КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404883 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 172229
Пользователей - 91999
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Читал давно, в электронке, когда в бумаге еще не было. На тот момент эта серия была, кажется, трилогией. АИ не относится к моим любимым жанрам в фантастике - люблю твердую НФ, КФ и палеонтологическую фантастику (которую в связи с отсутствием такого жанра в стандарте запихивают в исторические приключения), но то как и что писал Конторович лично мне понравилось.
А насчет Звягинцева, то дальше первой книги Одиссея читать все менее и менее интересно. Хотя Звягинцев и родоначальник российской АИ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Давным давно хотел прочесть данную СИ «от корки до корки» в ее «бумажном варианте... Долго собирал «всю линейку», и собрав «ее большую часть» (за неимением одной) «плюнул» (на ее отсутсвие) и стал вычитывать «шо есть»)

Данная СИ (кто бы что не говорил) является «классикой жанра» и визитной карточкой автора. В ней помимо «мордобития, стрельбы и погонь», прорисована жизнь ГГ, который раз от раза выходит победителем не сколько в силу своей «суперкрутости или всезнайства» (хотя и это отчасти имеет место быть) — а в силу обдуманности (и мотивировки) тех или иных действий... Практически всегда «мы видим» лишь результат (глазами автора), по типу : «...и вот я прицелился, бах! И мессер горит...». Этот «результат» как правило наигран и просто смешон (в глазах мало-мальски разбирающихся «в вопросе»). Здесь же ГГ (словами автора) в первую очередь учит думать... и дает те или иные «варианты поведения» несвойственные другим «героическим персонажам» (собратьев по перу).

Еще один «плюс в копилку автора» — это тщательная прорисовка главных (и со)персонажей... Основными героями «первой трилогии» (что бы не говорили) будут являться (разумеется) «Дядя Саша» и «КотеНак»)) Остальные герои и «лица» дополняют «нарисованный мир» автора.

Так же что итересно — каждая книга это немного разный подход в «переброске ГГ» на фронта 2-МВ.

Конкретно в первой части нас ожидает «классическая заброска сознания» (по типу тов.Корчевского — и именно «а хрен его знает почему и как»). ГГ «мирно доживающий дни» на пенсии внезапно «очухивается» в теле зека «времен драматичного 41-го» года...

Далее читателя ждут: инфильтрация ГГ (в условиях неименуемого расстрела и внезапной попытки побега), работа «на самую прогрессивный срой» (на немцев «проще сказать), акты по вредительству «и подлянам в адрес 3-го рейха» и... игра спецслужб, всяческих «мероприятий (от противоборствующих сторон) и «бег на рывок» и «массовое истребление представителей арийской нации».

Конечно, кому-то и это все может показаться «довольно скучным и стандартным».. но на мой субъективный взгляд некотороые «принципиальные отличия» выделяют конкретно эту СИ от простого рядового боевичка в стиле «всех победЮ». Помимо «одного взгляда» (глазами супергероя) здесь представлена «реакция» служб (обоих сторон + службы «из будуСчего») на похождения главгероя — читать которую весьма интересно, ибо она (реакция) здесь выступает совсем не для «полновесности тома», а в качестве очередного обоснования (ответа или вопроса) очередной загадки данной СИ.

Именно в данной части раскрывается главный соперсонаж данной СИ тов.Марина Барсова (она же «котенок»). В других частях (первой трилогии) она будет появляться эпизодически комментируя то или иное событие (из жизни СИ). И … не знаю как ВАМ, но мне этот персонаж очень «напомнил» Вилору Сокольницкую (персонажа) из СИ Р.Злотникова «Элита элит»...

В общем «не знаю как ВЫ» — а я с удовольствием (наконец) прочел эту часть (на бумаге) примерно за день и... тут же «пошел за второй...»))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
argon про Гавряев: Контра (Научная Фантастика)

тн

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

Единственная здравая идея: что влияние засрапопаданца может резко изменить саму обстановку, так что получает он то же 22 июня, только немцы теперь с куда более крутым оружием...

Впрочем, это, несомненно, компенсируется крутостью ГГ, который разве что Берию в угол не ставит, а Сталина за усы не дергает, так что он сам сможет справиться с немецкой армией врукопашую (с автоматом для такого героя было бы уже как-то неспортивно...)

Словом, если начинается, как чушь, то так же и закончится.

