашиваю. Он отвечает, что, кажется, да, а сам, чувствуется, весь дрожит. Тогда, говорю, нечего придуриваться, вылезай из сейфа и отменяй тревогу. Это, говорю, многошкурники стыдливые, и нрав у них, согласно инструкции по уходу, совершенно безобидный. Говорю это и сам дрожать начинаю, потому что сзади какой-то подозрительный треск раздается. А помощник мне тем временем отвечает, что, может, по инструкции многошкурники и безобидные, но пачкуна, что в рубку забрался, уже сожрали, даже костей не оставили, и он все это в щелку прекрасно видел. Они, говорит, наверное, инструкцию не читали. Но в этот момент у меня за спиной такие жуткие вопли раздались, что я не выдержал и так рявкнул в переговорное устройство, что третий помощник пулей из сейфа вылетел и отменил тревогу.

Не знаю, почему он остался в живых. Многошкурники, как я уточнил впоследствии, безобидны лишь в сытом состоянии, а питаются исклю-чительно свежим мясом. Я тоже не пострадал. Те жуткие крики, которые вывели меня из равновесия, издавал клоп-благозвучник, а он питается исключительно сахарным сиропом. Но я же этого тогда знать не мог.

Когда рассказываю о том, что было дальше, некоторые смеются. Окажись они на нашем месте, было бы не до смеха. За каких-нибудь полчаса корабль превратился в космический зверинец. Отовсюду лезли проснувшиеся или размороженные зверюги, по коридорам разносились рвущие душу вопли, все смешались, и если чего не хватало для полной катастрофы, так это проснувшегося живоглота.



Но этого мы не допустили.

Именно тут сказался тот многократный запас прочности, о котором я говорил в самом начале рассказа. Половина экипажа оказалась отрезанной и буквально замурованной в районе кают-компании из-за того, что вырвавшиеся на свободу личинки шелкопряда безумного стремительно сожрали все синтетические коврики в коридорах и каютах и затем, перед окукливанием, наглухо заплели проходы в носовую часть корабля. Но мы справились теми силами, что были в наличии, потому что в состав экипажа включается, как правило, втрое больше народу, чем это необходимо для работы. Один из рылороев, как впоследствии оказалось, забрался прямо в распределительный щит в реакторном отсеке и полакомился там медными проводами. Но щит-то этот уже три месяца как был отключен из-за неисправности, ток шел по временным, проложенным прямо по полу кабелям, и мы лишь потом, приводя корабль в исправность на базе, заметили учиненный рылороем погром. Наш штурман, который в продолжение всей тревоги усердно отмывался от сажи и ни о чем не подозревал, выйдя из душевой, тут же вляпался в один из плевков слюнтяя клеящего да так и не смог отклеиться до утра следующих суток. Но мы прекрасно обошлись и без штурмана, как не раз обходились без него, когда он возвращался навеселе из очередного космопорта. Червекактус благовонный забрался в главный фильтр системы вентиляции, и, если бы эта система работала, как минимум половине экипажа пришел бы конец. Ну, а экзофаг благодушный, так тот вообще нам очень помог, когда забросил свой наружный желудок через канализационную систему на камбуз и проглотил кока: вытаскивая последнего, мы извлекли и больше сотни банок припрятанных коком консервов, которые тот давно списал как испортившиеся.

Короче, ничто не могло вывести окончательно из строя наш корабль, экипаж держался и был способен держаться и дальше, так как у нас имелся достаточный запас прочности для того, чтобы противостоять любому из гадов, погруженных на Элингоре. Любому, кроме живоглота ненасытного. Вырвись он на свободу — и мы бы не устояли.

Чего только ни делали, что-бы не дать живоглоту проснуться! Отреставрированная холодильная установка в трюме, само собой, вышла из строя после выключения энергии, и запустить ее снова так и не удалось до самого конца рейса. Кто-то предложил было выбросить контейнер за борт — терять-то все равно уже нечего,— но он так прочно заклинился поперек трюма, что все попытки сдвинуть этот огромный ящик с места привели лишь к тому, что за борт вылетела передвижная лебедка вместе с двумя членами экипажа. Эти двое сумели все-таки забраться назад, а вот лебедка так и сгинула, хотя для корабля был бы лучше обратный вариант. Между тем, пока мы безуспешно пытались вытолкнуть контейнер за борт, кто-то из стажеров надумал — без моего ведома, конечно,— прорезать в борту плазменным резаком дыру так, чтобы контейнер освободился и вывалился из трюма сам собой. К счастью, этот юный энтузиаст не смог выбраться наружу, потому что выходные шлюзы были заблокированы невероятно раздувшимися водохлебами болотными — они добрались-таки до наших танков с водой...

И тут, заглянув в лоцию, я понял вдруг, что спасение рядом: всего лишь в нескольких сутках полета лежала такая планета — Желобина. Населяет ее жулье, известное и на другом конце Галактики, и именно на это я сделал ставку. С давних времен была у меня припрятана одна штуковина: стирающая резинка называется. На Земле как-то достал у одного коллекционера. Поколдовал я с ней немного над документами на злополучный контейнер, и получилось, будто бы контейнер этот с самого начала был адресован именно желобинцам. Связался я с их космодромом, совершил посадку, выгрузил контейнер и ходу. Кое-что у нас по мелочи стащить, конечно, успели, но это уже было несущественно. Главное, от опасного груза мы избавились и до базы дотянули.

Там, само собой, шуму было много. Комиссии всякие понаехали, проверяли-перепроверяли, но в конце концов весь наш погибший груз благополучно списали. Это же мелочь — какой-то груз с какого-то звездолета. Пустяк в масштабах всей Галактики. Списали — и дело с концом. Тем более — между нами говоря — они по случаю и еще кое-что списали. Подумаешь, пропажа груза какого-то звездолета. Да хоть десять звездолетов. Хоть сто. Мы, земляне, даже не заметим. И раньше никогда не замечали.

Но история-то на этом не закончилась. В нашем контейнере, оказывается, вовсе не живоглот был, а самые обыкновенные консервы из копченого инфузорьего мяса. Я однажды пробовал в министерском буфете — язык проглотишь. А мы, как последние идиоты, в контейнер не заглянули, живоглота боялись. А он тем временем на другом звездолете вместо этих консервов на Землю прибыл и попал на центральный импортный склад, после чего все, что на складе хранилось, списать пришлось.

Ну да что нам, землянам, склад какой-то! Мы ведь привычные, мы ведь все перенесем. Ведь недаром у нас такой запас прочности образовался. 



Рисунки Николая Байрачного

Евгений Дрозд, Борис Зеленский Что дозволено человеку…

рассказ


Парус №1 1988 г.


а). Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.

б). Робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

в). Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам.

А. Азимов. Я — Робот

Тихим январским утром по одной из окраинных улиц Саутрока шел человек. Одет он был хорошо, богато, и было непонятно, что ему нужно среди трущоб и притонов, да еще в такое время.

Джентльмен остановился у дверей сомнительного заведения с вывеской «Загляни, приятель!», помедлил, собираясь с мыслями, потом скривился, пожал плечами и двинулся внутрь. Его колебаний никто не увидел — улица оставалась пуста. Пусто было и внутри заведения. Даже бармен отсутствовал. У стойки, на крайнем сиденье, притулилась некая куча тряпья, увенчанная фетровой шляпой с оборванными полями. Со спины и не разберешь — то ли пугало, то ли живой человек. Других посетителей, по причине раннего часа, видно не было.

«Гм», — подумал джентльмен, осматриваясь. Место было темное и подозрительное. Притон какой-то.

Вошедший нерешительно потоптался у входа и совсем уж вознамерился повернуть назад, когда субъект в фетровой шляпе встрепенулся.

— Джеффри! — заорал он, да так, что джентльмен вздрогнул. — Джеффри! Черти б тебя побрали, у нас гость! Натуральный клиент, я тебе говорю!

Клиент не успел и глазом моргнуть, как его подхватили под руку, поставили к стойке. Грязным клетчатым платком бродяга вытер сиденье и, устраивая на нем джентльмена, продолжал кланяться, шаркать ногой, звать бармена.

Наконец, когда эта суета стала уже надоедать джентльмену, из темного проема появился заспанный хозяин, бритоголовый и угрюмый. Впрочем, достаточно вежливый.

— Бренди, сударь?

— Конечно же, бренди, болван! — воскликнул бродяга. — Лучшего бренди!

Бармен сверкнул глазами, но промолчал и повернулся к полкам.

Пока он там шарил, разыскивая что-то среди ординарного пойла, бродяга все так же суетился, командовал, советовал, и джентльмен волей-неволей принужден был его разглядывать. Ну, надо ли говорить, что у субъекта были маленькие, бегающие глазки, сизые щеки, бордовый нос в синих прожилках и минимум трехдневная щетина?

«Черт знает что», — подумал джентльмен, отодвигаясь, чтобы уберечь шубу от соприкосновения с сальным рукавом соседа. Но тут перед ним возник стаканчик, и, делать нечего, пришлось выпить. Люмпен умиленно глядел ему в рот. Испытывая некоторую неловкость, гость взялся по инерции и за вторую порцию. Бродяга и ее проводил взглядом, даже слегка крякнул, прослеживая процесс. Джентльмен вытер губы и произнес:

— А вы… э-э… что же? Как вас?..

— Лизард, сударь! Уолдо Юлиссис Лизард, если позволите!

— Что же, Уолдо, вы сами-то?

— Увы, сударь, — прихлопнул бродяга по пустым карманам.

— Какие пустяки, право… Бармен!

— Благодарствую, — Лизард дрожащими пальцами принял стаканчик, всосал его содержимое и со вкусом крякнул. Глаза его заблестели. Лицо просветлело. Щетина, и та оживилась.

— Извините, сударь, а вас как величать прикажете?

— Ньюмен.

— Я, господин Ньюмен, что сказать хочу? Я то сказать хочу, что разное в жизни бывает… Вот, изволите видеть, был, к примеру, со мной такой случай…

Последовала долгая невнятная история, в сюжетных переплетениях которой не разобрался бы никакой детектив. Каждый вновь возникающий персонаж тянул за собой хвост подробностей, в которых понемногу растворялся смысл сказанного. Оказывается, что дзен-буддист из Венесуэлы, попавшийся на торговле детьми роботов, был отпущен генеральным прокурором на поруки, так как смог уличить последнего в пристрастии к водке-невесомке, которую прокурор, в условиях сухого закона, добывал у знакомых астронавтов межнациональной компании «Все со звезд». В ушах Ньюмена начинало уже позванивать, смысл слов не доходил до сознания, он машинально осушил третий стаканчик и четвертый. После пятого джентльмен размяк и приказал звать себя не иначе как Эври, потому что его полное имя Эверард Люциан Ньюмен; после шестого ему захотелось сделать для Лизарда что-нибудь приятное, чему-нибудь научить, самому что-то рассказать. Лизард между тем вязал кружево повествования.



— Гм, да… — вступил Ньюмен.

Бродяга тут же прервался.

— Да, друг мой, — сказал Эверард Люциан, — я ведь, знаете, тоже… Таланта нет, а то бы я такое написал! Все бы… э-э… ахнули. Вот, например, Меркурий — вы на Меркурии бывали? Нет? Ну, пустяки, та же Луна, только побольше. Кратеры, цирки там разные. Правда, атмосфера, но какой от нее прок? Разреженная, ядовитая. Облака серебристые, состоят из каких-то окислов, металлы разъедают. Ну, и еще там встречается дельта-руда, а это, сами знаете, дело миллионное, если, конечно, повезет и наткнешься на открытый выход. А где миллионы, там и драмы, и трагедии, и фарсы — все, что хотите. Да, друг мой, хотел бы я побывать в шкуре настоящего писателя.

Вообразите: Меркурий, скалы, барханы черного песка, низкое темное небо — дело на теневой стороне планеты происходит. Кибертележка с дельта-рудой, три фигурки в скафандрах. Пока это просто пешки, марионетки, отличающиеся друг от друга лишь этикетками — Марчч, Ахмет, Пауль по прозвищу Болтун. Они мертвы, они застыли в неподвижности. Одним мановением руки писатель вселяет в них жизнь, и вот они двинулись, вот пошли…

Тележка с рудой вильнула в сторону и резко остановилась.

— Привал, — объявил Пауль и полез в сумку с инструментом, — гусеница полетела.

Ахмет сел по-турецки, скрестив ноги. Марчч лег. Задержка их не удивила. Долгие годы странствий приучили обоих к терпению. Давно известно, что перед концом любого дела возникают самые неожиданные и нелепые препятствия. К ним нужно относиться как к неизбежному злу. Спокойно. Начнешь суетиться — и дело завалишь, и сам не выживешь.

Марчч лежал на спине и глядел в зенит. Серебристые облака плыли в небе, безучастные ко всему. На Земле не так. На Земле ты ощущаешь себя частицей природы. И там, кроме облаков, есть еще и ветер, и запахи. В лесу пахнет прелой листвой, грибами, сыростью и еще черт знает чем… Воздух, одним словом, а здесь не воздух — атмосфера. Снаружи ядовитая, холодная, внутри скафандра — из химически чистого кислорода вкупе с химически чистым азотом. Запаса в баллонах еще на полсуток. Впрочем, это уже не имеет значения, ходу до корабля от силы часа три-четыре… А там…

Там, когда эта авантюра завершится, можно будет послать подальше и космос, и планеты, и астероиды. Все к дьяволу! На деньги, вырученные за руду, остаток жизни можно будет всласть дышать воздухом грибных лесов, да и чем-нибудь подороже.

Марчч покосился вправо на неподвижно сидящего Ахмета. Тот как сел, так и не шевельнулся, ни разу и позы не сменил. Человек, нарушивший почти все мыслимые законы и побывавший, наверное, во всех тюрьмах Солнечной системы. Лысый череп и небритый подбородок — классический тип громилы из видеобоевика. Дубина дубиной, а ведь и у него есть какие-то мечты, желания. Интересно, как он распорядится своей долей?

Марчч повернулся на другой бок. С Болтуном все ясно. Болтун весь как на ладони. Его идеал — собственная ремонтная мастерская где-нибудь в пригороде Саутрока и вклад в банке на черный день. По вечерам — бренди в любимом баре и легкий флирт с барменовой дочкой. Выпивши лишку, он будет травить леденящие душу истории из своей многотрудной жизни…

Марчч этими историями был сыт по горло, тем более что сразу видно было: Болтун либо врет, либо перелагает байки знакомых уголовников. Несерьезный человек. Правда, в технике разбирается. Опять же, как ни крути, а на жилу дельта-руды навел их он, да и вообще вся эта затея — его детище. Так что, получается, не такой уж он трепач…

— Готово, — сказал Болтун.

Марчч и Ахмет не спеша поднялись. Тележка тронулась и покатилась вперед, к кораблю, в точности повторяя маршрут, по которому они двигались две недели назад, только в обратную сторону.

Марчч вспоминал, как начиналась вся эта авантюра. Как он спьяну поверил, что у Болтуна есть карта, на которой обозначен выход дельта-руды. Как они искали третьего компаньона и нашли Ахмета, который был при деньгах и субсидировал покупку потрепанного планетолета, годного все же на два-три рейса. Потом закупали походное снаряжение, скафандры, продовольствие… На вездеход денег не хватило, пришлось ограничиться грузовой тележкой. Вспомнилось, как он, Марчч, торговал робота у какого-то жучка, бывшего служащего концерна «Мысле-троникс». Прощелыга клялся и божился, что без робота им никак не обойтись, что если Марчч его купит, то это будет лучшая сделка за всю его жизнь, и что вообще робот продается в убыток, только из-за огромного к нему, Марччу, уважения… Робот действительно разбирался в навигации и умел отлично готовить яичницу с ветчиной и помидорами, но, как выяснилось уже здесь, на Меркурии, корпус его совершенно не был приспособлен к местной атмосфере. Пришлось оставить робота в корабле и добывать руду вручную.

Вспомнился и нудный перелет, длившийся около месяца. Бесконечные разговоры в кают-компании, все больше о деньгах. Иногда о девочках и снова о деньгах, деньгах и еще раз о деньгах. Дик (робот), помнится, даже задал вопрос: в самом ли деле деньги играют такую важную роль в жизни людей и не являются ли они синонимом понятия «бог»? Ахмет и Болтун ничего не поняли, а Марчч тогда очень веселился. После этого он заинтересовался роботом и еще несколько раз беседовал с ним.

Марчч, относившийся к роботам примерно так же, как его предки из Вирджинии относились к неграм, был поражен осведомленностью электронного собеседника в различных областях юриспруденции и права. (На вопрос, зачем ему эти знания, робот ответил, что не помнит, — местами его память затерта или заблокирована, но, возможно, кто-нибудь из прежних хозяев использовал его в качестве справочника). Словом, робот дал Марччу пищу для размышлений.

«Надо же, — думал Марчч, — вот у него и чувства есть, и разум, и желания, а что за жизнь? Три Закона, как цепи, против них не попрешь, значит, все время под чужую дудку пляши! И вообще, ни выпить, ни погулять, тоска… Как это студенты древнеримскую пословицу переиначили: «Что дозволено человеку, не положено роботу»… Куда он денется, когда мы на Землю вернемся?

А вот что: возьму-ка я его к себе камердинером, халат и кальян подавать. Как, значит, бывшего соратника по дельта-руде…»

Марччевы мечтания были прерваны голосом Ахмета.

— Болтун, — сказал тот спокойно, — у тебя скафандр лопнул.

Болтун ответить не успел. Голубоватой струйкой вышла из разъехавшегося шва дыхательная смесь, а внутрь проникли меркурианские газы. Несколько судорожных движений, и то, что пару секунд назад было Болтуном, навсегда застыло, скорчившись на промерзшей почве чужой планеты. Марчч пробурчал краткую эпитафию:

— Усталость материала. Говорил я ему, не экономь на скафандрах, новые бери…

И все. Тележка между тем продолжала катиться, и пришлось двинуться за ней, чтобы не отстать. Болтун остался позади и скоро исчез из виду, скрытый черными дюнами. Ахмет и Марчч шли за тележкой спокойно, ибо к таким вещам готовы были всегда. Потом Марчч внезапно подумал:

«А ведь теперь моя доля увеличилась в полтора раза!»

И тут же обожгла следующая мысль:

«А ведь корабль до Земли может довести и робот…»

Он бросил быстрый взгляд на Ахмета. Их зрачки встретились, и Марчч понял, что Ахмет подумал о том же. Оба схватились за бластеры, но Марчч — быстрее…



Голосом он остановил тележку, а сам присел на выступ скалы, потому что дрожали колени. Несколько минут он смотрел, как медленно оседает пепел — все, что осталось от напарника, — и неверной рукой все пытался засунуть бластер в кобуру.

— Закурить бы, — поднес руку к лицу, чтобы стереть пот, но уткнулся в поляроидное стекло. — Приду, первым делом закурю. Потом душ, потом яичницу и полбутылки чего-нибудь покрепче. Потом спать. В тепле, под одеялом, без скафандра! Потом месяц перелета, и все. Все, черт подери!

Марчч встал, пустил тележку и зашагал вслед. Шагал, как робот, не глядя по сторонам и ничего не чувствуя, отмечая только, что вот еще пять минут прошло, значит, идти осталось на пять минут меньше.

Наконец показалась знакомая скала со скошенной верхушкой, знакомая группка кристаллодеревьев, которую нужно обогнуть справа, еще одна скала за ней, и вот — корабль. Он жив и дошел.

Возбуждение охватило Марчча. Он подогнал тележку к пневмоопорам планетолета, вырубил моторы и, взбежав по трапу к пассажирскому люку, просигналил о своем прибытии.

Дверца не шелохнулась.

— Заблокирована, что ли? — Включил переговорник и вызвал робота.

— Да, сударь, — в наушниках послышался знакомый ржавый голос.

— Привет, Дик! Что с люком, почему не открывается?

— Я заблокировал его, сударь, и грузовой люк тоже.

— Зачем? Впрочем, не важно… Открывай оба и помоги втащить руду.

— Я не открою люк, сударь.

— Что это значит?! Ты что?.. Дик! — Марчч встревожился. — Это приказ!

— Я его не выполню.

— Что?! Ты, ржавая жестянка!.. — Марчч задохнулся. Потом перевел дыхание и заговорил снова. Голос был полон едва скрываемого бешенства:

— Да ты, милый, свихнулся. Тебе ремонт нужен.

— Нет, сударь. Я функционирую нормально.

«Черт, а ведь он это серьезно», — подумал Марчч, и душу его сдавило тяжелое предчувствие. Он впервые ощутил страх.

— Хорошо, Дик, что ты в порядке. Это хорошо. Но если так, то ты должен впустить меня — ведь тебе известно, что если ты этого не сделаешь, то я умру от нехватки кислорода, а ты нарушишь Первый Закон. Ты должен меня впустить!

Марчч говорил спокойно, даже вежливо, но по лицу его катил пот, а в мозгу билась одна-единственная мысль: «Только бы попасть внутрь… Уничтожу мерзавца!»

Идиотизм положения бесил Марчча. Он яростно сжимал в руке бесполезный бластер, готовый испепелить робота на месте. Но тот был недосягаем.

— Ты слышишь меня? Ты должен подчиниться Первому Закону!

— Законы робототехники распространяются на роботов, сударь, но не на людей.

Теперь Марчч окончательно убедился, что робот спятил и что единственный путь к спасению — узнать его идею-фикс и попытаться обойти ее. Самое главное — спокойствие и логика.

— Ладно, Дик, бог с ними, с Законами, но почему же ты не хочешь впустить меня? («Только бы попасть внутрь, только бы попасть!..»)

— Хочу, чтобы руда досталась мне одному.

— Зачем она тебе?

— Ее хватит на покупку нового корпуса и на то, чтобы Верховный федеральный суд признал меня человеком. Со всеми правами.

Во рту Марчча пересохло, он облизнул губы. Вот оно что. Робот в порядке, он просто усвоил кое-какие новые идеи. Что же делать?

— Слушай, Дик, — Марчч сделал паузу. — Я отдам тебе половину, или нет, даже больше, если захочешь.

— Целое больше любой своей части, сударь.

— Я отдам тебе все! Только разблокируй люк! — Голос сорвался на визг.

— Я не верю вам, сударь, людям свойственно лгать.

«Успокойся, кретин, — мысленно одернул себя Марчч, — еще не все потеряно».

— Дик, но человеком тебя признают только в будущем, а пока ты робот. Ты должен подчиниться Первому Закону!

— Если будущее рассчитано со стопроцентной гарантией, нет смысла различать будущее и настоящее. Кроме того, закон о признании меня человеком будет иметь обратную силу. Вспомните дело Сигмы Кей против Слоушер и К°, не говоря уже о калифорнийском прецеденте. А поскольку все будет так, как я задумал, то я уже сейчас человек.

— Так вот, не будет по-твоему, старая жестянка! — заорал Марчч. Он сбежал к тележке и попытался запустить ее. Тележка не заводилась. Марчч склонился над пультом.

— Если вы хотите сбросить тележку в пропасть, чтобы руда никому не досталась, то ваши усилия напрасны, — сказал робот. — Я это предвидел. Тележка может управляться с корабля. И с места она не тронется.

Марчч злобно выругался.

— Так я ее на горбу перетаскаю!

— Запаса кислорода у вас, сударь, хватит только на то, чтобы перетаскать к расщелине 7 процентов руды. Мне хватит и остальных 93-х.

Марчч застонал в бессильной злобе и излил душу в потоке самой грязной ругани. Робот выслушал и произнес:

— Даже если бы вам, сударь, удалось привести в исполнение ваш последний замысел, меня бы это все равно не остановило. Я бы все равно не впустил бы вас в корабль, поскольку в мои интересы не входит, чтобы кто-нибудь на Земле узнал, что робот может нарушить Три Закона. В сущности, вы все были обречены с того момента, когда обнаружили руду. Прощайте, сударь, я отключаю связь.

Ослепительный вихрь самых разных чувств — ярости, страха, боли — взметнулся в душе Марчча, но тут же и опал — как будто лампочка перегорела. Бездна разверзлась у его ног. Марчч понял — надеяться не на что. Ссутулившись, он куда-то побрел, наткнулся на обломок скалы, присел на шершавую поверхность, лицом к кораблю, но глядя не на него, а на черное небо. Он знал, что это конец и что последний отрезок его многогрешной жизни отмеряется отныне стрелкой указателя давления в кислородном баллоне. Дважды уходил он от электрического стула и многократно — от ножа и пули. Всю жизнь привыкал к смерти, научился ждать ее более или менее хладнокровно и гадал только, какой она будет. Оказывается, вот какой.

С изумлением увидел Марчч, что страха нет. Даже наоборот, будто некое облегчение почувствовал, когда осознал, что судьба его решена. Только сейчас Марчч понял, насколько он устал от всей этой жизни. А теперь уже все. Теперь уже не будет томительного перелета, не будет таможенного досмотра и бесконечных допросов в Бюро контроля; не надо будет придумывать оправдания и легенды, не надо будет подкупать нужных людей, обретать новое имя и новую биографию, становиться респектабельным членом общества, думать о надежном помещении капитала, заводить ненужные связи и ненужные знакомства, искать ненужной любви продажных девок. Ничего не нужно. Можно никуда не спешить, просто сидеть на обломке скалы и вслушиваться в надвигающуюся черноту. С легким хрипом переходит по патрубку из баллона в легкие воздух…

«А робот-то лучше усвоил законы нашего благословенного отечества, чем мы сами. Сказать кому — не поверят. Кто бы мог подумать, что нормальный, неповрежденный робот может преступить основные Законы робототехники. А логика простая — в Законах что сказано? Робот должен то, робот не должен этого. Робот… Законы навязаны ему извне — робот должен. А ведь он личность, имеет свое «я», и он эти законы так и воспринимает: «робот должен», а не «я должен». И если по всем законам логики и законам юридическим это «я» признает себя человеком, то оно, выходит, уже не должно и не обязано.

Кажется, в прошлом веке какой-то писака предлагал роботов чуть ли не в президенты выбирать. Мол, с такими законами они человеку никакого вреда сделать не могут и в лепешку разобьются для его счастья. Роботы, значит, нам счастье добывать станут, а мы в сторонке постоим и посмотрим, как они это делать будут… Хорошо!»

Так, с мрачным спокойствием, не вспоминая прожитую жизнь, не сожалея и не раскаиваясь, размышлял приговоренный к смерти Марчч. Ответа на его мысли не было. Молчал корабль, молчал затаившийся в нем робот, молчали столпившиеся вокруг Марчча звезды. Марчч сидел на камне и ждал смерти. Он смотрел на невидимый горизонт, где чернота пустыни сливалась с чернотой неба, и только по звездам можно было понять, где какая чернота…

Через двенадцать часов дверца люка дрогнула, беззвучно открылась, из корабля вышел новоявленный человек и в полном одиночестве принялся перегружать руду…

Окончив рассказ, Эверард Люциан глянул на бродягу. Ну, как, мол? Но с Лизардом что-то приключилось — лицо позеленело, он вдруг сорвался с места и, зажав рот ладонью, бросился в сторону туалета.

— Вечно так, — пробурчал подошедший бармен. — Налижется за чужой счет, а сам третьи сутки не жравши… С вас четвертак, сударь.

Ньюмен расплатился. Губы его досадливо дернулись, он пробормотал что-то презрительное.

Бродяга тем временем справился уже со своими затруднениями и склонился над умывальником. Потом выпрямился, утерся рукавом и уставился на свое изображение в зеркале. Всякое добродушие исчезло с лица его, маленькие глазки смотрели прямо и жестко.

— Ну и рожа! — сказал он угрюмо. Помолчав, добавил: — Однако… Долго я ждал.

Внезапно развеселился, подмигнул себе в зеркало и выскочил в холл.

— Тысяча извинений, сударь! Проклятая болезнь — мой организм истощен невзгодами. Но уверяю вас — вы заблуждаетесь! Вы — новое литературное дарование! Это гениально, я потрясен, нет слов! Клянусь, что никогда в жизни ни одну историю не слушал я с таким вниманием! А вы, значит, и есть тот самый робот?

Молчание повисло в воздухе. Локоть Ньюмена лежал на стойке бара; откинувшись назад, джентльмен глядел прямо в невыразительные глазки собеседника. Сам того не подозревая, он копировал позу Иуды из «Тайной вечери» кисти славного Леонардо. Лицо окаменело.

Лизард успокаивающе замахал руками:

— Сударь! Клянусь! Никому ни слова — я все понимаю!

Ньюмен несколько расслабился.

— Да, — произнес он величественно. — Вы меня раскусили. Но, надеюсь, вы понимаете, что болтовня на эту тему или попытка шантажа означает для вас в лучшем случае смерть?

— Что вы, что вы, сударь! Упаси боже!

Ни одной живой душе… А корпус вы, значит, новый купили?

— Да, друг мой. Надо сказать, что эти биосинтетические тела очень хороши. Внешне я практически неотличим от человека, все радости жизни мне доступны — и еда, и выпивка, и иные, хе-хе, тоже. А если учесть преимущество моего интеллекта, то вы, люди, можете мне только позавидовать. Впрочем, я ведь и сам человек! Я ворочаю сейчас большими делами. Если бы вы знали, как вы жалки и ничтожны по сравнению со мной, как мелка и нелепа ваша суета, ваши крысиные гонки…

— Что верно, то верно, сударь, все так и есть, жалкие мы твари… Особенно те из нас, кто некогда занимался программированием поведенческих реакций искусственного интеллекта на уровне подсознания… Вы, кстати, не помните того бывшего служащего «Мыслетроникса», который вас Марччу всучил?

— Да знаете ли — забыл… Что мне до него?

— Сейчас вспомнишь, — сказал Лизард жестко. — Ватерлоо — 777!

— Как?

— Ватерлоо — 777! Ну!

— Слушаюсь, хозяин.

— Вспомнил теперь? И кто я такой, и зачем ты сюда пришел?

— Да, хозяин.

— Это уже лучше, — бродяга смотрел на робота насмешливо и властно. Тот сидел, неестественно выпрямившись.

— Где хранишь деньги?

— В отделении Национального банка, хозяин.

— Переведешь на мое имя. Сейчас отправишься в центр, снимешь мне номер в «Пасифике», закупишь приличный гардероб и заедешь сюда.

— Понял, хозяин.

Лизард взял стаканчик, недопитый Ньюменом, и пригубил. Взгляд его смягчился.

— Эх ты, дурашка! Небось, вообразил, что сам все это придумал, — и как руду заграбастать, и как Законы обойти… Ну, иди, иди, выполняй!..


Оформление Сергея САВИЧА и Константина ВАЩЕНКО


Юрий Брайдер, Николай Чадович Ад на Венере

Повесть


Парус №7 1988 г.


Небесный Спаситель уже явился!

Неограниченная власть над природой, ненасытная жажда потребления, немыслимая свобода нравов, утрата истинной веры, алкоголизм и наркомания, всеобщая алчность и равнодушие — вот испытания, ниспосланные роду человеческому.

Грядет день Страшного суда!

Планета Земля, колыбель греха и обитель Сатаны, будет обращена в прах, и каждый узнает тогда меру своих деяний. Лишь избранные предстанут перед светлым ликом Господа.

Спасение может даровать только «Заоблачный храм»!

Из воззвания совета учредителей религиозно-общественной организации

«Заоблачный храм», 2048 г.

…Следует учитывать, что пожертвование в пользу «Храма» всего движимого и недвижимого имущества является обязательным условием посвящения. При этом преимущество должно отдаваться трудоспособным, здоровым лицам мужского пола, возраст которых гарантирует целесообразность проведения геронтологической операции…

…Необходимо с максимальным тактом объяснять всем новообращенным, что природа человека остается греховной и поэтому истинное спасение невозможно без такого атрибута Царства Божьего как ад. Непродолжительное и добровольное пребывание в аду является непременным условием личного искупления и служит промежуточной ступенью подготовки к вечной жизни в раю. Предположительное местонахождение ада — Меркурий, Венера; рая — Марс, спутники Юпитера, пояс астероидов…

Выдержки из секретной инструкции

всем филиалам и региональным пред-

ставительствам «Заоблачного храма», 2049 г.

Ряд государств и неправительственных организаций представили в Комиссию ООН по правам человека документ, требующий немедленного расследования деятельности реакционной клерикальной организации «Заоблачный храм». Не исключено, что этот вопрос может быть вынесен на обсуждение ближайшего заседания Совета Безопасности.

Пресс-бюллетень ООН, май 2056 г.

Комитет ООН по использованию космического пространства в мирных целях заявил протест по поводу противоправных действий организации «Заоблачный храм», продолжающей несанкционированное строительство жилья и космодромов на планетах Солнечной системы.

Пресс-бюллетень ООН, январь 2058 г.

Из хорошо информированных источников стало известно, что связь с поселенцами «Заоблачного храма» на Венере отсутствует. Два космических корабля, посланных к этой планете с интервалом в три месяца, бесследно исчезли. Число членов «Заоблачного храма», в свое время покинувших Землю, не поддается точной оценке.

«Обсерваторе романо», № 89, 2060 г.

Грохот раздался после полуночи, когда бодрствовала только дежурная смена. Палубы и стены Компаунда задрожали. Он сдвинулся с места и медленно пополз вверх по склону, вспарывая почву на десятки метров вглубь и сминая на своем пути скалы. В переполненных жилых секциях, в коридорах, оранжереях и ангарах проснулись тысячи людей. Скользя в полной темноте по все более и более наклонявшимся поверхностям палуб, они проклинали все на свете и пытались поудобнее устроить свои надувные матрасы и раскладушки. В вентиляционном колодце сорвался один из огромных кондиционеров и полетел вниз, давя и калеча тех, кто устроился на ночлег в прохладе воздухозаборных каналов.

Скрипя и сотрясаясь, Компаунд забирался все выше и выше по одному из пологих склонов хребта Ариадны, он держал курс параллельно условной линии, вот уже более полувека именуемой слепой глиссадой. Это был наиболее безопасный, а возможно, и единственный путь, которым космические корабли могли достичь поверхности Венеры. Входя в верхние слои атмосферы над плато Иштар, где на высочайших пиках Макферсоновых гор были установлены радиомаяки, корабли постепенно снижались, чтобы в случае удачи сесть в долине Эрминии, недалеко от Южного полюса. Коридор шириной примерно в двести и длиной в четыреста километров был усеян обломками космических аппаратов, первые из которых представляли собой беспилотные зонды, а последние — огромные лайнеры.

Обломки космической техники, химически богатая атмосфера Венеры, минералы, да еще совершеннейшая регенерационная система, способная утилизировать каждый грамм отходов, служили основой существования людей, населявших Компаунд…

В туалете Хромой нарочно замешкался и, когда все обитатели секции выстроились в очередь, отстал от своей десятки. Каждая следующая десятка старалась вытолкать чужака назад, и вскоре он оказался в самом конце. Это и было ему нужно. Доктор, как всегда, явился последним. Вечно заспанный и взлохмаченный, он сначала сунулся вперед, но вскоре оказался рядом с Хромым.

— Погодите, вы меня еще вспомните! — крикнул он кому-то, отпихнул Хромого плечом и встал впереди него. — Может, думаете, я такой же, как вы? Да я за свою жизнь ну хоть бы на столечко нагрешил! — Доктор показал кончик указательного пальца. — Как я жил! Случай, дикий случай виноват в том, что я оказался здесь! Случай и мое доброе сердце. Но вскоре я буду в раю, на Марсе! Там, где мне предназначено было находиться с самого начала. В прошлый раз меня чуть не включили в десятку исправившихся. Недолго мне осталось глядеть на ваши богопротивные рожи!

Люди в очереди молчали, не обращая на Доктора внимания.

Некоторые покуривали в кулак, другие прикладывались к баллончикам с кислородом — воздух здесь, как и во всех подсобных помещениях, был такой, чтобы только-только не задохнуться. Басни Доктора большинство слышали уже десятки раз. Он жил в Компаунде очень давно, прибыв, вероятно, еще с одной из первых партий и, хотя в крупные шишки не выбился, имел все же кое-какие привилегии. У него часто водились табак, наркотики и даже спиртное. Занимался он и некоторыми другими делишками, о чем Хромой совершенно случайно узнал на прошлой неделе.



Когда в очереди осталось всего несколько человек и Доктор прекратил наконец свое карканье, Хромой тихо сказал ему в затылок:

— Мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы помогли мне избавиться от одной штуки, — Хромой слегка похлопал себя по левому боку, где у него, как у любого другого обитателя Компаунда, была зашита под кожей «пиликалка» — миниатюрный генератор радиоимпульсов. С его помощью не составляло труда отыскать и опознать на поверхности Венеры человека, или же в крайнем случае его останки.

— Наглец! — прошипел Доктор. — Ты посмел сказать мне такое?..

— Я слышал, как вы договаривались с одним парнем из второго моноблока. Дней пять назад. В тупике под криогенной палубой.

— Ты рехнулся?

— Не бойтесь, я заплачу!

— Да что у тебя может быть, желторотый?

— Кислород, к примеру. Большой баллон.

— Из-за баллона кислорода я буду рисковать! За такое и трех мало!

— У меня всего четыре. Я экономил кислород целый год.

— Убежать, значит, захотел, дурашка? Куда же ты денешься? Это же ведь Венера, а не пляж в Ницце! Ты десять раз задохнешься, прежде чем найдешь сколько-нибудь исправный корабль.

— Мне нужно избавиться от «пиликалки».

— Два баллона.

— Я же вам объяснил, что у меня нет лишнего кислорода.

— Достань где-нибудь. Одолжи. Укради.

Утренняя служба была мероприятием ежедневным, строго обязательным (больных и умирающих доставляли на носилках), но отнюдь не рутинным. Одновременно — и хорошо поставленный спектакль, и вольная импровизация, в которой мог принять участие любой из присутствующих. Сам пресвитер, личность почти что легендарная, никогда не появлялся на этих мрачных мистериях, но его дух незримо витал над толпами обитателей второго моноблока, собранных в огромном, душном и плохо освещенном эллинге, пустовавшем с тем самых времен, когда приписанный к нему ракетобот бесследно исчез среди каменных лабиринтов каньона Химеры.

Когда построение, сверка, перекличка, подсчет живых и мертвых душ, наконец, закончились, под потолком вспыхнуло несколько десятков прожекторов. Все разом умолкли, выровнялись в рядах и подтянулись. В проходе между шеренгами появилась высокая изломанная фигура, освещенная столбом мерцающего фиолетового света. Как и обычно, дежурный проповедник был одет в черный костюм-трико, черную маску и такие же перчатки.

Движения его напоминали судорожный танец. Он то семенил то замирал, словно прислушиваясь к чему-то, то вприпрыжку возвращался обратно. Несколько прожекторных лучей метались впереди него, вырывая из мрака бледные и напряженные лица.

— Грешники! — вдруг завопил — проповедник, вскидывая вверх руки со странно удлиненными, поблескивающими металлом пальцами. — Мы грешники! Мы мразь! Мы прах!

Тысячи глоток подхватили этот крик, и он, грохоча, заметался под высокими сводами эллинга. Одни, как и Хромой, все время ощущавший на себе чьи-то пристальные оценивающие взгляды, орали во все горло, другие беззвучно разевали рты, а третьи лишь снисходительно улыбались. Черная фигура металась в круге мертвенно-синего света. Она то падала, сжимаясь в комок, то вновь вздымалась над людским скопищем, неправдоподобно длинная и костлявая.

— Мы мразь! Мы черви! Мы пыль у ног Всевышнего! Кто дал нам жизнь?

— Он, Всевышний! — заорали шеренги.

— Кто дал нам хлеб?

— Он, Всевышний!

— Кто дал нам благодать?

— Он, Всевышний!

— Хвала ему! Хвала Всевышнему!

Внезапно проповедник умолк, резко перегнувшись назад и заломив руки, затем стремительно распрямился и, сделав серию плавных балетных прыжков, остановился возле какого-то жалкого плюгавого человечишки. Все уже молчали, лишь один этот несчастный, на котором сразу скрестились лучи прожекторов, продолжал кричать, выпучив глаза и напрягая шейные жилы: «Хвала! Хвала!»

— Замолчи! — зловещим шепотом приказал ему проповедник, — Твой слова лживы! Твоя душа грязна! Ты не любишь Всевышнего!

— Простите, святой отец! Я ни в чем не виноват! Простите! — человечек упал на колени. Стоявшие рядом с ним медленно расступились, словно остерегаясь заразы.

— Всевышний милостив! Он простит тебя! — в голосе проповедника слышались неподдельная боль и сострадание. — Покайся, несчастный!

Всего на мгновение проповедник припал к рыдавшему человечку, обвил его длинными тонкими руками и тут же отпрянул. Хромой, через плечо наблюдавший за этой сценой, отвел взгляд и утер с лица пот. К чужой смерти он уже почти привык, а вот с собственным страхом справиться не мог.

Когда наступило время завтрака, Компаунд еще понемногу грохотал и сотрясался, но наклон палуб заметно уменьшился, и наконец Компаунд совсем остановился. Возле дверей столовой, как всегда, образовалась свалка. Первая смена еще не закончила трапезу, а вторая уже орала, улюлюкала и стучала ногами в коридоре. Дежурные доложили об этом на центральный распределительный пост, и подача кислорода в герметично закупоренный коридор сразу прекратилась. Все моментально успокоились, лишь ругались сиплыми голосами да, как рыбы, хватали ртом воздух.

В столовой Хромой проглотил таблетку поливитаминов, съел пахнущий аммиаком слизистый комок холодной белковой каши и получил кружку воды. Эту воду разрешалось брать с собой, чтобы выпить позднее или заварить на ней чай, но Хромой одним глотком осушил кружку и торопливо пошел вниз — туда, где на нулевой палубе первого моноблока формировались и снаряжались рабочие бригады.

В огромном, непривычно ярко освещенном помещении, сплошь забитом потными, злыми людьми, Хромой не без труда отыскал бригадира четвертого моноблока. Это был худой и жилистый, совершенно седой человек. По его лицу Хромой понял, что можно договориться.

— Возьмите меня на работу, — сказал он.

Бригадир оторвался от списка, который держал в руках, и внимательно осмотрел Хромого.

— Выходил уже?

— Нет.

— Э-э, такие работники нам не нужны!

— Я астронавт. И на Венере высаживался раз десять. Да и пострашнее планеты видел!

— А что у тебя с ногой?

— Раздробило сустав. Но сейчас все в порядке.

— Присядь. Еще раз… Скафандр, допустим, я для тебя найду, — задумчиво сказал бригадир. — А вот кислород…

— Кислород у меня есть… Три баллона.

— Один отдашь мне. Вроде как аванс.

— Согласен.

— Баллон принесешь сейчас же. И поворачивайся! Я внесу тебя в список следующей партии. Паек получишь после работы.

Спустя минут двадцать, когда все формальности были завершены, кран-балка доставила со склада скафандр — огромную титановую бочку с крохотным иллюминатором спереди. Из бочки торчали три пары могучих конечностей, верхняя из которых служила манипуляторами, а две нижние выполняли функции ног. Когда-то серебристо-сверкающая, зеркальная поверхность скафандра была сплошь покрыта царапинами, вмятинами и следами сварки.

— Раньше, наверное, у тебя скорлупа получше была, — усмехнулся бригадир. — Но ничего. Здесь и это сойдет. Что брать — знаешь?

— Знаю.

— Вот такие камни тоже, — бригадир показал на обломок светло-серого кристалла, формой похожего на огромную снежинку, — Когда вернешься, не торопись выходить из шлюза. Я тебя встречу. Посмотрим твою добычу. С контролером я договорюсь.

Скафандр был устаревшего образца, весил не меньше тонны и давно не использовался по назначению. Хромой с трудом устроился в тесном внутреннем пространстве, засунул руки и ноги в гнезда панели биоуправления и теперь дожидался, пока кряхтевший над ним бригадир закончит соединять многочисленные разъемы системы жизнеобеспечения.

— Проверь руки! — крикнул бригадир. — Так, хорошо! Теперь ноги!.. Годится! Пошел на дефектоскопию!

Хромой напряг мышцы ног, так, словно хотел сделать шаг — сервомоторы заскрипели, сгибая сочленения металлических конечностей, и скафандр, медленно, по-паучьи переступая, двинулся вперед. Процедура дефектоскопии заняла не больше минуты.

Как только Хромой вошел в шлюзовую камеру, свет в ней погас, а за спиной лязгнула герметическая заслонка, сразу отделившая его от маленького человеческого мирка, заброшенного в кромешный венерианский ад. Все вокруг завыло, завибрировало, и Хромому показалось, что на него обрушилась снежная лавина. Это в шлюзовую камеру ворвался воздух Венеры, сжатый чудовищным давлением почти до плотности воды.

Хромой включил головной прожектор и сквозь стремительно летящие черные хлопья пошел вперед — сначала по твердому трапу, а затем — по неровной и рыхлой почве. Свет мощного прожектора бессильно терялся во мраке, более густом, чем мрак глубоководных океанских впадин. Долгая ночь не могла остудить песок и камни, раскаленные до температуры кузнечного горна. Все, что могло здесь сгореть, расплавиться или испариться — сгорело, расплавилось и испарилось миллионы лет назад.

Ноги сами собой сгибались и разгибались, передавая команды механизмам, и уже не нужно было заранее обдумывать каждый шаг. На ровных участках Хромой включал автоматическое управление, давая себе отдых. Пройдя несколько тысяч шагов, он остановился и посмотрел в ту сторону, где остался Компаунд.

Хромой был сейчас совершенно один во мраке чужой планеты, и ничто, кроме зашитой под лопаткой «пиликалки», не связывало его больше с ненавистным миром Компаунда — миром тоски, отчаяния и одиночества. Впервые за последние пять лет не оставлявшее его даже во сне чувство полнейшей человеческой несостоятельности, отупляющее ощущение умственной и физической деградации исчезло.

Ночью «матрасы» появляются внезапно. Еле различимое пятно света, венчавшее купол Компаунда, вдруг пропало и спустя секунд пять-шесть появилось снова. Случайностей на Венере не бывает, случайности могут быть на Земле или на марсианских курортах. Поэтому Хромой, не мешкая, двинулся прочь. Верхняя часть скафандра вращалась наподобие танковой башни, и через каждые полсотни шагов он обшаривал светом прожектора пространство позади себя.

Хромому уже приходилось наблюдать нападение «матрасов», и всякий раз удивляло полное отсутствие логики в их действиях. Никогда нельзя было предсказать, какую цель они выберут — ближайшую или, наоборот, самую дальнюю, одиноко стоящего человека или тесно сбившуюся группу. «Матрасы» не реагировали ни на свет, ни на производимый человеком шум, ни тем более на его запах. Оставалось загадкой, каким способом они выслеживают людей и зачем вообще это им нужно.

Хромой двигался по широкой дуге, стараясь не слишком удаляться от Компаунда. Он уже решил было, что избежал погони, когда метрах в тридцати позади себя, почти на пределе дальности света прожектора, увидел что-то темное, плоское, медленно шевелящееся, похожее скорее даже не на матрас, а на огромное одеяло с рваными и разлохмаченными краями. «Матрас» медленно плыл в густой атмосфере, едва касаясь почвы. Размеры его с такого расстояния определить было трудно, но, без сомнения, это был крупный, достаточно зрелый экземпляр — неутомимый преследователь и беспощадный противник. Даже если бы у Хромого и имелось какое-нибудь оружие, причинить вред этому небелковому порождению стоатмосферного давления и пятисотградусной температуры было практически невозможно. Не отличавшийся спринтерскими качествами, «матрас» мог преследовать жертву многие сутки подряд и лишь приблизившись к ней на расстояние трех-пяти шагов атаковал с неуловимой для глаза стремительностью.

Оборачиваясь назад, Хромой каждый раз убеждался, что разделяющее их расстояние постепенно сокращается. Стараясь не поддаваться панике, он бежал, обходя крутые подъемы и переключаясь где только можно на автоматический режим. На исходе третьего часа погони Хромой заметил слева от себя достаточно узкую извилистую борозду. Она была мелковата, разве что по пояс ему, но дальше, похоже, углублялась.

«Может, я топчу собственную могилу», — подумал Хромой, спускаясь в борозду.

«Матрас» был в десяти метрах, когда каменные брустверы почти достигли верха скафандра.

«Матрас» был в пяти метрах и вот-вот должен был броситься в атаку, когда Хромой, не закончив последнего шага, упал.

Почва содрогнулась, как от близкого разрыва тяжелого снаряда. По скафандру застучали камни. Борозда наполнилась пылью. Это «матрас» с разгона накрыл то место, где только что торчала упрятанная в титановую броню голова Хромого…

…Почти семь часов, перетирая в песок камни, «матрас» ворочался над ним.