Нет, конечно, бывают и исключения, когда конец гораздо хуже начала...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 2[СИ, закончено] (Альтернативная история)

мне тоже понравилось. хотя много технических подробностей

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Время не ждет (СИ) (fb2)

- Время не ждет (СИ) (а.с. Великая Депрессия-3) 1.47 Мб, 406с. (скачать fb2) - Василий Панфилов

Настройки текста:



Annotation

Изменений всё больше, и вот-вот История сорвётся неудержимой лавиной, сметая всё на своём пути. Мир никогда не станет прежним. К худу ли, к добру… Попаданцы сами не знают это, верша историю и искренне надеясь на лучшее — лично для себя, для страны или всего мира… Убит Рузвельт, СССР прекратило сотрудничество с США и вовсю сотрудничает с Германией. Сталин и… а вот тут неожиданный поворот — Рейхсканцлер Вильгельм Маркс у руля. Правого крена больше не будет! Курс прямой и немного влево!


Василий Панфилов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207


Василий Панфилов


Время не ждёт!



Человек наделен способностью рассуждать, поэтому он смотрит вперед и назад. Джек Лондон

Пролог


Июнь 1931 года стал для Германии началом грандиозной политической бури.

Умер Гинденбург. Прославленный фельдмаршал, известный громкими победами на Восточном фронте в Мировую войну, погиб от сердечного приступа после тяжелого разговора с лидером правого крыла НСДАП.

Популярность Гитлера, очистившего своё имя от обвинений досужих писак в гомосексуализме, резко ухнула вниз. Несостоявшемуся архитектору припомнили всё — от излишнего вождизма до обвинений в грязной игре.

Историю со злосчастным поместьем Нойдек[1], раздутую нацистами пару лет назад как эталонный образчик коррупции в верхах, припомнили, рассмотрели… и признали несостоятельной. Если кто-то и засомневался, то момент сочли неподходящим — портить себе карму, раздувая старую историю после трагической гибели национального героя, глупо.

Поддерживающие Шикльгрубера промышленники притихли на время, решив не раздувать шумиху. Решение в принципе верное, хотя и спорное… и в этот раз промышленники прогадали.

Штрассер обрушился на правое крыло НСДАП с жёсткой критикой, обвинив в преступных махинациях. Бил наотмашь, зло, но удивительно точно и адресно.

Все обвинения подтверждались как минимум косвенно, а попытки облить грязью самого политика провалились. Грегору будто ворожил кто… ну не бывает же безгрешных политиков! Или бывают?

Ни одно из ответных обвинений не подтвердилось, и боевой офицер виделся отныне обывателям этаким немолодым, лысеющим ангелом в горних высях. Может, не настолько безгрешным, но для политика на удивление порядочным!

Ситуация эта не могла продлиться долго, учитывая финансовые и политические интересы промышленников, крайне далёкие от социалистических идей Штрассера. Пресса, финансы… всё было на стороне промышленников! Но они опоздали.

Воодушевлённые речами Грегора, в поддержку левых выступили центристы Вильгельм Маркс и Йозеф Вирт. И голоса бывших рейхсканцлеров прозвучали громко!

А это, господа, уже серьёзно. Левые и центристы расправили плечи и поняли, что вместе они вполне способны противостоять опасной политике с правым креном.

Германия, взявшая было правый курс, стремительно свернула прямо. И чуть-чуть налево.

Глава 1


— Я не понимаю, почему наши ветераны и вдовы солдат должны отдавать свои пенсии для финансовых выгод международных стервятников, ограбивших наше казначейство, обанкротивших страну[2]

Толпа взревела одобрительно, поддерживая своего губернатора. Плавящиеся под жарким солнцем Луизианы, люди стояли, подняв головы вверх и будто не замечая неудобства, глядя на освещённую светом фигуру. Лонг поднял сжатую в кулак руку, успокаивая людей, и продолжил жёстко:

— Я защищаю интересы среднего класса и хочу, чтобы как можно больше американцев могли отнести себя к среднему классу! Законы же, предлагаемые правительством, ведут только к обогащению кучки богатеев, этих финансовых спекулянтов, решивших стать новыми аристократами! Полмиллиарда долларов наше правительство предлагает изъять из карманов бедняков. И я хочу спросить, наше ли это правительство?

— Нет! — Выкрикнул кто-то в толпе, собравшейся на городской площади.

— Не слышу!

— Нет! Нет! Нет! — Начала скандировать толпа. Присутствующие репортёры торопливо делали записи и фотографировали наиболее интересных людей. Полминуты спустя Лонг снова поднял руку, и люди почти тотчас замолкли.

— У большинства из вас на счету каждый доллар, и попытка правительства залезть в ваш карман — ничем не лучше действий карманника, обкрадывающего бедняка! Доллар, всего один доллар, и вы можете купить бобов, чтобы кормить семью всю неделю. Или я не прав?

Риторический вопрос не требовал ответа и, сделав короткую, драматическую паузу, оратор продолжил:

— Накормить семью, купить ребёнку обувь или учебники… нет у вас лишних денег!

— Зато они есть у богачей! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Да! Доллар, отнятый у бедняка — преступление. А у богача? Что теряет богач, потеряв доллар, сто или даже тысячу? Быть может, он не накормит своих детей и они лягут спать голодными? Нет, нет и ещё раз нет! Богач всего лишь не сходит лишний раз в дорогой ресторан, не спустит деньги в ночном клубе или на бегах.

— Так почему же правительство так настойчиво лезет в ваши карманы, а не карманы богатеев? Почему отказывается ввести прогрессивный налог? Рузвельт, Гувер и многие другие обслуживают интересы банкиров, спеша на помощь заигравшимся спекулянтам.

— Я не пророк, но могу предвидеть, что меня начнут упрекать за неласковые слова в адрес покойного Рузвельта. Так вот что я скажу… — Лонг усмехнулся зло, — О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды! И от своих слов отказываться не намерен!

Помолчав немного, губернатор продолжил:

— В Мировой войне американские солдаты воевали за интересы банкиров, а в благодарность банкиры сперва наложили вето на выплату законных денег, полагающихся ветеранам, а теперь хотят ещё и обобрать их! Ветеранов! Чего же ожидать простым смертным, не имеющих заслуг перед Барни Барухом? Голодной смерти!?

— Фермеров сгоняют с земель, рабочих выгоняют с заводов… а наше правительство с упорством идиота вкладывает всё новые и новые деньги в поддержку финансовых спекулянтов. Спекулянтов, по чьей вине страна влетела в тяжелейший кризис! Что это, как не предательство интересов народа?!

— Любому здравомыслящему человеку понятно, что деньги нужно вкладывать в реальную экономику! Поддержка фермеров и местных промышленников, строительство дорог и мостов… Прямая поддержка бедняков, наконец!

— В период кризиса бесплатные школьные обеды или простейшая медицинская помощь окажутся спасением для многих семей…


* * *

Лонг уже уехал, и собравшаяся на встречу губернатора толпа потихонечку расходилась с раскалённой от солнца площади Джонсвилла, живо обсуждая услышанное.

— Умён… — только и слышалось от проходящих людей.

— Такого бы в президенты!

— А некому больше, Уоррен! Некому! Хью говоритьмастак, но и дело делает! Одни уроды в Капитолии! Рузвельт поначалу нормально…

— Сучара он! — немолодой мужчина с осколочным шрамом поперёк худой обветренной физиономии сжал крепкие кулаки, навек пропитавшиеся машинным маслом, — Перед выборами обещал одно, а как до власти дорвался, совсем другое запел. А президентская гонка началась бы, так снова о народе вспомнил бы! Грохнули, так и не жаль говнюка. Лонга надо!

— Верно! — Влез в разговор худой фермер, пахнущий потом и немного — лошадиным навозом, — в Луизиане ни одна ферма считай не обанкротилась, ни один завод не закрылся! А всё почему? Потому что голова! Это ж надо — в стране кризис, а он налоги сокращает для простых людей! И ничего ведь, справляется. Богатеев налогами обложил, и ведь ни один не разорился!

— За восемь месяцев университет закончил, — важно сказал слушающий разговор пожилой учитель, подняв по привычке палец, будто привлекая внимание класса, — Восемь! Да не абы какой, а на юриста экзамены сдал. А это, я вас скажу…

Учитель покрутил головой, но и всем и так ясно: Хью Лонг — голова! Умник из умников, и ведь за народ. Даже чудно.


* * *

— Аркаим, значит, — Сталин тяжело облокотился правым бедром о массивный письменный стол, держа в руках давно погасшую трубку, — настаиваешь всё-таки?

— Да, Коба! — Киров, не вставая с кресла, смотрел на вождя и друга, не мигая, — Я твои аргументы понял и принял… Чёрт, да я по большинству вопросов согласен! Прав ты, во всём почти прав! Не нужен нам великорусский шовинизм, еле-еле задавили. Но…

— Но проклюнулся антирусский шовинизм, — закончил за него Сталин. Вождь замолчал и стиснул в зубах трубку.

— Попробовать надо, Коба! — Не отступал Киров, — Заигрались некоторые наши товарищи с интернационализмом. Поначалу-то оно неплохо было — сильный инструмент в руках понимающих людей. А сейчас? И руки не те ныне этот инструмент держат, да и времена поменялись.