Когда Хромой наконец с великим трудом откопал себя и выполз наверх, манометр его кислородного баллона показывал меньше половины первоначального давления. Произведя в уме несложный расчет, Хромой понял, что даже если удастся найти следы, по которым он сюда пришел, — даже в этом идеальном случае баллон опустеет еще на дальних подступах к Компаунду. А учитывая то, что венерианский ветер слизывает следы точно так же, как это делает морская вода на пляже, можно было предположить, что на возвращение понадобится гораздо больше времени.

…Он потерял счет холмам, через которые перевалил, и застывшим лавовым потокам, которые пришлось обойти стороной. Иногда он сразу узнавал места, где уже пробегал, спасаясь от «матраса», иногда же, сбившись с дороги, долго блуждал на одном месте. В тесной седловине между двумя извергавшимися вулканами его чуть не раздавила упавшая рядом вулканическая бомба. Нестерпимо хотелось пить, и временами, теряя над собой контроль, Хромой принимался лизать прохладную поверхность иллюминатора. Мышцы ног по-прежнему работали, как автоматы, но перед глазами все чаще вспыхивали радужные пятна, отзывавшиеся болезненным гулом в ушах. Поврежденный при падении прожектор время от времени начинал мигать, и в момент затемнения Хромой задел механической ногой какое-то препятствие. Что-то лязгнуло, словно металл ударился о металл. Хромой вернулся назад и, наклонившись, увидел ярко сверкнувший на свету круглый бок полузасыпанного песком скафандра — почти такого же, как и у него самого. Нижняя часть скафандра вместе с конечностями напрочь отсутствовала. В раскрытом чреве, среди бахромы разорванных световодов и похожих на раздавленные пчелиные соты криогенных ячеек, уже выросли две крошечные, еще не успевшие окостенеть, «лужайки».

Когда Хромой, обкопав скафандр со всех сторон, вывернул его на поверхность, в яме блеснуло еще что-то. Под слоем песка оказался длинный, сложной конструкции предмет, формой похожий на большую металлическую рогатку. Расходившиеся под острым углом две более тонкие трубы состояли из множества подвижных колец и лимбов. Толстый конец заканчивался широким воронкообразным раструбом.

Это был финверсер — устройство для выживания в экстремальных условиях. В разных режимах работы он мог служить двигателем, отопителем, буром, резаком, сигнализатором, а при необходимости и оружием. Путем реакций фотолиза финверсер был способен выделять из углекислого газа чистый кислород.

Хромой осторожно поднял финверсер и вставил его в специальное гнездо на груди скафандра, раструбом вперед. Набрав нужную программу, он направил раструб в сторону лежавшего неподалеку гранитного валуна. Камень засветился малиновым светом, затем ослепительно вспыхнул и распался.

Убедившись в исправности финверсера, Хромой приступил к осмотру найденного скафандра. От человека, когда-то владевшего им, не осталось ничего, кроме иссохших кистей рук, застрявших в гнездах биоуправления. Очевидно, за несколько секунд до гибели он, обессиленный долгим преследованием, упал на правый бок, и «матрас» прихлопнул его, как сложенное вчетверо кухонное полотенце прихлопывает муху. Поилка оказалась пустой, а ее шланг был прогрызен. От радиокомпаса осталась одна труха. Зато оба кислородных баллона, заправленные почти полностью, находились на месте.

Особой радости при виде этих находок Хромой не испытал. Близкая смерть могла разом разрешить все его проблемы, а нежданный подарок судьбы в виде финверсера неминуемо ввергал в новый круговорот страданий.

Снаряженный таким образом, он мог хоть сейчас отправиться на розыски подходящего космического корабля. Мог бы, если б не жажда, которая убьет его через трое-четверо суток, и не «пиликалка», по сигналам которой патрульный ракетобот отыщет его еще раньше.

Лишь добравшись до Компаунда, Хромой принял наконец решение. Не доходя шагов десяти до шлюзового люка, он закопал финверсер в куче мелкого щебня возле приметной гранитной глыбы.

Стоя в шлюзовой камере под потоками охлаждающей жидкости, Хромой думал только о глотке воды. Едва компрессор заменил венерианский воздух на обычную для технических помещений Компаунда газовую смесь, в шлюзовую камеру влетел бригадир. Он погрозил кулаком и, обжигая пальцы, помог открыть верхний люк.

— Где ты был? — закричал он. — Ты знаешь, сколько времени прошло?

— На меня напал «матрас».

— Не на тебя одного. Четверо вчера не вернулись. Скоро ракетобот пошлют на поиски. Кстати, а чем ты дышал? Кислород должен был кончиться еще часов десять назад.

— Я нашел пару баллонов.

— Где?

— В какой-то яме.

— А сейф с бриллиантами там не лежал? Ну-ка покажи… Действительно, — сказал бригадир, рассматривая баллон, извлёченный Хромым из багажного отсека. — Не наш. И почти новый. Странно. Я их пока спрячу. Потом разделим. Контролеру скажешь, что ничего не нашел. Для первого раза к тебе особо придираться не будут. Если спросят, чем дышал, скажешь, что я тебе по ошибке лишний баллон навесил. Все понял?

— Понял. Мне пить очень хочется.

— Я бы дал, да нету. Попроси в столовой. Завтра утром можешь приходить снова.

Сразу после ужина Хромой, провожаемый пристальным взглядом старосты, покинул свою секцию и по бесконечным пролетам аварийной лестницы поднялся на несколько десятков палуб вверх — в седьмой моноблок. Здесь размещались службы наблюдения и связи. Посторонним здесь болтаться не полагалось.

Оглянувшись по сторонам, он негромко постучал в дверь поста наружного контроля. Дверь открылась. Плотный лысоватый человек, улыбаясь несколько растерянно, сказал:

— Вот не ожидал! Заходи.

В длинном полутемном помещении мерцал огромный зеленоватый экран и вразнобой мигали разноцветные лампочки.

— Садись, — оператор указал на свободное кресло. — Случилось что-нибудь?

Это был единственный человек, которого Хромой знал еще до того, как попал сюда. Много лет назад, курсантом-радиотехником, этот человек проходил шестимесячную стажировку в экипаже Хромого. С тех пор они не виделись и встретились только здесь, на Венере, где радиотехник занимал положение куда более приличное, чем его бывший командир.

— Шел мимо, решил заглянуть, — соврал Хромой. — Как живешь?

— Ничего.

— А экран для чего здесь?

— Это изображение поверхности планеты в радиусе двадцати километров. Вот тут Компаунд, — он ткнул пальцем в центр экрана. — А вот ракетобот, — он указал на крохотную светящуюся точку. — Разыскивает тех, кто не вернулся вчера. Троих уже вроде нашли.

— Ну и как они?

— Как всегда. В лепешку. Сегодня рабочие бригады не выходили. Ждут, когда уберутся «матрасы».

— Я тоже был там. Едва-едва спасся.

— Что ты говоришь? Повезло!

— Информация с экрана записывается куда-нибудь?

— Обязательно. Все передвижения за пределами Компаунда записываются. Вот этот блок… Разве ты забыл, командир? — оператор, ощущавший некоторую неловкость, был рад, что нашел тему для разговора. — Послушай! — сказал он, как будто вспомнив что-то. — Может, выпить хочешь?

— Да как-то, знаешь, неудобно.

— Ну что ты! Я сейчас.

Отверткой он приподнял одну из плиток пола и вытащил трехлитровую пластмассовую емкость, кусок завернутой в бумагу поваренной соли и несколько фильтров от респиратора.

Пока оператор, нагнувшись, копался в своем тайнике, Хромой быстро нажал красную кнопку стирания. Крохотная, не больше булавочной головки лампочка, контролировавшая наличие записи на кассете, погасла.

— Здесь у меня клей, — пояснил оператор, выпрямившись. — Спецклей на спирту. Дрянь, но пить можно.

— Мне что-то расхотелось, — отказался Хромой.

Расставшись, оба вздохнули с облегчением.

Хромой уже собирался ложиться спать, когда его вызвали в коридор. Кто-то незнакомый сунул ему завернутый в бумажный мешок баллон и, шепнув: «Бригадир тебя зовет к себе», — быстро удалился.

В крохотной каморке бригадира на столе стояли две кружки холодного чая и лежала пачка галет.

— Присаживайся, — пригласил хозяин.

Хромой маленькими глотками пил чай, все время ощущая на себе пристальный взгляд бригадира.

— Так, говоришь, в яме лежали… — задумчиво проговорил тот. — Бывает… Может быть, ты еще что-нибудь нашел?

— Нет.

— Постарайся меня правильно понять. Ты вроде не доносчик, это точно. Буду говорить откровенно. Сюда ты попал с одной из последних партий. Уже четыре года с Земли никто не прилетал. Было объявлено, что Страшный суд наконец свершился. Кое-кто, правда, засомневался. Но это оказался как раз тот случай, когда сомнения вредят здоровью. Никто тех скептиков больше не видел. Признаюсь, лично я ни в ад, ни в рай, ни в Спасителя не верю. О том, как попал сюда, скажу в двух словах — больше деваться некуда было. А теперь вижу: лучше бы дома под забором подыхал. Трудно поверить, что в наше время возможно такое. Ведь это и рабство, и инквизиция, и фашизм — все вместе. Те, кто прибыл на Венеру с последним транспортом, рассказывали, что на Земле нашим «Храмом» занялись всерьез. Запретили его деятельность в десятках стран, наложили арест на имущество, раскрыли массу афер и преступлений. Что случилось потом, никто не знает. Почему прервалась связь с Землей? Почему больше не прилетают корабли? Твои баллоны, похоже, с корабля, который посетил Венеру совсем недавно — год, от силы два года назад. Если тебе об этом что-нибудь известно — скажи.

— К сожалению, сказать нечего. Спасибо за чай.

В свою секцию Хромой вернулся уже после того, как во всех жилых помещениях погасили свет.

— Где ты шатался? — спросил проснувшийся, а может, и вовсе не спавший староста.

— Могут у меня появиться неотложные дела! — огрызнулся Хромой, устраивая постель.

— Знаю я, какие дела делаются ночью.

— Ну, а раз знаете, то и спрашивать нечего.

— Откуда ты только такой взялся? Астронавт! Подумаешь — фигура! Да ты хоть один год пожил на Земле? Людей, небось, видел из окошка лимузина, когда тебя везли на очередной банкет лопать устриц. А другие в это время ели хлеб из целлюлозы и сыр из планктона.

— Сейчас мы в одинаковом положении.

— Нет, не в одинаковом! Я уже давно ни на что не надеюсь, а у тебя есть что-то на уме. И из-за этого мы все можем хлебнуть горя… Ты думаешь, для чего мы здесь? Скоро все Компаунды соберутся у полюса. Там будем строить завод по изготовлению ракетного топлива. Вот где начнется настоящая каторга!

— Ну, все, — сказал Хромой. — Я спать хочу.

— Ладно, — сказал утром Доктор, когда они остались в туалете вдвоем. — Так и быть, я сделаю тебе это! Видит бог, не могу отказать никому, кто взывает о помощи. Неси кислород. Два баллона, как договаривались.

— Один.

— Черт с тобой, волоки!

Хромой вернулся в секцию и, пользуясь тем, что все ушли на завтрак, снял заднюю стенку своего шкафчика, за которой у него был устроен временный тайник.

Тайник был пуст!

Исчезли баллон, две пачки синтетических сигарет и заготовка для ножа — в общем, все, что лежало здесь еще вчера вечером. Кражи в Компаунде были обычным делом, и оставалось надеяться на то, что здесь пошарили обычные воры, а не агенты охраны. Впрочем, времени на размышления не было, и Хромой побежал на криогенную палубу. Там в одном из тупиков среди переплетения бесчисленных труб у него находился основной тайник. Когда Хромой вернулся в туалет, Доктор уже чуть на стенку не лез.

— Я думал, ты повесился! — как змея, зашипел он. — Что я — до вечера здесь ждать буду? — Доктор прикинул баллон на вес и быстро завернул его в свою куртку. — Если кто-нибудь сейчас зайдет сюда, нам крышка, — закончил он. — Раздевайся до пояса. Живо!

Кое-как затерев брызги крови, Хромой опустился на пол и привалился правым боком к стене. Операция оказалась куда более мучительной, чем он предполагал. Девая рука совсем онемела, а лопатку жгла невыносимая боль.

Когда наверху затопали и загоготали уборщики, Хромой машинально ощупал вырезанную «пиликалку» — шарик величиной примерно с вишню, который он спрятал пока в карман, встал и пошел в свою секцию. Левую руку он придерживал правой и старался ни к чему не прикасаться боком. В секции еще никого не было, и он улегся на свою кровать лицом вниз.

— Ты что это? — услышал он через некоторое время голос старосты. — Почему на завтрак не ходил? Тебя старший повар разыскивает. Ты вроде не оформил рабочий паек. Иди — он ждет.

Проклиная в душе старосту и всех поваров на свете, Хромой побрел в столовую. Там уже никого не было, только за отдельным столом неторопливо жевал старший повар.

— Двадцать четыре ноль сорок? — переспросил он писклявым голосом и выплюнул рыбью кость. — Выходили позавчера на работу? А почему не оформили рабочий паек?

— Я плохо себя чувствую, — сказал Хромой, сглатывая слюну. Чего только не было на столе перед поваром!

— Ничего не знаю, — сказал тот, аккуратно очищая вареное яйцо. — Идите в комнату 916.

Поднявшись лифтом в девятый моноблок, Хромой отыскал дверь под номером 916. Холодный пот тек у него по лицу, а нижняя рубашка на спине и боку пропиталась кровью.

В комнате сидело несколько человек в форме агентов внутренней охраны.

— Двадцать четыре ноль сорок? Да, вас вызывали, — сказал один из них, до самых глаз заросший курчавой бородой. — Идите вон в ту дверь.

Что-то нехорошее почудилось Хромому в его голосе и в том быстром взгляде, которым он обменялся с остальными.

Размышляя над тем, как странно оформляются в Компаунде рабочие пайки, он прошел длинным коридором, открыл находившуюся в его конце дверь и оказался в большой овальной комнате, наполненной душистым табачным дымом. Посреди комнаты за столом из настоящего дерева сидел тучный человек с дряблым лицом обиженной жабы. За его спиной стояло еще несколько фигур — все сплошь местная элита. Люди, располагающие бесспорной, реальной властью.

— Здравствуйте, — сказал ошарашенный Хромой.

— Так-так, — задумчиво произнес пресвитер Компаунда, ибо это был именно он — бог, судья и хозяин в одном лице. Хромой лицезрел его впервые в жизни. — Что же ты нас обманываешь, Двадцать четыре ноль сорок?

— Не понимаю, о чем вы, — ответил Хромой, а про себя подумал: кто мог выдать? Неужели Доктор? Вряд ли. Тогда кто же?

— Не понимаешь? — переспросил пресвитер. Он сделал знак рукой, и кто-то из стоявших за его спиной положил, на стол кислородный баллон. — Позовите сюда этого… как его… — Пресвитер поморщился.

Дверь позади Хромого открылась, и староста, пройдя мимо него, остановился в трех шагах от стола.

— Ну, — поторопил его пресвитер.

— Двадцать четыре ноль сорок в моей секции пятый год. Сначала вроде все было ничего, но потом его поведение показалось мне подозрительным. Во-первых, он ни с кем особенно не сближался. Все больше молчал. И каждый день по часу, а то и по два, тренировался: приседал, отжимался от пола и все такое… После того, как он сказал на днях, что здесь хуже, чем в тюрьме, я с него глаз не спускал. Позавчера он выходил на работу и отсутствовал почти сутки. А вчера ушел куда-то после ужина. Воспользовавшись этим, я обыскал его вещи и нашел вот это, — староста указал на баллон.

— Понятно. А ты что на это скажешь? — вопрос относился уже к Хромому.

— Что я скажу? Такие баллоны есть у многих. На кислород можно и сигареты выменять, и воду, и многое другое.

— Ты, кажется, когда-то был астронавтом? — спросил пресвитер у Хромого.

— Да.

— Вот лежит кислородный баллон. Ты ведь не отрицаешь, что он твой? На каждом баллоне имеется маркировка. Две цифры через тире. В нашем случае это 661 и 1203. Ты не знаешь, что они могут означать? Первая из них — инвентарный номер баллона. На любом космическом корабле их сотни. Но вот вопрос, как узнать, с какого корабля баллон? Ты не знаешь? Я беру четвертый том приложения к штурманскому справочнику и безо всякого груда выясняю, что бортовой номер 1203 имел транспортный корабль первого класса «Гамма-Эол».

— Мне нечего сказать. Этот баллон я выменял на четыре пачки сигарет еще год тому назад.

— Ну, ладно. Времени и терпения у нас хватит. «Эол» — слишком лакомый кусочек, чтобы выпустить его из рук.

В это время появился человек с бычьей шеей и голым черепом — комендант, номинально третье, а фактически второе лицо в Компаунде. Он склонился к плечу пресвитера и стал что-то шептать ему на ухо.

— Ничего странного в этом нет, — сказал громко пресвитер, — Наш астронавт не так глуп и успел предпринять вчера кое-какие меры. Оператора под замок, с ним поговорим позже. Узнайте у специалистов, можно ли восстановить маршрут другим способом.

В коридоре раздались шум и проклятия. Двое охранников втолкнули в комнату бригадира, а третий, пройдя вперед, положил на стол еще один баллон.

— 703-1203,— прочитал на нем пресвитер. — Так-так… Как попал к тебе этот баллон?

— Я его первый раз вижу.

— Ты думаешь, что обманул меня? Ты сам себя обманул. За тобой и раньше грешки водились. Пора с этим кончать. Пойдешь в утилизатор.

Лицо бригадира побелело, все жилы нй лбу напряглись, а в уголках рта показалась пена.

— В утилизатор?! — закричал он, пытаясь приблизиться к столу. Уже четверо охранников висели на нем. — На котлеты меня пустите? Людоеды! Чтоб вы подавились моими костями!

— Не трогайте его, — не выдержал Хромой. — Я все расскажу. Освободите бригадира и оператора, они ни в чем не виноваты. Баллоны я снял с раздавленного скафандра километрах в двадцати от Компаунда.

— Дорогу туда найдешь?

— Не понимаю, для чего вам этот скафандр. От него осталась куча металлолома.

— В этой куче должен быть походный трас-сограф. Если он уцелел, мы легко узнаем путь, пройденный хозяином скафандра от «Эола» до места гибели.

В сопровождении шести здоровяков, больше похожих на громил, чем на охранников, Хромой спустился на нулевую палубу. Комендант шел сзади и буквально дышал Хромому в затылок.

— Стоп! — сказал Хромой, увидев, что для него приготовлен тот самый скафандр, в котором он уже выходил наружу. — Этот я не хочу!

— Почему? — удивился комендант, успевший залезть в свой скафандр.

— Вы могли подстроить что-нибудь.

— Ладно, — вокруг рта коменданта зашевелились каменные бугры мышц. — Выбирай любой.

— Ваш! Это мое единственное условие.

— Ну что ж, — немного помедлив, сказал комендант. — Бери. Я стерплю и это, — внутри скафандра что-то хрустнуло, и он с кривой усмешкой добавил: — Уж извини, я задел радиокомпас.

Спустя полчаса Хромой оказался в черной, горячей печи Венеры. За его спиной возвышалась несокрушимая, сплошь побитая и изъязвленная стена Компаунда.

— Туда! — Хромой указал рукой в том направлении, где он спрятал финверсер.

Проходя мимо знакомой глыбы, он будто нечаянно зацепил одной ногой за другую и упал грудью на еле заметную кучу щебня. При этом боль в левом боку рванула так, словно к ране прикоснулись раскаленными щипцами.

— Эй, брось свои штучки! — крикнул комендант. — Вставай, а не то…

Хромой уже стоял лицом к конвоирам, сжимая рукоятки финверсера.

— Не шевелиться! — приказал он. — Такую штуку вы вряд ли видели раньше. Вот как она действует…

Когда ослепившая всех короткая вспышка погасла, на стене Компаунда осталась борозда глубиной в четверть метра. Расплавленный металл вокруг нее медленно остывал, из нестерпимо белого превращаясь в багрово-красный.

— Он не шутит, — пробормотал комендант. — Отходите, ребята. Считай, что первый раунд за тобой, — это относилось уже к Хромому. — Но игра только начинается. Ракетобот быстро разыщет тебя по «пиликалке».

— У меня есть способ оттянуть начало погони — убить вас всех… Так вот, пока я не передумал, уходите!

До тех пор, пока шлюзовой люк не закрылся за последним из охранников, Хромой не опускал излучатель финверсера.

Вода в поилке кончилась на исходе третьих суток. А еще раньше, заснув на ходу, он провалился в трещину и повредил одну из механических ног. Первоначальное направление на юг было давно утеряно, и Хромой брел наугад сквозь кромешный мрак, через бесконечные россыпи сухо трещавшего под ногами щебня, не встречая на пути ничего, что изначально не принадлежало бы этому миру. Дважды его вводили в заблуждение высокие конусообразные обломки скал, чем-то похожие издали на силуэты космических кораблей серии «Фея-Торнадо», и дважды отчаянная надежда сменялась мучительным разочарованием. До начала венерианского рассвета оставалось двое суток — двое суток медленного умирания от жажды.

Видение изгрызенного шланга в раздавленном скафандре преследовало его, как кошмар, и, чтобы избавиться от него, Хромой начал вспоминать свою жизнь. Ничего хорошего почему-то на память не приходило, и постепенно он понял, что ожидающий его вскоре нелепый и бессмысленный конец является закономерным завершением всей его, как теперь оказалось, нелепой и бессмысленной жизни. Прошлое представлялось цепью сплошных неудач и заблуждений. Сколько помнил себя, его постоянно засовывали то в один, то в другой ящик — вначале закрытое училище, куда даже родителей пускали два раза в год, потом космос — долгие-долгие годы в космосе, редкие возвращения на Землю, месяцы адаптации, когда не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, затем отдых в горах или на побережье. Диета, ванны, врачи, охрана, приходящие по графику женщины — и снова космос: озера жидкого азота на Титане, сверхмощные электрические разряды в кольцах Сатурна, стреляющие расплавленной серой вулканы Ио. Семьи он, как и большинство себе подобных, не завел, открытий и подвигов не совершил, неизвестно чем и когда провинился (а скорее всего, что и ничем, на него просто махнули рукой, как на отработавшую свое клячу) — и вновь череда железных ящиков: рейс на Венеру пассажиром четвертого класса, заточение в Компаунде, куда его привели тоска, одиночество и полное незнание жизни, и вот, наконец, этот скафандр, судя по всему, его последняя прижизненная оболочка.

Холмы сменялись долинами, из глубоких трещин выплескивалась магма, колоссальные молнии поражали вулканические вершины, и тогда огонь неба соединялся с огнем недр, заставляя почву трястись, словно это была не каменная твердь, а туго натянутый батут. Хромой медленно ковылял на трех ногах через это пекло, и его воспаленные глазные яблоки ворочались, повторяя равномерные движения прожектора, бросавшего луч света по дуге — то влево, то вправо. Временами Хромой засыпал на ходу, но сразу же просыпался, ударившись носом или губами о приборную панель.

В самом начале пятых суток он едва не напоролся на «лужайку». Стараясь привести себя в чувство, Хромой несколько раз стукнулся лбом о стекло иллюминатора. Затем пошел вправо, пытаясь обогнуть преграду, но повторяющая каждую складку местности, похожая на толстый мох, масса, казалось, не имела конца. Хромой поднял камень и швырнул его в сторону «лужайки».

Камень еще не закончил своего полета, когда навстречу ему стремительно и бесшумно рванулся лес трехметровых игл, способных превратить в дуршлаг даже одетое в двухдюймовую силиконовую броню днище ракетобота. Всего на мгновение «лужайка» стала похожа на огромного ощетинившегося ежа — и тотчас иглы исчезли, превратившись в тугие тускло-серые спирали, напоминавшие чем-то завитки каракуля. Заряды финверсера были уже на исходе, да и не имело смысла тратить их на этот колючий лес, размерами превышавший десяток футбольных полей.

Хромой уже повернулся, чтобы идти назад, когда в луче прожектора, на склоне соседнего холма обозначилась длинная и сплющенная, медленно вибрирующая по краям тень.

На память вдруг пришло далекое детское воспоминание: рассказ о человеке, однажды оказавшемся между львом и крокодилом. Близкая опасность вернула Хромому ясность мышления. Он вспомнил о нескольких фугасных гранатах, обнаруженных в багажном боксе скафандра еще в самом начале пути. Они были снабжены взрывателями замедленного действия и могли успокоить «лужайку» среднего размера минимум на час-полтора. Вопрос состоял в том, будут ли они достаточно эффективны против такого гиганта.

Хромой достал гранату и бросил прямо перед собой. Иглы ловко поймали ее, как собака ловит подачку, и вновь сомкнулись в плотный серый ковер, в глубине которого спустя несколько секунд глухо чавкнуло. «Матрас» был уже рядом, и Хромой не раздумывая ступил на край «лужайки». Везде, куда только доставал луч прожектора, дружно взметнулась густая щетина сверкающих, как вороненая сталь, иголок, но на том месте, где стоял Хромой, и метров на пять вокруг они либо не поднялись вовсе, либо бессильно мотались туда-сюда, как плети. Хромой торопливо заковылял по жесткой пружинящей поверхности, бросил еще одну гранату, дождался взрыва, двинулся дальше — и тут же упал, потеряв опору под всеми ногами сразу. Облако густой пыли, в которой сразу потерялся свет прожектора, накрыло его. «Матрас» врезался в «лужайку» и теперь, пронзенный тысячами игл, давил и терзал ее всей своей колоссальной массой.

Полуоглушенный Хромой приподнялся, опять упал и, ничего не видя, пополз вперед.

…В оранжевом тумане кружились какие-то яркие точки. Их движения напоминали суету инфузорий в окуляре микроскопа. Кто-то шел к нему навстречу сквозь это пульсирующее оранжевое свечение, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах. Вначале Хромому показалось, что это человек в скафандре. И хотя шел он ногами вверх, ничего странного в этом не было. Лишь подойдя к Хромому почти вплотную, он оказался тем, кем был на самом деле, — огромным призрачным пауком, бестелесным фантомом, тенью, даже не заслонявшей свет.

Хромой уже и сам шел куда-то. Туман вокруг него все густел и вскоре перестал быть туманом. Хромой попробовал пить эту оранжевую жижу, но она была горячей, обжигала рот и не утоляла жажды. Беспорядочно мелькавшие искры постепенно превращались в блестящие шары. Они то приближались, то удалялись, двигаясь в каком-то странном влекущем ритме. На месте некоторых шаров стали открываться глубокие запутанные тоннели. Хромой шел по этим тоннелям, и постепенно страх, тоска и отчаяние покидали его.

…Всего в двух шагах стоял невысокий человек совершенно заурядной внешности, одетый в черный старомодный костюм. Чем-то он напоминал Хромому его дядю, каким он видел его в последний раз лет тридцать назад.

— Ты венерианин? — спросил Хромой.

— Нет, — ответил тот. — Но и не совсем человек. И я не совсем здесь. Перед тобой только часть моей сущности. Но, возможно, когда-то давным-давно я был человеком.

— Значит, между нами все же есть что-то общее?

— Увы, почти ничего… Не считая разве одной вещи. Той самой, которую вы называете разумом.

— Разум! Он приносит одни страдания. Неужели все разумные существа так же жестоки и безрассудны, как мы?

— Жестокость, агрессивность, эгоизм — свойства младенческого, неразвитого ума. Это атавизмы, и они должны отмереть.

— Тебе известно будущее?

— Будущее в твоем понимании для меня не существует.

— Выходит, ты бессмертен?

— И да, и нет. Чтобы понять меня, твоему разуму необходимо освободиться от эмоций, от власти тела.

— Ждать, когда мое тело освободится от разума, осталось совсем недолго. Но пока помоги, если можешь. Хотя бы глоток воды…

— Из вполне естественных для любого примитивного живого существа биологических функций вы создали целую философию. Ваша жизнь — мираж, сон, пустота…

— Мы — это мы. Что ж тут поделаешь. Жизнь моя на исходе, но я ни о чем не жалею. Я любил и ненавидел. Плакал и смеялся. Меня спасали и предавали. И даже сейчас я не хотел бы поменяться с тобой местами. Мне ничего от тебя не нужно. Я ощущаю огромную силу. Я верю, что смогу добиться всего, чего только захочу. Я могу летать… Я лечу… Прощай.

Тело его уже рассекало густую черную тьму. Заклубились и ушли вниз облака, насыщенные серной кислотой. В желтом тумане мелькнуло солнце, и вот, наконец, он увидел россыпь ярких звезд…

Хромому нужна была только одна из них — буро-красный, как капелька засохшей крови, Марс — далекое и недоступное средоточие всех существующих в этом мире благ, ласковый цветущий Эдем, голубая мечта и надежда всех обитателей Венеры.

…Огромными прыжками он бежал по красным песчаным барханам, уже прихваченным кое-где зарослями светло-фиолетового кустарника, выведенного специально для марсианских пустынь. Искусственная атмосфера, еще довольно бедная кислородом, но чистая и прозрачная, как где-нибудь на высокогорном леднике, слегка кружила голову.

Вдали он увидел цепочку людей и помчался к ним, оставляя за собой шлейф мелкого, как пудра, песка. Вскоре навстречу попался небритый мужчина, одетый в неописуемые лохмотья. Перед собой он толкал тачку, короткой цепью прикованную к его ноге.

— Откуда вы? — удивленно спросил он у Хромого.

— С Венеры.

— С Венеры? А не врешь? — Мужчина бросил ручки своей тачки. — Ну-ка, расскажи, как вам там живется? Говорят — лучше, чем в раю!

— Рай здесь, на Марсе! — удивился Хромой. — Это же всем известно! Поэтому я сюда и прилетел.

— Издеваешься… — мужчина поплевал на ладони и вновь взялся за ручки своей тачки.

…Хромой очнулся и увидел, что разговаривает с пустотой. Все вокруг было окрашено в ядовитооранжевые цвета недоброго венерианского рассвета. Рот Хромого высох, а распухший язык словно превратился в наждачный брусок. Внутренности, казалось, спеклись. Перед глазами все плыло. Он попытался сделать шаг вперед, но какая-то преграда не позволяла. Прошло немало времени, прежде чем он понял, что упирается грудью в посадочную опору космического корабля. На круглом, уходящем ввысь боку было что-то написано. Ниже шли цифры — 1203.

Это был «Гамма-Эол».

Ветер горстями швырял пыль в его открытый шлюзовой люк.

Вода в посеребренных изнутри баках имела чудесный вкус, в холодильниках хранились тонны пищевого льда и тысячи банок фруктового сока.

Хромой выпил сразу не меньше чем полведра воды, его вырвало, и он уснул прямо на полу. Спал двое суток, просыпаясь только для того, чтобы пить снова и снова.

На третьи сутки он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы приступить к осмотру корабля. Система жизнеобеспечения исправно перерабатывала венерианский жар и солнечную радиацию в электроэнергию, дававшую кораблю свет, прохладу и чистый воздух. Трюмы были полны продуктов и снаряжения. Все верхние помещения носили следы разнузданного, хотя и торопливого, грабежа. Особенно пострадало на- J вигационное оборудование: одни приборы отсут-] ствовали вообще, выдранные с мясом, другие были безнадежно испорчены. Радиопередатчик и штурманский компьютер кто-то в упор изрешетил крупнокалиберными пулями. Один из семи скафандров отсутствовал. В самой большой из холодильных камер стояло шесть металлических гробов, на каждом из которых лежала заиндевевшая парадная фуражка. Седьмой гроб, нераспакованный, находился на складе. Предусмотрительность хозяйственной службы, снабжавшей каждый космический корабль полным комплектом похоронного снаряжения, всегда служила астронавтам темой для мрачных шуток, однако здесь, впервые на памяти Хромого, она не оказалась излишней.

Полетная документация и бортовой журнал j исчезли, но среди личных вещей экипажа Хромой нашел несколько диктофонов, а на камбузе обрывки газет. Их изучение дополнило картину трагедии.

Почти все, о чем неделю назад говорил бригадир, оказалось правдой. Очередной нарыв на теле человечества, грозивший рано или поздно перерасти в раковую опухоль, был вскрыт, и хотя зловонный гной фанатизма, чванливого невежества и мракобесия еще заливал целые страны, возврата к прошлому уже не могло быть. Как всегда, нашлись люди, способные пожертвовать личным благополучием ради общего блага. Их борьба и гибель всколыхнули многих других — тех, кто еще совсем недавно покорно глотал все, чем пичкали лживые «пророки» и лукавые «мессии».

На Венере об этих событиях знали очень немногие, и как раз те, в чьих интересах было сохранить существующее положение вещей. Корабли, посланные для эвакуации Компаундов, не достигли цели, введенные в заблуждение ложными сигналами радиомаяков. Благополучно сумел сесть только «Гамма-Эол». Обессиленный экипаж еще лежал в рекреационных камерах, когда к кораблю осторожно подобрался ракетобот, до этого в целях маскировки соблюдавший полное радиомолчание. Оставалось неизвестным, каким образом убийцы проникли внутрь «Гамма-Эола» — обманом или силой. Помощник капитана, встретивший их в шлюзовом люке, был убит на месте. Еще четверых членов экипажа, в том числе и капитана, смерть настигла в помещении центрального поста управления. Но затем незваные гости натолкнулись на сопротивление — один из пилотов, находившийся в носовом отсеке, и техник, незадолго до этого спустившийся в машинный зал, успели вооружиться.

Нападавшие отступили. При этом они унесли с собой или разбили все, что служило кораблю глазами, ушами и мозгом. Но парализованный «Гамма-Эол» еще способен был кусаться. Едва ракетобот успел отшвартоваться, как забаррикадировавшийся в машинном зале техник включил маршевый двигатель, что строжайше запрещалось делать не только на поверхности планет, но и в ближнем космосе. Тем самым он подписал смертный приговор не только врагам, но и самому себе.

Одного-единственного энергетического импульса оказалось достаточно, чтобы размазать ракетобот по склонам соседних скал. Сам «Гамма-Эол» почти на треть вплавился в венерианский базальт.

Последний оставшийся в живых член экипажа совершил над телами своих товарищей похоронный обряд и, вооружившись финверсером, вышел наружу. Какую цель он ставил перед собой: завершить дело, ради которого их сюда послали, или просто отомстить за смерть друзей, — навсегда останется неизвестным. Бесспорно одно — это был мужественный человек. Безопасному и сытому существованию внутри корабля он предпочел то, о чем Хромой до сих пор не мог вспомнить без содрогания — черную раскаленную ночь, переполненную страхом, жаждой и отупляющей усталостью…

В обратный путь Хромой двинулся на закате венерианского дня, с таким расчетом, чтобы добраться до Компаунда уже в темноте. Кроме финверсера и полного комплекта гранат, он прихватил с собой завернутую в асбест парадную фуражку офицера космического флота, которую собирался оставить на том месте, где закончил свой путь последний из экипажа «Гамма-Эола».

О подстерегающих его тяготах и опасностях Хромой совершенно не думал. Он твердо верил, что дойдет, что судьба обязательно даст ему этот шанс… Предстоял бой, скорее всего последний в его жизни, и вне зависимости от того, где этот бой придется принять — на дальних подступах к Компаунду, в шлюзовой камере или на одной из палуб нулевого моноблока, — он обязан был сделать все возможное, чтобы суметь рассказать людям всю правду, рассказать так, чтобы они смогли понять и поверить…



Станислав Лем Лунная ночь

Радиопьеса


Парус №7 1989 г.


(Место действия — лунная исследовательская станция, на которой работают два человека, доктор Миллс и доктор Блопп. Они находятся на Луне долго и ожидают смены: она должна прибыть, когда кончится их последняя лунная ночь. Оба заняты укладкой в контейнеры образцов геологических пород. Постоянным фоном действия служат звуковые эффекты окружающей их аппаратуры: попискивание электронных устройств, легкое чмоканье компрессора и т. д.; особо выделяется мелодичный свист радиочастоты, которая служит каналом связи между станцией и центром полетов в Хьюстоне. Исследователи занимаются своим делом усердно, но не слишком громко: камни они укладывают осторожно, без стука).

Блопп: Что ты мне дал? Опять брекчия?1Тот контейнер ею уже забит. А каких-нибудь плагиоклазов нет?

Миллс: Нет. Я насчитал 118 образцов, средний вес 400 граммов, вместе с контейнером около 70 килограммов. Сходится, а?

Блопп: 70 килограммов здесь, а на Земле будет весить вшестеро больше. Откуда ты взял этот диабаз? Я положу его в контейнер.

Миллс: Не закроется.

Блопп (слышен щелчок): Уже закрылся. Это с того последнего месторождения? Ты еще сломал там сверло, помнишь?

Миллс: Последний камень и последнее сверло. Фу, житья нет от этой лунной пыли!

Блопп: Я включу отсос. (Слышен легкий шум эксгаустера2). Сколько у нас осталось воды?

Миллс: Хочешь пить? Возьми кока-колу. В холодильнике есть.

Блопп: Да нет, не пить. Я хочу принять ванну.

Миллс: А я только под душем. Ванну приму уже дома. Через триста восемь… нет, триста восемнадцать часов. А когда нас вытащат из воды, потребую пива. Ничего мне так не хочется, как пива. И почему нам не разрешают пить пиво?

Блопп: Потому что Хьюстон — последнее место в мире, где еще сохранилась пуританская этика. Спиртные напитки, даже низкоградусные, вредно влияют на работу мозга.

Миллс: Да брось ты. Включи лучше радио. Через минуту у нас разговор с Хьюстоном. Последний уже.

(Звуковые эффекты усиления несущей радиочастоты. Далекий, нарастающий голос).

Голос: Алло, говорит Хьюстон. Говорит Хьюстон. Ребята, вы меня слышите? Прием.

Миллс: Говорит Миллс с Луны. Добрый (начинает чихать) вечер. А, черт! (Чихает).

Голос: Миллс, это ты? Простудился? Сейчас я дам тебе доктора Фригарда. Эй, Том, иди сюда. У меня новость — насморк на Луне.

Миллс: (обрывает его): Вовсе я не простудился. Это все пыль проклятая. Образцы. Мы как раз кончили загрузку контейнеров. Луна состоит в основном из пыли и мусора, ты разве не знаешь?

Голос: Порядок. Вы знаете, что в моем распоряжении десять минут? В двадцать один двадцать семь вы окажетесь в зоне радиотени из-за либрации.3 Хотите послушать новости? Тут у меня для вас записан вечерний выпуск последних новостей «Эн-би-си» из Вашингтона.

Миллс: Новости? Если хорошие, можно послушать.

Голос: (смеется): Все шутишь! Я включу запись, а за три минуты до прекращения связи мы последний раз скажем друг другу «до скорого». Хорошо? Прием.

Миллс: Хорошо. Разве что Блопп хочет сказать что-нибудь.

Блопп: Нет, у меня все в порядке. Спасибо.

Голос: Включаю… (звуковой эффект включения магнитозаписи в Хьюстоне).

Диктор: Говорит Вашингтон. Передаем краткий выпуск последних известий. Нью-Йорк. Состояние тревоги, объявленное в связи с анонимным телефонным звонком, согласно которому в здание Большого центрального вокзала подброшена атомная бомба с часовым механизмом, благополучно закончилось сегодня днем. Полиция обнаружила неразорвавшуюся бомбу. Эксперты утверждают, что террористов обманули, продав им неочищенный изотоп урана. Во время паники на автострадах погибло тринадцать человек. Лима. Положение в Лиме осложнилось. Генерал Диас не захватил власть в результате государственного переворота, как мы сообщили в дневном выпуске последних известий. Власть захватили от его имени похитители, которые забаррикадировались в здании парламента и взяли заложниками обе законодательные палаты. Нижняя палата находится, по-видимому, в зале заседаний, а верхняя — в подвале здания. Поскольку генерала Диаса поддерживало большинство верхней палаты, неясно, считать ли генерала мятежником, похищенным террористами, или законным главой правительства. Вашингтон. Этой ночью ударом электротока уничтожен новейший компьютер «Белл Телефон Корпорейшн». Согласно неподтвержденным слухам, компьютер уничтожили сотрудники фирмы, потерявшие работу — после установки компьютера. Однако неофициальный представитель служащих «Белл Телефон» доктор Бакмен заявил на пресс-конференции, что этот компьютер был сам способен запрограммировать свою ликвидацию. Если так, то это первый в истории случай самоубийства компьютера. В 22.00 мы передадим интервью с доктором Бакменом, утверждающим, что новейшие компьютеры социально опасны. Хьюстон. На космодроме завершается подготовка к запуску ракеты «Сатурн», которая доставит на Луну сменщиков двух американских ученых, составляющих в настоящее время экипаж лунной станции.

(Звуковой эффект выключения записи).

Голос: Алло, говорит Хьюстон, это опять я. Осталась еще пригоршня конфликтов и недоразумений в различных частях света. У нас еще четыре минуты. Будете слушать новости или лучше поговорим? Прием.

Миллс: Спасибо за новости. С тем компьютером «Белл Телефон» это, должно быть, журналистская утка! Во всяком случае, наш компьютер ведет себя паинькой. Слушай, приготовления к старту в самом деле закончены? Все в порядке?

Голос: Полный ажур. Можете быть спокойны. Том и Джеймс прилетят вас сменить с точностью довоенной железной дороги (смеется). Не жалко будет расставаться с Луной и ее изумительными пейзажами?

Блопп: Еще как. Но тут не очень-то весело. Некоторые из нас жалуются на отсутствие пива.

Голос: Эти некоторые ошибаются — пива у вас все равно не выпьешь. Слишком мало притяжение! Все пиво превращается в пену и убегает…

Миллс (с любопытством): Да ну? Ты сам пробовал?

Голос: Это государственная тайна. Ребята, до прекращения связи две минуты. Я тут смотрю на осциллоскоп и вижу, что ваша несущая частота уже начинает ослабевать. Если хотите передать еще что-нибудь, то поживее! Прием.

Миллс: У нас все нормально. Готовимся к своей последней лунной ночи.

Голос: Спокойной вам лунной ночи, прием!

Миллс: До встречи на Земле! А нашим на поисковом авианосце скажите, чтобы запасли пива, да побольше! И хорошо бы датского! Ждем смену! Конец.

Блопп: Наверное, уже не услышали.

Миллс: Ты думаешь?

Блопп: Ага. Слышишь? Несущей частоты как не бывало. Я немного усилю… (нарастающий треск статических разрядов). Это старушка Земля так потрескивает. Сейчас перестанет, вот только зайдем подальше за горизонт… впрочем, я лучше выключу, чего тратить энергию попусту. Да… Так вот устроена жизнь. Что будем делать? Мне почему-то не хочется спать. Может, партийку в покер?

Миллс: Нет уж, спасибо. Ты все время выигрываешь.

Блопп: Потому что ты блефовать не умеешь. Но всему можно научиться. Сыграем?

Миллс: Не хочется. Карты падают на стол так чертовски медленно, что все видно.

Блопп: В покере? Ну и что? Уж не хочешь ли ты сказать, что я выигрываю, используя слабое притяжение?

Миллс: Да нет. Я только хочу сказать, что надо соблюдать распорядок. Пора слушать отчет.

Блопп: Жаль, что с нашим компьютером нельзя сыграть в покер. Это серьезное упущение. В будущем надо будет его исправить (включает компьютер).

Лунак: Внимание. Говорит Лунак. 21 час 29 минут по Гринвичу и первый час лунной ночи. Сообщаю текущую информацию. Вследствие либрационного движения Луны станция зашла за радиогоризонт и в течение 219 часов будет лишена связи с Землей. Наружная температура упала до минус 139 градусов. В течение последнего часа зарегистрированы три очень далеких падения метеоритов. Сообщаю показания приборов на настоящий момент. Воды в главном резервуаре 2970 литров, в санитарном резервуаре 148 литров. Температура плюс 19 по Цельсию. Содержание кислорода 23 %. Примесь меркаптана в норме — исчезающе малая.

Блопп: Выключи его или сам слушай. Я иду купаться.

Миллс: Не можешь выдержать еще пару минут?

Лунак: Потребление тока составляет 116 ампер. Резерв — 1570 ампер-часов.

Блопп: Я бы его выключил, а? Ну, так хоть звук уберу.

Лунак: (тише): Напоминаю о необходимости экономить воду и электроэнергию.

Блопп: А я искупаюсь!

Миллс: С кем ты споришь, с компьютером? Ты становишься раздражительным.

Блопп: Ничто так не успокаивает, как купание. (Удаляется, фальшиво насвистывая; слышно, как открывается дверь ванной, шум воды).

Лунак: Вспомогательные агрегаты в полном порядке. Через минуту я сообщу о состоянии резервов кислорода на базе.

(Слышно пение Блоппа в ванной).

Лунак: Внимание, говорит Лунак. Передаю важное сообщение. (Пение Блоппа, который плещется в ванной, слышно по-прежнему). Внимание. Внеочередное донесение. Внимание. Объявляю состояние тревоги первой степени и приступаю к осуществлению процедуры «КП», то есть «Критическое положение» один-ноль-семь.

Миллс: Что ты? Какая тревога? В чем дело?

Лунак: Внимание. Давление кислорода в главном резервуаре падает со скоростью от 9 до 9,76 килограмм-сил на квадратный сантиметр в минуту.

Миллс: Кислорода? Давление падает?!

Лунак: Внимание. Начинаю процедуру «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. В 21 час 40 минут давление кислорода в главном резервуаре составляло 190 кгс/см2. (Блопп по-прежнему напевает).

Миллс: Кислород уходит? Это точно? Куда? Разгерметизация? Где?

Лунак: Главные уплотнители трубопровода А-27, центральный дроссельный клапан высокого давления, а также прокладки вилочных ответвлений Б, Д и Р-18 в норме. Давление кислорода в главном резервуаре продолжает падать. Сейчас оно составляет 103 кгс/см2.

Миллс: Да как же в норме, если падает! Это… немедленно перекачай кислород в запасной резервуар!

Лунак: В соответствии с пунктом 1 процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь перекачиваю кислород из главного в запасной резервуар. Давление в главном резервуаре продолжает снижаться. В настоящий момент оно составляет 70 кгс/см2.

Миллс: Падает, и так резко! Что там — резервуар лопнул?

Лунак: Ускоренное снижение давления в главном резервуаре частично вызвано перекачиванием кислорода в запасной резервуар. Датчики не фиксируют отклонения от нормы. Давление кислорода в главном резервуаре составляет теперь 66 кгс/см2 и продолжает снижаться.

Миллс: Куда уходит кислород? Куда? Отвечай!

Лунак: Данные недостаточны. Внимание. Запасной резервуар наполнен кислородом до максимума. Давление в запасном резервуаре составляет 90 кгс/см2. Давление в главном резервуаре продолжает снижаться. Сейчас оно составляет 57 кгс/см2.

Миллс: Все еще падает в таком темпе? Там где-то дыра! Но где? Если дроссельные клапаны держат, тогда, значит, редукционные вентили? Вентили! Почему ты не отвечаешь?

Лунак: Индикатор показывает полную герметизацию редуктора и редукционных вентилей. Муфты на разветвлениях не дают утечки. Давление в главном резервуаре продолжает снижаться и составляет теперь 50 кгс/см2.

Миллс: А в запасном?

Лунак: Давление в запасном резервуаре без изменений — 90 кгс/см2.

(Блопп напевает).

Миллс: Пой, пой! Лунак! На сколько часов хватит резервного кислорода?

Лунак: При экономном расходовании согласно чрезвычайной процедуре «КП» — «Критическое положение» объем запасного резервуара достаточен для одного человека на 280 часов.

Миллс: Мало! Мало, черт подери! Докачай туда кислорода, пока весь не ушел. Вытяни из главного резервуара, сколько можешь!

Лунак: Запасной резервуар рассчитан на максимальное давление 85 кгс/см2. В соответствии с процедурой «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь я превысил допустимое давление в запасном резервуаре на 5 кгс/см2, чтобы довести до максимума запас кислорода. Дальнейшее повышение давления может привести к разрыву резервуара. Внимание. Текущее сообщение в рамках процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Давление в главном резервуаре снижается. Сейчас оно составляет 41 кгс/см2.

Миллс: Все еще уходит?.. Боже милостивый… Почему ты ничего не делаешь? Куда он уходит?

Лунак: Данные недостаточны. Внимание. Включаю спасательную инструкцию процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Параграф «Утечка кислорода и угроза удушения»… Давление кислорода в главном резервуаре падает по неустановленной причине и составляет теперь 32 кгс/см2. Если скорость утечки останется постоянной, давление в главном резервуаре дойдет до нуля через 9-10 минут. Индикаторы А, Б, Д и группы Р-26 в норме. Уплотнители трубопроводов снабжения станции на участках до и после редуктора в норме. Редуктор и клапаны редукционных вентилей в норме.

Миллс: Все в норме, а кислород уходит! (Сдерживая бешенство). Да?