— Вот тут ты я с тобой согласен, — Иосиф Виссарионович сел, и всё-таки начал набивать трубку, — времена поменялись, а не все это осознать смогли. В девятнадцатом году и в начале двадцатых, идея Мировой революции спасла нас от новой интервенции. Опасались капиталисты проклятые восстания в тылах, и не зря опасались. Эх, шени дэда… на волоске было. Думали, Германия вот-вот, а там и по всему миру!

— И сейчас боятся, Коба. Не восстания боятся, а нас. Одни, кто поглупей, всерьёз боятся. Другие, кто поумней да поподлей, просто пугают мелкобуржуазную публику дикими ордами из Совдепии. Мешает нам это, Коба. Санкции… А отказаться если от идеи Мировой Революции, да сосредоточиться на сугубо на внутренних проблемах, да чуть-чуть с национальным креном… а?

— С национальным, говоришь?

Вождь задумался, пуская кольцами дым.

— Просто ослабить контроль у некоторых тем, Коба! Больше ничего не нужно, увлечённых людей хватает, сами всё сделают. Ну и потихонечку подбрасывать будем — Аркаим, пирамиды на Русском Севере… Это надо же, пирамиды!?

Киров крутанул головой, усмехаясь немного растерянно.

— Мне когда Прахин материал на эту тему дал, так чуть не выгнал! А потом ничего… главное, проверяется легко.

— Не провокация? — Сталин остро взглянул на собеседника.

— Коба! — Всплеснул тот руками, — Ну проверил же! Прахин сам говорит, что знает только разрозненные факты. Дескать, натыкался не раз то у итальяшек, то у беляков. А что, почему таятся… бог весть. На руку нам? На руку! Просчитать, конечно, нужно.

— Нужно… — Иосиф Виссарионович снова замолчал, но через несколько минут решительно подвинул к себя увесистую папку, переданную Кировым, — изучу как следует, тогда и ответ дам.


* * *

— Всплыл-таки у большевичков, гнида краснопузая, — с ненавистью выплюнул пожилой полковник РОВС, пошевелив босыми пальцами потных ног. Скомкав было советскую газету, мужчина почти тут же опомнился и бережно расправил бумагу. Вытащив нож, он сладострастно вырезал портрет с улыбающимся начальником милиции ленинградской области, царапая лак на старом журнальном столике, и спрятал в старое портмоне.

— Сразу валить надо было, — прошипел белогвардеец, не замечая выступившую в уголке рта пузырящуюся слюну, — матёрый вражина! А как грамотно уголовником бывшим притворялся…

— Олежка! — В комнату вошла немолодая женщина с дряблыми обвисшими щеками и тяжёлыми мешками под выцветшими серыми глазками, — я щи сварила, иди покушай. С головизной, как ты любишь!

— Сейчас, душенька! — Заулыбался мужчина. Воркуя, он подхватил супругу под руку, и они вместе пошли на крохотную кухню. А ведь когда-то… эх, господа!


* * *

— Допрыгались?! — Час спустя, полковник, одетый в военную форму, положил на стол газетную вырезку, припечатав мясистой ладонью. Посетители заведения Мацевича вяло покосились на сидящую в углу компанию, но не высказали особого интереса.

Никого из присутствующих не удивить афёрами и политическими интригами, подчас весьма масштабными. Правда, всё больше на вторых ролях.

— Не новость, — Дёрнул щекой один из белогвардейцев, демонстративно достав дамскую пилочку для ногтей.

— А всего-то, что кое-кто, — полковник прищурил маленькие, изрядно заплывшие глаза, яростно уставившись на оппонента, — не выполнил свои обязанности в должной мере!

— Паазвольте! — Ротмистр, такой же немолодой, но болезненно худой, весь будто выцветший и присыпанный пылью, начал вставать из-за стола, и почти тут же офицеров развели, предотвращая скандал. Шума удалось избежать, но громкое шипенье ещё долго раздавалось в тёмном углу, пропахшем плохим табаком и несвежей едой.

— … право слово, господа, — негромко уговаривал ссорящихся средних лет рослый мужчина, одетый в штатское. На него недовольно покосились, неприязненно окинув взглядом новенький, с иголочки модный костюм, стоящий побольше, чем иной служащий зарабатывает за полгода.

… но смолчали.

Поручик не слишком-то успешно проявил себя на фронтах Мировой и Гражданской, зато очень недурственно пристроился в эмиграции. Ныне он служит в одной из крупных корпораций и подкидывает изредка господам офицерам дурно пахнущие, но хорошо оплачиваемые заказы.

— В самом деле, господа, — промокнув губы, сказал самый старый в компании, прекратив жевать остатками зубов скверно сделанный бигос, — разве новость для нас, что один из этой троицы оказался большевичком?

— Нет, но… портрет! — Полковник потряс вырезкой, не в силах подобрать нужных слов.

— Понимаю, — закивал престарелый белогвардеец мелко, — обидно!

— Обидно… — полковник махнул рукой и ссутулился, — это так… Думаю вот теперь, что же это за провокация такая грандиозная у Совдепии случилась? Вышли ведь на документы, на людей… а теперь что? Провокация? Попытка обесценить добытую нами информацию, заставить сомневаться. И ведь никуда не денешься, засомневаешься!

— Допросить бы краснопузого вдумчиво… с огоньком! — Сказал престарелый белогвардеец, и чем-то настолько нехорошим повеяло от него, что компания замолкла ненадолго.

— Да мне бы и тот торгаш подошёл, — вздохнул полковник, потерев ладонями рыхлое лицо, — тоже теперь не достанешь поганца. У итальянцев ныне обретается, а ссориться с ними не с руки.

— Коза Ностра? — Уточнил старик, — Не с руки, говорите… А придётся ведь. Столько информации теперь перепроверять придётся, столько контактов… Вот же гадёныш!

Глава 2


Революция запомнилась для маленького Жени шумом на улицах и рокочущим, радостным голосом отца, вкусно пахнущего хорошим табаком и шустовским коньяком. Коллеги отца, родственники и бог весть кто ещё, кого мальчик запомнил просто как взрослых, радовались свободе и свергнутому царю.

Последнее было непонятным, ведь батюшка буквально за несколько недель до того называл царя не Николашкой, а помазанником божьим и пил за его здоровье. Женя даже спросил, но Александр Аполлинариевич сильно разгневался и лишил его сладкого.

Потом оказалось, что свобода эта неправильная, и быдло тоже получило какие-то права. Взрослые почему-то гневались, страшно ругаясь на социалистов, обвиняя в работе на германские спецслужбы. Одновременно они уповали на Германию, которая должна… Что она должна, Женя не знал, и скорее всего, взрослые сами плохо это понимали.

Эвакуация стала для мальчика воплощением беды. Спешный переезд на юг России — проблемный, с несколькими остановками поезда непонятными людьми, крепко пахнущими потом, луком и порохом. Они рылись в вещах и однажды обыскали маму, сильно напугав её.

На юге отец стал работать… Женя так и не понял толком, где он работал. В памяти остались только бесконечные заседания, совещания и слова о проклятых хамах. Работа, наверное, важная, но явно неприятная.

Отец озлобился, стал пить и приобрёл одышку вместе с нездоровой одутловатость и желтизной лица. Мать преждевременно постарела и подурнела, стала вздрагивать от резких звуков… обычно в присутствии супруга, без него она выглядела намного спокойней.

Потом был Крым… и ещё одна эвакуация, во время которой умерла мать и маленькая сестричка, а отец отошёл ненадолго, да так и не вернулся. Женя помнил только, как он оглянулся и некрасиво скривил полное лицо с красными прожилками, дёрнув щекой. Больше он не оглядывался…

Мальчик оказался на улицах Стамбула, ухитрившись как-то пройти мимо внимания белогвардейских организаций, занимавшихся в том числе подобными потеряшками. Позже Женя прочитал о таком понятии как стресс… но тогда он просто озлобился на отца и ему подобных, виня их в сломанной жизни.

Несколько месяцев жизни на улицах принесли хорошее знание турецкого языка и обычаев османов, а случай перенёс его в трюме старого угольщика обратно в Россию, теперь уже советскую. Потомственный дворянин как родной влился в компанию беспризорников и почти забыл, что он дворянин, что его отец был не последним человеком среди белогвардейцев.

Начав с мелкого воровства у уличных торговцев, Женька быстро стал планировать операции, и их компания стала жить в каком-никаком, но довольстве. Потом была колония Макаренко и переосмысление ценностей.

На рабфак поступал уже потомственный пролетарий… Женька не видел в таком приспособленчестве ничего дурного. Врагом советской власти он не стал, признав за быдлом право на самозащиту… и признавая право на защиту за собой.

В государстве победившего пролетариата потомственному дворянину не слишком уютно. Бывшему беспризорнику по большому счёту ничего не грозило, но и поступление в университет оказывалось под вопросом.