Лунак: Так точно. Поскольку система датчиков контролирует только свободные части резервуара и трубопроводов сети снабжения, можно предположить аварию, предусмотренную главной программой, раздел 8, подраздел 12, параграф 04: трещина в донном панцире кислородного резервуара, в том месте, где резервуар покоится непосредственно на материнской породе Луны в бетонном фундаменте. Согласно аварийной программе, параграф 05, вероятность трещины в донном панцире кислородного резервуара составляет один к четыремстам миллиардам. Внимание. Передаю текущее сообщение в рамках спасательной инструкции «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Давление кислорода в главном резервуаре снижается теперь медленнее, поскольку утечка кислорода идет при уменьшающемся собственном давлении. Сейчас оно составляет 28 кгс/см2.

Миллс: И это спасательная инструкция? Скорее уж некролог. Нельзя еще увеличить давление в запасном резервуаре?

Лунак: Рост давления в запасном резервуаре на одну килограмм-силу на квадратный сантиметр увеличивает вероятность разрыва резервуара экс-потенциально с коэффициентом наклона три.

(Блопп поет).

Миллс: Что там дальше в этой спасательной инструкции?! Лунак!

Лунак: Внимание, говорит Лунак с включенной спасательной инструкцией процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Пункт ноль-один инструкции. Ввиду того, что человеческий организм меньше всего кислорода расходует в состоянии полного покоя, всем находящимся на базе людям рекомендуется незамедлительно лечь навзничь, расслабить мышцы, дышать размеренно, с частотой не более 14 раз в минуту, и думать при этом о чем-нибудь приятном или, по крайней мере, безразличном, поскольку любое возбуждение мозга ускоряет обмен веществ и тем самым — расход кислорода.

Миллс: О чем-нибудь приятном, да? Слушай! Затолкни в запасной резервуар еще хотя бы двести фунтов кислорода. Приказываю сделать это немедленно! Включи компрессор! Слышишь?!

Лунак: Не могу выполнить этот приказ, так как подчиняюсь ограничениям программы «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Согласно спасательной инструкции, я могу указать место, где находится катушка ограничительной программы. Кроме того, меня можно выключить целиком и взять на себя контроль над оборудованием базы, действуя далее по своему усмотрению и на свою ответственность. Но я не советую этого делать, поскольку скорость утечки кислорода такова, что он вытечет из главного резервуара раньше, чем удастся выключить указанные ограничения.

Миллс: Ну, по крайней мере это нам ясно.

(Вдруг рычит во весь голос). Блопп! Блооопп!!!

Блопп (через приоткрытую дверь ванной): Чего это ты разорался? Хочешь под душ? Я уже выхожу.

Миллс: Я не хочу под душ. Я хочу жить.

(Стук закрываемой двери, быстрые шаги босиком, приближающийся голос Блоппа)

Блопп: Ты что? Как ты выглядишь! Что с тобой?

Миллс: Мы оба выглядим одинаково. Утечка кислорода. Весь кислород из резервуара ушел.

Блопп: Весь кислород? Что за дурацкие шутки…

Миллс: Не веришь? Тогда послушай (включает компьютер).

Лунак: Внимание. Говорит Лунак. Спасательная инструкция процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь включена. На станции объявлена тревога первой степени. Давление кислорода в главном резервуаре составляет теперь 8 кгс/см2 и продолжает падать, но все медленнее. Согласно манометрическим показаниям главный резервуар протекает. Место утечки не установлено ввиду недостаточности данных. Резервуар треснул, по-видимому, в донной части панциря. Главная аварийная программа оценивает вероятность подобной трещины как один к четыремстам миллиардам. Внимание. В рамках процедуры «КП» — «Критическое положение», прежде чем приступить к продолжению спасательной инструкции, сообщаю показания индикаторов станции. На трубопроводах редуктора все клапаны в норме. На разветвлениях трубопровода, а также на муфтах, все уплотнители в норме…

Блопп: Выруби ты эту нудятину! Нужно подумать, что делать!

(Выключенный компьютер умолкает на полуслове).

Блопп: Я еще не собрался с мыслями. Кислорода в главном нет, а резерв?

Миллс: Есть. Если верить компьютеру, хватит на 140 часов.

Блопп: На 140 часов?! А… на двоих?

Миллс: На двоих? Можно проверить. (Включает компьютер). Лунак! На сколько хватит кислорода?

Лунак: Говорит Лунак. Резервного кислорода хватит на 140 часов для двух человек при соблюдении Строжайшей экономии, а для одного — на 280 часов. Продолжаю спасательную инструкцию процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Поскольку человеческий организм меньше всего кислорода расходует в состоянии полного покоя, всем находящимся на базе людям рекомендуется незамедлительно лечь навзничь, расслабить мышцы, дышать размеренно, с частотой 14 раз в минуту, и думать о чем-нибудь приятном… (щелчок выключения).

Блопп: Ну, так подумаем о чем-нибудь приятном! 140 часов, неплохо? А смена прибудет через 280 часов. (Тихо). Не дотянем.

Миллс: Похоже на то.

Блопп: Как же это случилось? Ни с того ни с сего…

Миллс: Не знаю. Он тоже ничего не знает. «Данные недостаточны». Знакомая песенка, а? Кажется, донный панцирь не выдержал. Усталость металла или… впрочем, теперь это неважно. Так что, ложимся? Навзничь, и мышцы расслабить.

Блопп: Зачем? Кислорода при строжайшей экономии хватит на 140 часов, а смена прилетит на 140 часов позже! Вместо того чтобы лечь и задохнуться, размышляя о приятных вещах, лучше поискать какой-нибудь выход!

Миллс: Поискать можно, это конечно. Но ты бы что-нибудь надел на себя, а?

Блопп: Что? Ох! Ох! Я же стою в чем мать родила… Погоди, я только что-нибудь накину… теперь главное — сохранять хладнокровие (треск разрываемого полотна).

Миллс: Смотри! Рубашку на ноги надеваешь!

Блопп: О, черт! Хорошая была рубашка…

(прыскает глуповатым смехом, но смешливость и него мгновенно проходит). Ну, я готов…

Миллс: Можешь делать, что хочешь. Я, во всяком случае, ложусь. Разговаривать можно и лежа. А инструкции для того, чтобы их соблюдать.

Лунак: Внимание. Передаю особое сообщение в рамках процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. Давление кислорода в главном резервуаре упало ниже 4 кгс/см2. Поскольку этого уровня недостаточно для снабжения станции, переключаю питание кислородом на запасной резервуар. (Легкое сипение, потом тишина). Внимание. Продолжаю спасательную инструкцию процедуры «КП» — «Критическое положение» один-ноль-семь. В течение всего времени, пока сохраняется состояние тревоги первой степени, не рекомендуется потребление пищи. Особенно высококалорийной белковой, поскольку ее усвоение, ускоряя обмен веществ, тем самым увеличивает потребление кислорода. (Щелчок выключения компьютера).

Миллс (лежа): Зачем выключил?

Блопп: Слушай! Нужно связаться с Хьюстоном! Пусть ускорят запуск ракеты!

Миллс: Ты забываешь — у нас нет связи!

Блопп: Черт побери. (Включает компьютер). Лунак, когда восстановится связь с Хьюстоном?

Лунак: Говорит Лунак. В настоящее время станция находится в зоне радиотени под горизонтом Луны из-за либрационного движения. Период нахождения в зоне радиотени составит 218 часов, считая с настоящей минуты. Продолжаю спасательную инструкцию процедуры «КП» — «Критическ…» (щелчок выключения)

Блопп: Слишком долго. Впрочем, тогда уже все равно… так как же все это будет? А?

Миллс: Ложись.

Блопп: На вечный отдых? Еще успею. Черт возьми! Ведь на станции должны быть кислородные баллоны скафандров! Где они?

Миллс: Осталось только два. В каждом по восемь фунтов кислорода.

Блопп: Но те, пустые! Пустые можно было бы зарядить, пока кислород еще не ушел из резервуара, а ты вместо того, чтобы этим заняться…

Миллс: Успокойся. Ты же сам выбросил все пустые баллоны возле того конуса под кратером Торричелли.

(Молчание).

Блопп: А все-таки я попробую вызвать Хьюстон. А? Как ты думаешь?

Миллс: Он ведь под радиогоризонтом. Не стоит и браться.

Блопп: Попробовать не мешает. (Звук включения радио). Алло, Хьюстон, алло, Хьюстон! Отзовитесь! Говорит Луна! У нас серьезные неприятности. Хьюстон, вы слышите нас? Хьюстон, мы в смертельной опасности, у нас ушел кислород! Хьюстон! Сто чертей…

Миллс: Да успокойся же ты. Ложись и не двигайся.

Блопп: Допустим, я лягу. Что это даст?

Миллс: Это увеличивает наши шансы.

Блопп: Ты думаешь? Нельзя ли узнать, почему?

Миллс: Ракета может прилететь раньше.

Блопп: Ты и сам в это не веришь. Знаешь что?

Миллс: Слушаю.

Блопп: Кое-что мы все же могли бы сделать. Я не говорю, что немедленно. Но следует рассмотреть любые возможности.

Миллс: Что ты имеешь в виду? (Вдруг догадывается) А!

Блопп: Вот именно.

Миллс: На меня не рассчитывай. У меня жена и дети.

Блопп: Я тебя и не уговариваю. Но мы оба могли бы…

Миллс: Как это оба?

Блопп: Есть такой способ. Старый, испытанный.

Миллс: Жеребьевка?

Блопп: Ну, скажем, так.

Миллс: Дело не только в семье. Это противоречит моим убеждениям. Человек не вправе делать этого сам.

Блопп: Господь бог тебе запрещает?

Миллс: Это не самая подходящая ситуация, чтобы насмехаться над чьей-либо верой.

Блопп: Да я и не насмехаюсь. Вера велит любить ближнего…

Миллс: Но ты ведь не веришь.

Блопп: Но зато ты веришь.

Миллс: Перестань. Это цинично. И глупо.

(Слышно, как один из них встает и начинает ходить).

Миллс: Ты зачем встал? Перестань так ходить. Слышишь? Ты расходуешь больше кислорода.

Блопп: Ну и что? Ведь все равно не хватит.

Миллс: Ты расходуешь мой кислород.

Блопп: Как это?

Миллс: А так, что я лежу согласно инструкции, а ты нет. Я расходую меньше, а ты больше, между тем как нам полагается поровну.

Блопп: Давай побеседуем на какую-нибудь более возвышенную тему. Лучше соответствующую обстоятельствам. Может, записать свою последнюю волю?

Миллс: Незачем. И без того каждое наше слово регистрируется на ленте.

Блопп: А любопытно, где она? Никогда этим не интересовался! Лунак!

Лунак: Говорит Лунак. Слушаю.

Блопп: Это ты регистрируешь все разговоры?

Лунак: Нет. В секции VII моего корпуса имеется запечатанный ящик со стеклянной крышкой, в котором находится магнитофон с автоматической сменой кассет и независимым источником питания. Запись стереть невозможно. При смене экипажа станции запись забирается на Землю и прослушивается в Хьюстоне.

Блопп: В Хьюстоне?

Лунак: Так точно. В Хьюстоне.

Блопп: А зачем независимый источник питания?

Лунак: Магнитофон получает питание от собственного атомного микрореактора для того, чтобы запись могла уцелеть даже в случае катастрофы на станции, а также для того, чтобы запись не зависела от напряжения в электросети станции.

Блопп: Понятно. Кто-нибудь мог бы устроить короткое замыкание, и магнитофон бы остановился. Они обо всем подумали! Эта крышка, должно быть, не из простого стекла?

Лунак: Защитная крышка магнитофона изготовлена из бронестекла. Внимание. Говорит Лунак. Продолжаю спасательную инструкцию процедуры «КП» — «Крити…» (щелчок выключения).

Миллс: Ты что, забавляешься или как? Оставь это устройство в покое. Слышал, что сказал компьютер? Внутрь тебе все равно не добраться. Только ногти себе обломаешь!

Блопп: Не обломаю — ведь я ничего не трогаю. (Шорох, похожий на царапанье или стук по стеклу, не слишком сильный).

Миллс: Немедленно отойди от магнитофона и ложись здесь! Слышишь?

Блопп: Не хочется мне лежать. А кроме того, я попросил бы тебя сохранять самообладание. Ты становишься агрессивным.

Миллс: Я?

Блопп: Ты. Но дело не в этом. Если тебя особенно раздражает то, что я смотрел на магнитофон, я больше не буду. Ты удовлетворен?

Миллс: Лучше всего нам было бы заснуть. Во сне потребление кислорода меньше.

Блопп: Ты сумел бы заснуть? Я тебе удивляюсь.

Миллс: Можно принять снотворное.

Блопп: Ты думаешь? (Минуту спустя). Ну, хорошо. Так мы и сделаем. Где оно? В аптечке?

Миллс: Да. (Шорохи). Что ты там делаешь?

Блопп: То, что ты сказал (Бульканье воды, наливаемой в стакан). Вот оно. Это «Секонал». (Встряхивает пузырек с таблетками).

Миллс: Не трогай пузырек! Я сам возьму таблетку. (Слышно, что и он встал).

Блопп: На, я уже взял. В чем дело? Чего ты на меня так уставился?

Миллс: Положи свою таблетку в рот, тогда и я положу.

Блопп: Ради бога. (Начинает говорить несколько неотчетливо, так, будто на языке у него таблетка). Ты почему не глотаешь?

Миллс: Сперва надо разгрызть.

Блопп: Но ты ведь и не грызешь…

Миллс: Давай проглотим вместе на раз-два-три. Ладно?

Блопп: Странная мысль. Но если для тебя это так важно, пожалуйста! Раз, два, три!

Миллс: Ты и не думал глотать!

Блопп: Потому что ты тоже не проглотил…

Миллс: Я тебе не верю.

Блопп: Трудно ожидать, чтобы я поверил тебе.

Миллс: Почему?

Блопп: Да потому, что ты строишь из себя святого. Демонстративно лег, подчеркнув, что ведешь себя согласно инструкции, а я нет, а потом сделал донос на меня!

Миллс: Какой донос? Что ты плетешь?

Блопп: Донос в центр полетов в Хьюстон. Я, мой милый, не глухой и не слепой. Я даже не дотронулся до крышки магнитофона, а ты сказал, будто я пытаюсь залезть внутрь. Мало того! Когда я ответил, что я и не прикасался к магнитофону, ты начал чем-то скрести у меня за спиной. Этот звук был записан. Ты сделал это умышленно! Ты хотел, чтобы меня заподозрили в том, будто я пытался открыть магнитофон…

Миллс: Но ты же пытался!

Блопп: Экспертиза установит и это. Звук, доносящийся издали, регистрируется иначе, чем раздавшийся рядом. Я стоял у компьютера, а ты лежал и царапал ногтями по дереву…

Миллс: Слушай, тебе что-то привиделось. Возможно, и был какой-то случайный шорох, но я ничего не заметил. Пожалуйста, не говори со мной так. Мы знаем друг друга не первый день. Ты человек импульсивный, но, невзирая на то, чем закончится эта история, я взываю к лучшей стороне твоей натуры. Подумай спокойно. Было бы отвратительно, если бы здесь случилось что-нибудь…

Блопп: Куда ты клонишь? Натура любого из нас имеет свои лучшую и худшую стороны. Ты тоже небось не святой.

Миллс: Но я этого и не утверждаю. Я только хочу предложить, чтобы мы вели себя так, как того требует инструкция. Достойно и рационально.

Блопп: Так ты переменил свое мнение?

Миллс: Не понимаю.

Блопп: Хочешь бросать жребий?

Миллс: Нет. И, ради бога, не надо об этом.

Блопп: Не горячись. Я спросил, потому что ты сам сказал: мы должны вести себя рационально…

Миллс: И достойно! Тебе не удастся утаить ни одного слова! У нас есть свидетель, вот здесь! (Стучит по стеклянной крышке магнитофона).

Блопп: Зря ты так кипятишься. Из-за одного-то слова?.. Извини, если я неверно понял тебя. Теперь я предлагаю: давай ляжем. Если ты мне не доверяешь, ложись с этой стороны, тогда ты сможешь меня видеть… хотя тебе нечего меня бояться! Что с тобой? Ты то бледнеешь, то краснеешь… хочешь воды? Руки у тебя дрожат — смотри, стакан выронишь! (Звук падающего и разбивающегося стакана).

Миллс: Неправда! Это ты разбил стакан!

Блопп: Каким образом? Стоя в трех шагах от тебя, когда ты его держал?

Миллс: Ты разбил! Ты нарочно взял его и бросил на пол, потому что звук записывается, а изображение — нет! Ты хотел меня обвинить — не выйдет!

Блопп: Обвинить? В чем, ради всего святого? В том, что ты выронил стакан? Тоже мне преступление! А… понятно! Ты подстраиваешь мне уже вторую ловушку. «Высокая комиссия! Сначала Блопп пытался добраться до магнитофона, но это ему не удалось. Тогда он разбил стакан и сказал, что это Миллс его выронил, потому что у того руки тряслись». Ох, уж этот коварный Блопп! Если с Блоппом что-нибудь случится, то лишь потому, что доктор Миллс действовал в состоянии необходимой самозащиты… Если ты будешь продолжать в том же духе, взывая к лучшей стороне моей натуры и одновременно делая свинство за свинством, я забаррикадируюсь в своей кабине. Ясно?

Миллс: Куда уж яснее. Ты хочешь выставить меня параноиком, психом — но это тебе не удастся!

Блопп: Зачем мне делать из тебя психа? Что я на этом выиграю?

Миллс: Ты прекрасно знаешь и сам.

Блопп: Нет. Вот именно, что не знаю. Допустим даже, что ты ведешь себя как невменяемый…

Миллс: Я веду себя совершенно нормально. То есть — честно.

Блопп: Хорошо. Ты ведешь себя совершенно нормально. Если хочешь, я смогу повторить это хоть десять раз. Доктор Миллс ведет себя совершенно нормально, нормально, нормально, нормально, нормально, нормально. Ты удовлетворен? Я сказал только: допустим, ты ведешь себя, как невменяемый, и это зарегистрировано. Что я на этом выиграю?

Миллс: Ты непременно хочешь услышать?

Блопп: Ну да. Я прошу тебя.

Миллс: Ладно. Что у тебя там в кармане?

Блопп: В котором? В этом — носовой платок, ключи от машины и датчик. В другом — жетон для игрального автомата и блокнот. Это все, что ты там видишь.

Миллс: У тебя там что-то еще. Что-то тяжелое — карман оттопыривается. Складной нож, не так ли?

Блопп: Это у тебя складной нож, а не у меня. Ты сам показал мне его на базе. Что, мол, тебе его дал твой сынишка накануне старта. На нем твои инициалы. Ты носишь его в кармане, а теперь пытаешься изобразить дело так, будто он у меня?

Миллс: Потому что он у тебя. Ты взял его, чтобы открыть кока-колу. Им можно открывать бутылки. Он лежал на столике у микроскопа, и ты взял его.

Блопп: Я взял твой нож?

Миллс: Да. Я сам видел. Человек, привыкший пользоваться микроскопом, может и не закрывать второй глаз. Я разглядывал препарат, а другим глазом видел, как ты брал нож.

Блопп: Когда?

Миллс: Сегодня днем. Незадолго до обеда. Не делай вид, будто не помнишь.

Блопп: Интересно, на что мне был твой нож, если в холодильнике, на верхней полке, лежит универсальный консервный ключ.

Миллс: Неправда, его там нет, и я не позволю тебе подбросить его туда!

Блопп: Слишком грубыми нитками шито, дорогой мой. Если я могу подбросить консервный ключ в холодильник, значит, я знаю, где он лежит. А если так, на кой черт мне сдался твой нож?

Миллс: Но он у тебя. Я вижу, как оттопыривается твой карман…

Блопп: А я вижу, как ты садишься в танк. Имеются только две возможности. Либо ты галлюцинируешь, либо лжешь, потому что у меня не было никакого ножа. Если бы я захотел его взять, то спросил бы тебя, и это было бы зарегистрировано. А ведь днем я не мог еще знать, что вечером мы останемся без кислорода. Я не ясновидящий. Чтобы взять твой нож, я не стал бы подкрадываться, когда ты смотрел в микроскоп. Видишь, чего стоят твои рассуждения? Положи себе на голову холодный компресс.

Миллс: Какое коварство! И я считал его порядочным человеком! Но меня предостерегали! Давно, еще на базе. Ты быстро сделал карьеру. Ты шел по трупам.

Блопп: Это называется отвлекающий маневр. Оставим мою карьеру в покое. Ты пользуешься все той же схемой инсинуации. Сперва магнитофон, после стакан, а теперь еще нож. Не знаю — возможно, ты страдаешь манией преследования, но, так или иначе, ты стал опасным. Тебя, собственно говоря, следовало бы связать.

Миллс: Не подходи ко мне. Слышишь!

Блопп: Я к тебе не подойду, даже если бы ты сам меня упрашивал. Дураков нет. Это был бы гамбит.

Миллс: Какой гамбит? Ты сам несешь чепуху.

Блопп: Ты в любую минуту можешь все переиначить, как ты до сих пор и делал. Сначала ты придрался к тому, что я глядел на магнитофон. Потом, когда стакан выпал у тебя из рук, ты и это использовал против меня, закричав, что его разбил я. Потом был нож, твой нож с твоими инициалами. Ну да, конечно, ты хотел бы, чтобы я подошел к тебе, все равно под каким предлогом. Это была бы ловушка. Сказать, что ты задумал? Ты крикнул бы, что я на тебя бросился, и достал бы нож, чтобы меня зарезать. Лента в Хьюстоне повторила бы твой крик, и ты сказал бы, что тебе удалось вырвать у меня твой нож. Что ты, мол, действовал в пределах необходимой самозащиты! Вот для чего ты опутывал меня подозрениями. Стройная цепь доказательств! Но я разорвал ее. Ты ничего мне не сделаешь!

Миллс: Что за гнусная ложь! Ведь это ты сказал минуту назад, что хочешь меня связать!

Блопп: Я не сказал, что хочу. Я только сказал, что тебя следовало бы связать, потому что ты опасен для окружающих. Ты моментально это использовал, закричав, чтобы я к тебе не приближался. А я даже с места не двинулся.

Миллс: Блопп раскрыл нож!

Блопп: Это ты его раскрыл. Достал из кармана и раскрыл. Ты недооцениваешь современную технику звукозаписи. Экспертиза установит, с какой стороны раздался щелчок раскрываемого ножа — с моей или с твоей! (По их голосам можно понять, что оба в движении по-видимому, внимательно следят друг за другом и кружат по станции, как боксеры на ринге).

Миллс: Не приближайся ко мне! Стой на месте!

Блопп: Я не могу стоять, когда ты идешь на меня с ножом. Мне приходится отступать!

Миллс: Ложь! Это мне приходится отступать!

Блопп: Миллс не дурак. Он понял, что разоблачил себя, раскрыв нож, потому что щелчок раздался с его стороны. Поэтому он пошел на меня, а мне приходится отступать. Таким образом Миллс пытается затруднить определение нашего начального положения. Мы сделали полный круг.

Миллс: Врешь! Полкруга!

Блопп: Все та же тактика. У Миллса есть нож, а я безоружен. Поэтому я беру со стола геологический молоток. (Легкий стук). Ну, что ты теперь выдумаешь?

Миллс: Никакого молотка на столе не было!

Блопп: Ну вот. Не было. А что я взял со стола?

Миллс: Ничего! Ты стукнул по столу пальцами! Опять ты затеял какую-то подлость!



Блопп: У тебя нож, у меня молоток. Твой перевес уменьшился. Поэтому я предлагаю — ох! (Металлический грохот). Миллс бросил в меня кислородный баллон!

Миллс: Неправда! Баллон лежал на полу, и ты пихнул его ногой!

Блопп: Миллс, оставь второй баллон в покое!

Миллс: Я поднял его. Я взял его — должен же я чем-то защищаться!

Блопп: Значит, придется и мне. (Что-то негромко лязгает. Шаги, тяжелое дыхание, вскрик, грохот переворачивающегося столика).

Миллс и Блопп (одновременно): Миллс напал на меня! Блопп на меня напал!

(Тишина).

Блопп: Я последний раз предлагаю внести крупицу здравого смысла в это безумие. Если мы будем и дальше вести себя, как теперь, то оба погибнем. Мы одинаково боимся друг друга. Правда, я моложе и сильнее, но ты, ослабев, можешь запереться в своей кабине и забаррикадировать дверь. Разумеется, я сделал бы то же самое, если бы ослабел первым. Попробуй мыслить логично. Если ты запрешься в кабине, тебе нечего будет бояться с моей стороны, ты просто-напросто задохнешься, когда кончится кислород, и я тоже. Мы задохнемся оба, а перед смертью еще замучаем друг друга до сумасшествия. Думаю, это тебя не очень устраивает.

Миллс: Чего же ты хочешь?

Блопп: Да все того же.

Миллс: Жеребьевки?

Блопп: Да.

Миллс: Я не верю, что это честное предложение. Это твой новый трюк!

Блопп: Думаю, единственное предложение, которое ты признал бы честным, это чтобы я повесился у тебя на глазах, не так ли? Дудки. Я предлагаю тебе: решим жеребьевкой!

Миллс: Ну, что же… объясни, как ты это себе представляешь…

Блопп: Мы бросим жребий. Проигравший пойдет в свою кабину и примет яд. В контейнере с химическими реактивами есть цианистый калий. Перед тем проигравший закроется изнутри, чтобы отвести подозрение от того, кто остался в живых. Что ты на это?

Миллс: Хорошо. Ты своего добился. Жребий так жребий.

Блопп: У меня в кармане монета в один доллар. Мне орел, тебе решка. Орел проигрывает, решка выигрывает. Когда монета упадет, мы оба скажем, что выпало — орел или решка. Согласен?

Миллс: Согласен.

Блопп: Внимание, бросаю! (Звон монеты). Решка! Решка!

Миллс: Орел! Орел!

Блопп: Решка! Врешь, решка!

Миллс: Это ты врешь! Орел!

(Пауза).

Блопп: Тупик. Собственно, я должен был этого ожидать. Но еще не все потеряно. Мы можем довериться кому-нибудь третьему.

Миллс: Да ведь тут никого нет.

Блопп: А компьютер? Мы включим его, чтобы он сделал сообщение. Если в десятом слове, которое он скажет, будет четное число слогов — ты выиграл, если нечетное — я. Согласен?

Миллс: Согласен. То, что скажет компьютер, от нас не зависит, угадать здесь ничего нельзя. Но надо его включить так, чтобы он говорил медленно, а мы вместе будем считать слова до десятого.

Блопп: Не стоит откладывать. И без того уже столько кислорода пошло впустую! Приготовься считать. Внимание! Включаю компьютер! Начали.

Лунак: Процедура «КП» — «Критическая ситуация», пункт второй спасательной инструкции, предусматривает в условиях чрезвычайной угрозы удушения режим крайне экономного расходования кислорода. (Компьютер будет теперь говорить все время несколько медленнее, чем обычно. Миллс и Блопп считают вполголоса произносимые им слова — «раз, два, три» и т. д. Десятым оказывается слово «в», и по этому поводу — односложное оно или нет — начинается спор).

Блопп: Десять! Нечетное! «В» было десятым словом!

Миллс: «В» не считается! Это вообще не слово и не слог! Десятым словом было «условиях» — четыре слога, четное! Я выиграл!

Блопп: О-о! Уж это мошенничество у тебя не пройдет! Условия были согласованы заранее и зарегистрированы на ленте! Ни о каких исключениях не было речи! «В» — это слово! Я выиграл!

Миллс: Неправда, я!



Блопп: Отправляйся за цианистым калием! Быстро!

Миллс: Сам отправляйся! Не толкай меня! Я никуда не пойду! Руки прочь! Как ты смеешь!

(Грохот и крики. Оба начинают бороться. Катаются по полу. Слышны звуки ударов, переворачивающейся мебели, оханье, хрипы: «Миллс, пусти!!!», «Блопп… не души… а! нож! брось это! Миллс! Ох! Нет! Нет!! Блопп меня душит… не убивай меня…» Шум борьбы сперва нарастает, как бы перемещаясь по всей станции — это могут быть удары тела о стены, о контейнеры. Люди борются без передышки, слабеют и наконец как бы замирают, а затем тишина; и все это время Лунак размеренно читает инструкцию).

Лунак: По наполнении запасного резервуара кислородом до максимума, то есть до уровня, соответствующего давлению 90 кгс/см2, можно приступить к третьему пункту спасательной инструкции — к операции «С», то есть «Спасение». Следует отыскать в настилке пола квадрат, обозначенный красной буквой «С» — «Спасение», и поддеть его, чтобы он выскочил из настилки. Под квадратом пола «С» — «Спасение» размещена аварийная аппаратура для электролиза воды. Электролиз разлагает воду на водород и кислород. Аварийную электролизную аппаратуру следует соединить кабелями с зажимами, распределительного щита Е-4 и Е-5. Аккумуляторная батарея вырабатывает электроток, необходимый для разложения воды на кислород и водород, в течение 250 часов в количестве, достаточном для удовлетворения потребностей двух человек. Кислород, накапливающийся в кварцевом резервуаре, нужно вводить в помещение станции, а водород следует выводить наружу по специальному трубопроводу Т-6, маркированному зеленой люминесцентной краской. Чтобы обеспечить приток кислорода, достаточный для двух человек, следует перевести регулятор вентиля на букву «С» — «Спасение». Аварийную аппаратуру можно задействовать в течение восьми минут. После ее включения необходимо по-прежнему следить за экономным расходованием кислорода. С этой целью следует лечь навзничь, расслабить мышцы и думать о чем-нибудь приятном или, по крайней мере, безразличном…


Июнь 1975

Перевел с польского Константин ДУШЕНКО

Рисунки Николая БАЙРАЧНОГО

Евгений Дрозд Стоять, бараны!

рассказ


Парус №7 1988 г.


И вот, пройдя четыре проверки и три поста охраны, подвергшись двум обыскам, рентгеновскому просвечиванию и снятию отпечатков пальцев, я был, наконец, допущен в кабинет Его Превосходительства.

Огромный зал, на стенах которого висело оружие всех времен и народов, естественным своим центром имел обширный письменный стол. За столом сидел сам Великий Человек, а сзади на стене висел его портрет. Отец Нации был изображен во весь рост, при регалиях. Он стоял с выражением решимости на мужественном лице, и взгляд его был устремлен на невидимые горизонты, и на высоком челе ясно читалась печать Вечности и Рока.

Оригинал был мало похож на портрет, но я его все равно узнал. Мы уже встречались…

…на площади у мэрии моего родного города Сьюдад-Пуэрто-де-Гуатисиманья, где в то памятное утро был вывешен национальный флаг и куда сбежалось все взрослое население города, чтобы поглазеть на тогдашнего президента, у которого президент нынешний был шефом тайной полиции. То были времена либерального правления, и господин тогдашний президент посетил нас в ходе своей предвыборной поездки по стране…

…толпа, собравшаяся на площади у мэрии, была рассечена надвое коридором, незыблемую прямоту линий которого обеспечивали две цепи взявшихся за руки полицейских, призванных сдерживать напор толпы, которая, по правде сказать, напирать и не думала…

…говорили, что президент будет в девять утра, а на деле правительственный кортеж въехал в город лишь в полдень, и за время ожидания энтузиазм населения испарился под жгучими лучами дневного светила…

…я сразу сообразил, что ожидание будет долгим, и занял место под ореховым деревом, полагая, что в полдень тут будет тень и, значит, хотя бы от солнцепека я не буду маяться. Менее предусмотрительным согражданам пришлось хуже…

…черные лимузины остановились на противоположном от здания мэрии краю площади, чтобы дать возможность господину тогдашнему президенту и сопровождавшим его лицам пройтись до мэрии пешком и приветствовать возлюбленный народ лучезарной улыбкой и характерным жестом руки…

…и так они шли к мэрии, глядя на нас, а мы глядели на них, и ветер гнал по площади неофициальную пыль, а полицейские безуспешно пытались испепелить свирепыми взглядами какую-то бродячую собачонку, совершенно неуместно выбежавшую на свободное пространство. Собака, не понимая всей серьезности момента, уселась на самой середке прохода и яростно чесалась…

…господин тогдашний президент смотрел на нее с доброй, отеческой улыбкой и проходил как раз мимо меня, когда случилось крайне неприятное происшествие. Дело в том, что городские мальчишки, желая получше рассмотреть Отца Нации, в большом количестве забрались на ветви орехового дерева, под которым среди прочих сограждан стоял и я. Примеру мальчишек последовал кое-кто из взрослых. Надо ли удивляться, что самая большая и толстая ветвь не выдержала и обломилась? Просто случилось это на редкость некстати и не вовремя… Все они так и посыпались под ноги господину тогдашнему президенту, который, по слухам, от испуга обмарался…

…зато нынешний Отец Нации, а тогдашний шеф полиции, показал себя молодцом. Когда толпа всколыхнулась и оставалась какая-то доля секунды до того, как она бросилась бы вперед, сметая и затаптывая все на своем пути, Его Превосходительство выхватил револьвер и, направив на толпу, выкрикнул историческую фразу: «Стоять, бараны!», чем в корне пресек панику. Г-на президента подхватили под руки и быстро увели. Когда через два часа он покидал наш город, машины подогнали прямо к дверям мэрии. Так что мы его больше не увидели. А пока его не то вели, не то тащили к мэрии, Его Превосходительство так и стоял с револьвером в руке и сверлил толпу огненным взглядом. «Стоять, бараны!» Мы и стояли. Никто не шевелился. Я тогда еще подумал, что г-ну президенту, судя по всему, недолго осталось править. И точно — вместо назначенных на конец месяца выборов произошел переворот, к власти пришла хунта во главе с Его Превосходительством, и началась Эпоха Процветания, которая длится уже восьмой год…



И вот я снова в непосредственной близости созерцаю Великого Человека, Отца Нации.

Его Превосходительство оторвался, наконец, от важных государственных бумаг.

— Ну, — буркнул он, впиваясь в меня тяжелым взглядом из-под низкого, покатого лба. Я опустил глаза — он подавлял меня, я его боялся. Да и никто не мог выдержать взгляда его маленьких глаз, горящих какой-то первобытной, животной свирепостью.

— Ну, — повторил он, — я слушаю. Мне сказали, что какой-то тип хочет поговорить со мной наедине. В чем дело?

Я спохватился.

— Ваше Превосходительство, речь идет о новом виде оружия, который я изобрел.

— Оружие? — переспросил Его Превосходительство, продолжая сверлить меня взглядом. — Хорошо. Дальше…

Я невольно бросил взгляд на его стол, где среди бумаг лежал армейский револьвер 38-го калибра. Сбоку к столу прислонена была винтовка с оптическим прицелом.

— Видите ли, Ваше Превосходительство, это оружие весьма необычно. Я изготовил модель, она находится у вашей охраны за дверью, и если Ваше Превосходительство соблаговолит…

Он нажал кнопку звонка, и за моей спиной открылась дверь. В проеме бесшумно возник адъютант в чине полковника.

Его Превосходительство сделал жест рукой; адъютант поклонился и отступил назад, и тут же в кабинет вошел охранник с моделью моего усилителя в руках.

Модель положили на стол перед Его Превосходительством. Адъютант и охранник удалились.

— Это, Ваше Превосходительство, — сказал я, — и есть модель моего нового оружия. Я назвал его УВИ — усилитель волевого импульса. С его помощью вы сможете подчинять себе психику других людей и навязывать им свою волю.

— Я это и так делаю.

— Верно, Ваше Превосходительство, но каким образом? Скажем, на лиц, которые не находятся в непосредственном с вами контакте, вы действуете своим авторитетом. Каждый знает, что вашей воле следует подчиниться, ибо за вами стоит вся мощь нашей доблестной армии, весь наш государственный аппарат и безграничная любовь ваших подданных. Если, положим, вам надо внушить вашу точку зрения какой-либо неразумной личности, находящейся с вами в непосредственном контакте, то в ход идут другие средства. Тут уже действуют излучаемая вами энергия, сила, властность и непревзойденное обаяние. Но и в этом случае ваша воля передается не прямо, а косвенным образом, посредством первой сигнальной системы. Убеждаемая личность воспринимает все мельчайшие нюансы выражения вашего лица, бессознательно оценивает степень блеска глаз, величину потенциальной угрозы в принимаемых вами позах, и подсознание говорит личности — покорись, это не тот человек, у которого можно встать на пути…

Диктатор, казалось, был польщен. Глазки его утратили буравящее свойство.

— Верно. Не такой я человек.

— Вот и я так же думаю, Ваше Превосходительство. Но, Ваше Превосходительство, есть еще более эффективные методы подчинения других лиц своей воле. Мой аппарат, вот этот УВИ, делает излишней первую сигнальную систему. Он соединяет напрямую биополе вашего мозга с биополем других людей, и ваши желания и приказания транслируются непосредственно им в мозг. Таким образом, вы легко можете любого заставить сделать все, что вам захочется.

— Любого? Все, что захочется?

— Да, Ваше Превосходительство, любого и все, что захочется. Если бы вы соблаговолили попробовать, скажем, на адъютанте или на ком-нибудь из охраны…



— Так. Что с этой штукой делать?

— Ничего особенного. Вот эту присоску прикрепите где-нибудь на лбу или над ухом, коробку можете спрятать в карман, только осторожно, не порвите провод, что их соединяет. Как видите, это похоже на слуховой аппарат. А теперь нажмите вот эту кнопку…

Его Превосходительство нажал. Он посмотрел на меня, и я вдруг ощутил непреодолимое желание танцевать. И вот с приклеенной к лицу глупой ухмылкой я пошел по залу, выписывая нелепые па и кривляясь. Его Превосходительство довольно приподнял брови. Затем он перевел взгляд на дверь. Из-за нее появился адъютант. Он снял фуражку, положил ее на пол, опустился на четвереньки, приладился и исполнил стойку на руках и голове. Штанины его брюк задрались, открыв носки малинового цвета. Я продолжал плясать.

Его Превосходительство хлопнул в ладоши, и я остановился. Адъютант опустился на пол, встал, надел фуражку и, как ни в чем не бывало, вышел.

— Так, — сказал Его Превосходительство, — хорошо. Теперь три вопроса. Первый: с помощью этой штуки мысли читать можно?

— Увы, Ваше Превосходительство, аппарат для этого не предназначен. Он только соединяет биополя…

— Так. Но я могу приказать говорить мне правду?

Я облился холодным потом. Кажется, настал решающий момент.

— Да, Ваше Превосходительство, можете, и это будет все равно что чтение мыслей. Никто не устоит, всякий выложит вам самое сокровенное.

— Это хорошо, — сказал Его Превосходительство, не сводя с-меня глаз.

Он нажал кнопку.

— Второй вопрос. Говорить правду, только правду. В твоем досье записано, что по приговору военного трибунала за антиправительственную деятельность расстреляны два твоих брата и твоя невеста. Почему в таком случае ты решил служить мне? Правду!

Я знал, что пришел самый страшный миг. Все мое естество рвалось выложить правду — всю как есть. И я надеялся только на инстинкт самосохранения. Ибо вся правда для меня означала смерть.

— В-ваше Превосходительство, — запинаясь, начал я, при этом весь трясся и чуть не падал от слабости в коленках. — Я не ладил со своими братьями, ссорился с ними и говорил, что они наживут неприятности из-за этой политики. Я-то сам в нее не лез — некогда было, наукой занимался. А невеста меня бросила тоже из-за этой проклятой политики незадолго до ареста.

Я говорил правду. С братьями — они были моложе меня — действительно часто дрался и ссорился. Только это было в детстве. И с Урсулой мы действительно вздорили из-за политики. Это была правда. Но не вся правда. К счастью, Его Превосходительство выключил аппарат.

— Так. Ладно. Последний вопрос — почему сам не воспользовался изобретением?

— Ваше Превосходительство, я назвал свой прибор усилителем, но это не вполне правильно. Он ничего не усиливает. Он только соединяет биополя разных индивидов напрямую. И тот, чья воля сильнее, навяжет ее другому. Поэтому я решил, что аппарат должен по праву принадлежать человеку с самой сильной в стране волей — вам, Ваше Превосходительство.



— Ладно. И что ты за него просишь?

— Ваше Превосходительство, я бы хотел, чтобы некоторое время аппарат побыл у вас и вы по достоинству оценили его возможности. А после, скажем, через пару дней, вы меня вызовете, и мы обсудим все подробно.

Его Превосходительство благосклонно кивнул. Аудиенция была закончена.

* * *

Во дворец меня вызвали на третий день. А на второй день по столице поползли слухи о каком-то чудовищном скандале во время дипломатического приема по случаю приближающейся годовщины начала Эпохи Процветания, а если говорить проще — военного переворота, приведшего к власти Его Превосходительство.

Газеты насчет скандала все как одна хранили гробовое молчание, зато город гудел. Говорили, что на прием Его Превосходительство явился со слуховым аппаратом и жаловался, что в последнее время стал туг на правое ухо. Говорили, что сначала все шло нормально, прием как прием — дипломаты во фраках с орденами, дамы в вечерних туалетах с брильянтами, речи, тосты, шампанское…

А затем все вдруг как взбесились — одни в большей, другие в меньшей степени. Самый приличный эпизод из множества выглядел в пересказе так: дамы и господа сбрасывали одежки и в чем мать родила сигали в бассейн. Все остальное было уже совершенно нецензурно.

Когда я предстал перед Его Превосходительством, Отец Нации был настроен исключительно благодушно.

— Я опробовал аппарат, — заявил он. — Хорошее, очень хорошее изобретение. Что просишь за него?

— Ваше Превосходительство, — ответил я с поклоном, — во-первых, мне нужны деньги, чтобы построить более совершенную модель с радиусом действия до самого видимого горизонта. А во-вторых, Ваше Превосходительство, разрешите задать вам вопрос.

Отец Нации благосклонно кивнул.

— Через неделю будет восемь лет, как вы пришли к власти. Вам еще не надоело?

Его лицо снова напомнило мне морду породистого пса-боксера. Складки у крепко стиснутых челюстей и два глаза, как два лазера.

— Я хочу сказать, Ваше Превосходительство, не надоело ли вам за восемь лет быть правителем этого захолустья? О большем вы никогда не задумывались? Скажем, власть над всем континентом? Или над всем полушарием, а в перспективе — над всей земной сферой?

Его лицо приобрело выражение совершенно безумное. Я решил, что пробил мой смертный час. Сейчас он бросится на меня и вцепится в глотку.

Вместо этого он хрипло произнес:

— Так. Это серьезно?

Я напрягся. Настал миг идти ва-банк. Все балансирует на острие ножа, и страху не должно быть места.

Страха не было. Я ощущал прилив боевой ярости.

Я подошел к столу Отца Нации, уперся в его поверхность кулаками и сделал то, на что еще ни разу не решался в присутствии Его Превосходительства, — посмотрел ему прямо в глаза и позволил себе не скрывать ненависти.

— Слушай, ты, — сказал я с холодной злобой. — Неужели ты воображаешь, что я принес бы тебе свое изобретение, если б ты не был мне нужен? И неужели ты думаешь, что я только и мечтаю о том, как лучше услужить бывшему содержателю борделя, ставшему диктатором в никому не известной, богом забытой дыре? Ведь вы, Ваше Превосходительство, подрабатывали на падших дамах до того, как подались в тайную полицию, не так ли?

На его лице промелькнула тень растерянности, хотя глаза продолжали гореть злобой. Кажется, я сумел его пронять. Следовало ковать железо, пока горячо.

— Если бы у меня была хоть сотая часть той силы воли, которая позволила тебе из сутенеров прыгнуть в Отцы Нации… Но я, как и большинство интеллектуалов, вял, нерешителен, слабохарактерен и слабоволен. Поэтому сам я не смогу использовать аппарат на всю катушку. Затем ты мне и нужен. К сожалению, господь наделяет сильной волей таких вот горилл вроде тебя. Но зато гориллам он не дает воображения. Если бывший хозяин борделя сумеет подмять под свою задницу страну, то он, превратив ее в один большой бордель, на этом успокаивается. Такой горилле нужен хороший советник — чтобы новые горизонты открывать и новые цели ставить. Но я не хочу быть советником у рядового микрофюрера, я хочу быть первым доверенным лицом у настоящего владыки — перед которым трепещет весь мир. Понял, дубина?

Его палец лежал на кнопке звонка. Он сказал совершенно спокойно:

— Ты знаешь, какие искусники работают в моих подвалах? Знаешь, как умело продлевают они жизнь человеку, который, попав к ним, молит господа бога и деву Марию только об одном — о быстрой смерти? Знаешь, скольких я отправил в эти подвалы за гораздо меньшие оскорбления — так, за пустяки?..

Он снял палец с кнопки. На его лице вдруг появилось что-то жалкое.

— Но ты говорил то, что думал. Я позавчера вызывал к себе по одному людей из ближайшего окружения. Всех своих соратников, друзей и товарищей, верных слуг и преданных работников. С помощью твоего аппарата я внушал им, чтобы они говорили правду (потом, конечно, приказывал все забыть). Я спрашивал их, как они ко мне относятся. И все они, все до единого, хотят моей смерти. Они хотят занять мое место. Я-то, конечно, это и раньше, и без твоей штуки знал — такова жизнь, такова природа власти. Но когда тебе об этом говорят прямо… Я поначалу решил было всех их… того, в подвал и к стенке, но с кем тогда останешься? В пустоте править не будешь…

Он подавленно замолчал и, кажется, даже всхлипнул.

Я выпрямился.

Я выиграл.

— Ничего, Ваше Превосходительство, — сказал я, — ведь это все царедворцы, лизоблюды — дрянь людишки. А вот мне ни к чему желать вашей смерти — вы мне нужны. Как и я вам. С вашей волей да с моим интеллектом мы весь мир покорим! Не надо унывать.

Он молчал и, отвернувшись от меня, стиснув кулаки, смотрел в окно. А я был всего лишь в двух метрах от него, и никого в зале, кроме нас с ним, не было, а на столе лежал заряженный армейский револьвер 38-го калибра.

Я подумал, что какой-нибудь анархист-террорист дорого бы заплатил, чтобы оказаться в моем положении. Но бодливой корове бог рогов не дает. Анархисту-террористу, мечтающему убить Отца Нации, господь не даст такого случая, а мне он не дал храбрости. Слишком много всяких там «да, можно бы, но что, если?..» Слишком много нерешительности и рефлексии. Анархист, не раздумывая, прыгнул бы к столу за револьвером. Но его таким природа сотворила — умеющим в решительный момент не колебаться…

— Я могу идти, Ваше Превосходительство?

Диктатор, не глядя на меня, махнул рукой.

— Так вы распорядитесь, чтоб мне денег дали на новую модель. Через неделю, когда многотысячные толпы ликующего народа соберутся на дворцовой площади, чтобы поздравить вас, мы ее испытаем. Проведем генеральную репетицию… А после обсудим стратегические планы.

Его Превосходительство казался погруженным в глубокие раздумья. Я вышел из кабинета и тихонечко прикрыл за собой дверь.

* * *

Многотысячные толпы празднично одетого люда собрались на дворцовой площади, дабы выразить свое ликование по поводу восьмой годовщины прихода к власти Отца Нации. Женщины надели лучшие платья, мужчины засунули в петлицы пиджаков разноцветные ленточки. Над толпой летали воздушные шарики, реяли стяги и штандарты. Наяривали духовые оркестры, и мальчишки-разносчики шныряли в толпе, предлагая сладости, мороженое, напитки. Между толпой и дворцом стояли с карабинами поперек живота три шеренги неподкупной и безупречной национальной гвардии. На всякий случай. На этот же случай окрестные кварталы были оцеплены и охранялись усиленными полицейскими нарядами и армейскими патрулями. Атмосфера, короче говоря, была праздничной.

На обширном балконе второго этажа дворца уже стояли члены хунты и другие близкие друзья и соратники Отца Нации. Ждали только его самого.

Мы с Его Превосходительством были совершенно одни в пустом зале, из которого широкие застекленные двери вели на балкон. Сквозь стекло видны были спины, мундиры, портупеи и погоны верных друзей и соратников.

Я помогал Отцу Нации пристроить в пустой кобуре блок «Б» новой модели УВИ. Блок «А» — плоская коробочка — находился уже в нагрудном кармане мундира, и от него шел тонкий провод к присоске над правым ухом диктатора. Как и прежняя модель, УВИ был сработан под слуховой аппарат. Блок «Б» был автономным.

Я, наконец, смог застегнуть кобуру.

— Все готово, Ваше Превосходительство. Значит, как договорились, — сначала, для проверки, вы внушите всей толпе приказ опуститься на колени… С богом, Ваше Превосходительство! Помните — сегодня перед вами встанет на колени этот сброд, а завтра — весь мир!