А учиться Женька хотел и главное — любил, обладая нешуточными способностями в гуманитарных науках. Едва ли не единственный привет из прошлого — история и литература, да почти забывшийся немецкий. Невеликие познания в математике как-то быстро исчезли, ни разу не пригодившись в беспризорной жизни.

История государства Российского Карамзина скрашивала жизнь целую зиму, потихонечку переведясь на нужды самые приземлённые. Карамзин, потом Пушкин, Фет… разграбленная квартира бывшего чиновника оказалась щедра на пипифакс[3] в твёрдом переплёте.

Любовь к печатному слову осталась, и появилось желание разобраться — что же такое история? Желание отчасти болезненное, этакая попытка разобраться не только и даже не столько в истории, сколько в себе.

Учёба в университете оказалось сложной, но сложности эти оказались совершенно непредвиденными. Женьку не пугала необходимость запоминать имена и даты, но вот профессионализм некоторых преподавателей вызывал обоснованные сомнения.

Взгляд на историю с классовой точки зрения[4] привёл на кафедру таких же небывалых историков. С классовым чутьём.

Ляпали они порой… но ведь и дельное в их словах было, и немало! Одни только язвительные вопросы оппонентам об армиях древности, насчитывающие сотни тысяч воинов, чего стоили. И действительно, почему же учёные мужи прошлого не обращали внимания на такие несообразности?

Какие, на хрен, армии… их и сейчас-то сложно снабжать! А тогда, без развитой сети морских перевозок и железных дорог… Есть наверное, что-то такое и в классовом подходе к истории. Есть… хотя бы другая точка зрения — дилетантская, подчас нелепая, но зато и не зашоренная.

А теперь вот экспедиция на Кольский полуостров и попытка взглянуть на историю не с набившей оскомину классовой точки зрения, а с национальной. Было ли такое хоть когда-то в России? Да ни разу!

Церковь, Гольштейн-Готторпы-Романовы, норманисты… учитывалась любая точка зрения, но не русская! Потом классовая, да… но тоже ни разу не русская.

Первая экспедиция такого рода! У Женьки дух захватывал от перспектив! И от опаски, не без того.

Получится всё, так станет если не одним из отцов-основателей, то как минимум удосужится нескольких строчек в учебниках! А свернут национальное виденье истории… так может оказаться, что и вместе с историками. Времена нынче такие, что идеология видится властям опасней уголовщины.

Не без оснований, к слову — Гражданская ведь только-только закончилась, и с нынешним положением дел согласны далеко не все граждане. Беляки, царские чиновники и прочие бывшие под присмотром… а вот различить врагов затаившихся в недавних соратниках подчас затруднительно.

Эсеры, меньшевики, анархисты всех мастей, БУНДовцы и прочие, прочие… С проводимой политикой согласны далеко не все партийцы, считая власти предателями дела Революции, а то и вовсе — контрреволюционерами. А за плечами у многих — подполье да Гражданская, да привычка не жалеть крови — ни вражеской, ни своей.

Влететь в чужой замес в такой непростой политической ситуации легко.

Северные лагеря Женьку пугали, но нехватка людей грамотных обещала даже в самом скверном случае тёпленькое местечко лагерного библиотекаря или работника клуба. Не предел мечты, но жить можно немногим хуже, чем на свободе.

Здоровое же опасение… да чёрт с ним! Национальная идея успокаивала мятущуюся душу Женьки — потомственного дворянина и коммунара из колонии Горького[5].


* * *

— И это всё… — окончивший седьмой класс Сашка, устроенный в экспедицию разнорабочим, неверяще провёл рукой по огромной каменной глыбе мегалита, — старше египетских пирамид?

Голос подростка[6] сорвался на фальцет и Сашка смутился. Студент сделал вид, что не заметил оплошности, сам ведь ещё недавно…

— Старше официальной истории египетских пирамид — да, — присев на лапник, он закурил, отмахиваясь от мошки.

— А почему… — подросток даже не смог подобрать слова, переполняемый возмущением.

— Потому, — Женя начал загибать пальцы, — Норманисты, слыхал про таких?

— А как же! Это…

— Мне рассказывать не нужно. Потом всё эти Голштейн-Готторпские и прочие… европейцы. Как же! Признать, что здесь была цивилизация, и очень может, что её центр… это же все теории пересматривать придётся! Неполноценность диких славян и всё такое… тьфу ты, зараза!

Женька отмахнулся от мошки и похлопал рядом с собой по куче лапника.