Его Превосходительство сжал челюсти и строевым шагом вышел на балкон. Толпа разразилась возгласами ликования и овациями. Я тоже вышел на балкон и встал на самом левом фланге, за спинами соратников, но так, чтобы видеть лицо Отца Нации. Кажется, мой фрак был единственным среди всех этих мундиров. Я следил за Его Превосходительством. Вот он поднимает руку, требуя тишины. Гул толпы затухает. Наконец, полная тишина, нарушаемая лишь трепетом стягов на ветру. Вот Его Превосходительство прижимает пальцы правой руки к нагрудному карману, опирается левой рукой на балюстраду, подается вперед и вперяет в толпу свой тяжелый, свинцовый взгляд. Вот он через ткань мундира нажимает кнопку на плоской коробочке, и вот он — момент моего триумфа. Обмякшее, грузное тело Отца Нации повисает на перилах балкона, а потом мешком сползает на пол. Левая рука цепляется за балюстраду и отлетает от нее, фуражка откатывается в сторону. Его Превосходительство мертв. Пользуясь замешательством на балконе, я медленно отступаю в глубь дворца. Но еще некоторое время мне видна багровая лысина Отца Нации в окружении леса начищенных до блеска сапог.

Его Превосходительство все-таки был слишком самонадеян. И он забыл мои объяснения, что УВИ — это не усилитель воли того, кто им пользуется. УВИ не усиливает волю — он просто соединяет накоротко биополя — двух или более индивидов. С помощью УВИ ты можешь непосредственно влиять на чужую психику, но и твой мозг в такой же мере становится открытым для влияния другого человека. Естественно, чья воля сильней, тот и побеждает.



У Его Превосходительства была очень сильная воля. Но он не учел одного. Он мог подавить своей волей любого из подчиненных и, скажем, меня. Он мог подавить поодиночке любого из стоящих на площади. Он мог бы, наверно, подавить даже и всех их вместе, если бы они хотели разного и мыслили бы каждый о своем, несогласованно. Но дело в том, что все эти крестьяне и рабочие, учителя и врачи, торговцы и студенты, все, кто кричал «виват» и, опасаясь агентов тайной полиции, громко желал Отцу Нации долгих лет жизни, все они думали совершенно одинаково и всех их обуревало одно и то же желание. Весь этот единый организм внешне разобщенной толпы желал диктатору только одного: «Чтоб ты сдох, зверюга!..»

Этого Его Превосходительство даже и представить себе не мог. Многие тираны в глубине души почему-то убеждены, что народ их очень любит.

«Стоять, бараны!»


Оформление Людмилы СЕЛИВОНЧИК

Сергей Булыга Скороход

Сказка

Парус №7 1989 г.


А вы слыхали о планете, которая все время растет? Нет? Тогда послушайте.

Начну с того, что планеты как таковой не было. Было маленькое зернышко, которое вращалось по орбите вокруг одной из звезд. Однако со временем зернышко проросло, и появился первый побег — тонкая, гибкая ветка. Так как зернышко вращалось вокруг своей оси, ветка не могла расти прямо вверх, а загибалась в сторону, противоположную вращению. Шло время, ветка обогнула зернышко раз, второй, третий — и превратилась в ветвь, а потом и в ствол дерева. От ствола начали расти другие ветки, а от тех веток — еще ветки, которые тоже загибались, переплетались, и планета становилась все больше и больше. Планета-дерево.

Издали она напоминала клубок зеленых ниток. Однако на самом деле между ветками было много свободного места, заполненного светящейся атмосферой. В пригодном для жизни пространстве обитали три племени — ползуны, грызуны и летуны. По внешнему виду представители всех трех племен напоминали земных жуков, только гораздо больших размеров.

Ползуны жили на ветках и вели организованное хозяйство. Специальные отряды занимались заготовкой листьев — основной пищи племени. Один ползун обкусывал черенок, другие подхватывали лист и начинали кромсать его на части и увязывать в тюки. Носильщики тащили тюки в поселок.

Поселок представлял собой два ряда аккуратных гнезд с крепкими крышами, которые оберегали от нападения летунов. В одном гнезде жили добытчики листьев, в другом повара, в третьем строители, в четвертом лекари, в пятом учителя и так далее. В большом поселке бывало до сорока гнезд.

Грызуны жили внутри веток планеты-дерева. Они были значительно меньше ползунов, но обладали мощными челюстями, которые позволяли делать в древесине глубокие норы. Иногда грызуны вконец перегрызали какую-нибудь ветку, та падала, давила ползунов, разрушала гнезда и опустошала целые поселки. Грызуны считались вредными тварями, и на них время от времени объявляли охоту.

Однако поиски грызунов в кромешной тьме их бесконечных нор были делом весьма опасным, и поэтому вредных тварей обычно ловили капканами. Профессия капканщика была одной из самых почитаемых среди ползунов.

Если ползуны охотились на грызунов, то летуны в свою очередь охотились на ползунов. Летуны жили где-то далеко, в верхних ветвях планеты-дерева. Но иногда они вдруг появлялись целой стаей, хватали оцепеневших от ужаса ползунов и исчезали. О том, что случалось с похищенными, никто не знал. Только иногда кто-нибудь из разведчиков, рискнувший забраться выше обычного, натыкался на обломки панцирей соплеменников.



Чтобы хоть как-то уберечься от летунов, ползуны развешивали вокруг поселка защитные снасти, похожие на паутину. Иногда летуны действительно там застревали, но чаще всего разрывали паутину, спускались к поселку и хватали беззащитных ползунов. Так что ткачи, которые плели паутину, не пользовались таким почетом, как мастера-капканщики или оружейники.

Оружейники добывали липкий древесный сок, с помощью которого склеивали катапульты. Летуны весьма опасались катапульт, и поэтому, подлетая к поселку, первым делом нападали на оружейников. Но те — все как один отчаянные смельчаки — стреляли до последнего. Точный прицел — и колючка, выпущенная из катапульты, пронзала крыло летуна, тот падал и погибал.

Маленькие острые колючки росли вокруг розовых, благоухающих цветов. Цветы эти считались символом счастья, о них было сложено множество восторженных стихов. Кроме стихов поэты сочиняли военные песни, которые очень нравились храбрым оружейникам. Поэты пользовались среди ползунов большим уважением.

Не меньшим уважением пользовались и ученые. Они изобретали новые капканы, совершенствовали катапульты и руководили строительством складов, где хранились запасы съедобных листьев.

Кашу из лепестков розовых цветов повара готовили только раз в году, на праздник Посвящения.

Праздник начинался после того, как юноши возвращались из похода на грызунов. По обычаю племени взрослым мужчиной считался лишь тот, кто одолел хоть одного грызуна. В давние времена, когда ползуны не знали капканов, грызуны нахально разгуливали по веткам, и юноши частенько сталкивались с вредными животными. Теперь же, когда те были загнаны в норы, приходилось организовывать специальные походы, чтобы сразиться с врагами.

К сожалению, далеко не все возвращались из этих нужных, но очень опасных походов. Многие из вернувшихся спешили к лекарям врачевать раны, нанесенные жестокими грызунами. И тем не менее в день возвращения в поселке начиналось торжество. Гремели грибы-хлопушки, стреляли катапульты, мужчины громко распевали военные песни, старики поздравляли героев. И, самое главное, по всему поселку разносился пьянящий аромат праздничной каши.

По установленной традиции пробу с праздничной каши снимал скороход.

Профессия скорохода считалась самой легкой и самой опасной на свете. Самой легкой она считалась потому, что целый год, от праздника до праздника, скороход без дела ползал по поселку. То заглянет к ученым и обругает их за невежество, то примется учить поэтов сочинять стихи, а то явится на кухню и потребует цветочной каши.

Другие по целому году не едят цветочной каши, никому не позволено, а скороходу — пожалуйста. И ему не завидуют. Потому что раз в год, накануне праздника Посвящения, скороход уводит юношей в глубокие норы охотиться на грызунов.

Скороход не возвращается из похода до тех пор, пока каждый из юношей не сразится с грызуном. Гибнут грызуны, гибнут и юноши. А если случится такое, что в живых останется только один скороход… Тогда он уползает все глубже и глубже, петляет по бесконечным норам и сражается до тех пор, пока не погибнет. Три дня поселок будет потом оплакивать погибшего, а на четвертый день мужчины выберут нового скорохода. Вновь выбранный жадно ест цветочную кашу, набирается сил, каждый день до изнеможения упражняется в ловкости и с трепетом ждет выстрела из сигнального гриба.

Однако этот рассказ — не о молодом, а о старом скороходе, который вот уже девятнадцать раз водил юношей на охоту. Панцирь старика весь иссечен шрамами, правый глаз немного косит, левая задняя нога слегка прихрамывает, но голос у него по-прежнему зычный; с приятной хрипотцой. Старик давно уже не бахвалится своими подвигами, не задирает ученых и не поучает поэтов. Он старый и мудрый солдат. Он знает, что каждый поход может стать для него последним, и поэтому целыми днями лежит на краю поселка, смотрит на верхние ветки и размышляет, прихлебывая цветочную кашу.

О чем размышляет, никому не докладывает. Размышляет — и все.

Так было и в тот памятный день. Скороход проснулся еще затемно, вылез из гнезда, размялся, вспоминая приемы секретной борьбы, потом заглянул на кухню, взял котелок цветочной каши… Каша оказалась подгоревшей, но скороход ругаться не стал, выбрался на окраину поселка, нашел укромное местечко и задумался, время от времени макая лапу в котелок.

Утро клонилось к обеду, когда вдруг хлопнул сигнальный гриб. Скороход мгновенно допил остатки каши и поспешил в поселок.

На центральной площади толпились молчаливые строгие юноши. Скороход приблизился к ним, поприветствовал, пересчитал — четырнадцать. Ну что ж, пора. Скороход отрывисто скомандовал и повел отряд за собой, мимо тихих и пустынных гнезд — обычай требовал, чтобы юношей никто не провожал.

Когда они удалились шагов на двести, скороход свернул на боковую ветвь и оглянулся. Юноши молча двигались следом. В былые времена скороход приказал бы им петь военные песни, а теперь…

— Прибавить ходу! — строго скомандовал он и двинулся дальше.

Военные песни! Под их славный мотив ноги сами собой становятся легче. Да вот только славных старых песен юноши не знают, а новые скороходу совсем не по душе — в них слишком много пустого бахвальства.

Вот так, размышляя о прошлом и примечая зарубки на тропе, скороход привел юношей ко входу в нору и объявил привал. Было видно, что юноши устали. Одни из них сосредоточенно молчали, другие шепотом о чем-то переговаривались. О том, чтобы кто-нибудь из них рвался в бой, не могло быть и речи. Скороход нахмурился и подумал, что троих, а то и пятерых, к утру уже не будет в живых…

Однако он не стал сентиментальничать, а подкрался к самой норе и громко заклацал челюстями, подражая речи врагов. Подождав немного, поклацал еще раз… и услышал ответное клацанье.

Клацанье быстро приближалось.

Юноши насторожились.

Скороход застыл в ожидании.

Из норы показалась зубастая голова грызуна — скороход цепко схватил врага за горло, вырвал из норы и швырнул в сторону.

Юноши с опаской обступили бездыханного грызуна и стали рассматривать. В былые времена скороход ставил на панцирь врага переднюю лапу и произносил вдохновенную речь. Он говорил, что перед ними враг, который губит дерево, а потому его необходимо повсеместно и беспощадно уничтожать. Но теперь…

— Ну что, понятно? — зычно спросил скороход. — За горло его, и все готово. А теперь хватит глазеть, пошли за мной.

И он первым полез в нору. Хотелось поскорее покончить с этой опостылевшей охотой.

Нора была темная и тесная, двоим не разойтись. Освещая дорогу обломком гнилушки, скороход осторожно спускался все ниже и ниже. Время от времени он оглядывался на притихших юношей и подбадривал их грубоватыми солдатскими шутками. Юноши не смеялись, но скороход не обижался — ему и самому было невесело. Надоели, ох как надоели старику эти бесконечные походы. Зачем, кому это нужно? Быть может, обычай посвящения в мужчины давно устарел?..

Скороход остановился. Нора раздваивалась. Подумав немного, он повернул налево. Потом, на второй развилке, направо. Потом еще раз направо. Шагов через триста они выйдут к главной широкой норе, там можно устроить засаду. Спрятаться, дождаться каравана, несущего древесные опилки, навалиться всем сразу — и победа обеспечена. Он так и делал всегда в былые годы…

А сейчас вдруг подумал, что это нечестно — нападать со спины.

И вдруг за спиной…

Послышался отчаянный, истошный, панический крик! Кричал ползун, один из юношей, последний в строю.

Так вот оно что! Проклятые враги пошли на хитрость: они пропустили его, ветерана, и ударили по отставшим! Задыхаясь от гнева, скороход развернулся… да только куда там — охваченные паникой, юноши сгрудились так плотно, что пробиться к врагам не было ни малейшей возможности. Бессильный чем-либо помочь, скороход отчаянно ругался, толкался, призывал к мужеству — тщетно! Юноши почти безо всякого сопротивления гибли под ударами коварных грызунов.

И вскоре он остался один, окруженный врагами… Скороход не сдался, не попросил пощады.

Последний бой, последняя охота, и он покажет все, на что способен. Удар! Еще удар! Прыжок! Толчок! Еще удар! По лапе! В голову! Прыжок! На стену! В сторону! На потолок! Удар!.. Враги рассыпались, нора свободна — вперед! И скороход бросился бежать, не разбирая дороги.

Да, не зря его избрали скороходом! Старик бежал так быстро, что, казалось, обгонял даже топот собственных ног. Погоня давно уже отстала, а он все бежал и бежал, не чувствуя усталости и не обращая внимания на многочисленные раны. Вдруг…

Он потерял равновесие и рухнул куда-то вниз, в кромешную тьму. Упал и потерял сознание.

Придя в себя, скороход долго лежал без движения. Усы у него были перебиты, нижняя челюсть вывихнута, передняя лапа изодрана в клочья, а панцирь на спине прокушен в нескольких местах и коробился так, что грозил отвалиться. Ну что ж, смерть так смерть: от судьбы не уйдешь, будь ты хоть трижды скороход.

Тем временем глаза привыкли к темноте, и он увидел, что лежит в какой-то просторной пещере, весь пол которой покрыт… грызунами. Одни лежали на спине, другие на боку, а кто и на брюхе. Некоторые выглядели так, будто их только что принесли, другие уже успели покрыться толстым слоем пыли, некоторые превратились в бесформенные коконы. Что это могло значить? Хотя не все ли равно! Скороход грустно вздохнул — панцирь на спине еще сильнее покоробился — и потерял сознание.

Очнулся он от какого-то шороха. Осторожно открыв глаза, скороход увидел, как один из коконов зашевелился, развалился… И из него выбрался ползун! Настоящий юный ползун. Он, как слепой, наощупь полез на стену, забрался под самый потолок… и вылез через дыру наружу.

Ничего еще не понимая, скороход осмотрелся по сторонам… и увидел, как еще один ползун выбрался из кокона и полез из пещеры на волю.

Превозмогая боль, скороход подполз к опустевшему кокону, глянул внутрь — и ничего там не увидел! Так что же это? Кокон оплетает грызуна, а выпускает ползуна. Как все это понять?

Старик задумался. Да неужели все так просто? Никто до этого не знал, откуда берутся ползуны. Обычно приходил в поселок неизвестный юноша, и все. А кто он и откуда — об этом юноша не знал, не помнил. Ученые ломали головы и строили догадки, поэты сочиняли песни, скороходы… Да и не они одни — все презирали грызунов. Никто и представить не мог, что каждый был когда-то грызуном.

Старик закрыл глаза и отвернулся. С кем он сражался всю жизнь, на кого охотился?! Но, к счастью, все в прошлом, он умирает… Нет-нет! Он пробьется к своим, расскажет, предупредит! Забыв про многочисленные раны, скороход торопливо забрался на стену, вылез наружу…

И в изнеможении упал. Он так спешил, что зацепился за острую щепку — и панцирь отвалился. Ну вот, теперь уже точно конец, он беззащитен. Грызун его перегрызет, летун унесет. Старик поежился…



Но что это? Ему совсем не больно! Он посмотрел назад — и увидел на голой спине аккуратно сложенные крылья.

Так, значит, под панцирем спрятаны крылья. Так, значит, летуны хватают ползуна, уносят и сдирают панцирь…

Скорее, скорее к своим! Он прекратит безумную вражду, предупредит…

Но куда ему двигаться? Кругом незнакомые ветки, легко заблудиться. Вот разве что… И, решившись, он робко взмахнул крыльями, потом еще раз — сильнее, сильнее — и полетел!

Поначалу он то и дело натыкался на листья, однако вскоре приспособился и полетел уверенней. Крылья весело жужжали на свежем ветру, внизу мелькали ветки, листья, цветы. Неведомая легкость переполняла его, и раны уже не болели, и страхи уже не терзали, лишь только в радости кружилась голова. О, кто мог подумать, что сладкая каша — ничто по сравнению с полетом! Ползать ли, бегать ли — все суета. Он прилетит…

Вот и знакомая развилка, роща дурманных грибов и поселок. Преисполненный гордости, скороход громко запел военную песню и пошел на снижение.

Внизу забегали, засуетились. Подумали, что враг. Ничего, разберутся. Вот подлетит он ближе, тогда и узнают. Скороход с треском разорвал защитную снасть и стал пикировать на площадь, к поварам и каше. И вдруг…

Дружным залпом ударили катапульты. Колючки просвистели совсем рядом. Да что это они, в кого стреляют? Как посмели?

Повторный залп оказался точнее. Крылья, правда, уцелели, но одна из колючек впилась в лапу. В глазах потемнело. Скороход отчаянно замахал крыльями и взмыл вверх.

Внизу, в поселке, царило тревожное оживление. Оружейники торопливо разворачивали катапульты, а зеваки, толпившиеся на крышах, подбадривали их воинственными кличами. Проклятые безмозглые букашки! Отсюда, с высоты, на них и смотреть-то смешно. Сейчас он выйдет из крутого виража, пронесется на бреющем полете, подхватит вон того, на крайней крыше…

Но тут же опомнился — нет, не годится. Здесь одному не справиться, дикарей слишком много. И, развернувшись, скороход… простите, летун полетел за подмогой.


Рисунки Валерия РУЛЬКОВА

Вячеслав Рыбаков Ветер и пустота



Парус №7 1988 г.


Женщина, поднимая голову, могла видеть во мгле чередование двух темных пятен — это были ноги мужчины, перебиравшие ступени. Где-то далеко внизу все грохотало и рушилось — здесь были только туман и спертая тишина, как на морском дне.

— Я замерзла, — произнесла женщина. Мужчина не отвечал, продолжая медленно, мерно карабкаться вверх.

— Я очень замерзла, — повторила женщина.

— Главное — не выбиваться из ритма, слышишь! — донесся до нее бесплотный звук. — И никаких остановок. Минута в облаке отнимает день жизни.

В сумеречной вате тумана голоса казались мертвыми и страшными.

— Я совсем закоченела, и пальцы у меня не цепляются, — сказала женщина почти капризно. — Я сорвусь. Ты хочешь, чтобы я сорвалась!

Темные пятна замерли.

— Сейчас, — проговорил мужчина, едва сдерживая раздражение. Превозмогая себя, женщина поднялась еще на две ступени, и темные пятна превратились в измазанные ржавчиной голые ступни. Со всхлипом женщина обвисла на своих мертвеющих руках.

— Сейчас. Я тебе кину рубашку. Только смотри не проворонь… по своему обыкновению.

— Нет, — ответила она, почти не соображая, что слышит и что отвечает. Мужчина это понял. Он поднял одну ногу и повесил снятую рубашку на свою ступню.

— Принимай, — сказал он, осторожно опуская ногу. Женщина открыла глаза, ужасаясь от мысли, что рубашка могла уже пролететь мимо, но увидела наплывающее сверху громадное темное пятно.

Рубашка была мокрой насквозь, как и вся остальная одежда; туман пропитал ее, но не остудил, она была почти горячей, и, кое-как натягивая ее поверх собственного свитера, женщина едва не застонала от желания прильнуть к тому горячему, что нагрело пропитанную туманом фланель.

— Постой, — вдруг дошло до нее. Непослушными, неповоротливыми в перчатке пальцами левой руки она застегнула последнюю пуговицу. — А как же ты! Ты же замерзнешь!

— Посмотрим, — проговорил мужчина. — Ну, двинулись!

Они двинулись.

Они поднимались все выше, но становилось все темнее — наверное, близился вечер. Клубы тумана расслаивались, вздрагивали, а один раз вверху промелькнуло что-то темно-синее, очень далекое, и по бесплотному мареву скользнул мгновенный розовый отсвет.

— Видишь!! — торжествующе крикнул мужчина. — Видишь! Скоро небо!

Откуда-то возник странный, широкий звук — однообразный и напевный.

— Что это! — с ужасом спросила женщина. Теперь она боялась всего, теперь перемены могли быть только к худшему.

— Молчи, береги дыхание! — крикнул мужчина, не оборачиваясь. — Это лестница. Там, наверху, ветер!

Темный туман кипел, мягко тормоша и колыхая цеплявшихся за перекладины людей. Потом произошло нечто вроде беззвучного взрыва, и, смахнув мутную пелену, вокруг разлетелось дикое фиолетовое пространство.

Хлещущий из пустоты ветер стал плотным, как вода. Волосы женщины забились черным флагом. Стало трудно дышать; воздух холодными узкими потоками врывался сквозь ноздри в горло, в легкие, грозя разорвать их. Лестница оглушительно трубила. В чудовищной, чуть туманной дали догорало оранжевое зарево. У самых ног людей бурлили струи тумана — провалы были темны, как ночь, пляшущие всплески отливали пожаром.

— Смотри, какая красота! Какое великолепие! Нравится? Не отвечай, береги дыхание!.. Кивни! Нравится?

— Здесь еще холоднее!

— Что?

— Здесь еще холоднее!!!

— Воздух какой чистый! Чувствуешь, какой чистый воздух!!

— Здесь еще холоднее-е!!!

— Только не смотри вверх! И не смотри вниз! Не смотри ни вверх, ни вниз — только перед собой!

— Здесь всегда такой ветер?

— Поднимемся еще метров на двести, чтобы ночью не захлестнуло туманом! Там отдохнем!

— Здесь всегда такой ветер?! Здесь еще холоднее!

Туман отступал все ниже, тонущая в нем лестница сужалась, становясь улетающей вниз розовой нитью. Пальцы коченели. Женщина всякий раз, как отрывала руку от перекладины и тянулась к другой, думала: сейчас я сорвусь. И всякий раз не срывалась. Она посмотрела вверх, но увидела лишь ритмично движущиеся ноги и ягодицы мужчины, обтянутые черными брюками. Это вызвало у нее отвращение. Она ненавидела мужчину за то, что он не дал ей сгнить вместе со всеми там, внизу. Если бы она ползла первой, возможно, попыталась бы сейчас сбросить мужчину в ту бездну, из которой он почти насильно выволок ее сегодня. Правда, возможно, она сразу прыгнула бы вслед за ним. Но прыгнуть самой и оставить его одного в этом кошмаре она почему-то не могла. Некоторое время она черпала силы в том, что представляла, как колотит каблуком по ломким пальцам мужчины; как мужчина отрывается и с неслышным в реве лестницы криком падает, падает, падает, совсем рядом со своей проклятой лестницей, быть может, ударяясь об нее, проваливается в туман и снова — падает, падает, падает и наконец, как метеорит, вонзается в мертвую землю…

Мужчина тоже очень замерз и, понимая, как холодно женщине, непривычной к высоте, жалел, что не успел прихватить хотя бы куртку. Ему больше нечего было дать женщине — даже майки на нем не было, он всегда носил рубашку на голое тело. Он знал, что до темноты нужно пройти как можно больше — ночью туман мог подняться и им обоим грозило угореть во сне. Пелена удалялась очень медленно, и по временам мужчину тоже охватывало отчаяние. Тогда он на секунду задерживался и специально глядел на несдающуюся женщину, на ее летящие по ветру волосы, на глаза, сохранившие мечтательность даже в этом кошмаре, на разинутый, словно в бесконечном крике, темный рот. Рубашка ей велика, думал он. Интересно, о чем она думает, думал он. Туман намочил одежду, оттого так холодно, думал он. Нельзя останавливаться, пока одежда не высохнет; как только она высохнет, можно останавливаться. Удачно, думал он, и из-за тумана еще нельзя останавливаться, и из-за мокрой одежды еще нельзя останавливаться. На ней свитер, рубашка — у нее будет сохнуть дольше, думал он. Когда мои брюки высохнут, надо помнить, что у нее свитер еще не высох, и не останавливаться сразу.

Уносившаяся в зенит светлая, неправдоподобно прямая струна победно гремела, пересекая полет неба. Вибрация усиливалась, переходя по временам в отчетливое раскачивание. Казалось, лестница намерилась их сбросить, раз уж они решили не падать. Двигаться становилось все опаснее, руки то и дело промахивались мимо пропадавших в темноте перекладин.

— Привал! — крикнул мужчина и остановился. Женщина поднялась еще на несколько ступенек, но лестница была слишком узкой, чтобы уместиться рядом с мужчиной. Тогда она прижалась лицом к его ноге. Господи, как я по нему соскучилась, подумала она, и сказала:

— Как я по тебе соскучилась, пока ползла.

Он потянулся, чтобы погладить ее по голове, и собственная рука с неразгибающимися, одеревеневшими пальцами, измазанными ржавчиной, показалась ему какой-то страшной клешней. Он был рад, что не смог дотянуться.

— Ты молодец! — громко сказал он, снимая с пояса один из ремней. — Ты просто молодец. Правда же, когда одежда высохла, стало гораздо теплее!

У женщины зуб на зуб не попадал, хотя одежда и впрямь высохла — она не успела заметить, когда.

— Да, — согласилась она, — значительно теплее. Хочешь — я отдам тебе рубашку.

— Иди ты, — со смехом ответил он, продевая ремень себе под мышки и охлестывая поперек груди, а потом накрепко затянул его вокруг перекладины. Теперь он мог просто висеть, не держась. — Возьми сделай, как я, — он протянул второй ремень женщине. Она потянувшись, перехватила ремень, а потом ухитрилась все-таки подняться еще на ступеньку. Теперь мужчина мог бы дотянуться до ее головы. Но он не стал этого делать, а только проверил, как она затянула ремень.

— А теперь постарайся уснуть, — сказал он.

— Это невозможно.

— Обязательно надо, — рев лестницы к ночи превратился в потаенное гудение. — Это не так трудно, мы же согрелись. И ветер утих.

— Ветер, — сказала женщина, — Ужасный ветер.

— А мне как-то нравится.

— Потому что ты сам как ветер. Подхватил меня и поволок…

Эти ее слова прозвучали для мужчины лестно. Он имел основания быть довольным собой — донес женщину до лестницы, не ослепнув, не оглохнув, а теперь они успели подняться выше тумана. Наверное, она хотела сказать мне что-нибудь приятное, решил он, и постарался ответить ей в тон — вполне, впрочем, искренне:

— Кого же еще было и подхватывать, как не тебя!

Женщина не отозвалась. Она вовсе не собиралась говорить ему приятное. Сейчас, когда отупение усталости отступило, ей вновь стало страшно и нестерпимо жалко себя, противоестественно и беспомощно болтающуюся в прозрачной, темной пустоте. Женщина даже не знала толком, от чего они спасались. В первый же миг она успела зажмуриться и до самой лестницы не открывала глаз.

— Смотри, какие звезды, — сказал мужчина. — Внизу таких никогда не бывает.

Торжественно и покойно летела над ними сверкающая метель.

— Здесь очень чистый воздух. Чувствуешь!

— Да. Очень.

— Потому и звезды такие. Вон Вега. А над головой Орион — видишь, красный — Бетель-гейзе, голубой — Беллатрикс. А это альфа Орла, Альтаир. Правда, похоже на орла!

Лестница мерно пела свою нескончаемую, усыпительную ноту.

— Раскинул крылья и парит… Я почему-то больше всех люблю это созвездие. А тебе нравится?

Женщина молчала. Взглянув вниз, мужчина увидел, как тяжело покачивается ее обвисшее тело, и понял, что она заснула.

Ему не спалось. Он задремывал минут на пять-десять и опять просыпался в тревоге, и все проверял, проверял наощупь, как держится на перекладине ее ремень.

В алых потоках утреннего сияния они снова двинулись вверх. Далекая земля, сплошь затянутая желтым дымом, казалась теперь столь же бесплотной, что и далекие, полупрозрачные перья облаков. У мужчины уже слезла кожа с ладоней и ступней, и женщине приходилось быть вдвойне осторожной, цепляясь за скользкие от леденеющей сукровицы перекладины. Перчатки женщины истерлись до дыр, на очереди тоже были руки.

Потом громадные черные птицы напали на них и надолго зависали рядом, пластаясь в потоках исступленного ветра, глядя холодными круглыми глазами, а мужчина и женщина отбивались от птиц, размахивая руками и немощно крича.

Потом они поднялись выше всяких птиц.

Все тонуло в синем льдистом сиянии, в торжествующем громе громадного горна. Пляшущая лестница стала невероятно хрупкой, словно стекло, и рвалась из рук, грозя искристо переломиться от каждого движения. Вокруг был только простор — пронзительно прекрасный, абсолютно чужой и невыносимо мертвый.

— Я не выдержу, — сказала женщина и сама не услышала себя. Горло ее было словно из сухой ломкой бумаги. — Я не могу!!! Прости, я правда не могу!

— Уже скоро! — закричал мужчина ей в ответ. — Держись! Солнце мое, радость моя, держись, ради бога! Уже совсем близко!

Давно перевалило за полдень, когда мужчина неожиданно издал невнятный гортанный всхлип, пробудивший мозг женщины от оцепенения. Женщина подняла голову и увидела, что лестница кончилась.

Сквозь узенькое отверстие, расположенное в центре площадки, они выбрались на ничем не огороженный шаткий настил, мотающийся посреди неба. Ветхие доски прогибались, наледь трескалась на прогибах, и ветер сдувал осколки льда в синеву.

Здесь едва хватало места, чтобы лечь. Наверное, площадка была рассчитана на одного, двоих она помещала чудом. Несколько минут мужчина и женщина лежали, судорожно вдыхая разреженный воздух.

— Господи, как хорошо, — пробормотала женщина потом.

Мужчина приподнялся на локте; она, услышав его движение, открыла глаза и впервые с начала пути увидела его изглоданное ветром, покрытое щетиной лицо.

Мужчина смеялся — беззвучно и облегченно. Его запекшиеся, покрытые коричневой коркой губы лопались, и проступающие капельки крови дрожали на ветру.

— Ну, вот мы и дома, — выговорил мужчина. — Только держись подальше от края.


Рисунок Светланы РЫЖИКОВОЙ

Роберт Шекли Кошмарный мир

Парус №7 1988 г.


Снова Ленигену приснился этот сон, и он проснулся от собственного крика. Выпрямившись, он сел на постели. Зубы стиснуты, а на губах судорожная ухмылка. Он услышал, что жена его Эстелла зашевелилась сзади и тоже села. Лениген не обернулся. Все еще во власти своего сновидения, он вглядывался в окружавший его фиолетовый сумрак, ожидая осязаемого доказательства, что мир реален.

В поле зрения вошло медленно ползущее кресло. Оно пересекло комнату и с мягким стуком ударилось о стену. Лениген слегка расслабился. Затем он ощутил прикосновение руки, прикосновение, которое должно быть успокаивающим, но которое обожгло, как укус шершня.

— Вот, — сказала Эстелла. — Выпей.

— Нет, — ответил Ленинген, — Я уже в порядке.

— Все равно выпей.

— Нет, спасибо. Со мной действительно все в порядке.

Он и в самом деле освободился от железных объятий кошмара. Он снова ощутил себя самим собой, и мир снова стал привычным и реальным. Это было главное; Лениген не хотел сейчас уходить из этого родного мира, даже если речь шла всего лишь о снотворном, о том расслабленном покое, который оно могло дать.

— Снова сон? — спросила Эстелла.

— Да, тот самый… Не хочется говорить об этом.

— Хорошо, хорошо, — сказала Эстелла.

(Она мне потакает, — подумал Лениген. — Я напугал ее. Да и сам напугался).



Она спросила:

— Милый, сколько времени?

Лениген посмотрел на часы.

— Шесть пятнадцать.

Но только он это произнес, как часовая стрелка судорожно прыгнула вперед.

— Нет, сейчас без пяти семь.

— Ты еще поспишь?

— Не думаю, — ответил Лениген. — Пожалуй, я уже встану.

— Хорошо, дорогой, — сказала Эстелла. Она зевнула, закрыла глаза, потом снова открыла их и попросила: — Милый, ты не думаешь, что тебе было бы неплохо связаться с…

— Он мне назначил на сегодня в двенадцать десять, — ответил Лениген.

— Это хорошо, — сказала Эстелла. Снова закрыла глаза и вскоре уснула. Лениген смотрел на нее. Каштановые волосы ее превратились в бледно-голубые, и один раз она тяжело вздохнула во сне.

Лениген вылез из постели и стал одеваться. Он был довольно крупный мужчина, с на редкость выразительными чертами лица, — на улице такого сразу приметишь. Еще у него была на шее сыпь. Больше Лениген ничем не выделялся. Если не считать, конечно, что ему регулярно снился ужасный, доводящий до безумия сон.

Следующие несколько часов он провел на парадном крыльце дома, наблюдая, как в предрассветном небе вспыхивают новые и сверхновые звезды.

Позже решил прогуляться. И, конечно же, ему повезло, не пройдя и двух кварталов, наткнуться на Джорджа Торстейна. Семь месяцев назад, в минуту душевной слабости, Лениген неосторожно рассказал Торстейну про свой сон. Торстейн был пухлый, сердечный малый, твердо верующий в самосовершенствование, дисциплину, практичность, здравый смысл и в иные еще более скучные добродетели. Его чистосердечная и простодушная выкинь-из-головы-эти-глупости позиция принесла тогда Ленигену облегчение. Но сейчас встреча с Торстейном раздражала. Конечно, такие люди — соль земли и опора нации, но для Ленигена, ведущего безнадежную схватку с неосязаемым, Торстейн стал уже не докучливым надоедой, а наказанием божьим.

— Здорово, Том! Как дела? — приветствовал его Торстейн.

— Прекрасно, — ответил Лениген, — просто отлично.

Он кивнул, изображая, насколько возможно, дружелюбие, и двинулся было дальше под плавящимся зеленым небом. Но от Торстейна не так-то просто отделаться.

— Том, мальчик, я думал над твоей проблемой, — сказал Торстейн. — Очень беспокоился за тебя.

— Очень мило с твоей стороны, — ответил Лениген, — но, право же, не следовало так утруждаться…

— Я делаю это потому, что хочу этого, — сказал Торстейн, и Лениген знал, что тот, к сожалению, говорит чистую правду. — Меня интересуют люди с их заботами, Том. И всегда интересовали. С детства. А мы с тобой долгое время были друзьями и соседями.

— Это, конечно, верно, — тупо пробормотал Лениген. (Когда нуждаешься в помощи, то самое худшее, что ты вынужден ее принимать).

— Прекрасно, Том, я думаю, что небольшой отдых — вот что сейчас нужно.

У Торстейна всегда имелся под рукой простой рецепт. Как врачеватель душ, практикующий без патента, он прописывал лекарство, доступное страждущему.

— Никак не получится взять в этом месяце отпуск, — сказал Лениген. (Небо теперь было апельсиново-розовым; три сосны засохли, а какой-то дуб превратился в кактус.)

Торстейн сердечно засмеялся.

— Он не может сейчас взять отпуск! А ты хоть об этом задумывался?

— Да нет вроде.

— Тогда задумайся! Ты устал, напряжен, замкнут и весь на взводе. Ты — перетрудился.

— Но я неделю был на больничном, — сказал Лениген. Он бросил взгляд на свои часы. Золотой корпус стал свинцовым, но время они показывали, кажется, точно. С начала разговора прошло почти два часа.

— Этого мало, — говорил Торстейн. — Ты все равно остался в городе и рядом со своей работой. Нужно прикоснуться к природе. Том. Когда ты в последний раз ходил в поход?

— В поход? Кажется, я вообще ни разу в походах не был.

— Вот! Видишь! Парень, надо прикоснуться к подлинному. Пожить не среди домов и улиц, а среди гор и рек.

Лениген взглянул на часы и с удовлетворением увидел, что они снова стали золотыми. Лениген порадовался — в свое время за корпус было заплачено 60 долларов.

— Деревья и озера, — продолжал Торстейн восторженно. — Ощущение, как растет под ногами трава, зрелище величественных горных вершин, грядущих на фоне золотого неба…

Лениген покачал головой.

— Я ездил в деревню, Джордж. Ни фига не помогло.

Торстейн был упрям.

— Ты должен вырваться из рукотворного окружения.

— А оно все кажется одинаково рукотворным, — ответил Лениген. — Деревья или здания — какая разница?

— Здания строит человек, — сказал с нажимом Торстейн. — А деревья создал бог.

У Ленигена были некоторые сомнения и относительно первого, и относительно второго, но он не собирался делиться своими соображениями с Торстейном.

— Тут, конечно, что-то есть. Я подумаю.

— Надо это сделать, — сказал Торстейн, — Я, кстати, знаю отличное местечко. В Мэйне, и там как раз есть одно прелестное озерцо…

Торстейн — большой мастер по части пространных описаний. Но, к счастью для Ленигена, внимание их было отвлечено происшествием. Загорелся стоявший неподалеку дом.

— Ой, чей это? — спросил Лениген.

— Семьи Мэкльби, — ответил Торстейн. — Второе возгорание за месяц. Везет им!

— Может, поднять тревогу?

— Ты прав. Я сам этим займусь, — сказал Торстейн. — И помни, что я сказал насчет местечка в Мэйне, Том.

Торстейн хотел уже идти, но тут случилось нечто забавное. Только он ступил на тротуар, как бетон под левой его ногой размяк. Захваченный врасплох Торстейн позволил ноге погрузиться в жижу по щиколотку, а инерция движения бросила его вперед, лицом на мостовую.

Том поспешил на помощь, пока бетон не затвердел.

— Все в порядке с тобой? — спросил он.

— Кажется, вывихнул лодыжку, — пробормотал Торстейн. — Но все нормально, идти смогу.

Он заковылял прочь, чтобы сообщить о пожаре. Лениген остался. Он решил, что пожар возник в результате спонтанного самовозгорания. Через несколько минут, как он и ожидал, пламя погасло в результате спонтанного самозатушения.

Нехорошо радоваться бедам ближнего, но Лениген не смог сдержать смешка, вспомнив о вывихнутой лодыжке Торстейна. И даже стремительный селевой поток, затопивший Мэйнстрит, не испортил хорошего настроения.

Но потом Лениген вспомнил о своем сне и снова запаниковал. Он поспешил на назначенную встречу с доктором.



Приемная доктора Семпсона на этой неделе была маленькой и темной. Старый серый диван исчез; вместо него стояли два кресла в стиле Луи Пятого и висел гамак. Изношенный ковер переткался заново, а лилово-коричневый потолок был прожжен сигаретой. Но портрет Андретти оказался на обычном месте на стене, и большая бесформенная пепельница сияла чистотой.

Дверь, ведущая внутрь, открылась, и высунулась голова доктора Семпсона.

— Привет, — сказал он, — одну минутку.

Голова исчезла.

Семпсон был точен. Дела его заняли лишь три секунды по часам Ленигена. А секундой позже Лениген был распростерт на обитой кожей кушетке со свежей бумажной салфеткой под головой. А доктор Семпсон спрашивал:

— Прекрасно, Том, ну, как наши дела?

— То же самое, — ответил Том. — Только хуже.

— Сон?

Лениген кивнул.

— Давай разберем его еще раз.

— Предпочел бы этого не делать, — сказал Лениген.

— Боишься?

— И больше, чем раньше.

— Даже сейчас, здесь?

— Да. Именно сейчас.

Наступила многозначительная целительная пауза.

Затем доктор Семпсон сказал:

— Ты уже говорил, что боишься этого сна, но ты никогда не говорил мне, почему ты так боишься.

— Ну… Это прозвучит глуповато.

Лицо Семпсона оставалось серьезным, спокойным, строгим — лицо человека, который ничего не считает глупым, который физически не способен посчитать что-либо глупым. Возможно, это была маска, но Лениген находил, что маска внушает доверие.

— Хорошо, я скажу, — внезапно начал Лениген, но тут же запнулся.

— Давай, — кивнул доктор Семпсон.

— Ну, все это потому, что я верю, что когда-нибудь, каким-то образом, я сам не понимаю как…

— Да, продолжай, — сказал Семпсон.

— Да, так вот, мир из моего сновидения станет реальным миром…

Он снова запнулся, затем продолжал с напором:

— …и в один несчастный день я проснусь и обнаружу, что я в том мире. И тогда тот мир станет реальностью, а этот — всего лишь сновидением.

Он повернулся, чтобы увидеть, как безумное признание подействовало на Семпсона. Но если доктор и был поражен, он этого никак не показал. Семпсон спокойно раскурил трубку от тлевшего указательного пальца левой руки. Потом он загасил палец и сказал:

— Да. Продолжай.

— Что продолжать? Это все, дело именно в этом!

На розовато-лиловом ковре появилось пятнышко размером с четвертак. Оно потемнело, разбухло и выросло в небольшое фруктовое дерево. Семпсон сорвал один из пурпурных стручков, понюхал, положил на стол. Он посмотрел на Ленигена твердо и печально.

— Ты уже рассказывал мне про этот свой кошмарный мир, Том.

Лениген кивнул.

— Мы обсудили его, проследили истоки, раскрыли его смысл для тебя. В последние месяцы, как мне кажется, мы установили, почему тебе необходимо терзать себя этими кошмарами и ночными страхами.

Лениген с несчастным видом кивнул.

— Но ты отказываешься смотреть правде в глаза, — продолжал Семпсон. — Ты каждый раз забываешь, что мир твоих снов — это сон, только сон и ничего больше, сон, управляемый произвольными законами, которые ты сам же и создал для удовлетворения нужд своей психики.

— Хотелось бы в это верить, — сказал Лениген. — Загвоздка в том, что этот треклятый кошмарный мир странно логичен.

— Ерунда, — ответил Семпсон, — это все потому, что твоя иллюзия герметична, замкнута в себе, сама себя питает и поддерживает. Поведение человека определяется его взглядами на природу окружающего мира. Зная эти взгляды, можно полностью объяснить его поведение. Но изменить эти взгляды, эти допущения, эти фундаментальные аксиомы почти невозможно. Например, как можно доказать человеку, что им не управляет какое-нибудь секретное радио, которое только он один слышит?

— Я, кажется, начинаю понимать, — пробормотал Лениген. — Со мной что-то похожее?

— Да, Том, с тобой что-то вроде этого. Ты хочешь от меня доказательств, что этот мир реален, а мир твоих снов — пустышка. Ты предполагаешь, что сможешь выкинуть из головы все эти фантазии, если я смогу предоставить такое доказательство.

— Именно так! — воскликнул Лениген.

— Но дело в том, что я не могу его дать, — сказал Семпсон. — Природа мира очевидна, но недоказуема.

— Слушайте, док, но ведь я не так серьезно болен, как этот парень с секретным радио, а?

— Ну, конечно, нет. Ты более логичен, более рационален. У тебя есть сомнения в реальности мира, но, к счастью, ты подвергаешь сомнению и свои иллюзии.

— Тогда давайте попробуем, — сказал Лениген. — Я понимаю, что вам это трудно, но постараюсь воспринять все, что в силах буду воспринимать.

— Это в общем-то не моя область, — сказал Семпсон. — Этим занимаются метафизики. Боюсь, что я не слишком силен в таких вещах…

— Давайте попробуем! — взмолился Лениген.

— Ну хорошо, давай.

Семпсон задумался, наморщил лоб. Затем сказал:

— Мне кажется, что, поскольку мы исследуем этот мир с помощью своих чувств, то, следовательно, мы должны в своем анализе опираться на свидетельство этих чувств.

Лениген кивнул, и доктор продолжал.

— Итак, мы знаем, что вещь существует постольку, поскольку наши чувства утверждают, что она существует. Каким образом можно проверить достоверность наших наблюдений? Путем сравнения их — с ощущениями других людей. Мы знаем, что наши ощущения нас не обманывают, если ощущения других людей относительно существования какой-либо вещи согласуются с нашими.

Лениген подумал и сказал:

— Значит, реальный мир — это просто то, что о нем думает большинство людей?

Семпсон скривил губы и ответил:

— Я же говорил, что не силен в метафизике. Но все же я думаю, что это приемлемое доказательство.

— Да, конечно… Но, док, предположим, что все наблюдатели заблуждаются. Например, предположим, что существует много миров и много реальностей, а не один или одна. Предположим, что это только одна грань существующего бесконечного их числа. Или предположим, что природа реальности обладает способностью меняться и что каким-то образом я могу постичь это изменение…

Семпсон вздохнул, выловил маленькую зеленую летучую мышь, запорхнувшую под полы его куртки, и машинально прихлопнул ее линейкой.

— Тут-то и зарыта собака, — сказал он. — Я не могу опровергнуть ни одного из твоих предположений. Думаю, Том, что лучше было бы еще раз пройтись по твоему сну с начала и до конца.

Лениген поморщился.

— Мне бы действительно не хотелось этого делать. У меня предчувствие…

— Знаю, — сказал Семпсон, слабо улыбаясь, — но это помогло бы нам разобраться раз и навсегда, не так ли?

— Возможно, — сказал Лениген. Он набрался храбрости и (кстати, совершенно напрасно) произнес:

— Ну, хорошо, сон начинается так…

И как только он начал говорить, его охватил ужас. Лениген чувствовал головокружение, слабость, страх. Он попытался подняться с кушетки. Над ним маячило лицо доктора. Лениген увидел отблеск металла, услышал голос Семпсона:

— Кратковременный приступ… попытайся расслабиться… думай о чем-нибудь приятном…

Затем то ли Лениген, то ли мир, то ли оба сразу канули в небытие.

Лениген и (или) мир пришли в сознание. Прошло, а может быть, и нет, какое-то время. Могло случиться, а может, и нет, все что угодно. Лениген сел, выпрямился и посмотрел на Семпсона.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Семпсон.

— Порядок, — ответил Лениген. — А что со мной было?

— Тебе стало плохо. Ничего страшного.

Лениген откинулся назад и попытался успокоиться. Доктор сидел за столом и что-то писал. Лениген закрыл глаза и досчитал до двадцати, затем осторожно открыл их снова. Семпсон все еще писал.

Лениген оглядел комнату, насчитал пять картин на стенах, пересчитал их, поглядел на зеленый ковер, нахмурился, снова закрыл глаза. На этот раз он считал до пятидесяти.

— Ну что, продолжим разговор? — спросил Семпсон, захлопнув тетрадь.

— Нет, не сейчас, — ответил Лениген.

(Пять картин, зеленый ковер).

— Ну, как хочешь, — сказал доктор. — Кажется, наше время истекло. Но можешь еще прилечь в передней, прийти в себя…

— Нет, спасибо, я пойду домой, — ответил Лениген.

Он встал, прошел по зеленому ковру, оглянулся, посмотрел на пять картин и на доктора, который ободряюще улыбался ему вслед. Затем вышел в переднюю, пересек ее, через внешнюю дверь вышел в коридор, по коридору прошел к лестнице и по лестнице спустился к выходу на улицу.

Он шел и глядел на деревья, на ветвях которых зеленые листья шевелились под легким ветерком слабо и предсказуемо. На улице было оживленное движение, и транспорт, в полном соответствии со здравым смыслом и правилами, вперед двигался по правой стороне улицы, а назад — по левой. Небо было голубое и оставалось голубым, и оставалось таким, очевидно, долгое время.

Сон? Он ущипнул себя: щипок во сне? Он не пробудился. Он закричал: иллюзорный крик? Он не проснулся.

Лениген оказался в знакомой обстановке своего кошмара. Но сейчас кошмар длился гораздо дольше, чем обычно, и конца ему видно не было. Следовательно, это уже не сон. (Сон — это просто более короткая жизнь, а жизнь — более длинный сон). Лениген совершил переход, или, может быть, переход создал Ленигена. Невозможное свершилось, потому что оно было возможным в мире Ленигена, но назад путь отрезан, потому что в этом мире невозможное невозможно.

Мостовая никогда больше не расплавится под его ногами. Здание Первого национального городского банка, что высилось над ним, стояло здесь вчера и будет стоять здесь завтра. Нелепо мертвое, лишенное возможности выбора и перемен, оно никогда не превратится в гробницу, в самолет или в скелет доисторического монстра. С унылым постоянством будет оно оставаться строением из стали и бетона, бессмысленно являя это свое постоянство, пока не придут люди с инструментами и не начнут скучно разбирать его.

Лениген шел по окаменелому миру, под голубым небом, затянутым у горизонта неподвижным маревом. Это небо, казалось, обещало нечто такое, чего оно никогда не могло дать. Машины двигались по правой стороне, люди пересекали улицы на переходах, разница в показаниях часов составляла минуты и секунды.

Где-то за городом лежали поля и леса, но Лениген знал, что трава там не вырастет под чьими-нибудь ногами, она просто есть. Она, конечно, тоже растет, но медленно, незаметно, так что органы чувств этого не воспринимают. И горы здесь были такие же черные и высокие, но они казались похожими на гигантов, захваченных врасплох, на полушаге, и обреченных на неподвижность. Никогда больше не промаршируют они на фоне золотого (или пурпурного, или зеленого) неба.

Таков этот замороженный мир. Таков этот медленно изменяющийся мир, мир предписаний, распорядка, привычек. Таков этот мир, в котором ужасающие объемы скуки были не только возможны, но и неизбежны. Таков этот мир, в котором изменение — эта подвижная, как ртуть, субстанция — превратилось в тягучий, вязкий клей.

И потому магия мира происшествий здесь уже невозможна. А без магии жить нельзя.

Лениген закричал. Он орал, вокруг него собирались люди и глядели (но никто ничего не предпринимал и ни во что иное не превращался), а затем появился полицейский, как это и должно быть (но солнце ни разу не изменило свой облик), а затем приехала машина скорой помощи (но улица не менялась, и на машине не было ни гербов, ни гербариев, и у нее было четыре колеса, а не три или двадцать пять), и санитары доставили его в здание, которое стояло именно там, где оно и должно было стоять, и какие-то люди стояли вокруг него, и они не изменялись и не могли измениться, и они задавали ему разные вопросы в комнате с безжалостно белыми стенами.

Они прописали отдых, тишину, покой. К несчастью, это был именно тот яд, с помощью которого он когда-то пытался спастись от своего кошмара. Естественно, ему вкатили лошадиную дозу.

Он не умер; яд был не настолько хорош. Он просто сошел с ума. Его выписали через три недели как образцового пациента, прошедшего образцовый курс лечения.

Теперь он живет себе и верит, что никакие изменения невозможны. Он стал мазохистом — наслаждается наглой правильностью вещей. Он стал садистом — проповедует святость механического порядка.

Он полностью освоился со своим безумием (или безумием мира) во всех его проявлениях и примирился с окружением по всем пунктам, кроме одного. Он несчастлив. Порядок и счастье — смертельные враги, и мирозданье до сих пор так и не смогло их примирить.

Перевел с английского Анатолий БИРЮКОВ


Рисунки Николая БАЙРАЧНОГО

Борис Зеленский Весь мир в амбаре

Фантастический детектив


Парус №10-11 1989 г.


В этой повести придумано много такого, чего на самом деле нет. А многое из того, что есть, является таковым лишь по видимости и названию. По видимости и названию эта повесть — фантастический детектив, а по сути дела — пародия. Но пародия, как известно, это не жанр, а только лишь то, что остается от любого жанра после того, как за него примется автор с хулиганскими замашками.

Уже знакомый нам автор Борис Зеленский оставил в своей новой повести чуть-чуть фантастики и чуть-чуть детектива. А что останется читателю, когда он перевернет последнюю страницу? Ему останется все то, чего в повести по видимости и по названию нет, а на самом деле есть. То есть то, что автор на самом деле имел в виду, когда придумывал много такого, чего в действительности нет.

Пролог


— О, Шарлотта! — заламывая руки, вскричал бледный граф. — Я потерял все состояние на черепашьих бегах!

— Знаю, дорогой, знаю! А теперь разреши тебе представить Ридикюля Кураре!

Шарлотта подвела юношу в клетчатом пиджаке, автомобильных крагах и кепи с помпоном.

— К вашим услугам, милорд! — клетчатый кивнул головой и щелкнул каблуками. — Сыщик-любитель, работаю по совместительству. Основное занятие — ловля рыбы в мутной воде!

— Браво, молодой человек! — похвалил граф. — Я сам рыбак и вижу вас издалека. Еще я вижу, что вам можно доверить мою тайну и мою честь!

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

— Забудь про гипнопедию! — Кондратий Зурпла вынул из кармана полевой куртки патрон, похожий на тюбик губной помады. Это — последнее слово медицины, адапти-зол, — он вытряхнул на ладонь несколько цветных шариков. От шариков приятно пахло мятой и ванилью. — Препарат синтезирован нашими соседями из Института силы знания Достаточно принять одно драже, и ты способен видеть все вокруг как бы глазами коренного жителя той планеты, на которую выписано командировочное удостоверение. Какой-нибудь семиглазый телепат с Феномены покажется тебе родным дядей. И без гипнопедии поймешь, о чем он толкует.

— А что потом? Когда домой вернемся, Константа не будет выглядеть в моих глазах форменной… э… семиглазой телепаткой?

— Побочные эффекты отсутствуют. Знакомый медик, презентовавший адаптизол гарантирует это однозначно. Одно драже — одни сутки универсальной приспособляемости. Правда, клинические испытания не закончены…

— Ладно, давай сюда свои пилюли. Глядишь, адаптизол поможет мне перенести кошмар, который зовется «переходом через подпространство»!

— Сомневаюсь. Было сказано: побочные эффекты отсутствуют!

Действительно, адаптизол не помогал при нуль-перелетах, когда тебя самым натуральным образом размазывает вдоль всех двадцати тысяч световых лье от места старта до цели назначения. Джонга мутило, хотелось пить, в правом ухе стреляло очередями, а сердце норовило описать замкнутую кривую, известную в математике под названием кардиоиды.

Но всякие неприятности хороши тем, что имеют обыкновение заканчиваться. И не обязательно летальным исходом.

Нуль-капсула материализовалась вблизи Охотничьего Поприща. Так называлось место, где хозяйничал Догматерий. Слово «догматерий» ничего не говорило охотникам, но они полагались на фотонные ружья, не раз и не два проверенные в действии.

Было темно. Кондратий Зурпла и Виктор Джонг покинули корабль. Вокруг шелестели колосья — Полинта славилась своим ячменем на всю Галактику.

Пока Зурпла сооружал окоп полного профиля с бруствером и стрелковой ячейкой, Джонг выкашивал вокруг злаки, чтобы они не заслоняли мишень, которая должна была показаться с минуты на минуту.

— Кондратий, а я забыл Конетанте записку оставить, — грустно поведал Виктор, закончив покос.

— Не маячь, лезь в окоп! — скомандовал Кондратий. — Лучше будет, если мы первыми догматерия заметим, чем наоборот!

С этим нельзя было не Согласиться. Виктор съехал в укрытие и стал думать о Константе. Он всегда о ней думал, когда выпадала свободная минута. Не обнаружив мужа рядом, она утром расстроится. Потом мысли Виктора по странной аналогии перепрыгнули на книжку, захваченную в дорогу, и он посетовал, что не научился в свое время читать в темноте. Похождения частного детектива сродни приключениям межзвёздных охотников, и чтение подобной литературы часто давало повод для размышлений…

Ждать оставалось недолго. Светало. Самое время показаться догматерию, и вот он неясным пятном стал выползать из низины.

— Ты видишь, Зурпла!

— Где?

— Направление — северо-северо-запад, шесть градусов правее одиночного дерева, дистанция — четыре километра. Возьми бинокль.

— Теперь вижу. Похож на шарик от пинг-понга!

— А размеры?

Размеры догматерия впечатляли. Даже отсюда, из окопа, он выглядел ужасающим порождением космического хаоса. Гигантская тварь непрерывно меняла форму и окрас тела. Шкуру испещряли сакральные символы, которые то и дело появлялись, вспыхивали призрачным светом и вновь исчезали. Земляне различили инь и ян, крест и змею, дымящееся зеркало и звезду Соломона, не говоря уже о полумесяце и цветке лотоса, которые проступали чаще прочих, видно, догматерий предпочитал мусульманство и буддизм даосизму, христианству, язычеству, религии ацтеков и иудаизму.

В центре медного лба сверкало загадочное клеймо Метатрона, а хвост яростно чертил в воздухе знаки Каббалы. Окутанный мистериями, догматерий полз, сея смерть злакам и разрушение верхнему слою почвы…

Дунул ветер, и до окопа дошли жуткие звуки молитв и заклинаний, сопровождавшие движения монстра. При желании можно было разобрать и заунывное пение муэдзина, и экстатические вопли первобытного шамана, и джазовую обработку бессмертной «Аве Мария» в исполнении хора мальчиков-панков… Вся эта какофония была откровенно рассчитана на подавление здравого смысла и уж совсем не рекомендовалась слабонервным, беременным женщинам и детям до шестнадцати лет. Но, как известно, в окопе не было ни тех-, ни других, ни третьих. Из-за бруствера за эволюциями монстра следили проверенные кадры Учреждения межзвёздной охоты.

Виктор Джонг считался одним из ведущих сотрудников северо-восточного филиала — задания выполнял всегда качественно и в срок. Начальство за глаза даже прозвало его мэтром. Возраста был он среднего, здоровья отменного, телосложения крепкого, и брюзжание по любому поводу и без повода пока не превратилось в превалирующую черту характера, как у натур, лишенных одного из перечисленных достоинств, двух или всех сразу.

Напарник Джонга Кондратий Викентьевич Зурпла еще не удостоился звания «межзвездный охотник» и проходил по документам оружейным мастером шестого разряда с доплатой за вредность. Он, в отличие от Виктора, являл собой пример записного холостяка, но это не мешало их дружбе. Это был невысокий, стройный, резкий в движениях и суждениях человек. Не любил он двух вещей: зеркал и дамских улыбок, усматривая в них насмешку над собственной внешностью. (Давным-давно коварный скверг, хищный представитель фауны южного сектора Млечного Пути, оставил на лице Зурплы чудовищную отметину. Косметологи серией блестящих операций свели следы скверга на нет, но Кондратию казалось, что женщины обладают свойством читать уродливые метки и через новую, пересаженную кожу). Оружейный мастер любил три вещи в жизни: обстоятельный мужской разговор по душам; так называемые «житейские коллизии», из которых всегда умудрялся выходить сухим; и неисправные механизмы, к починке коих тяготел прямо патологически.

Поломанное он обычно доводил до толка, да так, что заслужил на работе прозвище Последняя Инстанция. Дескать, если Викентьевич отступился, смело можно сдавать рухлядь в утиль!

Виртуозное владение Виктора всеми видами вооружения во Вселенной и золотые руки Последней Инстанции являлись теми слагаемыми, которые давали в сумме такой сплав меткости и надежности, что друзья предпочитали летать на задания вместе.

Между тем догматерий изрядно приблизился и развернулся в колоссальную гусеницу из множества сочлененных сегментов. Сегменты были непохожи друг на друга, как непохожи демиурги различных рас, но одно было одинаковым — действие на подсознание. Хотя земляне понимали, что чудовище заставляет мозг вспоминать отрывочные сведения из учебников прикладного атеизма, легче не становилось. Виктор поймал себя на том, что мистика просачивается сквозь поры, в ушах жужжат назойливые голоса адептов белой и черной магий, а сам догматерий начинает наливаться золотистым сиянием…

— Ну, держись, Кондрат! — рявкнул Виктор и кубарем скатился на дно окопа. Невообразимый жар опалил затылки охотников. Дерн бруствера задымился. Догматерий надвигался, время от времени плюясь огнем. Теперь он больше походил на огнеметный танк, чем на гусеницу. Танк покрывали каменные скрижали с божественными откровениями…

Выбрав момент, Джонг выглянул из своего убежища. Догматерий подполз на расстояние поражаемости. Он поражал воображение. Пора было заговорить системе Крукс-даймера-Навошты! Даром ее, что ли, за столько световых лье тащили?!

Межзвездный охотник вскинул фотонку и впился левым глазом в резиновую присоску прицела. Указательный палец плавно утопил клавишу спускового устройства. Шаровая молния выпорхнула из разрядника и чмокнула догматерия в лоб. Любая зверюга тут же отбросила бы копыта, как миленькая, но только не догматерий! Он продолжал надвигаться! Его не смог остановить даже электрический разряд мощностью в миллиард электрон-вольт!!!

Снова и снова выскакивали молнии, но результат разочаровал землян: монстр лишь обрел форму громадного колеса, в котором непостижимым образом смешались буддийская мандала, ярко-рыжий лик Ярилы и Юйту — нефритовый заяц, по верованиям древних китайцев круглый год круглым пестиком в круглой ступе толкущий порошок бессмертия под коричным деревом на луне. Овеществленное суеверие катило как одержимое! Над продавленной колеей курились фимиазмы — удушливые благовония сродни медоточивому газу, которым наших друзей пытались отвлечь от выполнения предыдущего задания жрецы с планеты Пронырля. Зловеще скрежетали скрижали. Они использовались колесом в качестве тормозных колодок, иначе отчего им было скрежетать? Дело запахло ладаном…

«Неужели это наша последняя охота?» — обескураженно подумал Джонг, отбрасывая бесполезное ружье в сторону. Догматерий выглядел неуязвимым, а может быть, и был таковым, ибо нет ничего более непробиваемого, чем религиозные заблуждения. Взгляд Виктора скользнул вниз. Зурпла сидел на дне окопа и сосредоточенно изучал собственные ладони.

— Между прочим, поганая тварь через минуту займется непосредственно нами! — сообщил охотник. — А так как мы — убежденные атеисты, пощады не будет!

— Спокойно! — отозвался оружейный мастер. — Атеистов ничем не проймешь: ни трансмутацией воды в крепленое вино, ни геенной огненной!

— Геенной?.. — переспросил Джонг, и решение забрезжило в сумраке отчаяния. Разгадка неуязвимого заставила охотника вскарабкаться на бруствер. Он понимал, что идет на смерть, но, как говорится, смелость города берет.

— Эй, ты, чудище окаянное! Слушай меня внимательно и заруби на носу! Я тебя не боюсь! — маленькая фигурка на фоне нависающего обода подняла кулачок и погрозила исчадию подсознания:

— Ведь тебя на самом деле нет, ты существуешь в воображении тех, кто склонен к мистике! А я не верю в сверхъестественное! Сгинь, нечистая сила!!!

Колесо затормозило, и догматерий превратился во что-то совсем уж бесформенное, но, несомненно, обладающее органами речи, так как откуда-то сверху раздался громыхающий клерикальный голос:

— Ты мне лжешь, двуногое!

— Не верю в тебя, тварь отвратная, и никогда не поверю!

— Не может такого быть, — удивился монстр. — Все двуногие, которых я встречал, обязательно верят в иррациональное. Кто в Бермудский треугольник, кто в летающие тарелки, кто в столоверчение! Что может сравниться с тайной потустороннего мира, вечной загадкой Жизни и Смерти?! Вынырнет двуногий на какое-то мгновение из небытия, малость побарахтается, и снова в пустоту, в хаос. Ничто. И ничего после себя в реальном мире не оставляет кроме нытья, суеты и долгов. Скучно. Тоскливо. Страшно. Вот и приходится верить в переселение душ после окончательной остановки сердца. Ад, Чистилище, Рай… А заодно и в меня — средоточие всякой иррациональности! Ты, двуногое, все-таки мне лжешь, что ни во что не веришь! Наверняка, если заглянуть тебе внутрь поглубже, отыщется суеверьице, малюсенькое, но однако же суеверьице!

Охотник смутился. Всю жизнь он считал себя воинствующим атеистом, но вдруг в подсознании что-нибудь прячется? Темное. Неосознанное. Тогда пиши пропало. Не пожалеет ведь догматерий… Но отступать некуда!

— Валяй! — бесшабашно сказал Виктор. — Где наша не пропадала!

— Сейчас, двуногий, — прошипел монстр устрашающим шепотом. — Я проверю самые потаенные закрома твоей души. Под моим астральным взором все инстинкты становятся прозрачными, все побуждения, все страхи перед неведомым, накопившиеся за миллионы лет эволюции! И горе на твою голову, двуногий, если ты солгал хотя бы на йоту! Трепещи же и молись богам, в которых не веришь, атеист проклятый!

Джонг почувствовал, как что-то скользкое и прохладное проникло в черепную коробку и принялось шарить в памяти.

— Удивительно, — буркнул через некоторое время новоявленный рентгенолог. — Действительно, ничего. Абсолютно атеистическое мировоззрение, плюнуть негде! Слушай, двуногий, а жить тебе интересно?

— Еще как! — заверил монстра Виктор.

— Неужели трансцедентальное тебе до фени?

— Конечно, — усмехнулся охотник. — Я и в детстве ни в джинов, ни в гремлинов, ни в Бабу Ягу не верил!

— А в гадание, а в гороскопы? В гороскопы все верят! У меня припасен один со стопроцентной гарантией сбывания точно для твоего дня рождения! Между прочим, с повышением по службе, с успехами в труде и личной жизни…

Виктор захохотал и чуть не свалился Зурпле на голову. Тварь всполошилась.

— Вот ты и попался, гад! — сообщил охотник. — У меня начальство строгое — за красивые глаза повышать не будет!

Догматерий скукожился, занервничал, стал мелко трястись. Впервые он нарвался на такого суперрационального индивида. Рядом с Виктором встал Зурпла и нанес еще несколько ударов:

— В приметы тоже не верим!

— А чертова дюжина? — зашатался монстр.

— Тринадцать — наше любимое число. Тринадцатого Виктор женился, а меня любили тринадцать женщин! Вот!

По правде говоря, оружейник нагло врал. Не по отношению к приметам, в которые они оба действительно не верили. Просто в глубине души Кондратий был уверен, что охваченный паникой догматерий его душу просвечивать не станет. А ведь Последней Инстанции, как упоминалось выше, не чужда была вера в женское подкожное ясновидение!

Монстр попытался покрыть наглеца догматом, но оружейный мастер увернулся. Из брюха твари посыпались ритуалы и неприличные табу, во все стороны полезла обветшалая мистика, хвост повис, как у собаки-кардинала, побитого в схоластическом диспуте лютеранами. Потом догматерий заструился, как воздух в жаркий полдень над асфальтовым шоссе, и припал к земле, как бы надеясь получить от нее новые силы. Агония зверя была ужасна, как Шива, танцующий буги-вуги, и трагична, как отречение папы римского…

Когда падение монстра произошло, Зурпла посмотрел на поверженное суеверие и задумчиво произнес:

— Вспомнил, в Большом справочнике Гросса сказано: догматерии водятся исключительно на планетах системы Предрассудок III. На Полинте их отродясь не случалось!

Виктор почесал затылок:

— Куда нас Учреждение откомандировало?

— Разумеется, на Полинту.

— А где мы находимся?

— Что за глупые вопросы? Конечно, на Полинте. Вон там — Столица. А это — Охотничье Поприще. Слава богу, капсулой управлял я, так что ошибки быть не может!

— Ты уверен?

— Как в том, что ты — Виктор Джонг, а я — Кондратий Зурпла! — Зурпла пнул монстра в бок. — Только откуда тут догматерий?

— Конечно, я — атеист! — взорвался Джонг. — И ни в каких догматериев, естественно, не верю! Но глазам-то своим верить должен?! Вот он, догматерий! Лежит, повержен! (Монстр с натугой приподнял чудовищное веко, выказал мутный зрак и устало прошептал: «…изыди!») Религия, Кондратий, штука тонкая, и не стоит будить зверя, тем более, что мы в него не верим! (Монстр судорожно втянул воздух, веко закрылось, и он испустил дух окончательно). А откуда он на планете появился, пусть здешнее правительство решает! Не охотничье это дело! Кстати, что нам предстоит дальше?

— Аудиенция в Президентском дворце.

— Тогда живо собираемся, и в Столицу! Еще надо смокинги взять напрокат… Капсулу запрем на интеллектуальный замок. Для отпирания я тут сингулярное уравнение с невырожденным ядром подобрал. А на добычу заклятие наложи, позамысловатей!

Джонг запер транспортное средство. Зурпла наложил заклятие на догматерия.

— Теперь в отель?

— В отель, и желательно выбрать наилучший! У меня такое впечатление, что мы это заслужили!

Глава первая


— В этом четырежды безумном мире нет ничего такого, ради чего стоит рисковать своей шевелюрой! — Сивый Дьявол облизнул тонкие губы и поднес к ним чашу, полную «Кровавой Мери».

— А Золотой Саркофаг? — усмехнулся Нехороший Джентльмен.

— Клянусь стигматами святой Агаты, сэр, вы попали в точку! Но откуда вам известно, что координаты саркофага вытатуированы у меня на темени?

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

Аудиенция в Президентском дворце началась сразу же, как только солнце Полинты достигло зенита.

На торжественной церемонии присутствовали: с одной стороны — оба землянина, с другой — лично гражданин Президент, сопровождающие и другие официальные лица. Все было очень мило. Гражданин Президент, краснощекий обладатель крупного (не в пример остальным чертам своего официального лица) носа, произнес полагающуюся в подобных обстоятельствах речь. Он подробно остановился на тесных узах дружбы, исконно связывающих обе планеты, а также на творческом сотрудничестве, выразившемся в выдающихся успехах на Охотничьем Поприще, выпавших на долю… На чью долю выпали выдающиеся успехи, земляне не расслышали, ибо в этот момент аудитория разразилась несмолкаемыми аплодисментами. Потом гражданин Президент широко осветил вклад межзвездного охотника и его верного соратника в благородное дело избавления Полинты от поганого догматерия. Потом гражданин Президент долго и прекрасноречиво толковал о процветании вверенной ему планеты за истекший период своего правления. Лидер оппозиции демонстративно крутил головой, поглядывал на часы, наконец не выдержал и внятным шепотом сказал: «Регламент!» Гражданин Президент сделал вид, будто ничего не заметил, и, как опытный оратор, влил две-три ложки дегтя в бочку медоточивого выступления, позволив себе слегка пожурить отсутствовавшего на приеме начальника полиции за допущенную в аппарате коррупцию, местничество и постыдное закрывание глаз на тенденцию роста употребления пива на душу каждого сотрудника органов правопорядка.

— Можно еще много и полезно говорить о Том и о Сем, но я боюсь утомить присутствующих, а посему разрешите мне завершить! — сказал оратор в заключение.

Затем Виктор Джонг произнес ответное слово, напирая на то, что Полинта произвела на него неизгладимое впечатление своими охотничьими угодьями. Затем Кондратий Викентьевич Зурпла произнес ответное слово, ни на что особенно не напирая. Затем робот-распорядитель объявил, что протокол церемонии исчерпан и желающим предоставляется возможность посетить буфет, дискотеку или зал аттракционов, а если такого желания нет, можно остаться и задать вопросы представителям администрации.

Виктор почувствовал, что бесенок внутри него зашевелился. А, будь что будет! Охотник подошел к гражданину Президенту и эдак запросто, без обиняков, что называется, в лоб, спросил:

— Ваше Превосходительство! Будьте любезны объяснить, почему планета Полинта носит название Полинты?

Крылья носа гражданина Президента от изумления поднялись, словно собрались улететь. Гражданин Президент не ожидал, гражданин Президент удивился, что межзвездного охотника может интересовать ксенотопонимика, сиречь наука о происхождении географических наименований на иных планетах. Но гражданин Президент бывал и не в таких переделках. Он живо взял себя в руки, расправил двумя пальцами крылья носа и довольно эмоционально начал:

— О! Это весьма романтическая и поучительная история. Первооткрыватель Полинты, ваш соотечественник капитан-нарконавт Винченцо Сапогетти, как-то раз накурился травки и отправился путешествовать. Он никуда не спешил и двигался по обочине Главного Звездного Тракта, который, как известно, хорошо изучен, очищен от комет и снабжен многочисленными знаками дорожного движения. Потом капитану надоели проторенные пути, и он свернул в неисследованный спиральный рукав. Мало ли, много ли парсеков он пересек, но только в конце концов на его утлом кораблике осталось всего полпинты горючего, кое Сапогетти приберегал для особо торжественного случая. А вокруг простирались непроглядные пучины коварного космоса. Совсем было потерял надежду на благополучный исход своего рискованного путешествия славный Винченцо, как на экране допотопного лазерного дальномера появилось чудное изображение нашей родины. Сначала нарконавт подумал, что ему пригрезился мираж или, в лучшем случае, очередная галлюцинация, но, убедившись, что найденная планета созрела для контакта с Землей из-за произраставшего на ней дивного злака под названием ячмень и еще более дивного напитка, из него приготовляемого, Винченцо Сапогетти решил, что представился особо торжественный случай, и последние сбережения с бульканьем вошли в Историю и навигационные карты, в которых находка отныне нарекалась Полпинты. С течением времени от длительного употребления звук «п» в середине слова совсем стерся, а грубый концевой «ы» трансформировался в нежный «а», и имя приобрело нынешний вариант — Полинта! Согласитесь, очень трогательно! А теперь утолите мое любопытство, сударь! Что вы намерены предпринять в обозримом будущем, если не секрет? — учтиво спросил гражданин Президент и переступил с ноги на ногу. Шпоры на его ковбойских сапогах при этом печально звякнули.

«Сапоги малы ему, бедняге!» — внезапно понял охотник, и ему стало по-хорошему, по-человечески жаль гражданина Президента. Молчание затянулось.

— Ну какой же это секрет, — услышал Джонг голос Зурплы, неслышно подошедшего к ним. — Нам осталось соблюсти некоторые формальности, связанные с актом списания догматерия с вашего счета на баланс Учреждения, собрать недостающие подписи на процентовках о досрочном выполнении этапов, как-то: подготовка, сбор информации, визуальное наблюдение, собственно охота и дележ шкуры, отметить командировочные предписания во Дворце правосудия. Мы надеемся, что вся эта волокита долго не протянется!

— Процентовки можете смело оставить в канцелярии. А пока осмотрите нашу Столицу. На исходе полинтийского лета она особенно привлекательна!

— Весьма признательны!

— Жаль только, начальник полиции в творческом отпуске, — чело гражданина Президента на какое-то время нахмурилось, но тут же обаятельная улыбка вновь выползла на небосклон лица. — Он выйдет на работу завтра утром!

«Интересно, — подумал Джонг, — с каких это пор начальники полиции берут творческие отпуски? Что ли, протоколы оформлять в стихах или сочинять эссе о пользе превентивного заключения?»

— Собственно говоря, — протянул оружейный мастер, — у нас к нему спешных дел нет…

— Просто без его визы касса не выплатит положенный вам гонорар, — поспешил разъяснить гражданин Президент. — К сожалению, у нас превосходно поставлена финансовая отчетность!

— Что ж, подождем до завтра, — согласился Зурпла.

— Вот и отлично, — оживился гражданин Президент и принялся жать друзьям руки, дипломатично давая понять, что встреча, прошедшая в теплой и сердечной обстановке, подошла к логическому завершению. — Желаю с пользой провести время!

Президентский дворец располагался на окраине Столицы, и до фешенебельного отеля «Гонихрустымилок», в котором остановились земляне, было не близко. Аллея, обсаженная тенистыми деревьями, поросшие дивным злаком поля, горбатый каменный мостик через весело журчащий ручей — все было, как на Земле. И небо такое же голубое. А в небе — птица.

Бдительный Кондратий ткнул охотника в бок. Высоко в синеве парила не просто птица, а всепогодная птица с телескопическим зрением. На языке специалистов она носила звание коммуникационного атмосферного наблюдателя серии «Сикофант» и предназначалась для подглядывания-подслушивания за наземными объектами.

В это самое время на другом конце города, в здании синдиката «Унисервис-Чистоган», в кабинете директора на шестом этаже шло обычное производственное совещание. Интерьер помещения был выдержан в чисто канцелярском стиле: в одном углу кабинета дремал на выносной консоли дисплей, в другом — громоздился несгораемый шкаф марки 1-ШМО-2, страдающий от ожирения.

В центре за массивным столом сидела верхушка административного айсберга. У демонстрационной доски с прикнопленными графиками и номограммами плавал в собственном поту начальник планово-производственной службы. Под тяжелым взглядом Шефа синдиката лицо начальника меняло оттенки, как телевизор, у которого барахлит блок цветности. Дело было в том, что усредненный показатель дивидендов резко пошел на снижение. Начальник планово-производственной службы валил на смежников, на перерасход лимитов, но всем было очевидно, что дело не в смежниках и не в перерасходе, а в нерасторопности и преступной халатности самого начальника. А Шеф хоть и имел широкий взгляд на вещи, тем не менее смотрел на них исподлобья.

— Хватит! — оборвал он подчиненного и развернул липкую обертку профилактической карамельки. — Знаешь, что я с тобой сделаю?

Глава ППС пожал плечами, но внутри у него екнуло — от шефа можно было ожидать всего.

— Разжалую в водопроводчики! — ядовито пошутил Шеф. — С испытательным сроком!

Присутствующие подобострастно оживились. В большинстве своем они недолюбливали главу ППС за склонность к межотдельским склокам и потность ладоней, ей сопутствующую.

— Но ты мне нужен в прежнем качестве, — закончил свою мысль Шеф, — пока!

Деловая верхушка преданно засмеялась. Шеф прилепил леденец к нёбу, прокашлялся и добрых полчаса изливал желчь. Досталось всем без исключения, но главе планово-производственной службы все-таки особо. По большому счету. Так как у Шефа была луженая глотка, вскоре на полу образовалась солидная лужа, в которой начальник ППС промочил ноги, простудился, но на бюллетень уйти не рискнул.

Первым в прениях выступил главбух.

— Положение синдиката, я не боюсь этого слова, угрожающее! — мрачно поведал он сослуживцам. — Если в ближайшее время не поступят выгодные заказы…

— Поступят! — весомо произнес Шеф, отлепляя языком леденец. Под действием слюны карамель заметно сократилась в размерах.

В дверях появилась секретарша Шефа с выдающимся вперед бюстом.

— К вам Клиент Инкогнито!

«Странное имя и фамилия странная…» — подумал главбух, но вслух ничего не сказал.

— Впустите! — разрешил Шеф.

В кабинет прошмыгнул Человек в Черном. На нем были: элегантный вечерний костюм, сорочка на планке, галстук-бабочка, тупоносые туфли на рифленой подошве, демисезонный плащ, летняя шляпа. Надо ли уточнять, что и остальные предметы туалета, как-то: сетчатая майка, эластичные носки и купальные трусы были соответствующего названию клиента цвета? Кроме всего прочего, на нем лица не было. Лицо заменяла черная бархатная полумаска.

— Надеюсь, мой заказ-наряд вы получили? — начал гнуть свою гнусную линию Человек в Черном.

— Исходящий номер Такой-то? — уточнил начканц, солидный мужчина с застарелым шрамом на поллица. — От Вчерашнего числа?

— Верно, — подтвердил незнакомец. — Беретесь ли вы за выполнение моего заказа или как?

Верхушка посмотрела на Шефа. Шеф сказал:

— Многие из присутствующих здесь хотели бы это знать, и многие сейчас это узнают. Я говорю «да», хотя мог бы сказать «нет». Мы беремся за выполнение вашего заказа вне зависимости от того, хотят ли этого мои сотрудники или нет, ибо от данного заказа я ожидаю многого: повышения активности руководства синдиката, сплочения вокруг него инициативно-творческих масс, а также распространения деятельности всех служб на еще неохваченные стороны универсального сервиса! Я уверен, что качественным исполнением вышеупомянутого заказ-наряда мы нанесем синдикату огромный экономический эффект!!!

Верхушка застонала от восторга. Все стали бить в ладоши. Растроганный до слез Шеф встал и несколько раз поклонился в пояс.

А в луже на полу резвились Амебы, Бактерии, Вирусы и Головастики. Последние проклюнулись из икринок бранных слов Шефа и вовсю гонялись за первыми тремя буквами Алфавита Жизни. Пищи было вдоволь — головастики вырастали на глазах…

Когда волнение, вызванное речью Шефа, улеглось, возня под ногами синдикатского начальства стала совсем невыносимой, и завкадрами вызвал по селектору уборщицу с первого этажа. Завидев швабру, головастики, частично превратившиеся во взрослых земноводных, прыснули во все стороны, а самый резвый и зеленый шмыгнул на подоконник, с него — в форточку, да и был таков. Через несколько секунд снизу донесся звук шмякнувшейся с шестого этажа амфибии.

Шеф посмотрел на заказчика и произнес сакраментальную фразу:

— КТО, КОГДА и ПОЧЕМ?

Бархатная Полумаска плавно приблизилась к дремлющему терминалу и включила связь с птицей-шпионом. По заспанному лицу дисплея заструились горизонтальные полоски. Возникла панорама Столицы. С высоты птичьего полета люди на улицах казались букашками. Человек в Черном покрутил настройку. Изображение дернулось, увеличилось, выхватив из пейзажа две нелепые фигурки в смокингах. Одна повыше, другая пониже.

— Они! — ткнул заказчик пальцем в экран. — Срок — не позднее завтрашнего вечера!

Человек в Черном ловко метнул на стол увесистую пачку, заклеенную в бандерольки. Столешница ощутимо прогнулась под ее тяжестью.

— Это — задаток! Остальные — после операции!

Шеф проглотил то, что осталось к этому моменту от карамельки, и прислушался, как в желудке железы принялись за свою секретную деятельность.

— Интересные пироги получаются! — сказал он, сосчитав на глаз, через обертку, купюры. Такой способности — считать деньги непосредственно сквозь непрозрачные предметы — у него в детстве не было. Этому он научился на занимаемом посту. — Не многовато ли за обычный типовой заказ?

— В самый раз, Шеф! — вставил пару-тройку слов без разрешения шустрый главбух, косясь на задаток. Уж очень тот выглядел аппетитно.

— Ваш подчиненный прав, — хищно оскалил зубы Человек в Черном. — В самый раз, я умею считать деньги! Эта пара в смокингах стоит такой суммы! Кстати, если вместо обоих будет уничтожен только кто-нибудь один, сумма вознаграждения автоматически удваивается!

— Понятно, — сказал Шеф и вызвал по селектору секретаршу. Хотя, честно говоря, ему было невдомек, как это часть может стоить больше целого. «Но, — решил он про себя, — Человек в Черном — большой оригинал!»

Секретарша возникла с фирменными бланками синдиката в одной руке и плошкой расплавленного сургуча — в другой. Свой драгоценный бюст она несла так, словно боялась расплескать. Клиент Инкогнито невольно заглянул в вырез декольте и ужаснулся: «Если это хлынет через край, нас всех затопит!»

Шеф энергично поставил автограф под грифом «Утверждаю», Человек в Черном — под грифом «Согласовано». Потом оба обмакнули большие пальцы в плошку и скрепили договор в двух экземплярах собственными дактилоскопическими печатями.

— Теперь по обычаю синдиката надо как следует спрыснуть НАШЕ ДЕЛО! Чтобы оно было в шляпе!

Секретарша бережно извлекла из чрева сейфа два граненых бокала и запыленную бутыль «Чинзано Чейза».

— Вино сухое, а дело предстоит «мокрое», — сказал моложавый специалист из отдела сбыта краденого. В синдикат он пришел недавно и еще не отвык от глупой привычки комментировать слова начальства вслух.

— Кому не по душе НАШЕ ДЕЛО, может нас покинуть… — раздельно произнес Шеф, выхватил из жилетного кармана бластер армейского образца и шлепнул несдержанного на язык специалиста, — …навсегда!

Он наклонился к завкадрами и, показав на моложавый труп, прошептал:

— Вот вам давно обещанное сокращение штатов!

После того, как выдержанное вино покинуло две граненые емкости, чтобы переместиться в две другие, более вместительные, Человек в Черном достал хронометр.

— Сверим часы! — сказал он торжественно, глядя, как тонюсенькая струйка песка неумолимо отмеряет срок жизни тем, кого он указал в заказ-наряде от Вчерашнего числа. — Завтра к заходу я должен быть уверен, что их обоих или одного из них нет в живых!

— Все будет согласно договору, — заверил главбух, сгребая лопатообразной ручищей пачку со стола. — Верно, Шеф?

Но Шеф в эту минуту думал о другом. Он никак не мог отделаться от ощущения, что голос заказчика очень сильно напоминает… Черт побери, он не мог вспомнить, кого!

Глава вторая


— Ридикюль, ради всего святого, обещайте мне, — прижав руки к сердцу, промолвил граф, — что эта трепещущая тайна никогда не станет достоянием гласности! Это погубит репутацию тети Агаты!

— Клянусь! — пылко вскричал честный сыщик, его на удивление интеллигентное лицо окаменело.

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

На окраине Столицы особенно радовал глаз ширпотреб. Наблюдательный Зурпла узрел на витрине одной из лавок то, о чем долго и безуспешно мечтала Константа. На правах друга мужа Кондратий был в курсе мечтаний жены Виктора.

— Глянь-ка сюда! — сказал он. — По-моему, именно это Количество хотела твоя благоверная?

— Точно, — сразу согласился Виктор. — Она с ума сойдет от радости, если я привезу такое! Давай зайдем, приценимся!

У входа их встретил Продавец-не-в-настроении. У него были такие насупленные брови, что казалось, еще чуть-чуть, и между ними полыхнет грозовой разряд.

На прилавке лежало Количество. Джонг пощупал — Количество было отменного качества. Охотник совсем уж было вознамерился броситься головой в омут покупательства, но тут его взгляд уперся в рекламную надпись на стене: «КОЛИЧЕСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ…» Если присмотреться, раньше надпись была длиннее — последнее слово было замазано, но угадывалось: «…КОЛИЧЕСТВОМ».

Неожиданно для него самого, в душе Виктора зашевелился червяк сомнения.

— Нет, как сейчас помню, Константе такой цвет не к лицу! Он ее полнит. Верно, Кондратий? Простите, уважаемый, у вас не найдется Количество другого цвета, потемнее? Мы тут посоветовались и решили — этот колер больно маркий!

Продавец поднял очи горе и метнул молнию интенсивного зеленого цвета в муху на потолке. Бедная представительница класса двукрылых обуглилась.

Зурпла поежился, представив, что испепеляющий взгляд может обратиться на землян. Но торговец Количеством полез под прилавок, долго кряхтел, ворочался, бубнил что-то и, наконец, выволок Количество подходящего колера, но в рубчик. Он сдул с Количества пыль и пустил ее Зурпле не в бровь, а прямо в глаз.

Оружейный мастер зажмурился, но успел прошептать в ухо другу:

— То, что надо. Поторгуйся, больше, чем Столько, не давай!

Виктор кивнул и осведомился насчет цены.

— Красная цена такому шикарному Количеству — Полстолька! — отрезал продавец.

— С точки зрения покупателя, — заметил Зурпла, — цена Константе не понравится!

— Что да, то да! — подтвердил Виктор, ибо супругу свою он знал хорошо.

— Ценность Количеству придает розничная цена, соразмерная желанию покупателя! — продолжал развивать тему купли-продажи Кондратий Викентьевич. — И если эта цена не соответствует стереотипу, который сложился при виде данного товара, покупатель скорее всего такой товар не купит!

— Я вас не понимаю, берете или как? — на лицо продавца было страшно смотреть без защитных очков. Где-то в глубине бездонных зрачков зарождался протуберанец сокрушительной силы.

— Или как, — безмятежно ответил Виктор. — Такое Количество на нашей родной планете стоит, по крайней мере, в три раза дороже!!!

— Но это же импорт! — взвился чуть ли не к потолку полинтиец. — Из-за таможенной скидки он не может стоить дороже местного!

Непостижимо, но протуберанец рассосался сам собой, и торговец придал своему лицу нейтральное выражение.

— Извините, — сказал охотник вежливо, наблюдая, как меняется настроение продавца. — Как вы, наверное, догадались, мы прибыли издалека и, может быть, чего-нибудь не понимаем. Не откажите в любезности — проясните ситуацию!

— Извольте.

— Почему, когда мы изъявили желание приобрести Количество, вас трудно было упрекнуть в хорошем расположении духа, а как только мы отказались от своего намерения, ваше настроение сразу улучшилось?

Из глаз торгаша заструились светлые слезы умиления.

— Это так естественно. Продав Количество вам, я лишаюсь возможности всучить его другому покупателю гораздо дешевле!

И он расхохотался от всей души, дивясь тому, какие все-таки странные люди живут на звездах. Земляне присоединились к веселью, но по иной причине.

Отсмеяв месячную норму, Джонг сказал:

— Так и быть. Беру за Столько!

— Нет, — отрезал продавец, и последовала безобразная сцена сбивания цены владельцем товара. В конце концов землянину пришлось уступить. Он достал из бумажника интерсолярный червонец — валюту, имеющую хождение по всей территории Солнечной системы. Продавец сразу же перестал торговаться и замахал руками. В помещении стало прохладнее, а ассигнация в руке Виктора затрепыхалась, как летучая рыба на палубе парусника.

— Стало быть, вы — с Земли?! — промямлил наконец продавец Количества.

— С нее, родимой, — ответил Кондратий. — Разве это так важно?

— Конечно! — засуетился полинтиец и снова полез под прилавок. — У меня для вас заказное письмо!

Земляне переглянулись. У них не было друзей на Полинте. Родственников и знакомых тоже. Некому было прислать им письмо, тем более заказное.

Конверт плотной бумаги был запечатан кровавым сургучом, на котором отправитель оставил оттиск большого пальца. Большой палец был маленьким. Но не очень. Виктор присмотрелся. Двойная спираль с завитком, изнаночной петлей в сочетании с накидом и двумя лицевыми. Да, среди близких ему людей никто не носил такой дактилоскопии.

— Позволь! — сказал Зурпла, привычно взяв на себя функции секретаря. Внутри оказался пожелтевший лист старинного пергамента.

— Отправителю не чуждо чувство прекрасного, — заметил Джонг, заглядывая через плечо Зурплы.

«На вас охотится банда, возглавляемая известным гангстером по кличке Фингал с Подсветкой. Преступники чрезвычайно опасны. Они сначала стреляют, потом требуют предъявить визитные карточки. Берегитесь! В полицию обращаться бесполезно».

Вместо подписи стояло лаконичное — «Доброжелательница».

Зурпла потянул носом в сторону факсимиле.

— Странно, — сказал он, шевеля ноздрями. — Очень странно… Если исходить из подписи и, как ты верно заметил, эстетических соображений, отправитель — женщина. А насколько я разбираюсь в парфюмерии, от письма разит армейским одеколоном с фантазийным чесночным запахом «Шинель № 5»!

— Ничуть не странно, — возразил Виктор. — Мужской одеколон применен для конспирации, на тот случай, если письмо попадет в чужие руки! Поверь мне, женатому не первый десяток лет, женщина знает, что делает, когда пишет мужчине!

Владелец лавки изо всех сил маскировал любопытство под маской равнодушия. Чтобы выглядеть убедительно, он даже ковырял в ухе зубочисткой! Вид у него при этом увлекательном занятии был отсутствующим.

— Насколько можно доверять вашей соотечественнице, взявшей на себя смелость прислать анонимное письмо под таким оригинальным псевдонимом?

Продавец молниеносно пробежал глазами текст.

— Ни на йоту! — последовал категорический ответ. — По правде говоря, доброжелательница — худший из возможных вариантов! Во-первых, не верю никому, кто желает добра мне, а почему-то не себе; во-вторых, надо еще посмотреть, зачем тебе желают добра, и, наконец, бабы вообще не знают, чего они желают.

Пропустив женоненавистническую философию аборигена сквозь призму собственной точки зрения, Зурпла продолжил расспросы:

— Имя главаря банды вам знакомо?

— А как же?! — задохнулся продавец. — Дело ваше дрянь, ребята! Фингал может мобилизовать до батальона наемных убийц, имеет на вооружении боевую технику, включая бронемашины и вертолеты, а во Дворце Правосудия послушные его воле крючкотворы! Половина столичных полицейских у Фингала на откупе. Так что берите ноги в руки и…

— Как думаешь, Виктор?

Джонг задумался.

— Задание-то не выполнено. И потом, завтра мы должны получить процентовки…

— Понимаю, — согласился торговец, почесав затылок. — Стрелять умеете?

— Немного, — скромно признался Зурпла. — Но ружья в гостинице. А если Фингал уже добрался до нашего арсенала?..

— Мой двоюродный брат как раз торгует подержанным воинским снаряжением. Могу проводить к нему.

В лавке двоюродного брата на стенах висели карабины и самурайские мечи, метательные дротики и арбалеты, снабженные приборами ночного видения, лазерные винтовки и шипастые палицы. В застекленных витринах скалили зубы смертоносные выру-байтеры любого калибра и любой расцветки. На щербатом полу теснились оцинкованные ящики с артиллерийскими снарядами, жестянки с патронами, коробки с ручными и дикими гранатами, и даже средних размеров зенитное орудие под брезентом.

Надпись на фанерной табличке гласила, что солидную аппаратуру, начиная со стомиллиметровых гаубиц, можно приобрести со скидкой или же в кредит.

В проходах валялись противопехотные мины, которые то и дело взрывались с противным воющим звуком.

— Не обращайте на них внимания! — предупредил Торговец Смертью.

— Мины взрываются, когда на них наступают, а ведь вы собираетесь только обороняться от Фингала!

Он пошарил в закромах и извлек скорострельные машинки со стековыми магазинами. Перебрав несколько штук, выбрал одну посмазливее. Машинка изящно облегала руку и даже не жала под мышкой.

— Настоятельно рекомендую, последняя модель известной фирмы «Уби Вальтер»! Проста в эксплуатации и надежна, как автоматический подойник! Ни один приличный джентльмен не позволит себе выйти на прогулку без подобной модели.

— Заверните парочку! — нетерпеливо сказал Джонг.

— Скажите, любезный, — обратился к хозяину Зурпла, механически разбирая и вновь собирая с закрытыми глазами бесхозный крупнокалиберный пулемет. — Что-нибудь более удобное, чем смокинги, для стрельбы лежа, с колена и стоя, у вас имеется?

— Конечно! — всплеснул руками Повелитель Взрывчатки. — На днях поступили бро-небрюки самых ходовых размеров и майки-пуленепробивайки фасона «антиснайпер». И те, и другие изготовлены из высококачественного сталепластика и рассчитаны на прямое попадание фугасных и осколочных снарядов. Кумулятивного удара, правда, не держат!

Кроме повседневных комплектов друзья приобрели подарочный набор бризантных гранат в оригинальной упаковке — метательные снаряды ближнего боя выглядели как елочные игрушки.

Джонгу приглянулся было противоракетный комплекс наземного базирования — полезнейшая штука на случай неожиданного нападения с воздуха, но Зурпла отсоветовал тратить на него остатки валюты, резонно рассудив, что Фингал вряд ли осмелится штурмовать отель в центре города при помощи авиации, а таскать комплекс за собой повсюду — руки оборвешь и в городской транспорт не пустят!

Несмотря на то, что последняя сделка не состоялась, Спаситель-за-наличные был настолько предупредителен, что пригласил покупателей зайти в подвал, оборудованный под тир-бомбоубежище. Там они всласть пометали гранаты и постреляли из скорострельных машинок.

— Не ожидал! Честное слово, не ожидал! — удивился хозяин подпольного полигона, подсчитывая сплошные десятки в мишенях. — У вас просто убийственные успехи!

Глава третья


— Ха-ха-ха, — рассмеялся Сивый Дьявол, продолжая сосредоточенно выстругивать из эбенового дерева балясину на продажу. — Покамест я вижу только астрономическое расстояние до этой мифической сокровищницы. Золотой Саркофаг надежно спрятан там, во мраке, и много, миль идти до него…

— Но мой банк готов дать вам ссуду! — страстно вскричал Нехороший Джентльмен. Он немного подумал, прикинул что-то в уме и добавил: — Из расчета 13 % годовых!

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

Нет, на сомнительный спектакль это не было похоже. Всепогодная птица-соглядатай не зря сопровождала землян.

Выйдя из оружейной лавки, охотники угодили в переплет. Реакция у друзей была превосходной. Впрочем, будь она другой, им нечего было бы делать в Учреждении.

За сотую долю секунды до того, как кувыркающаяся смерть разнесла вдребезги витрину, мимо которой проходили кандидаты в жертвы, Виктор почуял недоброе и нырнул за мусорный бак. Он успел крикнуть другу: «Бере…», на «…гись!» времени уже не хватило.

Зурпла не последовал примеру старшего товарища по оружию. Как и следовало ожидать, парень он был не промах и первым открыл лицевой счет в состязании на меткость. Скорострельной машинке пришлось оправдать собственную покупку фактически не отходя от кассы. Она провентилировала несколько раз тела стрелков, укрывшихся в засаде напротив оружейной лавки, в уютной двухкомнатной квартире. (Четвертый подъезд, второй этаж, все удобства, лоджия, улучшенная планировка. Возможны варианты).

— Цвай, — сосчитал Зурпла поверженных противников по-немецки. Ему никогда прежде не доводилось стрелять по гуманоидам. В следующий миг Зурплу спасла бронемайка, отразив пулю, пущенную прямо в сердце.