— Не стой, успеешь сегодня ещё набегаться. Да… церковь ещё. Они во все времена пытались показать, что пока они, такие хорошие, не пришли, дикость была и запустение. Дикари в шкурах бегали и друг дружку резали на каменных алтарях.

— А как же… — Сашка повёл рукой, показывая на мегалиты, — ясно же, что дикие племена не могли сделать что-то подобное! Нужна не просто толпа народа, а цивилизация, да не хуже чем в Древнем Риме.

— Так вот, — Женя пожал плечами, — неудобная правда, понимаешь?

— Правда одна!

— Если кому-то мешают памятники, язык, праздники, история, названия городов и улиц — значит, государство построено на чужой территории, — процитировал студент Прахина, — захватчики они, вот и вся правда. Ни церкви, ни феодалам не нужна правда и настоящая история. Нужен был покорный народ, рабы. Государевы, божьи… Отнять историю, это как обрубить корни у народа.

— И что, никто не знал? — Спросил подросток неверяще, — что, людей никогда не было?

— Знали, почему же… знали, а говорить не принято было. Иначе…

— Да царизм, понятно!

— Н-да…


* * *

— Максим Сергеевич? — Постучалась секретарша.

— Да! — Прахин оторвался от сводок. После знаменитой чистки Ленинграда, уголовного и около уголовного элемента в городе почти не осталось. Стенания чекистов по поводу порушенных оперативных разработок Макс не принимал во внимание.

Ленинград стал самым безопасным городом СССР. Стерильным. Девственницу с мешком золота пускать по улицам ещё опасно, но… работа ведётся.

Ныне он пытается наладить систему профилактики по недопущению в город уголовного и сомнительного элемента. В принципе получается, сложнее наладить работу с молодёжью, оградить её от блатной романтики.

— Письмо от экспедиции Колычева.

— Давай…

Распечатав нетерпеливо конверт, курирующий экспедицию (ну раз уж сам данные подбросил!) начальник милиции города Трёх Революций вчитался в скупые строчки, потихоньку зверея. Холодное такое бешенство, после которого он не кидался в драку и не скандалил… но делал всё, чтобы уничтожить врага.

— Ступай, Лидочка, — отослал секретаршу и по совместительству любовницу. Да, времена ныне такие, не слишком пуританские. Ответственным работникам многое позволено[7], но и спрашивают ой как много!

— Ожидаемо, — думал он, пока письмо, доставленное по всем правилам подпольной работы (Лидочка не в счёт, всё-таки сержант милиции), сгорало в малахитовой пепельнице, — палки в колёса вставляют, и не побоялись же! Хотя чего это я… для одних диссертации пересматривать, для других — звоночек, что ассигнования на дело Мировой Революции урезать могут. Есть и третьи, десятые… и все кровно заинтересованы в сохранении существующего порядка вещей. Что ж…

Встав, Прахин открыл заветную картотеку, собранную как раз к такому случаю. Возможностей у начальника милиции Ленинграда и области много. Особенно если имеется кредит доверия от властей, и руководство такими организациями, как Бригадмил и ДНД.

Проследить, поговорить осторожно с соседями и сослуживцами… учебное задание, товарищи комсомольцы! Старшие товарищи будут отслеживать незаметно, как вы справляетесь с заданием!

Никто, разумеется, не отслеживал… как правило. Зато материала на ответственных работников и деятелей культуры набралось немало. Полкубометра бумаги, и это только выжимка, остальное в другом месте.

— Что ж, товарищи будущие враги народа, — пробормотал он, читая список любителей вставлять палки в колёса, — есть материальчик… Ага, и на тебя тоже… Враги народа как есть. Русского. Осталось только увязать вас в единую цепочку… а пожалуй, что и несложно будет. И…

Подняв трубку телефона, соединённого напрямую со Смольным, он дождался ответа.

— Александр Григорьевич? Прахин беспокоит. Сергей Мироныч на месте? Ага, ага… есть возможность встретиться сегодня? Минут на пятнадцать разговор, но может и затянуться. В семнадцать тридцать, после Лизюкова? Благодарю.

— Бойтесь меня, бандерлоги, — усмехнулся Макс одними губами, вешая трубку, — Каа вышел на охоту.

Глава 3


— Вожди СССР пересматривают стратегию развития страны! — Истошным фальцетом разорялся знакомый мальчишка-газетчик, перепрыгивая лужи худыми ногами в заплатанных башмаках не по размеру и размахивая экстренным номером на подходе к университету, — Красной угрозы больше нет!

Закрыв дверцу машины, кидаю четвертак и привычно отмахиваюсь от сдачи, разворачиваю газету, встав чуть в стороне от людского потока.