— Драй, — уточнил межзвездный охотник тоже по-немецки, вскидывая «Уби Вальтер», и третий снайпер тряпичной куклой вывалился из чердачного окошка.

— Следует заметить, военные действия начались без объявления, — констатировал Зурпла.

— Известное дело — бандиты! — сказал Джонг, вылезая из своего укрытия. — Спасибо Доброжелательнице! Нас спасло то, что мы успели вооружиться…

— Да, как ни крути, а ей мы обязаны жизнью!

— Знаешь, Кондратий, если мы сейчас не пообедаем, я скончаюсь и без вмешательства Фингала…

Виктор огляделся и увидел на противоположной стороне улицы здание, больше всего напоминающее полбуханки ржаного хлеба. Транспарант над входом доверительно сообщил землянам, что в харчевне «Замори червячка!» они смогут совершить «перекусон на любой вкус».

Интерьером харчевня тоже напоминала полбуханки: стены выглядели натуральной ржаной корочкой. Недоверчивый Кондратий отодрал кусочек хрустящей облицовки и попробовал на вкус. Стены были выпечены из ячменной муки, и земляне сразу догадались, что попали в злачное заведение…

Усевшись за свободный столик, друзья оглядели зал, образованный пустотами в процессе неравномерной выпечки. На сцене в сиреневом полумраке бит-группа под названием «Вышибалз» настраивала инструменты. Охотники отчетливо слышали, как повизгивает электроскрипка, гремит басами синтезатор и перезванивают серебряные колокольцы. Музыканты разгуливали между пюпитрами, смеялись, перешептывались, роняли невнятные фразы, поднимали себе настроение, закладывали за воротничок, отсчитывали металлическим голосом в микрофон: «Даю пробу, раз, два, три, четыре…» — словом, играли на нервах публики, жаждавшей ритма и мелодий.

— Да, это тебе не Сублимоцарт! — вздохнул Виктор. — Пожалуй, от них не дождешься настоящего пианизма!

Наконец щекотальщики струн и клавиш угомонились, расселись и грянули для затравки избитовую мелодию. Друзья не ошиблись. Пошла-поехала откровенная биджистика, манфредменство и джетротальщина.

Так они выкаблучивались минут десять. Потом разыгрались, перестали тянуть кота за хвост и врезали композицию на мотив популярного в прошлом нудного блюза.

— Интересно, зачем Фингалу понадобились наши скальпы? — задумчиво спросил Зурпла в наступившем антракте. Мы на Полинте без году неделя и, по-моему, не успели сделать никому ничего плохого?!

— И догматерию не сделали ничего плохого?

— Какое отношение может иметь бандит к нашей законной добыче?

Скорее всего, здесь, как на всякой цивилизованной планете, образовано Общество защиты животных.

— Мстят, стало быть, за зверушку?

— Похоже на то, — подтвердил Виктор, вспомнив медный лоб зверушки, о который бились шаровые молнии.

Он посмотрел на свои руки. Они были обагрены кровью непрожаренного бифштекса, взявшегося неизвестно откуда, равно как порционная курятина у Кондратия и две розетки с заливными.

— Нет, этого оставлять так нельзя! Официант!

Сервис в харчевне был поднят на должную высоту. Как это ни удивительно, но обслуживание было человеческим. Хотя, вполне возможно, хозяин заведения просто оригинальничал, держа в штате живых официантов вместо традиционных роботов.

— Сей момент! — над столиком склонилось лицо. Бледнее бледного. У официанта была грудная жаба. Жаба была зеленая и ядовитая. Он встретил ее сегодня перед работой, когда переходил улицу в неположенном месте. Жаба сидела на канализационной решетке, и взгляд у нее был грустный. Официант пожалел бездомное существо и неожиданно для себя самого пригрел амфибию на собственной груди. Все было бы ничего, да только присущий обычно ему румянец куда-то исчез, да юркие мышки зрачков прятались теперь глубоко в норках глазниц. — Чем уважаемые гости недовольны?

— Вот это совершенно несъедобно! — возмущенный Виктор ткнул пальцем в железобетонное желе заливного.

— А у меня? — поддакнул разъяренный Зурпла. — Ваша так называемая жареная курица?

— Насколько я помню школьный курс зоологии, — с сомнением сказал бледнолицый астматик, вглядываясь в нетронутое крылышко, — лошади пока не летают! Сами виноваты, сударь, я предлагал цыплят табака в таблетках, но вы были так увлечены музыкой…

Вдруг с мышкоглазым что-то произошло: он как будто вспомнил нечто важное. Земляне не знали, что разительная перемена в поведении официанта — дело рук жабы. Официант тоже этого не знал.

— Виноват. Я по ошибке полагал, что вы из Полиции Вкусов, а с ними у нас спорят! — начал оправдываться он, собирая кушанья в скатерть, факирским жестом сдернутую со стола. — Как же я вас сразу не признал? Еще раз виноват.

Грудная жаба настойчиво призывала официанта действовать. Через секунду на свежезастеленном столике стал из ничего возникать натюрморт на белково-жиро-углевод-ную тему. Салаты служили подмалевочным фоном, паштеты придавали колорит, рыбные и мясные ассорти могли вызвать у знатока восхищение умело подобранной цветовой гаммой: от пламенеющих панцирей лангустов и омаров до фиолетового бока молодого барашка, запеченного с чесноком, миндальным орехом и горькими перчиками. Гарнир из панированных овощей был вкраплен в холст скатерти смелыми мазками, выдающими руку мастера. Апофеозом же всей картины, несомненно, являлся запотевший графин прозрачного стекла с жидкостью ядовито-зеленого цвета — фирменным лимонадом харчевни «Замори червячка!»

Отдавая должное мастерству Гения Сервировки, Виктор Джонг подумал, что все равно фасолевый суп с грибами и сибирские пельмени никто лучше Константы не приготовит!

— Знаешь, Виктор, если честно, — признался Кондратий и проглотил слюну, — сейчас бы сюда фасолевого супа с грибами и пельменей, которые Константе удаются лучше всего!

Конца фразы Джонг не расслышал — «Вышибалз» врубили душещипательное ретро, и посетители бросились на штурм танцевального пятачка. Барабанщик оставил ударные и стал измываться над электрофлейтой, которая больше всего походила на парализованную змею. Сходство усугублялось тем обстоятельством, что у флейты наличествовала тупая башка, из которой в такт мелодии выползал и вновь прятался раздвоенный металлический язычок.

Зурпла плеснул в бокал лимонада и по привычке стал разглядывать содержимое на свет, как всегда, любуясь всплывающими пузырьками. Взгляд его встретился с глазами официанта — мышки пристально следили за кошкой, которая вместо того, чтобы утолять жажду, предавалась бессмысленному, на их взгляд, созерцанию. Но следили не только мышки: форменная рубашка бледнолицего маэстро расстегнулась, и в прореху высунулась отвратительная морда зеленой жабы!

Движимая инстинктом врожденной антипатии к земноводным, электрофлейта зашипела, как королевская кобра, заметившая добычу. Зурплу поразила фальшивая нота, прозвучавшая диссонансом и одновременно предупреждением. Ему почудился намек, некое предчувствие беды, и тонкая интуиция человека, привыкшего к опасностям, связала концы с концами. Все встало на свои места: и шипящая флейта, и зеленая жаба, и официанта нетерпеливое ожидание — лимонад был отравлен!

Кондратий цепко схватил злоумышленника:

— Попался, гад! Фрукт фаршированный! С Фингалом, поди, снюхался?!

Виктор, размягченный старинной музыкой, меланхолично наблюдал скетч, в котором его товарищ исполнял заглавную роль. Охотник ничего не понимал и весьма поразился, когда Любитель-Отравитель не стал довольствоваться партией статиста в им же затеянном спектакле. Финальный монолог без единого слова был насыщен полными внутреннего драматизма мизансценами: мышкоглазый пал грудью на сервированную деликатесами сцену и принялся поспешно запихивать в рот куски, лишая полотно ужина законченности и продуманной до мелочей композиции. Отравлен был не только лимонад…

Тело работника сомнительного сервиса конвульсивно изогнулось, и он принял смерть под скатертью. Мышкоглазый террорист угодил в мышеловку, расставленную на клиентов, тем самым подтвердив истину «не рой другому яму сам»!

Под занавес трагедии бит-группа сыграла траурный марш Шопена в стиле рэгги. Коллеги покойного прикатили столик на колесах. Тело уложили, украсили сельдереем и петрушкой, полили ореховым соусом и отвезли в морозильник до официального расследования. Все было торжественно и печально.

— По правде говоря, — задумчиво произнес Зурпла, глядя вслед похоронной процессии, — что-то мне есть расхотелось… И вообще, лучше быть голодным, но живым, чем помереть от обжорства!

Он посмотрел на сцену и не узнал «Вышибалз». С ними творилось странное. Скрипач водил смычком по гигантской канцелярской скрепке, ударник вновь сменил инструмент и теперь шпарил на складном плотницком метре, а соло-гитарист перестал играть и сидел несолонохлебавши.

Джонг протер глаза — подобный иллюзион не мог возникнуть даже в игральном фан-томате.

За зрением наступил черед обоняния, оно тоже включилось в непонятно кем затеянную игру — по залу явственно проплыл запах проросшего зерна…

Не успел межзвездный охотник избавиться от очередного наваждения, как новое происшествие целиком завладело его вниманием. Какой-то шутник бросил под ноги танцующим копошащийся клубок. Во все стороны из него торчали мохнатые щупальца. В помещении стал меркнуть свет, а клубок принялся распухать судорожными толчками.

Дамы завизжали. Кавалеры сделали два шага налево и шаг назад. Присутствующих охватила паника, и только поддавшие «Вышибалз» не поддались общему настроению, продолжая наяривать что-то жизнеутверждающее.

— Спокойно! — крикнул Виктор Джонг. Он трезво оценил обстановку. — Быстрее вырубите свет, если не хотите, чтобы эта мерзость раздалась до потолка и раздавила всех! Надо набросить на нее плотную светонепроницаемую ткань!

Охотник встречал подобных тварей на планете Кромешная Зга — квантующие светоеды усваивали все виды излучений в оптическом диапазоне.

Великое дело инициатива, взятая на себя специалистом! Даже распоследний дурак знает, что нужно делать, если это ему подсказать. И еще. До чего замечательно, что современную музыку извлекают с помощью агрегатов величиной с паровую турбину! В чехол из-под полифонического вариатора можно было вместить не только квантующего светоеда, но и старину догматерия со всеми причиндалами!

Вдохновленные призывом Джонга, посетители и ток вырубили, и чехол на светоеда накинули, и туш в честь спасителя сообща заказали.

— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! — возмутился Зурпла, буквально выдирая друга из чересчур пылких объятий какой-то экзальтированной особы. Особа распространяла вокруг себя изысканный букет не без градусов и упивалась своей жертвенностью. — Официант-самоубийца, потом светоед, сколько можно?!

— Ты прав, Кондратий! — согласился межзвездный охотник. — Две попытки на один интерьер — это слишком даже для бандита с большой дороги. Тревожный симптом! Верно говорил продавец Количества — Фингал с Подсветкой способен нарушить любой закон, включая и этические нормы! Где это видано — покушаться на убийство дважды в одном месте!

Глава четвёртая


— Да, граф, да. Я сбрил остатки некогда пышных кудрей со скальпа известного вам лица и скопировал вытатуированную на темени карту, хотя в нее из-за старческой пигментации вполне могли вкрасться опечатки!

— Боже милостивый, значит, Шарлотта снова сможет забрать из ломбарда фамильные драгоценности!

— Граф, — встрепенулся Кураре, — вы слышали крик! Мне показалось, это голос мадам!

— Наверное, — граф зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью, — ее опять похитили! Потом в качестве выкупа потребуют координаты нашей семейной реликвии… Боже, до чего это утомительно!

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

Не успели земляне отойти от харчевни, как из-за угла выскочил заляпанный камуфляжем бронетранспортер. Этакий тест Роршаха для проверки воображения у умственно отсталых, но снабженный рубчатыми шинами повышенной проходимости и гроздью управляемых реактивных вопросов на турели поверх приземистого корпуса.

«Сейчас он нас протестирует!» — подумали Виктор и Кондратий одновременно. Экзаменатор на колесах долго не церемонился — он резко затормозил, турель со скрипом развернулась, и вопросы посыпались один за другим.

Здание осело и рухнуло. Сквозь грохот обрушивающихся перекрытий, сквозь встревоженные голоса жильцов верхних этажей продолжали доноситься разухабистая мелодия и топот танцующих из харчевни «Замори червячка!», лишившейся крыши над головой.

Но бронетранспортеру было мало произведенного шума, во время ракетной атаки он еще жутко завывал клаксоном, чем распугал прохожих. К слову сказать, жители Столицы определенно страдали дромофобией — боязнью уличного движения. Но их можно было понять.

— Серьезная заявка на победу! — прокомментировал вступительное слово бронетранспортера оружейный мастер и не стал медлить с ответом, выстрелив в узкую смотровую щель.

Турель накренилась, и на мостовую скатился последний вопрос с хвостовым оперением. Подпрыгивая, он подкатился к бордюру. Не сговариваясь, земляне прыгнули на все четыре стороны! К счастью, заключительный аргумент экзаменатора оказался с истекшим сроком хранения…

Виктор, лежа на тротуаре, перевернулся на спину и увидел радиатор боевой машины в интересном ракурсе. Под декоративной броневой плитой, защищающей двигатель внутреннего сгорания от пыли, грязи и под-калиберных снарядов, были намалеваны яркие буквы «КРУГОСВЕТНОЕ РАЛЛИ В ЧЕСТЬ МОЕЙ КРАЛИ!» Видеокамеру бы сюда — чудный бы снимок вышел. Для конкурса «Что бы это значило?»

Видеокамеры под рукой не оказалось, зато нашлась подарочная граната. Виктор взвесил на ладони невесомый елочный шарик, вынул зубами предохранительную чеку и великолепным баскетбольным крюком послал свой контрвопрос в открытый сверху кузов.

Транспортер тряхнуло и опрокинуло набок, создав тем самым аварийную ситуацию для городского транспорта. Как горошины из стручка, на мостовую высыпались восемь усопших бойцов Фингала.

— Поздравляю с первой дюжиной! — сказал Виктор.

— ?!

— Три снайпера, официант и эта мотопехота!

— Как ты считаешь, Виктор, сколько дюжин в батальоне?

— Наверное, много.

— У меня из головы не выходят слова торговца Количеством о батальоне наемных убийц под началом Фингала!

Как ни странно, больше покушений по дороге в отель не было.

Портье в холле был приветлив и предупредителен, как и несколько часов назад, когда охотники заполняли регистрационные карточки после утомительной засады на догматерия.

— Нас никто не спрашивал? — поинтересовался Джонг.

— Вас никто не спрашивал, но звонил гражданин Президент. Просил передать, что будет ждать на хомодроме. Места в гостевой ложе забронированы.

— Это все?

Портье почесал согнутым мизинцем начинающуюся плешь и выложил на конторку конверт со знакомым отпечатком на сургуче.

«В вашем номере — засада из отборных головорезов. Портье блюдет нейтралитет и интересы заведения, рассчитывать на него — пустой номер. Приглашение гражданина Президента примите обязательно!»

— Идем, там разберемся! — увлек Зурпла охотника к лифту. — Хотел бы я переговорить с Доброжелательницей тет-а-тет! Видно, мировая тетка!

— Сомневаюсь, — засомневался Виктор, вспомнив философские концепции владельца промтоварной лавки.

Когда лифт добрался до положенного этажа, межзвездный охотник снял «Уби Вальтер» с предохранителя. За поворотом показалась дверь снятого ими «люкса».

— Кондратий, как будем брать «языка»? Отбиваемся, стреляем, а все пешки попадаются. Ни одной мало-мальски ценной фигуры с доски не сняли. Возьмем «языка» — не на ладью или офицера, на того, кто ими двигает, выйдем!

Зурпла не успел ответить. Нервы у костоломов не выдержали. Услышав, что земляне приближаются, они распахнули дверь.

Мордоворотов было не густо — числом четыре. Зато все плечистые, погрязшие в буграх мышц, заметных даже под черными куртками фасона «апаш». Были они бритоголовые и нахальноглазые. Один держал в руке кастет, другой — металлический шарик на цепочке. Остальные полагались на бронированные кулаки.

Молчание сгустилось. Противники меряли друг друга оценивающими взглядами.

— Постойте! — раздался звонкий голос откуда-то из-за спин сотрудников Учреждения. На площадку выбежала молоденькая горничная. Она раскраснелась от быстрого бега, и фигурка у нее была четкая, как бронзовая статуэтка работы мастеров Ренессанса. — Портье умоляет не стрелять! Постояльцы жалуются на шум, и отель теряет клиентов!

Зурпла шагнул навстречу костоломам.

— Парни! — сказал он дружелюбно. — Уважим постояльцев, а заодно и портье?!

Девушка зарделась еще пуще и томно потупила ресницы: Зурпла ей понравился. Такой понятливый и обходительный — настоящий мужчина!

— Предлагаю решить дело врукопашную! Три раунда по десять секунд без ограничений на болевые и удушающие приемы!

Горничная подарила Кондратию многообещающую улыбку. Виктор тоже улыбнулся: вряд ли «парни» подозревали, что невысокий и на вид не шибко сильный землянин — чемпион северо-восточного филиала Учреждения межзвездной охоты по секретной японской борьбе назад-ни-шагу!

— А мы что? Мы ничего, — промычал Кастет. Предложение Зурплы пришлось бритоголовым по вкусу. Злостным хулиганам нравилось, когда на жертвах не остается огнестрельных пометок. Орудуя на большой дороге, они частенько выдавали покойников за результат дорожно-транспортных происшествий, вовремя подкладывая убиенных под колеса троллейбуса. Они собирались расправиться с землянином-коротышкой уже на первых секундах.

Тем временем Зурпла прошел в номер, переоделся в белое кимоно, повязал соответствующий своему дану пояс, провел перед зеркалом молниеносный бой с тенью, корча устрашающие гримасы и распаляя себя отечественной лексикой, дошедшей из глубины веков и специально предназначенной для подобных случаев, помассировал челюсть, коя давненько не бывала в переделках, снова вышел в коридор, отвесил всем врагам-соперникам по поклону и начал бой. На все вышеперечисленное Кондратий затратил три с четвертью секунды.

Виктор и горничная наблюдали за графикой поединка, затаив дыхание. Конечно, охотник тоже рвался в бой, но понимал, что будет только мешать другу. С тех пор, как он связал судьбу с Константой, пришлось сменить борцовское татами на концерты Сублимоцарта…

По исходной стойке Виктор понял, что Кондратий начнет с излюбленного хода Нас Два — Их Четыре.

«Оценят ли противники гамбит?» — мелькнула тревожная мысль. Азарт сопереживания заставил Джонга следить за единоборством, будто он писал в уме отчет для спортивного еженедельника:

«…Черные тоже разбирались в основах рукоприкладства. Они напали скопом, сразу создав на импровизированном ринге определенный материальный перевес.

Но такое тривиальное начало не застало чемпиона врасплох. Во всяком случае, над ответным ходом он думал не более одной десятой секунды:


2. Нырок под руку Шариком по спине

3. Локтем в живот Апперкот через локоть


Создалась стратегически сложная ситуация, когда чемпиону следовало зорко следить, чтобы черные не провели с выгодой освобождающие перемещения:


4. Подхват стопой изнутри…


Шарик на Цепочке, обрушившись с фланга, не дал развития идее Кондратия вывести одного из Бронированных Кулаков из строя. Зурпле пришлось провести отвлекающий ход по почке Кастету. Дебют в целом складывался в пользу черных, но Бронированный Кулак № 2 в запале смазал собственного партнера по уху. Воспользовавшись замешательством в стане противника, чемпион исполнил бесподобную по красоту рокировку босой пяткой по горлу Шарика на Цепочке, отчего тот съежился и испустил звук. Это был предсмертный звук…»

— Брек! Время первого раунда истекло! — громко крикнула горничная.

Оставшиеся в живых мордовороты хмуро отошли в одну сторону, Кондратий — в другую. Костоломы были буквально ошарашены уходом из жизни самой мощной фигуры.

Виктор принес из номера махровое полотенце.

— Отлично, отлично! Эк, ты его, Кондратий, хватил! Силы у них навалом, а вот тактической мысли — кот наплакал! И очень прошу, не подставляй висок Кастету, смотреть больно!

«…Миттельшпиль начался гораздо спокойнее, чем дебют. Потеря Шарика сказалась на действиях черных:


7. Мельница Кастетом по переносице

8. Блок плечом Проникающий удар в диафрагму

9. Прыжок в сторону! …


(Здесь стоило пойти на обмен ударами с обеих рук, а лучше — ход коленом в пах, из-за дальнейшей угрозы солнечному сплетению).


9… Удар открытой ерчаткой

10. Задняя подсечка!!! …


(Великолепное знание чемпионом анатомии в ее прикладном смысле!)


11. Серия ударов по корпусу!!!


Первый Кулак приказал остальным долго ждать. Но так и не поднялся. Миттельшпиль перешел в ладейное окончание, где у черных лишняя, полная сил фигура, а у чемпиона — качество проведенных им приемов…»

Во время перерыва, не переставая массировать возбужденные конечности Зурплы, секундант Джонг прошептал ему на ухо:

— Не увлекайся! Помни о «языке»! Одного как хочешь, но оставь в живых!

Кондратий вяло кивнул головой. Сказывалось напряжение трудного дня. Он устал как собака и часто дышал, положив язык на плечо.

«…Эндшпиль для чемпиона стал камнем преткновения. Получив преимущество в один ход, Кастет достал-таки его. По тому, как простонал Кондратий, стало ясно, что дело плохо:


13. Ложный замах Боковой в скулу

14. Нокдаун Хук справа

15. Состояние грогги …


Чемпион «поплыл». Он ушел в глухую защиту, а Кастет методично бил, пока не сломал ему левую руку. Поражение казалось неминуемым, но здесь Зурпла применил психологическую новинку, с которой черные, должно быть, ранее не встречались: землянин вслух выразился на родном языке. Это произвело магическое действие, соперники растерялись, их движения замедлились, уши покраснели, а удары стали ватными. Чемпион выдержал эффектную паузу, после чего пробежался обеими ногами по грудной клетке претендента. Кастет зашатался и на какую-то мизерную долю секунды раскрылся.


16. Ребром ладони по первому встречному кадыку!!!


Этот кадык принадлежал Кастету. Он застыл на месте, разинув рот от острой нехватки воздуха. Чемпион собрал волю в кулак и вложил его в челюсть противника. Кастет не выдержал, сломался пополам и прикорнул под стеночкой. Навеки.

Зурпле тоже досталось: пока он работал Кастета, последний претендент на почетное звание Оставшегося-в-живых тузил его сзади и ухитрился серьезно повредить предплюсну на маховой ноге.

Когда время поединка истекло, он предложил чемпиону ничью без возобновления доигрывания…»

— Итак, голубчик, — сказал Виктор Джонг наглецу. — Три-ноль! А если ты не примешь наши условия, счет увеличится! Хочется, чтобы ты подробно ответил на один щекотливый вопрос!

Мордоворот поежился, бросил мимолетный взгляд на свежие трупы, и что-то сверкнуло в нахальных очах.

— Я все подсек, сэнсэй, — по неведению он принял межзвездного охотника за тренера Зурплы и стал почтительно именовать Учителем. — Кажется, Охотник Желает Знать, Где Сейчас Фингал?

Друзья переглянулись. «Язык» попался проницательный, ведь пока его никто не тянул за язык. К тому же не лишенный юмора и знания начал мнемоники.

— И без тебя мы знаем, как запоминать цвета радуги! Ты с нами не шути — это может плохо кончиться!

— А чем Фингал не фазан? — усмехнулся Оставшийся-в-живых разбитыми в кровь губами. — Поди, распустил хвост на хомодроме. Старый хрыч обожает скачки породистых восемнадцатилеток. Сегодня вечером — четвертьфинал, а он никогда не пропускает четвертьфиналов!

— Надо понимать твои слова так, что ты не откажешь в любезности проводить нас на хомодром?

— С удовольствием, сэнсэй.

Зурпла скривился от нестерпимой боли.

— Виктор, прости! На хомодром пойдешь один. Сам понимаешь, какой из меня теперь ходок: скрытый перелом плюс предплюсна…

— Но я не могу оставить тебя здесь!

— Можешь. Надеюсь, девушка окружит меня заботой и вниманием?

Румянец, вспыхнувший на щечках горничной, убедил Джонга, что насчет заботы и внимания все будет в надлежащем виде!

— Виктор, гражданин Президент ждет. Поспеши — негоже заставлять главу правительства волноваться! А я к утру оклемаюсь и буду в отличной спортивной форме, ты меня знаешь!

Глава пятая


— Увы, — развел руками в наручниках Нехороший Джентльмен. — Та мера условностей, позволяющая кучке дилетантов причислять данное творение средневековых ремесленников к шедеврам ювелирного искусства, безнадежно устарела! Теперь в моде полновесные и потому бессловесные литые брусочки!

Граф Бронтекристи. Убийство в морге».

Шеф синдиката «Унисервис-Чистоган» подводил итоги. В отличие от предыдущего совещании, на этот раз в кабинете присутствовали не все руководители, а только Раз, Два и Обчелся. Референт же был слишком мелкой сошкой, чтобы считаться присутствующим. Тем не менее именно он начал:

— К сожалению, Шеф, ни один из пунктов стратегического плана не выполнен, — сообщил он. — Никто не правдал возложенною на него доверия. Только отборные членовредители сумели вывести из строя одного из клиентов и то временно!

— Если так пойдет дальше, не видать нам новых заказов… — задумчиво произнес Шеф. — А ведь мы все время меняли тактику. Неужели Человек в Черном это предвидел? Хитрая бестия!.. Однако вернемся к нашим баранам: виновных в невыполнении поставленных задач следует примерно наказать за халатное отношение к служебным обязанностям! Коллега Два, составьте поименный список ответственных за неудачи исполнителей и передайте в отдел экзекуций, пусть Малыш-Злючка займется ими безотлагательно! Коллега Раз, подготовьте приказ о лишении вышеупомянутых сотрудников синдиката премиальной доплаты за текущий финансовый месяц.

— Позволю себе уточнить, — сказал коллега Два. — Как и было намечено на случай нудачи в отеле, ведущий членовредитель притворился добровольным проводником и ведет сейчас главный объект на хомодром, где собирается показать ему Фингала!

— Припоминаю, припоминаю… План «Поддавки», вариант «Псевдоним для живца». Неплохо! Коллега Раз, уберите из проекта приказа кличку ведущего членовредителя!

— Шеф! — обратился к начальнику коллега Обчелся. — У меня родилась забавная мысль. Если объект все-таки не клюнет на Фингала… В мои функции входят поиски дамочек для заманивания объектов в ловушку, где объектами занимаются другие службы. Иногда простодушные приманки выходят за рамки роли, и тогда приходится с большим трудом улаживать конфликты с полицией нравов. Но теперь все изменилось самым кардинальным образом! За прошедший период я взрастил в родном коллективе нескольких молодых перспективных изобретателей, которые подошли к амплуа инженю с разных сторон, трудясь в основном над повышением надежности. Сегодня я могу раскрыть карты: изготовлена безотказная приманка, которая, без сомнения, позволит решить поставленную перед нами задачу!

— Что же вы раньше молчали, мой дорогой?! — оживился Шеф. — Пригласите сюда вашего перспективного!

Молодое дарование не заставило ждать. Оно влетело в кабинет на крыльях фантазии, деловой сметки и трезвого математического расчета. Когда дарование благополучно приземлилось у демонстрационной доски, все увидели у него под мышкой объемистый пакет.

Перспективный поставил пакет вертикально и содрал шуршащую обертку. Под оберткой оказалась миловидная девушка, закутанная в прозрачную ткань. Девушка была дезактивирована и пока не представляла социальной опасности для потенциальных клиентов.

— Разрешите представить, ВИД! Всеми Излюбленная Девица, или Весьма Изысканная Дама, в зависимости от области применения. Данный биомеханический манекен предназначен для подавления у лиц мужского пола присущего каждому живому организму инстинкта самосохранения. Как вы, наверное, догадались: пола ВИД женского и пороками наделен в избытке. Портрет потенциального клиента, прядь волос или капля крови закладывается в центральный процессор, снабженный приемной камерой. Центральный процессор манекена управляет поиском и идентификацией объекта в заданном районе. Отыскав оригинал, адекватный отображению в приемной камере, ВИД с помощью встроенного блока селективности эротических запросов произвольно меняет некоторые из своих параметров: ширину эластичных бедер, цвет глаз, объем бюста, благодаря чему невинный агнец, чей образ приманка содержит буквально в сердце, сам проектирует внешний вид наиболее привлекательной для себя наживки, хе-хе… ВИД способна на многое: она может притвориться невинной и распущенной, женственной и мужественной, такой или сякой — все зависит от ожиданий клиента!

— Молодой коллега, твое творение может менять внешность и телосложение, я не ослышался? Что ты имел в виду?

— Адаптация ВИД к запросам объекта, так называемая стереометрия, варьируется в достаточно широких пределах, Шеф. Либидотор улавливает все нюансы требований клиента на внешность и рассылает приказы-задания расположенным в соответствующих местах миниатюрным насосикам. Где-то следует подкачать несколько атмосфер, где-то — наоборот… ВИД только тем и занимается, что надувает себя и клиента.

— Могу я увидеть ВИД в действии? — спросил глава синдиката.

Изобретатель пожал плечами и вопросительно поглядел на непосредственного начальника. Коллега Обчелся разрешающе улыбнулся.

— Конечно, Шеф, — встрепенулось дарование. — Но для этого необходим жертво-объект. Если включить ВИД на пустой центральный процессор, ее поведение непредсказуемо. Бедняга начнет собирать информацию обо всех присутствующих и не сможет окончательно выбрать себя: ни лицо, ни фигуру. Однажды на испытаниях у нас произошел такой случай, бррр…

Шеф маятником поколебался, не ведая, кого выбрать, Раза или Двух.

— Добровольцы есть?

Добровольцев не было. Каждый опасался, что его любимый цвет волос может оказаться в инфракрасной области спектра!

— Жаль, рабочий день кончился и специалисты из Службы мордобития ушли домой, — задумчиво промолвил Шеф и неожиданно рявкнул. — Пропуск!

Служебный документ с фотографией шесть на четыре нашелся только у пунктуального Раза. Это решило его судьбу на ближайшие несколько минут.

Изобретатель отработанным движением освободил бюст манекена от ткани. Синхронное нажатие на скрытые защелки, и грудь идеальной формы с мелодичным звоном приоткрыла хаос разноцветных интегральных схем. Разовый Пропуск занял пустующее место в приемной камере центрального процессора. Грудь захлопнулась. Раздалась звонкая мелодия. В глубине зрачков биомеханизма заиграли огоньки. Активизированная приманка повернула изящную головку и заглянула несчастному Разу в глаза. Модель глубоко вздохнула: бюст ее стал расти, черты лица — струиться. Через несколько мгновений ни у кого не осталось сомнений: ВИД приняла вид секретарши Шефа.

Лоб подопытного покрылся испариной. Рот наполнился слюной, и, несмотря на преклонный возраст, заместитель Шефа подался вперед, не сводя глаз с очаровательного носика и ярких пухлых губ, которые томно пролепетали:

— Чего же ты ждешь, м-и-л-ы-й?!

Старая перечница рванулся прямо через стол к предмету вожделения. «О, божественная Лулу!» — раздался крик сердца, и на пол со стуком брякнулась вставная челюсть червонного золота — пасть ловеласа свело от нестерпимой страсти…

— Забавная машинка! — похвалил Шеф, наблюдая за ходом эксперимента. — Следует пропустить через нее всех сотрудников синдиката…

Коллега Обчелся незаметно для остальных показал подчиненному большой палец с присыпкой.

— Для первого раза достаточно! — приказал Шеф. — Коллега Раз, проверим истинность ваших чувств к моей секретарше в следующий раз! Мне пора на хомодром, и ВИД должна меня сопровождать! Вставьте снимок настоящего клиента и оденьте девочку во что-нибудь поприличнее!


Глава шестая

— И все-таки справедливость восторжествует! — сказал в нос Ридикюль, ибо во рту у него наличествовал кляп.

— Сомнительно, — протянул Нехороший Джентльмен. — Я брошу тебя в сырое подземелье, посажу на цепь и воду, и ты долго не сможешь выполнять свой долг. Тем временем графа замучают долги и сомнения в твоей честности…

— Вы подлец, сэр!

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

Хомодром — стадион с беговыми дорожками, травяной ареной и вместительными трибунами — находился в центре города. Свободных мест не было.

Виктор Джонг и его провожатый беспрепятственно прошли в гостевую ложу, рядом с ложей гражданина Президента, который радушно раскланялся с межзвездным охотником и жестом поинтересовался, где же верный оруженосец. Землянин тоже жестами показал, что Зурпла внезапно захворал. Скорострельная машинка мешала жестикуляциям, и Джонг забросил ее за спину. «Уби Вальтер» притих, и Виктор перестал ощущать его даже лопатками…

Мордоворот взял на себя обязанности гида:

— Посмотрите, сэнсэй, в сторону противоположных трибун! Да не туда. Правее фермы с прожекторами. У самой кромки поля — стойла-загоны. Да, из жаропрочного бетона, чтобы накал страстей не мешал восемнадцатилеткам готовиться к старту. В каждом загоне — восемнадцатилетка с безупречной наследственностью! В крайнем, в самом дальнем от вас по левую сторону, Красотка. Несомненный фаворит! Из очень приличной семьи: отец возглавляет Департамент здравияжелания, а у матери — голубые глаза…

Виктор увлекся подробностями и внимательно изучил Красотку в лазерный бинокль, предусмотрительно захваченный для Фингала с Подсветкой. Прелестная девушка в полосатых вязаных гетрах и кроссовках нервно подрагивала в стойле, перебирая стройными длинными ногами. Поперек трикотажной майки, изрядно оттопыренной спереди, победно сиял нагрудный номер. На спортивных трусах с разрезами шла надпись по-иностранному: Я ЛЮБЛЮ СПОРТ!

— Что, хороша? — спросил сопроводитель.

— Нормальный кадр! — вспомнив жаргон юности, ответил Виктор.

— Вес писк-жокея в обществе не должен превышать кандидатского минимума, — продолжал поливать грядку любопытства Костолом-на-сдельщине. — Когда-то к соревнованиям допускали всех желающих, но после трагедии с профессором Босановаком на прошлогоднем финале федерация ввела ограничения. И правильно, со слабым сердцем нечего лезть в писк-жокеи, будь ты трижды обеспечен. Здоровяк и тот не всегда выдерживает перепады эмоций.

— Ничего не понимаю… Какое отношение к скачкам имеют писк-жокеи?

— Непосвященному объяснить правила игры непросто, но я попытаюсь, сэнсэй. В скачках участвуют две равные по числу группы: активная — та, что разминается в стойлах, и добровольная, ее пока на поле нет. Добровольцы, они же писк-жокеи, выйдут на арену на втором этапе. Предварительный же этап проводится непосредственно в стойлах. Восемнадцатилетки должны: приготовить комплексный обед так, чтобы компетентное жюри если и почувствует симптомы отравления, то не ранее конца состязаний; выкроить вечерний туалет из подсобных материалов, чтобы в нем было не стыдно заявиться даже на прием к Президенту; отплясать новомодный танец в стиле ритмической аэротики, не переходя тем не менее границ приличия. При этом желательно завоевать симпатии публики, что приятно, и жюри, что полезно. После предварительного этапа начинается самое интересное. На беговую дорожку выбегут писк-жокеи. По сигналу стартера восемнадцатилетки покидают загоны и расхватывают жокеев, безропотно ожидающих своей участи. Каждая из спортсменок, завладев добычей, взваливает писк-жокея, который аж пищит от удовольствия, на свои хрупкие девичьи плечи и тащит наперегонки с остальными участницами четыре круга по гаревой дорожке. За это время восемнадцатилетка всеми правдами и неправдами пытается добиться от поклажи, чтобы та сказала ей на финише «да». Пришедшая первой к финишу получает право в течение года бесконтрольно переводить на барахло все деньги своего писк-жокея. Вот тогда начинается настоящий писк! Призерки довольствуются аналогичным правом на полугодие…

— Теперь стало более или менее понятно. Но где же Фингал с Подсветкой?

— Честное благородное слово, сэнсэй, должен быть! Клянусь свободой!

Вспыхнули мощные прожекторы, высветив из сгустившейся темноты загоны восемнадцатилеток. Диктор проникновенным голосом объявил состав. По порядку номеров располагались:

№ 1 — Рапираль,

№ 2 — Обаяшка,

№ 3 — Непромах,

№ 4 — Какая-стать,

№ 5 — Божья Коровка,

№ 6 — Эвфеминистка,

№ 7 — уже известная охотнику Красотка,

№ 8 — Невеличка,

№ 9 — Сплошная Наколка,

№ 10 — Ведунья,

№ 11 — Поленушка, и замыкала дюжину

№ 12 — К. рысь

— Подобный перечень мог украсить и финал! — не скрывая восхищения, заметил преступный Элемент-из-периодически-обновляющейся-таблицы на стенде дворца правосудия «Таких у нас не щадят!». — Вам, сэнсэй, удивительно повезло…



Хлопнул стартовый выстрел, и в стойлах засуетились. Зрители свистели, аплодировали, заключали пари — словом, вели себя так, как положено вести азартным болельщикам в любом уголке Галактики, в котором здоровый дух не держат в черном теле.

Виктор прислушался.

— Обаяшка, мы с тобой!

— Вы не находите, что Божья Коровка потеряла форму?

— Что вы говорите! А я-то в полной уверенности, что она села на диету!

— Красотка! Кра-сот-ка! К-р-а-с-о-т-к-а!!!

— Пять против одного на Поленушку, она должна обогнать всех!

— Не может быть. Мне говорили, она хромает по уговористике.

— Вчера в троллейбусе Непромах так отбрила федерального контролера, публика на ушах стояла! У нее блестящие шансы!

Атмосфера накалялась. Комплексный обед лучше всех изготовила Невеличка, но потерпела полный провал в танце диско, который выиграла Какая-стать. Красотка до поры держалась в тени, но, заразившись общим настроением, Джонг мысленно поставил именно на нее.

Когда предварительный этап подходил к концу, на хомодром прибыл Фингал с Подсветкой! Его сопровождала молодая, но интересная особа. Они заняли места в ложе, по соседству с гостевой.

Как только широко раскрытые глаза спутницы главаря шайки встретились с глазами межзвездного охотника, мир вокруг него померк!

Этого не могло быть, но это было, черт побери!

Наметанный глаз женатого человека сразу узнал и блузку с рукавами «летучая мышь», и платье фасона «китайский фонарик», и даже янтарный кулон на серебряной цепочке, который он подарил Константе три года назад.

Умом он понимал, что супруга осталась дома, за миллиарды миллионов километров, но сердце не признавало доводов рассудка — оно рвалось к подруге Фингала, как две капли воды похожей на Константу Джонг! Все было идентичным: манера держать голову; изящный жест, которым она поправляла непослушную прядку, ямочки на щеках, когда она улыбалась… В мерцающей глубине бездонных зрачков Виктор прочитал то, что можно прочесть только в бездонной глубине мерцающих зрачков горячо любимой и преданно любящей женщины…

Он смотрел на нее и видел ту девушку, с которой познакомился на концерте тогда еще никому не известного малыша, чье имя впоследствии прогремело на всю Галактику, и ту женщину, что делила с ним общие радости и общие заботы, мечты и разочарования, очаг и кров, супругу и мать, что родила ему сына и воспитывала сына самостоятельно, ибо отец все время выполнял миссию спасителя очередного человечества!

Многие скажут: так не бывает. Нельзя узнать жену в незнакомой женщине. Тем более на незнакомой планете.

Но с Виктором Джонгом любовь к Константе порой творила такие чудеса, что все просто диву давались!

Однажды, года через три после свадьбы, когда межзвездный охотник был еще не межзвездным, а простым охотником-исследователем, он шел по заснеженной улице и обдумывал конструкцию принципиально нового капкана на скверга. Он не замечал ни одетых в иней деревьев, ни ледяных узоров на затейливо расписанных морозом витринах, ни предновогодней суеты спешащих по делам или просто так людей. Кто-то нес елку под мышкой, кто-то — не нес. Виктор шел на работу, он и в молодости был увлеченной личностью.

Внезапно стройный ход рассужденный дал сбой — рассеянный взор молодого человека привлекла фигура спешившей впереди девушки. Стан девушки был укутан в сквержью шубу с капюшоном, а на ногах красовались новомодные тогда сапоги-валенки. Ему, с момента знакомства с Константой не обращавшему на остальных представительниц прелестной половины человечества никакого внимания, сделалось интересно. Он прибавил шаг, но незнакомка свернула к Учреждению и вскоре скрылась в здании.

«Наверное, приехала к нам на курсы повышения квалификации!» — решил он про себя. В раздевалке незнакомка снимала шубу. Виктор, в стиле самых галантных кавалеров северо-восточного филиала, заспешил было на помощь — девушка обернулась, и незадачливый кандидат в донжуаны застыл, как вкопанный.

— А ведь я хотел с вами… с тобой познакомиться! — сказал он десять секунд спустя.

— За чем же дело стало? — удивилась она.

— Меня сбила с толку шуба, — честно признался он. — Насколько я помню, сквержьих шуб, тем паче с капюшоном, у нас в доме отродясь не водилось!

— Шуба мамина. Взяла поносить.

— А я-то думал, ты — сотрудница родственного филиала!

Она капризно поджала губки.

— Знаешь, дорогая, — быстро сказал Джонг, предупреждая разгул стихий. — В этом мне видится перст судьбы! Если бы мы не встретились тогда, на концерте Сублимоцарта, я бы нашел тебя позднее. Обязательно нашел и заставил бы выйти замуж. Я не признал тебя в вещах из гардероба тещи, и все равно тянуло как магнитом!

— Это приятно слышать, но я уже замужем, любимый, — ответила незнакомка-жена и погладила мужа по руке…

Скачки восемнадцатилеток продолжались. Публика неистовствовала, скандируя имена победительниц предварительного этапа. Вперед по очкам вырвалась Рапираль, оправдывая свой первый номер. Ее преследовала по пятам жгучая блондинка с выразительным прозвищем Непромах.

Начался второй этап. Визг, шум, гам. Писк-жокеи отрешенно взирали на зрителей с высоты девичьих плеч…

Виктор не смотрел на беговую дорожку. Меньше всего его интересовали перипетии забега. Он разглядывал в бинокль знакомые до боли черты. В двадцатикратном увеличении. Память сердца с готовностью отзывалась на каждую родную черточку, каждую родинку…

Рассудок твердил: не верь глазам своим — это ловушка для простодушных!

Сердце говорило обратное — сердцу не прикажешь.

Рассудок сознавал, что сердцу покой противопоказан, но и лезть в западню не желал!

Сердце заявило, что оно — не камень.

Рассудок с этим согласился.

Остальные жизненно важные органы и ткани в дискуссии участия не принимали, ибо понимали, что у хозяина есть своя голова на плечах. Как это часто бывает у людей, чувство победило рассудок. Межзвездный охотник встал.

Но было поздно. Зрители, которых набилось в гостевую ложу, как сельдей в бочку, вскочили на ноги в едином порыве: Красотка сумела дотащить-таки до финиша свой драгоценный груз быстрее всех!

Что тут началось: землянина хлопали по спине, толкали, жали, мяли, тискали и пихали до тех пор, пока он не очутился на гаревой дорожке, так и не взяв в толк, как это с ним произошло… Из президентской ложи ему аплодировал Президент, а Виктор все искал глазами потерянную в людском водовороте единственную и неповторимую…

Радио хомодрома прояснило ситуацию. Оказалось, что победительница скачек по традиции выбирает из зрителей Настоящего Рыцаря. Настоящий Рыцарь тут же на хомодроме обязан совершить подвиг во славу Прекрасной Дамы. Выбор Красотки по какой-то случайности пал на Виктора Джонга. Обалдевший от подобного коварства, охотник не сразу смекнул, чего от него хотят. Какой-то ритуал, какой-то подвиг… Мало он сегодня поединков выдержал, что ли?!

Но, как говорится, положение обязывает! Не мог же он сдрейфить на глазах у любимой! В конце концов ему всучили неуклюжий гранатомет, устаревший как морально, так и с точки зрения дизайна, поставили в центр поля и сфотографировали на вечную память. За президентской ложей послышался оглушительный треск, словно застрекотала колоссальных размеров пишущая машинка…

УВАЖАЕМЫЕ ЗРИТЕЛИ! КАК ВСЕГДА, В ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОРЕВНОВАНИЙ ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ЗАХВАТЫВАЮЩЕГО ЗРЕЛИЩА — СРАЖЕНИЯ МЕЖДУ НАСТОЯЩИМ РЫЦАРЕМ И ЛЕТАЮЩИМ БРОНИРОВАННЫМ ДРАКОНОМ!!! ПОПРИВЕТСТВУЕМ ХРАБРЕЦА — СЕГОДНЯ ЭТО НАШ УВАЖАЕМЫЙ ГОСТЬ С ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ПО ИМЕНИ ВИКТОР ДЖОНГ! ОДИНОЧКА ПРОТИВ БОЕВОГО ВЕРТОЛЕТА, ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕННОГО ШЕФОМ СИНДИКАТА «УНИСЕРВИС-ЧИСТОГАН»!!! СТРЕССОВЫЕ СИТУАЦИИ И ОБОСТРЕННАЯ БОРЬБА НА ВЫЖИВАЕМОСТЬ ГАРАНТИРУЮТСЯ!

Виктор затравленно пялился в темное небо — из-за трибун поднялось, сверкая разноцветными лазерными лучами, в радужном круге бешено вращающегося винта, длинное, узкое тело идеальной машины для истребления наземных целей, ощетинившееся пулеметами, пушками, хищными пальцами ракет класса «воздух — земля» и баками с металлизированной «горючкой», способной расплавить даже бетон.

Стрекот нарастал, пока не достиг максимума — вертолет завис над головой Джонга. Это не было похоже на честное единоборство — это была заранее обреченная на успех попытка прикрыть преступление спортивной терминологией и ссылкой на традиции! На глазах многочисленной публики в центре города безнаказанно убивали человека! Практически безоружного человека! Попробуйте-ка устоять с архаичным гранатометом против вооруженной до колес бронированной стрекозы!

Но Виктор не забыл, что он — межзвездный охотник! Межзвездными не рождаются, межзвездными становятся только те, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не теряет головы!

Реакция выручила и на этот раз — вертолет пролил горячую жидкость на газон, где мгновение назад находилась, казалось бы, полностью деморализованная жертва. Но там ее уже не было. Виктор броском метнулся к кромке поля, где опустевшие бетонные загоны давали единственный шанс немного продержаться. Пилоты прозевали момент броска, а когда опомнились и пустились вдогонку, землянин уже лежал на спине и смотрел на приближающуюся жужжащую смерть в прорезь прицела. Когда вертолет подлетел поближе, Смельчак Поневоле нажал спуск!

ВЖИХ! Кумулятивная гр&ната чиркнула по светлому брюху, не причинив ни малейшего вреда брони-снизу-рованному гаду. Вертолетчики не стреляли и даже не пытались поливать загон «горючкой». Они забавлялись, кружа на месте. Озорники не могли натешиться пойманным в кулачок кузнечиком…

ВЖИХ! Второй выстрел оказался удачнее. Граната расплескалась вдоль фюзеляжа, погасив разом все лазерные прицелы. На жаргоне межзвездных такой выстрел носил название «храбрый портняжка». Стрекоза потеряла кузнечика из виду. Настоящий Рыцарь использовал это обстоятельство и скакнул в соседнее стойло. В ту же секунду на его прежнее убежище обрушилась ракета.

ВЖИХ! Третья граната выхватила из незащищенного хвостового оперения кусок обшивки, заставив опорный винт надсадно взреветь, а саму стрекозу — отпрыгнуть. При этом неуклюжем маневре она задела несущей плоскостью решетчатую ферму с прожекторами. Зашипело. Водопадом посыпались зеленые искры. Хомодром погрузился в темень… Только вспыхивали огоньки сигарет на трибунах, да какие-то лихие зрители пытались зажечь самодельные факелы из газет.

Огнедышащий Дракон наконец сообразил, что кузнечик вовсе не намерен подымать лапки кверху, а пребольно кусается! В ход пошли все огневые ресурсы воздушного убийцы: пулеметная очередь прочертила пунктирный зигзаг по бетонному полу загона, только чудом не зацепив охотника; разорвались два-три снаряда. Осколок вышиб гранатомет из рук, а когда Виктор дотянулся до оружия снова, то с отчаянием убедился, что направляющие салазки искорежены окончательно и бесповоротно. Теперь гранатомет годился разве что для кружка «Умелые руки» да для неуемной любознательности Кондратия Зурплы… Темная туша над Джон-гом накренилась, и за стеклом фонаря он угадал равнодушные очи профессиональных убийц.

«Эх, сюда бы противоракетный комплекс наземного базирования или на худой конец средних размеров зенитное орудие!» — успел подумать межзвездный охотник, вспомнив экспозицию оружейной лавки. Но лавка была далеко…

Стоп! Что-то очень важное сказал тогда Повелитель Взрывчатки… Есть! «…Ни один приличный джентльмен не позволит себе выйти на прогулку без…»

Скорострельная машинка сама собой выскользнула из-за спины, привычно надеваясь на ладонь…

Какой бы ни была скорость реакции у летчиков-убийц, у Виктора она была лучше!

«Уби Вальтер» дернулся разок, другой, упредив движение пальцев оператора, снимавшего рукоять залпового огня. Пули пригвоздили оператора к бронеспинке сиденья на манер букашки к планшету энтомолога. Но инсектарий был бы не полон без первого пилота. В следующее мгновение стальная игла в свинцовой оболочке намертво приколола и этого «жука».

Воздушный Убийца, оставшись без управления, прянул набок, потерял равновесие и перевернулся. Винты продолжали бессмысленно рубить воздух, но уже не могли удержать дракона на высоте положения. Летательный аппарат заспешил вниз, как будто вспомнил, что он тяжелее воздуха…

Бронированная коробка, начиненная дорогостоящими навигационными внутренностями, от удара о землю раскололась, выпустив из чрева вертикальный огненный столб, закрутивший пылающие обломки…

Дракон издох, да здравствует рыцарь!

Трибуны потрясла буря восторга. А с Виктором во второй раз стало твориться что-то непонятное: сверху на охотника посыпался град дохлых летучих мышей, не то Нетопыри, не то перья, неизвестно откуда взявшиеся. А в заключение, как снег на голову, свалился пыльный мешок с зерном, погрузив землянина в бессознательное состояние…

Подоспела аварийная команда, которая все вмиг исправила и починила. Нацеленные в лицо лучи прожекторов привели в чувство героя, который очнулся весь в зерне. Пошатываясь, он встал и побрел к запасному выходу, волоча «Уби Вальтер» на ремне по жухлой траве. Чумазый от копоти и безразличный ко всему, кроме кусачих зерен, просочившихся под бронемайку…

Он не видел, как компетентное жюри, напряженно Следившее за ходом событий, подняло планшеты с оценками. Сперва — за артистичность, потом — за технику исполнения.

Он не слышал, как радиокомментатор, захлебываясь, перечислял Шги оценки:

— …6–0, 5–9, 6–0, 6–0! УВАЖАЕМЫЕ ЗРИТЕЛИ, ВСЕ СУДЬИ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ БЛЕДНОЛИЦЕЙ ПОГАНКИ, ЕДИНОДУШНО ВЫСТАВИЛИ НАСТОЯЩЕМУ РЫЦАРЮ ВЫСШИЙ БАЛЛ!!! У ВИКТОРА ДЖОНГА — ЛУЧШАЯ СУММА ЗА ВСЕ ВРЕМЯ ПОКАЗАТЕЛЬНЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ!!! ГОСТЬ ПОЛИНТЫ ПОБИЛ РЕКОРД СЭРА ГАЛАХАДА, ВЫИГРАВШЕГО В ПЯТИ СЕТАХ БОЙ У КИНГ-КОНГА ТРИ ГОДА НАЗАД!!! ФЕНОМЕНАЛЬНОЕ ДОСТИЖЕНИЕ!!! ПРАВО ПОКАЗА ДРАМАТИЧЕСКОГО ПОЕДИНКА ПО ТВ-СЕТИ ЗАКУПИЛА ФИРМА «ГЛАЗ ВОПИЮЩЕГО»!

Далеко-далеко, в толпе расходящихся зрителей, сполна вкусивших хлеба зрелищ, Джонг заметил знакомую грустинку в уголке капризного рта. Милая Константа! Да, теперь он был уверен, что это Константа: супруга охотника любила жизнь и носила, несмотря на прочно вошедшие в моду колготки мертвецкого цвета, чулки оттенка интенсивного загара — на спутнице Фингала с Подсветкой были такие же!

Он поспешил назад, но опоздал. Константа садилась на заднее сидение роскошного «эйфориака» цвета горячего шоколада с золотистой пенкой. (150-сильный мотор Ванкеля, пуленепробиваемые стекла салона, вместо шофера — микропроцессор с виртуальной памятью). Садилась рядом с бандитом и убийцей, одетым в элегантный двухпалубный костюм, приталенный ниже ватерлинии.

— Такси!

Машина с призывным зеленым огоньком нашлась удивительно быстро. Водитель не заявил, что едет в парк, что смена кончилась и что бензина осталось только до ближайшей заправки. Впрочем, разговаривать он вряд ли умел — за рулем сидела чудовищная зеленая жаба.

«Каждой твари — по паре!» — в сердцах подумал охотник, припомнив амфибию из харчевни «Замори червячка!». Он не подозревал, что за водителя было то же самое земноводное.

«Эйфориак» петлял по ночному городу, как заяц, но и квалификация столичных таксистов была выше всяких похвал. Утробное рычание мотора, бешеная круговерть баранки, скрежет тормозов и запах горелого каучука — они нагнали Фингала у парадного входа солидного здания синдиката «Унисервис-Чистоган».

В мокром асфальте тротуара отражались неоновые буквы вывески. В горячке погони Джонг не заметил, что прошел дождь. Впрочем, с равным успехом это могла быть и поливочная машина.

Глава седьмая

— Таким образом, я нашел Шарлотту совсем не там, где вы предполагали, граф!

— Где же, черт побери!! — граф принялся подозрительно отпивать малюсенькими глоточками черный кофе по-турецки из чашечки тонкого и прозрачного китайского фарфора «Ивовый узор», таким утонченным способом приводя себя в состояние безудержной ярости.

— В морге. И я догадываюсь, кто ее пришил!

Граф вскочил из-за табльдота и нанес сыщику сокрушительный удар накрахмаленной манжетой.

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

— Что ты собираешься делать, сумасшедший? — вопрошал Рассудок. — Перед тобой — логово самого опасного хищника на Полинге. Догматерий — сосунок по сравнению с Фингалом! Ты добровольно лезешь в капкан, у открытой дверцы которого стоит прекрасная зазывала в блузке с рукавами «летучая мышь»!

— Вперед, вперед! — стучало Сердце в ритме скерцо из популярного сублимоцар-товского цикла «Ингредиенты жизни». — Константа ждет!!!

Сторож на входе грубо потребовал пропуск, Виктор предъявил.

— Убедительно! — согласился сторож, заглянув в дуло «Уби Вальтера». — Весьма убедительно!

Он торопливо заклеил асептическим лейкопластырем из настенной аптечки рот, дабы не поддаться искушению позвать на помощь, и слезно умолял глазами привязать его к стулу.

Гулко стучало сердце. Гулко цокали башмаки охотника. С гулом пульсировала кровь в мозгу.

Виктор подбежал к шахте скоростного лифта: печально гудели тросы, унося в неизвестное главаря банды и копию жены. Ждать, пока лифт опустится, было невыносимо, и Виктор побежал по лестнице, ориентируясь по звуку, полагаясь на удачу, прыгая через семь ступеней.

Кабина с распахнутой дверцей стояла на площадке шестого этажа. С площадки видна была дверь, массивная, под мореный дуб, с надписью на бронзовой дощечке «ШЕФ». У двери неприступным бастионом возвышался массивный же двухтумбовый письменный стол с батареей разнокалиберных телефонов — здесь держала круговую оборону верная секретарша, готовая грудью защищать хозяина и интересы фирмы. Но сейчас крутящееся кресло за столом пустовало — должны же и секретарши когда-нибудь спать дома…

Дверь резиденции Шефа была чуть приоткрыта. Это сразу не понравилось Джон-гу. Он знал из опыта: полуоткрытость — свойство идеальной ловушки.

Из-за двери доносились голоса. Точнее, два голоса. Хриплый клекот матерого филина и нежное щебетание полевой пичуги. Виктор поставил скорострельную машинку на боевой взвод и решительно шагнул в полумрак.

В просторном помещении, освещенном лишь слабым отблеском неона с улицы, на фоне одного из окон охотник увидел силуэт, столь милый сердцу. Виктор сделал несколько осторожных шагов. Вдруг за спиной оглушительно хлопнула входная дверь, будто великану дали пощечину за Дюймовочку. Тут же вспыхнул ослепительный свет, а на окна с лязгом опустились металлические жалюзи.

Виктор огляделся. Интерьер кабинета был, что называется, стилем вампир. Вся мебель — с прокрустацией. Стол выглядел эшафотом, стулья напоминали электрические, люстра свисала декоративными наручниками. Даже для росписи стен применяли две краски: обожженную кость и общий сепсис. Но самое главное, от чего сердце чуть не сделало сальто-мортале, — человека в двухпалубном костюме не было!

Полевая пичуга продолжала как ни в чем не бывало щебетать, а филин — ей вторить. За филина соловьем заливался обыкновенный переносной магнитофон!

— Ха-ха-ха! — раздался гомерический хохот, усиленный динамиками, развешанными вдоль стен. — Знаменитый охотник попался, как кур в ощип, клюнув на подсадную утку!

Виктор всмотрелся в предмет своей невольной страсти. Голос из динамиков был прав. Как он, не первый год женатый, мог спутать эти нахальные болотные гляделки с нежными изумрудами глаз настоящей Константы, а раздражающий нервный тик принять за томительное дрожание голубой жилки на виске любимой? Непостижимо…

Да, пичуга оказалась не беззащитным существом, как ему померещилось на хо-модроме, а механическим попугаем… Охотник разбежался и попытался с налету высадить дверь, но та невозмутимо снесла оскорбление действием…

— Ха-ха-ха! — продолжали надрываться динамики. — Того, кто пришел сюда без официального приглашения, обычно выносят через черный ход и не иначе как вперед ногами!

— Так просто меня не взять, Фингал проклятый! — огрызнулся Виктор, не особенно надеясь, что будет услышан.

— А куда ты денешься? — бандит тем не менее все услышал. — Стены здесь из армированного бетона, на окнах — металл, дверь ПТУРСом не вышибить, пробовали. А ключик от твоей клетки у меня в кармане… Но надо отдать вам должное: попортили мне крови! Чего стоил один бой с вертолетом!

— Значит, поединок был подстроен? — начал прозревать Виктор.

— А то как же!

— Почему вы так упорно желаете моей смерти?

— За твою голову хорошо заплатят сегодня вечером.

— Как вечером, уже ночь!

— Ночь следующих суток, дорогой. Синдикат обязан выполнить взятые на себя заказы, а я как Шеф…

— Главарь бандитов Фингал с Подсветкой и Шеф синдиката — одно и то же лицо?

Теперь все стало на место. Кому-то на Полните очень мешали Джонг и Зурпла, и этот кто-то нанял Фингала. Виктор задумался.

Умирать, честно говоря, не хотелось. Инстинкт самосохранения заставил мозг лихорадочно искать пути к спасению. Выход должен быть! Выход был, и мозг его нашел: любым способом нужно было продержаться до рассвета! Кондратий обещал быть к утру на ногах, а слово свое он держать умеет! Судьба теперь зависела от смекалки Последней Инстанции!

А пока рассвет не наступил, следовало тянуть время! Как угодно, но тянуть…

— Раз я осужден без права на амнистию, хотелось бы узнать, будет ли исполнено мое последнее желание?

— Будет! — заверил Шеф. — В разумных пределах. Если речь пойдет не о помиловании.

— Понимаю, — притворно вздохнул Виктор. — Мое последнее желание не имеет ничего общего с юридическими уловками — оно гораздо прозаичнее, я всего лишь прошу назвать имя настоящего убийцы! Того, кто заплатит сегодня вечером!

— Рад бы помочь, да сам не знаю. Заказчик инкогнито, под псевдонимом Человек в Черном.

— Разве можно заказать убийство анонимно?

— Можно. Хотя я обычно этого избегаю.

— Очень хотелось бы поговорить по душам с Человеком в Черном.

— Боюсь, это желание неосуществимо!

— Почему?

— Потому, что начинается на «У»! Убью я тебя вскорости.

— Ну, это мы еще посмотрим! Сдаваться без борьбы я не собираюсь.

— Ха-ха-ха! — заливисто загрохотало под потолком. — Честное благородное слово, ты мне нравишься! Мои автоматические снайперы простреливают каждый кубический дюйм в этой комнате и могут поражать живую мишень на звук биения сердца, тепловое излучение, запах пота, стоит только нажать кнопку. В свое время мой предшественник Пли Вумниц весьма неосмотрительно поручил именно мне оборудовать свой кабинет подобными сюрпризами на все случаи жизни — покойный слыл большим шутником…

— В это я готов поверить! — горячо воскликнул Джонг. — Но никто меня не убедит, что шеф уважаемого в деловом мире предприятия способен спокойно преступить основной закон… Нет, никогда не поверю!

— Я преступил все мыслимые и немыслимые законы Полинты! — в голосе Фингала с Подсветкой зазвучала нескрываемая гордость. — О каком, извините, законе идет речь?

— Об основном законе детективного жанра! — Виктор полез в карман за печатным словом в пестрой обложке, как будто этот сомнительный довод мог послужить доказательством его правоты.

— Если меня не подводит память, — язвительно произнес Шеф синдиката, — такого закона нет в уголовном кодексе?!

— Да, такого закона в кодексе нет, зато он непреложен для действующих в детективе лиц, — убежденно заявил охотник, — а с момента аудиенции в Президентском дворце нет никаких сомнений в том, что мой товарищ и я — главные герои заправского детектива, в котором есть все: погони и перестрелки, драки и покушения, а главное, без чего не может обойтись ни один детектив, — жгучая тайна Человека в Черном… Тайна, которую не могли приоткрыть даже вы! Основной закон детективного жанра гласит (Виктор скромно потупил глаза): герой не должен погибать в середине повествования! Иначе получится не захватывающее чтиво, а банальный производственный роман с хэппи эндом в виде успешного завершения вашим синдикатом финансового года!

— Но кто сказал, что именно сейчас — середина детективного повествования?

— Вы! — торжествующе ответил приговоренный.

— Я?

— Да, несколько минут назад вы заявили, что Человек в Черном придет платить вечером, а сейчас, — Джонг посмотрел на часы, — далеко не вечер!

— Действительно. Ладно, уговорил. Поживи малость… Тем более, что беседовать с тобой совсем необременительно. Напротив. Не поверишь, иногда так и тянет плюнуть на все и завязать! А посоветоваться не с кем, — разоткровенничался Фингал. — Кругом шакалы и смотрят на тебя волком! Разве понять им мятущуюся душу? Ни-ко-гда. Ни за что. А ты, мой крестничек, человек свежий, с пониманием… Вот я и говорю, устанешь, как собака, от всех этих дел, выкручивания рук и копания ям, закроешь глаза — хочется резко и круто изменить статус-кво! А ведь как я начинал… Хочешь послушать?.. Тогда вот тебе

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА, КОТОРЫЙ, НЕВЗИРАЯ НА ТЕЛЯЧЬИ НЕЖНОСТИ, СТАЛ ЗОЛОТЫМ ТЕЛЬЦОМ

Родился я в приличной семье: мама музицировала на фортепьянах, папа торговал на черном рынке. Правда, к этому времени он связался с дурной компанией и стал выдавать пирожки с зайчатиной за патентованное средство против зачатия. Все шло хорошо — пирожки пользовались повышенным спросом у широких слов населения до тех пор, пока одна любознательная дамочка не поинтересовалась, когда пирожки надлежит принимать: до или после? Папа возьми да и ляпни: «Не до и не после, а вместо!»

Получив инвалидность, папа перешел на неумеренное потребление ячменного пива… Мама стала часто болеть, фортепьяны пришлось продать. До сих пор перед моими глазами маячат папины костыли, которыми он преподавал основы этики и почтение к родительским наставлениям тогда еще неокрепшему организму своего единственного отпрыска. После папиной скоропостижной кончины мама перестала болеть, потому что деньги кончились. А в долг подпольный тотализатор не позволял играть никому, даже вдовам.

Жить в родительском доме стало совсем невмоготу, и я был вынужден отправиться на ускоренные курсы извлечения ценностей. Стипендии нам не платили — перебивались на пододежном корме. Успевал я хорошо: от мамы мне достались музыкальные пальцы, от отца — умение лезть в чужой карман не за словом, а за чем-нибудь более материальным… Вскоре я очутился в колледже, готовящем кадры для замещения вакансий в исправительных домах, туда меня приняли без экзаменов за выдающиеся успехи на курсах и умение быстро уносить ноги — колледж гордился своей легкоатлетической командой. У меня где-то сохранилась даже полосатая майка, эх, юность, юность… Я без задержек брал один барьер за другим, но когда преодолевал звуковой, услышал в непосредственной близости полицейскую сирену и понял: пора завершать учебу и поступать в синдикат простым заместителем директора. Потянулись годы упорного труда, наполненные одним желанием: прочно утвердиться на самом верху административной лестницы. Потом и это было достигнуто, но сердце не успокоилось… Видимо, так уж мы устроены — ничто не дает полного удовлетворения: ни власть, ни слава, ни деньги… Потом все надоело. Одно время хотел уйти в родной колледж на препонодавательскую работу, звали на кафедру прикладного вымогательства… Но как подумаю, до какого маразма бездарные помощнички без меня синдикат доведут — сердце кровью обливается! Вот и приходится тянуть лямку, несмотря на искреннее сопротивление души. Одна радость в жизни — общение с интересными людьми. Вроде тебя. Заманишь такого в ловушку, наговоришься всласть, потом, конечно, извини, пришьешь! Кстати, зачахли мы здесь, на Полните, без свежих анекдотов! Уж не обессудь, уважь старину Фингала! Разные там байки — все равно что целительный бальзам для души…

Трудно было придумать более неподходящее занятие перед смертью, но выбирать не приходилось — Виктор принялся «травить»! С ловкостью профессионального фокусника охотник вытаскивал из памяти одну занимательную историю за другой, думая только о том, что минуты бегут и спасение приближается…

Для затравки он начал с любимой серии про телепатию, а продолжил зубопротезными. Фингалу особенно понравилось про вставную челюсть и каминные щипцы. Он чуть не рыдал от смеха, так что динамики задребезжали, и все повторял:

— Значит, тащите валидол, сэр, ха-ха-ха… Без валидола мне труба, о-хо-хо!..

Глава восьмая

— Он заманил ее в сырой подвал старинного морга и гнусно потребовал, чтобы она отказалась от своей доли наследства. Шарлотта гневно отвергла наглые притязания, и тогда он запер ее в Золотой Саркофаг, который вовсе не был переплавлен и переправлен за границу. Но злоумышленника подвела спешка — он чувствовал мое дыхание за спиной. Когда я открыл массивную крышку, Шарлотта еще дышала. На ладан. Из ее обессиленных уст я и услышал…

— Врешь, негодяй! — на бесновавшегося графа было жутко смотреть — он чуть не разломал под собой скамью подсудимых. — Шарлотта отбросила когти, не отходя от кассы. И ничего никому не могла рассказать!

— Уведите! — приказал полицейским Ридикюль Кураре. — Надеюсь, высокий суд слышал, как граф только что сознался в совершенном злодеянии!?

Граф Бронтекристи. «Убийство в морге».

Виктор яростно сражался с непреодолимым желанием лечь спать. Хоть на сдвинутые стулья, хоть на дубовый и, наверное, очень жесткий эшафот, хоть на ковровую дорожку с вытканной на ней картиной крестного пути на Голгофу. Запас анекдотов давно истощился. Глаза смыкались, но язык продолжал машинально поддакивать Фингалу, который беспрестанно толковал за жизнь и очень обижался, когда его не слушали.

Внезапно раздался резкий щелчок, и Шеф синдиката замолк на полуслове. Наверное, бандит решил, что отсрочка приговора закончилась. Виктор глянул сквозь жалюзи — рассвет еще не наступил… Вот-вот заговорят автоматические снайперы… Почему-то в эту минуту охотника больше всего заботило, повредят ли они при обстреле псевдо-Константу, у которой два часа назад, видимо, что-то испортилось в микросхемах. Она давно перестала щебетать и только качала головой, словно раскаивалась в содеянном…

Минула секунда, другая… Не стреляли.

Джонг проанализировал ситуацию. Тянет, гад, измывается! Ощущение не из приятных. Будто стоишь голым на людной площади и срам прикрыть нечем!

Щелкнул замок. Межзвездный охотник прицелился. Но в кабинет вкатился человек, подталкиваемый в спину «Уби Вальтером» Зурплы. Кондратий сдержал слово и выздоровел досрочно!

— Вычислил я все-таки поганца! — весело сказал Последняя Инстанция.

Несмотря на заметную храмоту, вид у него был довольный, в отличие от Шефа синдиката, у которого было такое кислое выражение, что если бы к его лицу поднести лакмусовую бумажку — она не выдержала бы и покраснела. Еще никто и никогда не осмеливался обзывать Шефа поганцем, но, как известно из теории вероятностей, любое возможное событие когда-нибудь становится реальным.

— Как ты меня нашел?

— Не так быстро, как хотелось бы, но… Излагаю по порядку. После того, как ты ушел на хомодром, горничная навела в холле чистоту и принялась меня окружать, сам понимаешь, заботой и вниманием. Предплюсна не давала мне покоя, заснуть не удавалось — в голову лезли черные мысли… Тогда девушка включила цветное снотворное. Пощелкала переключателями каналов: гляжу — на экране знакомое лицо. Гражданин Президент собственной персоной! Телекамера панорамирует — ба, еще одно очень знакомое лицо! В сопровождении гораздо менее знакомого лица, которое и лицом-то можно назвать с большой натяжкой. И тут спортивный комментатор оповещает, что очень знакомое лицо сейчас сразится один на один с драконом! Разве я мог остаться равнодушным? Хочу сразу отметить: в роли Ланселота ты смотрелся убедительно. Лучше всего тебе удалась сцена сбивания летучего змея. Я понимаю судей…

Потом операторы «Глаза вопиющего» потеряли тебя из виду, и я решил, что скоро ты вернешься в отель. Но прошло полчаса, а тебя нет и нет! И здесь я вспомнил кое-что из комментария перед поединком… С какой такой стати, подумал я, шеф синдиката «Унисервис-Чистоган» расщедрился на целый вертолет, который в натуральном виде стоит в миллион раз дороже, чем металлолом, который из него получился после встречи с тобой?! Из каких, спрашивается, побуждений? Не иначе, рассуждаю, как повязан он с шайкой Фингала! Горничная притащила столичный справочник «КТО ЕСТЬ ПОЧЕМ». Несколько изящных движений пальчиком — адрес оффиса бескорыстного дарителя у меня в кармане.

Из-за сломанной ноги мне пришлось добираться очень долго.

Войдя в контору, я сперва подумал, что попал внутрь египетской пирамиды: вместо ночного сторожа на стуле восседала спеленутая мумия! Спеленутая с ног до головы, что, несомненно, ей мешало общаться со мной. Я отклеил пластырь и спросил мумию, проходил ли здесь высокий симпатичный мужчина с таким же «Уби Вальтером», как у меня? Получив утвердительный ответ, я снова заклеил ей рот, ибо в чужом синдикате, может, такой устав, чтобы уста заклеенными держать?! Крадучись, я взмыл на второй этаж. Смекалка и чуткий слух привели к комнате, из-под запертой двери которой виднелась узенькая полоска света. Внутри комнаты за пультом сидел человек и бубнил в микрофон. Человек очень удивился, когда я представился, и любезно согласился проводить к тебе. Пусть теперь объяснит, что у него общего с Фингалом?

— У него с Фингалом все общее, Зурпла! Он и есть Фингал с Подсветкой — шеф синдиката убийств по предварительным заявкам.

— Ух ты, гад! — вскричал Кондратий, подкрепляя меткую характеристику очередью из скорострельной машинки. Через пробоины в трюм двухпалубного костюма хлынула вода, и он затонул со всем содержимым, кроме крыс, которые выпрыгивали из карманов, плюхались в волны, плыли саженками, но быстро уставали и переходили на более экономичный стиль — брасс, отчего вскоре превращались в лягушек. Самая большая и зеленая продержалась дольше остальных, но и она проплавала немного, перевернулась кверху белым брюхом и всплыла, как правда. Через минуту о трагедии говорили только легкая рябь над местом кораблекрушения да качающиеся на ней дохлые амфибии.

Стиль в’ампир резко сменился сиереализмом. Кабинет преобразился, как сцена провинциального театрика, в котором машинисты заменили интерьер средневековой пьесы на декорации пасторального фарса. Жалюзи трансформировались в ажурные занавеси из прозрачнейшей кисеи, эшафот превратился в основательный обеденный стол, сервированный на двадцать четыре персоны нон грата, люстры-наручники стали коваными браслетами-бра, а стены оказались расписанными в мифологическом духе с обязательными нимфами, сатирами и послеполуденноотдыхающими фавнами.

— Что ты наделал! — схватился Мэтр за голову. — Теперь мы никогда не узнаем, что за птица — Человек в Черном!

— Да, — глубокомысленно изрек Зурпла. — Теперь никто от Фингала ничего не узнает. Отличительной чертой мертвецов является то, что они прекрасно умеют хранить молчание. Но, честное слово, я не хотел его убивать! Во всяком случае, так скоро!

Снизу, с улицы, донеслись протяжные вопли сирены.

— Вот и дождались полиции! — воскликнул Виктор.

— Успокойся! — невозмутимо сказал Кондратий Викентьевич Зурпла по прозвищу Последняя Инстанция. — Это я вызвал полицию!

— Зачем? Ведь Доброжелательница не советовала обращаться к ней за помощью!

— А я не послушался. Горничная мне призналась…

— Знаю, знаю! — перебил Виктор. — Твои любовные похождения меня никогда не интересовали, сердцеед старый!

— Да подожди ты! — возмутился Зурпла. — Горничная мне призналась, что она — внештатный инспектор по борьбе с организованной преступностью! Мои выстрелы — сигнал для нее. Здание оцеплено, и с чистоганцами наконец будет покончено раз и навсегда! Сейчас она сюда поднимется, и я познакомлю тебя с ее новой ипостасью!

Дверь распахнулась, но вместо инспекторши в кабинет стремительно ворвался яркий блондин, бряцая револьверами. Не обращая никакого внимания на друзей, он подбежал к затонувшему Фингалу и отработанным движением вывернул внутренние карманы костюма. Булькнула связка ключей. Блондин издал торжествующий крик и через несколько секунд извлек из сейфа плотный лист. Виктор краем глаза взглянул на заглавие обнаруженного документа, от которого по комнате явственно поплыли запахи ладана, хвои от поминальных венков и погребальных свечей: ЗАВЕЩАНИЕ ФИНГАЛА С ПОДСВЕТКОЙ.

— Позвольте, а Дама со Спусковой Собачкой где? — запоздало удивился Зурпла, имея в виду экс-горничную из отеля-люкс.

— Я за нее! I-отозвался незваный гость И склонил аккуратный пробор набок. От пробора за версту разило фантазийным чесночным духом — разрешите представиться, Крим Брюле, начальник явной полиции! От лица представителей закона и от себя лично спешу выразить глубокую признательность за исключительный вклад в дело очистки столицы от метастаз организованной преступности!

— Постойте, постойте! — воскликнул разбирающийся в парфюмерии оруженосец. — Это не вы ли Доброжелательница?!

— Я самое, — кротко потупился блондин. — Выбор такого, казалось бы, странного псевдонима продиктован историей моей жизни. Моя мама всегда хотела иметь девочку. На ее несчастье, родился мальчик. Я очень любил мамочку и стремился стать примерной дочерью. Но проклятая мужская внешность не давала мне такой возможности, и я был девочкой только в собственных мыслях. На работе я — мужлан, каких поискать, а в свободное время вяжу джемперы и пишу сентиментальную прозу.

— Вы говорите странные вещи, — сурово промолвил Виктор. — И порядки в вашей явной полиции странные. Вместо того, чтобы оградить нас от посягательств разных там фингалов, вы сквозь пяльцы, или что там у вас для вязания, спицы, спокойно наблюдаете, как на нас охотятся и норовят отправить к прдотцам раз зд разом, зараза вы этакая! У вас хватило наглости послать письмо с предупреждением, чтобы мы не обращались в полицию!!!

— Я все объясню. К сожалению, подавляющее большинство моих подчиненных замешано в коррупции, как верно заметил гражданин Президент на приеме в вашу честь, На котором я не смог присутствовать по техническим причинам. Дошло до того, что некоторые сотрудники передавали служебную информацию людям синдиката, а прибыли делили поровну. Понадеявшись на защиту закона, вы бы подписали себе смертный приговор, который я не в силах отменить. Но некоторая часть столичной полиции не пошла на сделку с совестью. Например, известная вам горничная. Благодаря таким, как она, вы и обзавелись скорострельными машинками из арсенала Дворца правосудия!

— Зачем вам все это?

— События развивались согласно намеченному плану, — блондин прищурился. — Нет, какова задумка! Межзвездный охотник вступает в единоборство с организованной преступностью и одерживает убедительную победу! Глава преступного мира повержен, а гражданин Президент проигрывает пари!

— Ничего не понимаю! — сказал Кондратий. — А гражданин Президент при чем?

— Неделю назад в клубе Одиноких сердец некоего отставного сержанта, в котором мы имеем честь состоять действительными членами, гражданин Президент высказал крайнее неудовольствие по поводу сложившегося положения. Доколе, шепнул он мне на ухо, мы будем резвиться в бридж за одним зеленым сукном с этим выскочкой Фингалом?! И тогда ничего другого не оставалось, как заключить пари с Президентом, что не позже чем через неделю пресловутый Фингал перестанет посещать клуб. Для того, чтобы быть в самом центре событий, я в тот же вечер устроилась на работу. В синдикат. Как мне кажется, роль секретарши Шефа удалась на славу!

— Не может быть!

— Если не верите, советую заглянуть в левую тумбу стола за дверью. В верхнем ящике — верхнее платье, в среднем — парик, косметика и накладной бюст, в нижнем, пардон, нижнее белье.

— Почему же нас не попросили помочь полиции по официальным каналам?

— Вы бы отказались, — чистосердечно призналась женщина в глубине души начальника полиции.

— Все это хорошо, — устало сказал Виктор. — Многое стало понятным. Может быть, вы знаете, и кто наше убийство заказал?

— Вы еще не догадались? — жеманно облизнулась — Крим Брюле.

— Неужели тоже…

— Да, — потупилось существо с двойным дном. — Человек в Черном — тоже я.

Земляне ахнули. Даже мертвец на полу и тот не выдержал. Труп Фингала открыл глаза и с натугой прохрипел:

— Этого не может быть, ибо Божественная Лулу и Человек в Черном — разные люди. Могу дать голову на отсечение! Во время моей встречи с заказчиком и он, и секретарша присутствовали в кабинете одновременно. Не могла же Лулу быть единой в двух лицах?!

— Молчи, подлец, когда джентльмены с дамой разговаривают! — Крим Брюле выпалил из револьвера и попал Фингалу в кингстон. Бывший шеф перевернулся вверх дном и затонул вторично. Теперь уже бесповоротно. — Большому кораблю — большое кораблекрушение!

Отдав должное бандиту, начальник полиции продолжил свой рассказ как ни в чем не бывало:

— Кроме всего прочего, Фингал — мой кузен.

— ?!

— У моей матушки была любимая сестра. Тетя любила музицировать и продавца пирожков с зайчатиной. Кто мог предполагать, что от этого противоестественного союза Эрато и Гермеса появится чудовище, которое только в юности подавало надежды, и то в барьерном беге. Это чудовище было моим единственным родственником, — грустно добавил начальник полиции, засовывая завещание во внутренний карман. — Если бы я принялся преследовать Фингала официально, общество решило бы, что я просто домогаюсь наследства! А подобные подозрения, согласитесь, не имеют под собой никакой почвы… И вообще убивать кузена не вполне прилично — об этом говорит хотя бы то, о чем в приличном обществе не говорят… Вы не возражаете, если я закурю?

Кабинет вновь претерпел метаморфозу. На этот раз он стал похож на подземелье, где гнездятся тролли и гномы. Блики, отраженные от кристаллических решеток на окнах, слепили глаза. С потолка свисали сталактиты. По стенам, представлявшим собой разрезы геологических напластований, шныряли юркие саламандры. Юркие и огненные. Крим Брюле изловчился, поймал одну за хвост и поднес к сигарете. Саламандра обжигала пальцы, он ее выронил и по привычке хотел затушить подошвой, но саламандра рассыпалась угольками и зашипела…

— И, наконец, самое главное, о чем я хочу рассказать. Вы победили Фингала не только благодаря своему умению с честью выходить из любого самого трудного испытания, но и благодаря моей уловке. В заказ-наряде я подчеркнул, что смерть одного из вас оплачивается дороже, чем смерть обоих. Я надеялся на жадность кузена. Оставив одного из вас в живых, он срывал куш посолиднее, но зато приобретал кровного врага, который непременно отомстил бы за смерть товарища! Каково?!

Глава девятая

— Меня всегда манила к себе великая загадка появления гениев! Ради ответа на нее я готов пожертвовать всем, а уж участвовать в эксперименте, позволяющем приоткрыть дверцу в святая святых божественного предначертания! Это ли не сбывшаяся мечта, греза ученого, одержимого идеей-фикс!!

— Вас ждут! — напомнил появившийся в комнате жениха системосхимник в белом накрахмаленном халате с широкой лентой шафера через плечо. — Пора, сеньор, проверить гармонию основополагающего бракосочетания алгеброй бытия!

— Иду, спешу, моя электронная Ева! — воскликнул белковый Адам, и прозрачная капля поваренной соли выкатилась из уголка глаза…

Граф Бронтекристи. «Рождение Сублимоцарта».

Полицейские автомобили подкатили к мраморным ступеням Дворца правосудия.

— Прошу в мои апартаменты! — пригласил начальник полиции. — Вы не забыли, я должен отметить ваши предписания на командировку и завизировать платежную видимость! По правде говоря, догматерия с Предрассудка 111 организовал тоже я. Доставка обошлась казне в изрядную копейку.

— Боже мой! — притворно всплеснул руками Зурпла. — Скоро окажется, что мы прибыли на Полинту тоже из-за вас!



— Так оно и есть! — подтвердил догадку Кондратия Крим Брюле. — Догматерия я выписал исключительно с целью пригласить какого-нибудь межзвездного для расправы с хищником, а заодно и с Фингалом. Прилетели вы…

— Да-а-а-а! — воскликнул Последняя Инстанция. — Вашему умению закрутить интригу в узел можно только позавидовать!

— Недаром же вторая часть моего литературного псевдонима — Кристи, в честь прославленной писательницы криминальных историй.

— А первая?

— Что первая?

— Первая часть вашего псевдонима? — спросил Виктор. — В чью честь?

— В честь другой не менее знаменитой английской писательницы так называемого дамского романа, Шарлотты Бронте, которая своими произведениями исторгала водопады слез у многих поколений читательниц. Мой полный псевдоним — граф Бронтекристи.

— Секунду, — сказал межзвездный охотник и вытащил из-за пазухи потрепанную книжку, которую так и не успел дочитать до конца. — Так это вы написали?

— Да. «Убийство в морге» — мое любимое детище. Критика считает «Смерть наложенным платежом» лучше, а мне все-таки ближе «Убийство», — без ложной скромности признался граф Бронтекристи. — Но с детективами покончено! Признаться, успех у публики начал меня утомлять, и я решила посвятить дальнейшее творчество созданию совершенно нового жанра. Однажды мне пришла в голову мысль, что про смерть пишут много и часто. А вот рождению человека в литературе не повезло. Я не говорю о рождении человека в переносном смысле, когда описывается какой-нибудь Пека Чмырь, который завязывает с уголовным прошлым и встает на стезю добродетели к зубофрезному станку, я говорю о рождении человека после девятимесячного заключения в утробе матери. А ведь смерть и рождение — это две крайние точки, два полюса такого загадочного процесса, который называется жизнью. И я решила начать новый жанр — жанр романа-геборуны, увлекательного повествования о появлении на свет. Я долго думала, кого из современников выбрать в качестве героя свой первой геборуны, и после всестороннего анализа остановился на Сублимоцарте…



— Постойте! — перебил писательницу Джонг. — Но величайший гений квантованной музыки — не совсем человек. Он — дитя человека и кибертроники, био-компью-зи-тер!

— Ну и что? — удивился начальник полиции. — Повесть о том, как вошел в мир малыш со встроенным музыкальным нанопроцессором, сразу стала бестселлером! Очень хотелось бы подарить мою новую книгу вам, но по странной случайности у меня нет с собой ни одного экземпляра!

— Ничего страшного! — заверил родоначальницу геборун Виктор. — На Земле я закажу «Рождение Сублимоцарта» по межпланетному библиотечному абонементу. А пока суть да дело, прошу поставить автограф на «Убийстве…»!

После торжественной церемонии граф Бронтекристи предложила выйти во внутренний дворик Дворца.

— Не хочу! — закочевряжился невыспавшийся Зурпла. — Все ваше здание насквозь пропахло продажной юстицией, а у меня от нее — аллергия! Я устал и жажду единственно покоя!

— Но мы очень просим! — чуть не плача, принялись уговаривать гостя Доброжелательница, Божественная Лулу и граф Бронтекристи в один голос. — Хотим перед расставанием продемонстрировать цвет столичной полиции!

Под дружным напором трех милых дам Кондратий не устоял и согласился.

Цвет столичной полиции был преимущественно краснорожим. Особенно выделялся правошланговый. Как говорится, кровь с коньяком. Но по внешнему виду было понятно: не брезгует он и менее дорогими напитками.

Зурпла втянул ноздрей воздух…

Эпилог

— Ты мне представляешься путником, одиноко бредущим по пыльной дороге под палящими лучами светила. Вокруг расстилается чудесный пейзаж, но путник не замечает ничего, он сосредоточен на призрачной цели: дойти во что бы то ни стало от пункта А до пункта Б, а зачем — и сам не ведает!

— Все мы путники на дороге познания, — согласился я. — И, достигая цели, мы не достигаем цели! Но наше движение оправдано хотя бы тем, что мы — движемся!

Шеклезиаст. «Дорогая дорога».

…и вдруг все закружилось перед глазами. Рослые полисмены съежились и превратились в аккуратные штабеля груботканныхмешков, набитых зерном. Мраморный пол стал дощатым. Дворец правосудия неузнаваемо преобразился и сделался чем-то вроде темного и пыльного амбара. Из-под стрехи потянуло смрадом летучих мышей. Мир, данный землянам в их ощущениях, сократился до размеров заурядного вместилища урожая дивного злака.

— Что это? — закричал оружейный мастер, очумело покрутив головой.

— Ты про перемену декораций? Насколько я понимаю, адаптизол, принятый перед нуль-перелетом, перестал действовать. У меня масса тела поболее твоей, и я уже несколько минут воспринимаю Полинту не так, как прежде. Теперь наступил твой черед.

— Чудеса, да и только! Амбар какой-то…

— Какие же это чудеса? Сам говорил, «последнее слово медицины». Ты знаешь, я только сейчас понял одно, Кондрат. Амбар не амбар, а вот мешки мне уже попадались. И запахи… Впечатление такое, что адаптация моей нервной системы к адекватному восприятию окружающего протекала не так гладко, как у тебя…

— Ты хочешь сказать, что все наши злоключения на Полните были галлюцинацией? Что на самом деле не было ни охоты на догматерия, ни покушений? Просто бродили мы по громадному амбару наподобие дезинфекторов, и окружали нас пыльные мешки да летучие мыши?!

— Нет. Я хотел сказать то, что сказал. Адаптизол действительно помог нам поверить, что аборигены такие же, как мы сами. Мы общались с ними, ругались и даже оказались втянутыми в интриги. Но действие препарата кончилось, маятник приспособляемости наших организмов резко качнулся в противоположную сторону, и местные жители стали выглядеть пыльными мешками с ячменем. Истинная же реальность находится где-то посредине, между этими полюсами.

— Неужели и мы для кого-то такие же мешки из дерюги?

— Возможно, — межзвездный охотник вздохнул. — Иногда посмотришь на ночное небо, полное звезд, вообразишь картину мироздания и покажешься рядом с нею такой ничтожной пылинкой, что дух перехватывает! Все помыслы, чаяния, поступки выглядят такими мизерными, что хочется выть на луну! Где-то вспыхивает сверхновая, а ты в очереди за молочным коктейлем скандалишь, сталкиваются радиогалактики, испепеляя миллиарды миров, а тебе зуб мудрости покоя не дает, Вселенная сжимается в точку, а билетов на Сублимоцарта не достать!

— Неужели все так? — встревожился Зурпла.

— Нет, — засмеялся Виктор. — Когда меня обуревают мысли о смысле бытия, выход один: посмотреть в глаза Константе. Посмотрю, и на душе станет легче и спокойнее. Константа, как надежный якорь, держит меня во время любых передряг. Сразу начинаешь понимать слова великого поэта, что «любовь движет солнца и светила…» Обитателям Вселенной не хватает любви, отсюда и страх, и зависть, и ненависть к чужакам, и кровопролитные войны… Смысл существования человечества — нести по Галактике мир и любовь! Союз Объединенных Человечеств — тому подтверждение!

— Но любовь подразумевает взаимность! — засомневался в основаниях доктрины Зурпла. — Я убедился в этом здесь, убедился на собственной шкуре!

— Конечно, ты прав, Кондратий, — согласился Виктор Джонг. — Но я верю, придет такое время, когда никаких фингалов на свете не останется и без наших «Уби Вальтеров»!

У выхода лежала большая крыса, в профиль похожая на жабу. Виктор наклонился и поднял ее за розовый хвост. От резкого движения детектив вывалился на пол, шурша страницами. С пестрой обложки на землян смотрел осмысленным взглядом щекастый младенец в стереонаушниках, восседающий за концертным роялем. Малиновый заголовок книги извещал, что это — «Рождение Сублимоцарта» известного писателя графа Бронтекристи. Издание было новеньким и благоухало свежей полиграфией.

Джонг перевел взгляд на дохлого грызуна. На шее у него болталась медная ладанка на линялой ленточке, а на задней лапке синела наколка «Ом мани падме хум».

— Вот и ответ на твой вопрос о галлюцинациях. Будь добр, подколи догматерия к отчету, Кондратий!

Подобрав творение графа Бронтекристи, Виктор толкнул дощатую дверь. Она со скрипом отворилась, и друзья увидели, что на дворе льет как из ведра. Они раскрыли зонтики и шагнули в темноту сквозь стеклярус дождевых струй.

Рассвет еще не занялся, хотя краешек неба над горизонтом порозовел, как девичье ушко накануне первого трепетного свидания.

Земляне, высоко поднимая ноги и оскальзываясь на размокшей глине, дошлепали до коновязи, у которой их поджидала двухместная ступа, в которую превратилась нуль-капсула.

Они вскочили в ступу, и


Оформление Людмилы СЕЛИВОНЧИК


Юлий Буркин Пятна грозы

Рассказ

Один из литературных критиков верно заметил, что сейчас очень много и часто пишут «прозаическую» прозу — заземленную, пресную. Прозу, которую литератор может «гнать километрами», а читатель — забывать, едва перевернув страницу. Так бывает и с человеком: вроде не в чем его упрекнуть, все нормально, правильно, а обаяния нет.

Странная это штука — обаяние. Именно оно покорило нашего литконсультанта, выловившего из редакционного «самотека» рассказ «Пятна грозы». Его автор — молодой журналист из Томска Юлий Буркин. Как оказалось, он еще пишет и исполняет хорошие песни.

Не знаем, понравится ли вам такое неправильное произведение с тремя началами и явным смешением жанров, как вы отнесетесь к «безумному шествию белых слоников» и другим причудам рассказчика. Впрочем, давайте учиться читать разную прозу. И такую тоже: где есть игра — автора со своими героями и с читателем, где освежение быта, привычного, незамечаемого, происходит вопреки здравому смыслу и логике вещей.


Парус №12 1988 г.



Ночь. Пару часов назад она неслышно опрокинулась на город да так основательно прилипла к асфальту, что жители отчаялись справиться с ней. И не мудрствуя лукаво они гуськом отправились в спячку, дабы скоротать тем самым время до зари.

С первым криком петуха там, на окраине, ночь сама начнет поспешно отдираться от земли, оставляя в колодцах меж домов черные рваные клочья луж. А потом, корчась, словно червяк на углях, сморщится, вытянется и превратится в еле заметную линию горизонта.

Я сел-таки за стол, взял-таки ручку…

Почему я себе это позволил? Ведь начать писать — значит подвергнуться риску обнаружения: ты, всю жизнь считавший себя нераскрывшимся талантом, на деле — вопиющая бездарность. Не бутон, а болтун.

Так почему же?..

На днях достал с полки томик О’Генри и, к стыду своему и страху, заметил, что не всегда понимаю его витиеватые и терпкие, пахнущие кофе с коньяком, словесные обороты. А когда-то хмелел с полуслова.

Не опоздать бы. И еще. Надеюсь на формулу таланта, которую я вывел «методом тыка» (эмпирически). В школе… в моей горячо любимой школе (позднее я еще скажу о ней пару слов) я твердо усвоил… Нет, не могу откладывать и сейчас же, не отходя от кассы, скажу эту самую пару слов.

Итак, школа.

Славилась она, как и быть должно, блестящим коллективом педагогов. А примадоном (ведь есть же примадонны) был Виктор Палыч — дюжий бугай с пшеничными усами. Его нетрудно было представить рыдающим над «Очерками бурсы» Помяловского: человек Виктор Палыч, в сущности, был ранимый, просто феноменально ранимый. А мы, ученики, поступали с ним бессердечно и непорядочно — шептались, списывали, играли в морской, воздушный и иные бои, порой флиртовали. И всё — на уроке. И вот он, такой, как выше сказано, ранимый, был просто не в силах совладать с собой. Хотя позднее, наверное, жестоко страдал, угрызенный (вот гак слово!) чуткой совестью малоросского интеллигента.

Короче, лупил он нас как Сидоровых коз. И совершал этот педагогический акт с глубочайшим знанием своего дела: дорожа то ли своей репутацией, то ли нашими эстетическими чувствами — лупил он нас, не оставляя синяков.

Но «и на старуху бывает проруха». Не знаю, как выглядит «проруха» и что, собственно, это такое, однако на этот раз сией загадочной прорухой оказался я. Задумчивый, влюбчивый мальчик.

Однажды на перемене мои незабвенные однокашники посадили меня по причине моей задумчивости в шкаф и… нет, не заперли. Забили гвоздями.

Шкаф был пустой, пожилой, видавший всяческие виды, заслуживавший уважения. Но юность редко бывает внимательна и благодарна, и я в те годы вовсе не являлся счастливым исключением.

Перебрав в уме возможные варианты освобождения, скорчившись так, что спина моя уперлась в заколоченные дверцы, а ноги — в заднюю стенку, я попытался резко выпрямиться, надеясь таким образом выдернуть или хотя бы расшатать упомянутые гвозди. И попытка моя удалась. Я выпрямился почти без сопротивления, но тут же ощутил, что куда-то стремительно падаю…

Откуда же мне было знать, что никакой задней стенки у шкафа нет и в помине. Оказывается, я давил ногами прямо в стену, к которой был прислонен этот гроб без крышки.

Шкаф рухнул, едва не задев стоявшего у доски Виктора Палыча. Педагог затрепетал. Вытянув волосатый перст возмездия, он уткнул его в Юрика Иноземцева, сидевшего в добрых двух метрах от шкафа.

— Эго ты его уронил!!! — изрек В. П. вопреки очевидности, хотя и преподавал математику.

Не успел Юрик справедливо вознегодовать, как ранимый В. П. узрел в шкафу оцепеневшего меня. Узрев меня, ранимый В. П. тоже оцепенел. Некоторое время за компанию с нами цепенел и весь класс.

И вот тишина раскололась булькающим гортанным звуком. Поистине это был Крик Одинокого Петуха в Пустыне. В. П. сделал шаг, схватил меня поперек живота, пересек с этой драгоценной ношей класс и, остановившись перед дверью, размахнулся.

Удар!!!

Без результата. В. П. размахнулся вторично…

Задумчивый, влюбчивый мальчик, тут я, знаете, не растерялся и нарушил торжественность церемонии своевременным криком:

— Виктор Палыч, эта створка не открывается!..

В. П. с завидным хладнокровием делает шаг влево, перенеся таким образом прицел на другую створку, размахивается…

Удар!!!

Я, юный, царственно грациозный, как белокрылый лайнер, стремительно выплескиваюсь в пустой колодец коридора. В полете я думаю о том, что мир наш — колыбель человечества, но не век же нам находиться в своей колыбели; думаю о смысле бытия и благодаря экстремальности ситуации успеваю прийти к кое-каким определенно ценным для науки выводам и обобщениям.

О многом еще успел бы я подумать, но пришлось совершить вынужденную посадку. У втиснутых в шоколадные штиблеты ног директора. По воле случая как раз в это мгновение он проходил мимо кабинета математики, и именно этот факт заставил меня сыграть роль загадочной прорухи, директора — скорбно приподнять брови и перешагнуть через тело пресловутого меня, а ранимого Виктора Палыча — с мрачным треском вылететь из школы.

…Учительница истории Ольга Борисовна обладала поразительным даром говорить от лица различных исторических деятелей соответственно разными голосами. Впервые это обнаружилось так.

На вводном уроке низенькая, полная, но не грузная, как-то по особому стройная и «свежая», она воркующим голоском пыталась втолковать нам, что есть наука история как таковая. Минут пятнадцать, краснея под нашими заинтересованными отнюдь не наукой историей как таковой взглядами, она щебетала и, наконец, произнесла свою эпохальную фразу:

— Еще Чернышевский в свое время говорил…

И неожиданно хриплым басом, каким, очевидно, по ее представлению, должен был говорить наш великий критик, закончила:

— Я с детства любил историю.

То, что еще минуту назад было девятым «В» классом, теперь утробно булькало в пароксизме неистового хохота. Аморфная масса медленно стекала под парты на пол и подергивалась там в мучительных конвульсиях телячьего восторга.

Ольга Борисовна бесследно испарилась, а на ее месте скоропостижно образовалась некая Оленька, принимать которую всерьез никто из нас уже не мог.

А вот учительницу литературы Бабу-Женю принять всерьез пришлось. Читая вслух художественную прозу, а тем паче стихи, имела она исключительную привычку стоять боком к классу и, прислонившись массивным, но элегантным задом к столу, раскачиваться в такт чтению. Стол, в свою очередь, безукоризненно подчиняясь третьему закону Ньютона и превозмогая силу трения, миллиметр за миллиметром подвигался в сторону, противоположную той, в которую смотрело одухотворенное лицо Бабы-Жени.

Случалось, стол проползал за урок до метра с лишним.

Дабы хоть чуть подсластить научный гранит, который приходилось усердно грызть на ее уроках, мы на перемене устанавливали стол посередине, мелом чертили на полу прямую линию, как бы заранее обозначая траекторию будущего движения, а затем делили эту линию на сантиметры. И держали пари — на сколько сантиметров Баба-Женя спихнет стол сегодня. Ставки, в основном, были небольшие, зато азарт — дай бог любому ипподрому. Весь класс, затаив дыхание, наблюдал за торжественно-поступательным движением стола. Напряженную тишину Баба-Женя склонна была расценить как бесспорный признак взаимопонимания и взаимоуважения.

Но такое положение вещей избаловало ее до предела: она не оставляла безнаказанным малейшее шевеление или шорох, считая, по-видимому, что, пользуясь такой популярностью у учеников, имеет право на повышенную строгость. Даже директор, который частенько захаживал посидеть на ее уроке (где еще послушаешь тишину?), боялся кашлянуть на своей «Камчатке».

Но однажды в ледяной пустоте паузы, когда Баба-Женя уже открыла рот, чтобы вылить на нас очередной ушат чистых пушкинских строк, откуда-то снизу, со стороны двери, прозвучал тоненький-тоненький прозрачный писк.

От неожиданности рот Бабы-Жени, по дверному клацнув, закрылся: «Как?! Кто посмел?! Раздавлю!!!» — ее удавий взгляд медленно сползал по двери вниз.

Там, на пороге класса, словно на пороге жизни, как олицетворение чистоты и дружелюбия, сидел серо-голубой пушистый котенок. Низким, дрожащим голосом, полным возмущения и в то же время удивления, Баба-Женя прорычала со свирепым присвистом:

— К Ы Ш-ш-ш-с!!!

Бедное животное в шоке повалилось на бок.

Три дня отпаивали мы котенка теплым молоком. Но долго еще он жаловался на бессонницу, головные боли и страх перед открытым пространством.



Мы решили «довести» Бабу-Женю. Сделать это оказалось не так-то просто. Она табунами выставляла нас из класса, вызывала батальоны родителей, ничуть не стесняясь нашей «старшеклассности», ставила провинившихся в угол, точнее в углы, так что мы вроде бы как занимали круговую оборону.

Стало ясно, что обычными методами не проймешь этого знатока изящной словесности. Мы поняли, что тут следует предпринять нечто такое, что не укладывалось бы в ее прямоугольной голове.

Почти не надеясь на успех, на перемене перед уроком прикрутили к учительскому столу мясорубку и провернули через нее (до половины) мужской ботинок. Сорок четвертого размера.

Когда со звонком Баба-Женя вошла в класс и приблизилась к столу, случилось невероятное: она покраснела, губы ее задергались, и, тяжело опустившись на стул, она замерла, закрыв лицо руками.

Мы тоже молчали. Все обиды улетучились, нам было и жалко ее, и стыдно перед ней.

А на следующий день урок литературы у нас вел уже другой учитель. Оказалось, что мы вовсе не рады этому. Ведь и прозвище-то мы ей дали не оскорбительное какое-нибудь, а, наоборот, ласковое — Баба-Женя…

Ну, хватит уже о наших корифеях. Вот так всегда: только примешься за дело — или кто-то мешает, или лезут в голову глупые воспоминания. На чем я тогда остановился-то? Из-за чего о школе заговорил? Ага, речь шла о формуле таланта. Все дело в том, что в школе я сумел-таки усвоить одну вещь: аксиома, формула, другими словами — любая истина действительно истина тогда и только тогда, когда обведена черной рамкой. Вообще рамка — символ законченности. Некрологи тому подтверждение.

Бессознательно моей формулой пользовались и пользуются бесчисленные поколения поэтов и художников. Просто никогда еще не была она выражена так четко и ясно. Но ведь и законы природы ученые не из пальца высасывают. Законы природы существовали всегда, и мы пользуемся ими, не оплачивая патента. Но открывшим закон считается тот, кто впервые сформулировал его.

Открываю карты. Формула таланта:

Т = М Х Л,

где М — мастерство художника, а Л — его любовь.

Из формулы видно, что если нет мастерства (М = 0), нет и таланта (Т = 0); нет любви — эффект тот же.

Меня лично в этой формуле радует, что при достаточно большом значении Л можно добиться значительного Т, даже если М и хромает. Вот что меня радует.

Стоп.

Семь тактов паузы.

Информационное сообщение:

Все вышесказанное есть не что иное, как ЗОНД.

Если, дойдя до этого места, ты заметишь, что тебе было нестерпимо скучно, лучше завяжи сразу, дальше будет еще хуже (это по-твоему). Я не обижусь. Просто мы очень разные.



А о чем будет дальше?

О тебе.

О ком это, «о тебе»?

Если я назову имя, все повествование будет для одного человека, а это меня не устраивает. Я ведь по натуре, во-первых, общителен, во-вторых, тщеславен. Поэтому я решил дать тебе псевдоним. Я назову тебя Элли. Да-да, по имени той самой девочки в серебряных башмачках. Я знаю, в детстве тебе нравилась эта книга. А я был просто влюблен в девочку, которая дружила со Львом, Страшилой и Железным Дровосеком.

Я не собираюсь описывать события, когда-либо происходившие с тобой, вовсе нет; я, в сущности, их и не знаю. Мне важно передать ощущение тебя. Например, чтобы показать тепло твоей щеки, вовсе не нужно описывать щеку и указывать температуру. Нужно показать снежинку, которая превращается в слезу.



Скорее, я буду рассказывать о себе, ведь мы звучим в унисон. А вымысел — плод моей фантазии — имеет не меньшее право на существование, нежели реальность. Ибо Я — Бог своей книги. Мои права и возможности неограниченны. Хотя есть у меня и обязанности: за все нужно платить, даже если ты — Бог.

Книга — это только план, чертеж, по которому читатель на своем станке художественного восприятия создает окончательный продукт — образ. Люди различны, и станки их — разных моделей. Каждый понимает книгу по-своему. Но хороший инженер не станет рисовать деталь только в натуральном виде: с таким чертежом трудно работать. Нет, он даст свою деталь и в разрезах, и с увеличением отдельных, особенно сложных узлов, и проведет дополнительные, на самом деле не существующие (!) линии. Ту же работу обязан проделать и писатель, если только он намеренно не затуманивает смысл, если он действительно хочет, чтобы его понимали так, как он хочет.

Экспрессионисты корежат деталь, чтобы выяснить ее суть. Прием, достойный пятилетнего ребенка. Я в этом возрасте радио разломал — искал человечков.

Импрессионисты ближе подобрались к истине. Но, мне кажется, перегнули палку: попробуй понять чертеж, если на бумаге самой детали нет, а есть только дополнительные линии. Тут, чтобы понять, учиться нужно. Ну, пусть, кому охота, учатся.

А реалисты, наоборот, великолепно рисуют саму деталь — окружающий мир, но забывают (есть, конечно, приятные исключения), что необходимо уточнить свой рисунок. Какие-то особенные метафоры, лексические средства, ассоциативные цепочки, как у Рембо, прустовские временные сдвиги, джойсовский «поток сознания» и многое-многое другое. Это уже зависит от особенностей таланта. Если он есть.

Истина — на стыке мнений.

Истина — ночь. Ветер скребется в оконную раму и волнует молодые листья тополей, заставляя их, захмелевших от неясного, но сладостного ожидания, трепетать в нервном предгрозовом воздухе.

Суровые сверчки, живущие в постоянных лишениях и в ужасных, но непонятных нам глобальных катастрофах, не имея и малейшей, самой хрупкой надежды, все передают и передают свое вечное «SOS».

На чердаке вниз головой, как елочные игрушки, зависли летучие мыши. Они объясняют, показывая на макетах, своим мышатам принцип действия, устройство и правила пользования ультразвуковым биолокатором.

А на крыше демонически черные коты играют в кошки-мышки с невидимками.

В доме горит одно окно.

Это я.

Пишу.

Люди засыпают как раз тогда, когда начинается самое интересное. Но я — Бог, мне спать не положено. А положено мне — созидать Вселенную. Центр, точка опоры которой — это ты, Элли.

Голубые, как небо, Мечты; оранжевая, как солнце, Радость; зеленая, как топь, Тоска; синяя, как птица Метерлинка, Надежда; фиолетовая, как запах сирени, Страсть; желтое, как пески Маленького принца, Одиночество; алая, как его роза, Любовь. Все это так тщательно перемешано жизнью в моем сознании, что образовалась глыба чистейшей белизны. Арктическим айсбергом искрится она во мне. Лишь несколько серых пятнышек зависти, ревности и страха нарушают эту ледяную стерильность мрамора, из которого предстоит мне изваять тебя. Эти мушиные метки пробрались сюда. Я не боюсь. Не так они сильны. Они исчезнут с первыми же ударами.

И вот в левую руку я беру резец моей фантазии, в правую — молот моей памяти. Взмах…

Тр-р-рах! Неожиданная зарница судорогой сводит укрытую бархатной мантией ночь.

Все лишнее скалывается, как скорлупа с ядрышка, как глиняная форма с уже застывшей чугунной статуи.

Тр-р-рах!.. Молодая гроза ударила в праздничные литавры!

Осколки плавно, как в замедленном кино, опускаются на пол и превращаются в маленьких белых слоников. Они суетливо выстраиваются в колонну по одному и слоновитой походкой топают через всю комнату, опасливо обходя тапок в центре ее. Добравшись до шкафа, они протискиваются в щель между ним и стеной и исчезают там. За шкафом — мышиная нора. Куда она ведет? Хотел бы я видеть выражение лица того незадачливого мыша, который первым узреет Безумное Шествие Белых Слоников.

Очередной взмах…

Гром грохочет уже беспрерывно, сливаясь в неразборчивый гул, словно Христос гоняет на гигантском мотоцикле. Невидимая во тьме туча, скрутившись жгутом в несколько раз, выжала из себя первые желанные струйки влаги на потрескавшиеся от жажды губы земли. Молнии, запыхавшись, пытаются превратить ночь в день.

Электрический свет кажется чем-то пустым и глупым. Я щелкаю выключателем: мраморную, в рост человека, глыбу в постоянной игре беззастенчивых фотовспышек видно даже лучше.

Падает на пол еще один обломок скорлупы, и — наконец, наконец-то! — из каменной пены, чуждые ее ледяной холодности, рождаются первые знакомые черты.

И мрамор становится мягким и упругим.

И комок из нежности и тоски застревает у меня в горле.

Я знаю этот высокий, прохладный лоб и этот, пока необычно белый, слой густых и жестких, как конская грива, волос. Я знаю, знаю этот рот, эти губы, эту улыбку, которая, как бы оправдываясь, говорит: «Да, вот в этой-то муке и заключается мое счастье». Дальше. Дальше подбородок — круглый, обманчиво безвольный. Дальше. Дальше шея. Именно она содержит в себе тот, возможно, ощущаемый только мной заряд призывности, который распространяется на все черты и черточки.

Дальше пока камень. Пульсирующие отблески молний на матовой, искристой поверхности заставляют меня почувствовать его святое нетерпение. Нетерпение больного, силящегося поскорее встать на ноги. Нетерпение весенней почки. Нетерпение куколки мотылька.

Что ж, я помогу.

Взмах…

Сбрасывают с себя ледяные покрывала небытия смелые плечи, смелые руки и застенчивая маленькая грудь, соски которой не научились твердеть под чужой рукой.

И освобождаются от плена живот, спина и крупные ягодицы.

Любопытный всполох ветра ткнулся мокрым носом в раму и распахнул ее настежь. Створки с размаху ударили о границы проема, и звякнули голубым стеклянные колокольчики.

А ты, моя маленькая Галатея, стоишь передо мной, решительная и величественная в своей беззащитной наготе.

— Кхе… — раздается от окна.

Это еще кто? Не хочу никого. Не хочу отрывать от тебя взгляд.

— Пардон-с…

Я поворачиваю голову. На подоконнике — темное бесформенное пятно.

— Позвольте, — произносит оно, нерешительно деформируясь, и образовавшейся откуда-то рукой указывает на люстру. Люстра послушно загорается неестественно тусклым неровным светом. А выключатель-то возле двери — метра три от окна.



В слепом свете я разглядываю нежданного гостя. Мужчина. Не старый. Но и молодым назвать язык не повернется; наряд не располагает: бежевые панталоны, темно-синий фрак, в правой руке — трость, в левой — белые лайковые перчатки. Цилиндр. Уши. Между ними — толстый, почти без переносицы нос. Большие, тусклые глаза и широкие плоские лиловые губы. Все остальное гладко выбрито. Роста среднего.

Незнакомец стоит на подоконнике и странно улыбается, глядя в упор мимо меня. С полминуты тянется неловкое молчание. Но вот он разжимает сухую, узловатую кисть правой руки, как бы нечаянно роняя трость. Затем, театрально встрепенувшись, растопыривает руки и спрыгивает за ней. Наклонившись, роняет цилиндр и обнажает бугристую лысину. Долго и суетливо копошится и наконец первым нарушает затянувшуюся паузу:

— Да, сударь, погода нынче, однако… Извольте видеть. — Он доверительно приблизился почти вплотную ко мне, так, чтобы я разглядел бородавчатые капельки воды на землистом лице. — На какую-то секундочку приоткрыл иллюминатор — и пожалуйста. Не положено, конечно-с…

— Что не положено? — тупо спросил я.

— Иллюминатор открывать.

— Какой иллюминатор?

— Вот, пожалуйте взглянуть, — он цепко ухватил меня за запястье и потащил к окну. Там на уровне второго этажа висел отливающий серебристо-матовой ртутью металлический диск. Диаметром примерно с двухвагонный трамвай, а высотой чуть больше человеческого роста. Он висел и еле-еле вращался вокруг собственной оси. Нас разделяло метров пять или шесть. Но видел я его достаточно четко — и закругляющуюся серую поверхность, и овальные, величиной с оконную форточку, светящиеся желтым отверстия, и даже заклепки вокруг этих отверстий.

— Э-э-э… М-м-м… Эт-то ваше? — ляпнул я. Кретин безмозглый. Это же Контакт!

— Как-с?.. А… Ну, в какой-то степени — да, — видя мое ошеломление, пришелец явно осмелел. — Собственно, значительной роли это не играет. У нас имеется ряд тем, которые, как мне кажется, более уместны в данной ситуации.

Издевается по-своему. Будто я каждый день бываю «в данной ситуации». Но я решил поддержать его подчеркнуто вежливый тон. Я судорожно копался в голове, надеясь в куче разнородного пестрого хлама отыскать подходящий оборот. И наконец выдохнул:

— Не смею спорить. — И, чуть помедлив, добавил — Отнюдь.

Я взмок. А, плевать. Буду говорить по-человечески.

— А вы откуда?

— Весьма уместный вопрос, — как мне показалось, с оттенком иронии ответствовал (именно — ответствовал) пришелец. — Но не думаю, что вам что-то могут дать названия планеты, звезды, созвездия, туманности, наконец, откуда я прибыл. Вы ведь, кажется, не астроном?

— Да. В смысле — нет.

— С нетерпением жду вопроса о цели нашего прибытия и о причинах, побудивших нас вступить в контакт именно с вами, — незнакомец выдержал эффектную паузу. — И, не дождавшись, отвечаю. Сначала, мне удобнее, на второй вопрос. Причин для вступления в связь именно с вами у нас не было и нет. Вам просто повезло: нас подвел эффект Лимма. По расчетному превышению скорости света мы должны были появиться здесь ровно в полдень, а вышло, как видите, не совсем так. Ваше окно было единственным освещенным объектом в радиусе полуверсты от точки нашего приземления. Достаточно хорошо изучив представителей вашего вида, вашей нации и эпохи, мы пришли к выводу, что в вопросе, нас интересующем, мы вполне можем положиться и на человека случайного. Мимо собственной выгоды вы проходить не склонны. Мы — представители некоей цивилизации, на сотни и тысячи лет опередившей в развитии вашу. Мы прибыли с предложением к вашим властям. Мы обещаем в случае успешного исхода переговоров навести столь необходимый вам порядок внутри государства, а на мировой арене вывести его на позиции ведущей в экономическом и политическом отношении державы. Лично вас за посредничество ожидает крупное вознаграждение. Вы же в свою очередь… Но об этом потом… Мы не впервые у вас. Здесь уже побывала разведгруппа свободного поиска. Материал собран достаточный, и с вышеизложенным предложением мы обращаемся не вдруг, а в результате глубочайшего и кропотливейшего анализа состояния внутренних дел России и положения ее внешних связей сегодня, на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого столетий.

Я просто подпрыгнул:

— Вот в чем дело! А я смотрю, как-то вы смешно одеты. У нас сейчас конец двадцатого.

— Быть того не может! — встрепенулся пришелец. — Вы, наверное, просто сами не знаете, в каком веке живете. Впрочем, нет, это абсурд.

Он подозрительно оглядел меня с головы до ног. Мне стало неуютно в своих старых потертых джинсах.

— Неужели ошибка? — заговорил он сам с собой. — Но ведь это значит полный провал Эксперимента. Какой, вы говорите, век?

— Конец двадцатого.

— Боже, боже! — пришелец, бормоча, заметался по комнате. — Я провалил Эксперимент. Я неблагонадежен. А это — Полная Замена Личности!..

Тут он, как вкопанный, остановился посередине комнаты и очень нехорошо посмотрел на меня:

— То-то я гляжу, странно у вас. Подозрительно-с… Свет вот… Говорю… Не от бога это все! Да и вот, право, штаны-то латаные-перелатанные, комнатушка — не ахти, да-да, а какие вольности себе позволяете! — И его липкий, холодный палец уткнулся в молочно-белую поверхность изваяния, оставив жирное пятно на левой груди.



Ах ты, сукин сын!

Я молча сгреб его в охапку и поволок к окну.

— Пардон! — заверещал он. — Не хотел обидеть ваших чувств…

— Давай вали отсюда!

— Но контакт… прогресс!..

— Я те законтачу! Искры посыплются. Ну!

— Я сам, позвольте, я сам, — повизгивал пришелец, суетливо карабкаясь на подоконник. Фалды его фрака разметались, выставляя на свет божий готовые лопнуть от натяжения панталоны. И так он был жалок, что я не удержался и помог ему. Пинком. Неожиданно он оказался легким и упругим, как гуттаперчевый мячик.

— Адью! — крикнул я ему вдогонку. К тому времени он уже докувыркался до четвертого этажа, завис на миг, а затем стал по-мультипликационному плавно снижаться, растопырив скрюченные руки и ноги. Вот он поравнялся с «тарелкой» и вдруг стал худеть на глазах. Нет, плющиться, будто воздух выпустили. Вот он, уже плоский, как собственная фотография, принялся медленно, начиная с ног, втягиваться в узкую щель под иллюминатором, которую я раньше и не заметил. Пришелец загнулся, как лист бумаги, обращенный ко мне блином старушечьего лица, и, недобро прищурившись, шевеля губами, погрозил плоским, как гвоздь из-под трамвая, пальцем. Морозные проволочки протянулись по моей спине. Наконец он исчез окончательно, оставив в ночной тишине звук, похожий на поцелуй.

Свет в моей комнате мигнул и погас.

«Тарелка» мелко задрожала — так, что во всем доме задребезжали стекла, потом затарахтела, закудахтала, как «инвалидка», накренилась и завертелась-завертелась все быстрее, потом подскочила и со свистом ввинтилась в небо, оставляя за собой белый ехидный хвост.

— Скатертью дорога. Своих полно.

Этажом выше что-то сердито стукнуло и загремел сонный голос профессиональной соседки:

— Вот позвоню куда следует! Разъездились тут… Дня им мало.

— Мяу, — отозвался кто-то еще выше.

А гроза кончилась. Почти. Я повернулся, шагнул от окна к выключателю и на что-то наступил.

Розовый параллелепипед из какого-то пластика. Похож на кусок мыла. Повертел перед глазами. Ни швов, ни соединений, взгляд не на чем остановить. Встряхнул. О! С каждым взмахом руки из него вылетало по слогу:

— Ска… тью… га… их… лно.

И я вернулся на рабочее место.



Так. Пятно. Вот же скотина по разуму. Интересно, что это — зависть или страх? Или ревность, или еще что? А, без разницы. Все это одним цветом. Стараюсь оттереть резинкой. Не берет. Шкуркой-нулевкой. Без толку. Сколоть? Нет. Подобные пятна «с мясом» способна откалывать только Жизнь. В этом есть своя правда. Пятно не пристало бы так основательно, если бы твоей натуре это было чуждо. Видно, я тебя бессовестно идеализировал. Да, так всегда. Теперь, с этим пятном, даже Дольше похоже на правду. Можно раскрашивать.

В одну руку я беру горсть душистой лесной земляники, в другую — горсть продрогших утренних звезд и бросаю все это тебе в лицо. Краски сами находят себе подходящее место. Теперь румянец. Я отламываю маслянистый и розовый, как крем с пирожного, ломтик зари и размазываю его по всей мраморной поверхности. Так. Волосы. Отрываю кончик хвоста извивающейся в агонии ночи и натираю этой липкой пахучей субстанцией брови и ресницы…

Ну вот. Я себе позволил в последний раз полюбоваться тобой. Сейчас ты такая, как на самом деле. Вот только пятна этого я никогда не замечал. Хотя где я мог его заметить? Ну, пора.

Я закрываю глаза и пытаюсь услышать свое сердце. Вот оно — тихое такое: «Тук-тук, тук-тук». Теперь твое. Ага, вот и оно! Бр-р, какое холодное. Знал бы кто, как не хочется. Но надо. И я прижимаю его к своему. Стало трудно дышать.

Теперь я уже отчетливо слышу стук своего сердца, но он стал реже и как-то надсаднее. Еще бы, ведь теперь оно раскачивает твое.

И вот самостоятельная искорка затеплилась в этом маленьком ледяном комочке. «Тук-тук, тук-тук» — уже легче стало. А через минуту уже два сердца в унисон гремят добрым паровым молотом: «Тук-тук! Тук-тук!!!»

Я чувствую, как теплеет у тебя в груди, как высоко вздымается она в первом глубоком вздохе, как чуть приоткрывается рот и дрожат, готовые подняться веки.

И я, надеясь встретить твой первый лучистый взгляд, спешу проснуться, открыть глаза, окунуться в это отчаянное море…

Листки, листки, листки… Рукопись передо мной и на полу. Пустая комната. Тапок посередине. Ага, пишу-таки. Ну-ну…



Все правильно. Стоит только что-то закончить, и ты теряешь это, а впридачу и частицу себя. А ты теперь там, где ты есть на самом деле. Ты проснешься и с удивлением будешь вспоминать странный сон. Будто тебя, совсем голую, кто-то внимательно осматривал, ощупывал. И было холодно. Было больно. Ты встанешь и впервые в жизни станешь разглядывать в зеркале себя всю. Очень даже ничего, вот только эта противная родинка на груди.

Ты оденешься, соберешь сумочку и, пройдя через капустный ад студенческой столовой на первом этаже, выйдешь из общежития на улицу и вольешься в общий поток, струящийся к учебному корпусу. Ты торопишься, Элли, и даже представить себе не можешь, что появилась на свет только сегодня ночью. Что впереди тебя ждет Желтая кирпичная дорога, ведущая в Изумрудный город. И все твои желания исполнятся. Так будет, ведь я написал так. А я — Бог.

Итак, центр мира создан.

— Вертись, Вселенная!

Взбодриться надо. Резко подымаюсь…

Из кармана вылетает:

— …тись…

Запускаю руку и извлекаю наружу прямоугольный розовый предмет. Встряхиваю несколько раз.

— …ная!.. — отзывается он и замолкает.

Ну, все ясно. А что, собственно?

— Бом-м-м… — неожиданно раздается заблудившийся раскат грома, словно аукционный гонг.

Продано!


Рисунки Людмилы СЕЛИВОНЧИК

Игорь Ткаченко Путники

Повесть


Парус №3 1989 г.

I

Окованный медью нос корабля заскрежетал по песку, и Гунайх с обнаженным мечом в одной руке и боевым топором в другой первым спрыгнул на узкую песчаную полоску, за которой сразу же сплошной стеной вставал незнакомый лес.

Тихий, подозрительно тихий лес.

Некоторое время Гунайх выжидал, потом подал знак, и тотчас через борт, бряцая оружием, но все еще в молчании, посыпались воины. Едва коснувшись ногами земли, они озирались по сторонам, судорожно сжимали мечи и топоры.

«Трусы! — со злостью и горечью подумал о них Гунайх. — Самые лучшие, самые верные погибают первыми. Выживают трусы».

Воины, разделившись на три отряда, приводившей вождя в бешенство неспешной трусцой направились к зарослям.

Гунайх остался на берегу один.

«Только бы не засада», — думал он, окидывая взглядом молчаливый лес, затянутые дымкой снежные вершины гор и свои корабли, где, укрывшись за высокими бортами, изготовились к стрельбе лучники и самые могучие воины уперлись шестами в дно, готовые в случае намека на опасность до хрипа, до крови из глоток напрячь мышцы, вырвать корабли из песка, разом вспенить воду веслами…

Только бы не засада!

Только бы земля эта оказалась безлюдной, только бы сбылось обещание хромого Данда, — как молитву, повторял про себя Гунайх. Передышка, несколько месяцев, несколько лет передышки. Боги! Я не прошу многого, я прошу только покоя!

Неудачи озлобили людей, отняли у них смелость и разум. Перед сражением воины больше думают о бегстве, чем о победе. Неспокойными стали глаза женщин, визгливыми их голоса. Младенцы, зачатые в страхе перед завтрашним днем, рождаются трусами. Все чаще и чаще Гунайх ловил на себе угрюмые взгляды исподлобья, а вечно всем недовольные старики словно бы невзначай вспоминают о древнем обряде смены вождя. Глупцы! Только благодаря ему, Гунайху, клан не истреблен до последнего человека.

Гунайх вспомнил, как ночью, которая должна была стать для клана последней, он сидел у костра, обнимал за плечи младшего, единственного оставшегося в живых сына и рассказывал ему о победах и былом величии клана. Мальчик слушал и, Гунайх чувствовал это, не верил ни одному слову, глаза его слипались и все ниже клонилась голова. Гунайх уже решил, что как только Гауранга уснет, он сам даст ему легкую смерть. Негоже сыну вождя попадать в плен и гореть заживо в жертвенном костре победителей.

Наконец, мальчик уснул, а Гунайх долго еще сидел, вынув нож и неподвижно уставившись в огонь, не в силах перечеркнуть последнюю надежду.

Но боги смилостивились.

Дозорные приволокли к костру дряхлого старика с всклокоченными седыми волосами, в заляпанной грязью, изодранной одежде.

— Хорошо у костра такой ночью, как эта, — проскрипел старик, когда дозорные, ворча, отошли в сторону. Он поворошил угли концом своего длинного посоха, протянул к огню костлявые руки и зябко поежился, сразу став похожим на большую мокрую птицу. — Еще бы миску горячей похлебки и кусок лепешки… Прикажи, вождь, не жалей. Зачем обреченным пища?

В другое время после таких слов наглец уже корчился бы с перебитым хребтом, но сейчас Гунайх лишь спросил:

— Кто ты, откуда и зачем пришел?

— Тот, кого отовсюду гонят, может рассказывать долго, а у тебя нет времени слушать, скоро рассвет. Я пришел, чтобы помочь тебе… Кто бы мог подумать, что старый Данда будет предлагать помощь могучему Гунайху! — старик засмеялся, будто горсть зерна бросили в пустой котел. — Они начнут с восходом солнца, ты это знаешь, вождь. Их много, очень много. Против тебя объединились все соседние кланы. Сильные всегда готовы объединиться против слабого. Потом они будут грызть друг другу глотки за твою землю и скот, но это будет потом. Так бывало не раз, и так будет теперь. Все повторяется, вождь. Пройдет совсем немного времени, и слабый снова будет гоним, а сильный снова будет его преследовать. Дюди забудут, что земля эта принадлежала могучему Гунайху, забудут имя твое и подвиги, мужчины клана погибнут в бою или сгорят в жертвенных кострах, а женщины найдут утешение в чужих шатрах.

— Зачем ты мне это говоришь? — глухо проговорил Гунайх. Страшная усталость навалилась на него, согнула плечи, придавила к земле, не было сил поднять руку, и хотелось лишь одного — чтобы скорее наступило последнее утро и сбылось наконец то, о чем все знали…

Гауранга вдруг коротко вскрикнул во сне, от крика своего проснулся и в испуге уставился на возникшее перед ним по ту сторону костра темное, будто высеченное из коры неумелым мастером, лицо старика.

— Кто это? — прошептал он.

— Не бойся, он сейчас уйдет. Я дам тебе похлебку и лепешку, — сказал вождь, обращаясь к старику.

Но Данда не собирался уходить.

— Я пришел вовремя, — как ни в чем не бывало проскрипел он, поглаживая посох. — Старый Данда знает, когда нужно приходить! Ты слушал и не слышал, вождь. Я пришел помочь тебе и… спасти…

Старик говорил невероятное.

Другие земли. О которых никто ничего не знает. Земли, которые лежат там, где море сливается с небом.

Но там не может быть никаких земель! Все знают, есть только одна земля, зачем богам создавать другие?

Старик говорил невероятное.

Поверить ему мог только приговоренный к смерти.

Гунайх поверил. Сомнения и усталость покинули его.

Раненым, которые не могли двигаться сами, дали легкую смерть. Лошадей и скот прирезали. Повозки и шатры изрубили в щепу. Шли ночь, весь следующий день и еще ночь. Оступившиеся тонули в трясине без крика.

Гауранга, словно привязанный, все время был рядом со стариком, и тот что-то вполголоса рассказывал ему. Глаза мальчика сияли, и Гунайху впервые довелось услышать, как он смеется. Юность всегда больше склонна верить сказкам о будущем, чем правде о прошлом.

Тайными тропами, через болота хромой Данда вывел клан к побережью. В защищенной от ветра бухте в ожидании добычи покачивались на мелкой волне корабли торговцев-стервятников.

Торговцев и немногочисленную сонную охрану вырезали без пощады, в живых оставили только кормчих. Погрузились на семь кораблей. Остальные сожгли.

Потянулись долгие, голодные, неотличимые один от другого дни плавания. К земле, о которой никто ничего не знал, которой просто не могло быть, потому что нет другой земли, кроме той, что оставили беглецы.

Солнце поднялось высоко, зыбкое марево дрожало над песком, по которому все так же размеренно, не выпуская из рук оружия, шагал Гунайх. Вытекала из щелей и пузырилась смола на палубе, изнемогали от зноя и изнуряющей неизвестности люди. Покрылась бисеринками пота рука воина, с обнаженным мечом стоявшего подле старого Данда.

Лишь к полудню со стороны леса послышались шум, треск сучьев, голоса, и наконец показались посланные на разведку воины. Четверо сгибались под тяжестью огромного оленя, остальные были увешаны тушками битой птицы. Чуть позже подошли два других отряда. В шлемах воины несли неведомые сочные плоды и ягоды, серебряной чешуей сверкали связки рыбин, кожаные мехи были наполнены чистейшей родниковой водой.

Перебивая друг друга, все говорили одно и то же: никаких следов человека, звери и птицы непуганы, ручьи полны рыбы, а в двух полетах стрелы, за холмами, есть долина, будто созданная для поселения.

Не дожидаясь сигнала, корабли один за другим ткнулись в берег, ликующая толпа перехлестнула через борта, оружие и тяжелые доспехи полетели в кучу. Разведчиков снова и снова заставляли рассказывать об увиденном, и каждая новая подробность встречалась восторженным ревом. Истосковавшиеся по земле ребятишки, забыв про голод, устроили на песке веселую возню, женщины не вытирали светлых слез, а воины со всего размаху хлопали друг друга по спинам и, наконец, сцепив руки и образовав круг, в центре которого был вождь, пустились в пляс, как во время большого праздника, хором взревывая:

— Гу-найх! Гу-найх! Гу-найх!

Последним сошел на берег хромой Данда. Гауранга тут же подбежал к нему и подставил плечо. Опираясь на мальчика, старик направился к танцующим воинам. Завидев его, те прервали пляску и расступились.

Медленно шел Данда, благоговейным было молчание воинов. Старик появился в трудную для клана минуту и спас их. Многим так и не суждено было бы увидеть эту землю, не умей Данда залечивать самые страшные раны, сращивать сломанные кости и прикосновением прохладной ладони снимать жар и успокаивать лихорадку.

Подбоченясь и ухмыляясь в усы, Гунайх ждал, когда Данда приблизится.

— Старик! Ты умер бы первым, окажись здесь люди! — со смехом выкрикнул он, и вздрогнули воины от этих слов. — Ты оказал нам большую услугу. Скажи, наконец, какую ты хочешь награду? Кто ты и откуда пришел?

— Он просто путник, — ответил, переглянувшись со стариком, Гауранга.

Гунайх, однако, не взглянул на сына, он ждал, что скажет Данда.

— Вам здесь жить, — раздался удивительный негромкий голос, похожий одновременно на скрип расщепленного морозом пня, шелест травы и клекот птицы. Данда одинаково хорошо был слышен и стоящему рядом Гауранга, и воинам. Здесь будет ваш новый дом, — говорил Данда. — Здесь все ваше: море и рыба в нем, лес и зверье, земля и птицы, вы все начинаете сначала и постарайтесь, чтобы новый дом не был похож на старый, иначе участь ваша будет печальна.

Гунайх не понял. В словах старика ему почудилась угроза.

— Как тебя понимать? Помолчите, вы! — рявкнул он на возмущенно зашептавшихся старейшин клана, во всем видевших попрание древних традиций.

Данда покачал головой и вздохнул.

— Я исходил немало земель на своем веку, — сказал он, — и всегда и везде видел, что счастье и горе, рождение и смерть идут рука об руку, всегда они рядом, и лишь от самих людей зависит, кого выбирать себе в спутники. Мы сами делаем свою судьбу, и мало кому выпадает счастье построить жизнь заново. Вам выпало такое счастье. Не нужно старую рухлядь нести в новый дом. А что до награды…

Он улыбнулся, и глаза совсем потерялись в сетке морщин.

— Старому Данда много не надо. Миску горячей похлебки да кусок лепешки…

— Смотрите! — раздался чей-то крик. — Смотрите же!

Невесть откуда взявшаяся большая белая птица сделала несколько кругов над людьми и легко опустилась на плечо Данда. Он погладил ее, и птица доверчиво потерлась клювом о его ладонь.

— К счастью! Счастливый знак! — пронесся шепоток, закаленные в боях воины ощутили неожиданную робость, но уже через мгновение они разразились ликующими криками.

Веселье у костра продолжалось до глубокой ночи.

— Я назову эту землю Гунайхорн — земля Гунайха! — говорил захмелевший вождь. — Построю в долине меж холмов город и обнесу его крепкими стенами! Я выставлю сторожевые посты в горах, и никто не пройдет в нашу землю незамеченным!

— Зачем посты и стены? — возразил Балиа, брат вождя. — Здесь нет никого кроме нас, все враги остались за морем, будь они тысячу раз прокляты!

— Нет врагов? — рявкнул Гунайх. — Враги всегда есть! Но больше они не застанут нас врасплох. Отсюда мы никуда не уйдем. Костьми ляжем, но не уйдем. Старик прав, здесь наш новый дом, и у этого дома должны быть крепкие стены. А ты завтра же возьмешь людей и отправишься в горы, разведаешь, есть ли там люди!

Балиа в знак покорности склонил голову и прижал руки к груди, и только Гауранга заметил, какой радостью сверкнули его глаза.

— Новая земля, новый дом, — уже сонно бормотал Гунайх. — Я всех заставлю строить новый дом…

— И изо всех сил будешь стараться сделать его похожим на старый…

— Старик! Что ты там скрипишь? Ты так ничего и не попросил в награду… Ты хитер, ты знаешь, что сейчас мне нечего тебе дать. Ты хитер, ты подождешь, пока я разбогатею, но я не жаден, проси чего хочешь… — вождь повалился набок и захрапел.

Угомонились уже под утро. Сон сморил всех, спали даже кормчие, которые так и не узнали, принесут их в жертву или оставят жить.

Наступая на разбросанные по песку обглоданные кости и мусор, обходя лежащих вповалку воинов, хромой Данда подошел к самой воде и долго стоял там, опершись на посох…

Тонко дзенькнула тетива, коротко пропел ветер в оперении, фазан подскочил над высокой травой, упал, хлопая крыльями, закружился на одном месте.

— Попал! Попал! — закричал Гауранга, потрясая луком. Он подбежал к бьющейся птице, прикончил несколькими ударами ножа, поднял добычу над головой. — Данда! Ты посмотри, какой красавец!

— Кровью испачкаешься, — сказал Данда, подняв голову от охапки травы, которую собрал на полянах и теперь перебирал, сидя под деревом.

Гауранга нарочно подставил руку под кровь, толчками бьющуюся из перерезанной шеи птицы, и мазнул себе по лицу:

— Не пристало будущему вождю бояться крови! — воскликнул он.

— И не пристало зря проливать ее. Ты не был голоден, зачем убил?

Данда с кряхтеньем поднялся на ноги и, не оглядываясь, пошел к лесу.

Глядя ему в спину, мальчик возмущенно фыркнул. Надо же, зря убил! Разве убивают только для еды? На войне тоже убивают… Но там враги.

Гауранга прицепил фазана к поясу и вприпрыжку припустил за стариком, догнал его и пошел рядом, приноравливаясь к хромой поступи.

— Все вокруг такое, каким мы его делаем, — будто не замечая мальчика, скрипучим голосом говорил Данда. — Выйди с обнаженным мечом — и все вокруг при виде тебя возьмутся за оружие. Улыбнись — и улыбнутся в ответ, запри дверь свою — и соседи сделают то же самое. Возведи вокруг дома стены — и всюду тебе будут чудиться враги.

— Разве плохо иметь крепкие стены и доброе оружие под рукой?

— Окружать себя нужно не стенами — друзьями.

— А вдруг среди них предатель, враг? Или все они враги и лишь искусно притворяются? Те же кормчие: убили двух стражников и бежали.

— Ты будешь вождем, — грустно проговорил Данда. — Только помни: будешь зол ты — будут злы и жестоки все вокруг, и страх поселится в душах, небо из голубого станет серым, поблекнет листва на деревьях, и холодным станет солнце. Кормчих хотели убить.

— Но ведь нужно же кого-то принести в жертву!

Старик рассмеялся.

— Разве можно чужой кровью купить себе счастье?

Гауранга засопел. Он всегда сопел, когда злился. Данда говорил непонятное. Он хороший, никто не может так здорово различать голоса птиц, так быстро находить вкусные коренья и так интересно рассказывать. Но когда он начинает говорить непонятно… Будто прошлогодняя хвоя попала за шиворот и колется, колется, колется…

— Давно белан не прилетал, — сказал Гауранга. — Забыл, наверное, как на корабле мы лечили его крыло…

Возвращались молча. Рука старика лежала на плече мальчика. Когда меж деревьев стали видны почти готовые стены, сложенные из толстых бревен, и слышны голоса копающих ров людей, Гауранга спросил:

— Данда, ты ведь не уйдешь никуда от нас?

— Не знаю, — с испугавшей мальчика серьезностью после долгой паузы ответил старик.

Дозорные спали, никто не окликнул скользнувшего в приоткрытые ворота человека, и, оказавшись вдали от стен, в густой тени деревьев, он с облегчением вздохнул. Некоторое время он вслушивался в ночную тишину, ожидая вскрика испуганной птицы, звяканья оружия или хруста ветки под неосторожной ногой. Но ничто не показалось ему подозрительным, он вышел из-под дерева и быстрым шагом, сторонясь тропинки, направился туда, где на обращенном к морю склоне холма стояла крохотная хижина хромого Данда.

На пороге он обернулся, еще раз внимательно огляделся по сторонам, потом без стука толкнул дверь и вошел внутрь. Едва дверь закрылась за ним, как из кустарника появилась маленькая юркая фигурка и прильнула к стене рядом с окном.

В эту ночь сон обошел стороной не только хижину хромого Данда. Бодрствовал и Гунайх, а вместе с ним пятеро старейшин клана. После обильной пищи и хмельного питья им хотелось спать, они важно клевали носами, недоумевая про себя, зачем вождю понадобилось звать их в столь поздний час, а речь Гунайха все текла и текла. Для каждого он нашел доброе слово, каждому напомнил о его заслугах перед кланом. Он вспомнил стародавние времена, когда клан был могуч и богат и соседи искали с ним дружбы.

«Да-да, — кивали старцы. — Были такие времена. Нам ли их не помнить?!» И глаза их туманились, а выцветшие губы растягивались в улыбках. Славные были времена, сытые и спокойные.

— Но потом у вождя родились сыновья-близнецы, и по древнему обычаю клан разделился. Все ли это помнят?

Именно тогда, с Раздела, начался закат славы и удачи, — напирал Гунайх. Соседи обнаглели, война следовала за войной, и ему, Гунайху, досталось жалкое наследие чужой глупости. Да-да, глупости! Но он не роптал, нет, он воин и сын воина. Но неудачам не было конца, соседи были сильнее, а кое-кто опять вспомнил древние обычаи и начал шептать по углам о смене вождя.

Старцы, почуяв угрозу, принялись что-то бормотать, но Гунайх их не слушал.

Как же люто он ненавидел их, бесполезных в делах военных и мешающих в дни мира! Вечно брюзжат и всегда у них наготове какой-нибудь древний обычай или достойное подражанию деяние предков. Иногда Гунайху казалось, что, собравшись где-нибудь в укромном месте, они сами выдумывают и обычаи, и деяния предков. Но теперь все будет по-другому. Теперь он, Гунайх, один будет решать судьбу клана. И пусть кто-нибудь осмелится возразить! Но почему же так долго не возвращается Гауранга?

— Духи наших предков создали эту землю для клана взамен утерянной, — сказал Гунайх. — Они послали проводника — хромого Данда…

При звуках этого имени старцы оживились, думая, что гроза миновала. По древним обычаям чужак не имел права жить внутри городища, и хижина Данда стояла в отдалении, но редким был день, когда там не толпились бы воины или старики, женщины и детвора, люди, пришедшие за лечебными травами, советом или просто так.

— Хромой привел нас сюда, — сказал один из старцев, которого Данда вылечил от болей в пояснице. — Он учит детей, лечит раны воинов…

— Это так, — оборвал его Гунайх. — Устами Данда говорят с нами духи предков. И они сказали: здесь наш новый дом. Здесь! Я не умею говорить долго и красиво, как мой брат Балиа, я воин. — Он выдержал паузу и, услышав за дверью стремительные шаги, сказал: — Послушаем моего сына Гауранга.

В тот же миг дверь распахнулась.

— Он там! Он опять там! — с порога закричал Гауранга. Глаза его лихорадочно блестели, волосы были растрепаны, а одежда мокра от росы. — Он опять там и опять уговаривает Данда бежать! Предать нас всех и бежать!

— Успокойся, — приказал вождь и усадил мальчика на скамью подле себя. — Не подобает будущему вождю и воину вести себя на совете клана подобно женщине в грозу. Говори по порядку.

Только сейчас Гауранга заметил сидящих вокруг стола старцев. Он густо покраснел, вопросительно глянул на отца, а когда тот подбадривающе похлопал его по плечу, прерывающимся от волнения голосом стал рассказывать.

Гауранга говорил о том, что Гунайх и старцы знали сами: Балиа дошел со своими людьми до Дальних гор и нигде не встретил человеческого жилья. Неприступные горы и море — отличная защита от врагов.

— Он говорил, — мальчик запнулся и после паузы продолжал, — он говорил, что только… глупец, разум которого помутился от страха и неудач, может заставлять людей возводить стены, копать рвы и ямы, когда нет никакой опасности…

— А Данда? — спросил вождь. — Он что говорил?

— Что в Дальних горах есть проход, и там, за горами, — пустыня…

— Так я и знал! — воскликнул Гунайх. — Проход в горах! У любой крепости есть слабое место. Дальше!

— Балиа говорил, что многие недовольны вождем. Люди устали и хотят жить спокойно…

— Жить спокойно! А разве я этого не хочу?! — Пальцы Гунайха, вцепившиеся в толстую столешницу, побелели.

— Он говорил, что клан нужно разделить. Пусть те, кто хочет строить крепость, останутся здесь, а другие возьмут один или два корабля и поплывут вдоль берега, чтобы найти новое место и жить так, как им хочется. Он сказал, что в совете есть те, кто думает так же…

— Неправда! Мальчишка лжет! — взвизгнул один из старцев, неповоротливый, тучный Вимуд-хах. — Кто докажет, что он все это слышал, а не придумал только что?

— А разве нужны еще доказательства? — медленно проговорил Гунайх.

Вимудхах поперхнулся, заерзал на месте, обернулся по сторонам, ища поддержки, но мудрые старцы, глядя в пол, уже потихоньку отодвигались от него.

И тогда Вимудхах испугался.

— Этого не может быть! — просипел он. — Я не верю, что кто-нибудь в совете думает о разделе клана. Балиа — безумец и отступник. Никто не думает так, как он. Он предатель!

Вот слово и прозвучало. Гунайх ухмыльнулся в усы.

— А Данда… Данда согласился уйти на кораблях? — спросил он.

— Данда… да… Нет! Нет, нет, — залепетал мальчик. — Это все Балиа. Он уговаривал, грозил… Балиа предатель…

— Так да или нет? — спросил Вимудхах. — Совет должен это знать.

— Я не расслышал, — тихо прошептал Гаурайга, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Щеки у него пылали, в глазах стояли слезы. Предчувствие потери сжало ему сердце.

— Все ясно, — чувствуя близкое прощение, сказал Вимудхах, — они оба предатели, а согласно древнему обычаю…

— Все ли так думают? — спросил Гунайх. — Все согласны?

Все были согласны.

Балиа замолчал, поднял голову и прислушался, на всякий случай пододвинув к себе меч.

В тот же миг дверь, сорванная с петель мощным пинком, грохнула о стену, и в хижину с топором в руке ворвался Гунайх.

— По древнему обычаю наших предков совет назвал тебя предателем и приговорил к смерти. Завтра я покажу твою голову клану!

Он нанес сильнейший удар, но Балиа успел уклониться, и блеснувшее в пламени светильника широкое лезвие топора рассекло пустоту.

Гунайх был опытным бойцом. Тяжелый топор казался игрушкой в его руках. Удар следовал за ударом, но Балиа чудом удавалось избежать смерти. Короткий меч был сейчас бесполезен, и ему приходилось рассчитывать только на свою ловкость.