Рядышком, прислонившись плечом к кирпичной кладке дома, угукает мистер Филпс, добродушный рантье, живущий в соседнем доме и числящийся на дипломатической службе. Немолодой грузноватый мужчина небезосновательно считает себя серьёзным специалистом в политических интригах.

От Большой Игры он отошёл… вроде бы, но постоянно что-то лоббирует, кого-то консультирует… Не последний человек в дипломатическом корпусе, пусть формально с недавних пор и в резерве.

— Ну как? — Интересуется Филпс у меня несколько минут спустя.

— А… ясно, что ничего не ясно, — сосед весело фыркает в густые моржовые усы, — советскую газету у посольства куплю, может там понятней. Сенсация, сенсация… в погоне за ней столько словесного мусора и дурных предположений в статью засунули, что понять ничего невозможно.

— Туман над рифами, — важно кивнул Филпс, — так что, Эрик, мне вас сегодня ждать вечером?

— Интересно сказано, — восхитился я мысленно, — вроде как и вопрос задан, но утвердительно.

— Мм… да, мистер Филпс, — киваю решительно, с некоторой неохотой отодвигая мысли о свидании, которое придётся переносить. Служебные и (что важнее) наследственные связи соседа значат немало, народ у него собирается, что называется, с положением в обществе.

Пару раз мелькнул там, попав окольными, и очень сложными путями… а теперь вот и позвали. Пусть как специалиста по русской угрозе, но… мне бы только ухватиться!

В высшее общество я вхож, но как бы сказать точнее… не до конца. Пользуюсь уважением как делец, да и будущая миссис Ларсен придаёт немалую толику респектабельности. Связи с политиками в Вашингтоне… это поверхностно пока. А вот приглашение к Филпсу уже серьёзно, начинают воспринимать как полноценного члена элиты. Пока младшего…

— И ведь никаких намёков, — слышу озадаченный голос удаляющегося соседа, — такую интригу не заметить…


* * *

— Нужно признать, что идея интернационализма, верная по своей сути, пошла у нас по кривой дорожке, — вещал Киров со страниц партийной прессы, — Идеология, проповедующая дружбу и сотрудничество между нациями, не может быть ущербной. Однако нашлись нездоровые силы в советском обществе, способные извратить даже такие святые понятия, как дружба и сотрудничество. Пользуясь благодушным попустительством товарищей по партии, они буквально изнасиловали интернационализм.

— Каюсь, я и сам виноват в случившемся! Занятый на хозяйственной и административной деятельности, упустил из виду эту важнейшую часть советской идеологии. Не заметил, как борьба с реально существующим великорусским шовинизмом стала борьбой уже против русской культуры в целом.

— Интернационализм стал каким-то нездоровым, однобоким, за счёт русского народа и против русского народа!

— Поддержка революционных движений важна, но нельзя бросать в топку Мировой Революции русский народ, в слабой надежде на успех!

— Очень похоже, вырезали кусок речи, — остановив перевод, сообщаю джентльменам, собравшимся в гостиной Филпса, — несколько абзацев выкинули.

— Может быть, — шевелит дряблыми губами полковник Паркер, — очень может. И что же они могли вырезать, как вы думаете?


* * *

Задумываюсь ненадолго…

— Я бы поставил, что Киров проехался по национальным меньшинствам, — говорю осторожно. Джентльмены переглядываются и несколько минут неторопливо обсуждают статью и мою версию.

Мышление, несмотря на весьма солидный средний возраст собравшихся, цепкое. Не столько даже высокий интеллект, сколько качественное гуманитарное образование, наложившееся на профессиональную деятельность.

— Не отказывая в поддержке революционным движениям, мы отказываемся финансировать проекты откровенно утопические. Структуры Коминтерна начали тянуть из небогатого бюджета страны Советов на откровенные аферы. Хотя к товарищам из Коминтерна и без того накопилось немало вопросов — как по части идеологии, так и по нецелевому расходованию средств.

— Как недавно метко заметил товарищ Сталин, который и поручил мне разобраться с этой проблемой, скоро они будут раздавать деньги вождям племени людоедов, научившимся произносить слова «Ленин» и «Коммунизм».

— Так и написано? — Удивился Филпс, — Сильно, сильно… А ведь скверно дела складываются, господа. Совсем скверно!

Присутствующие джентльмены выглядят не на шутку озабоченными.

— Разгром Коминтерна, — произносит Паркер после короткого раздумья.

— Не разгром, а…

— Какая разница! — Перебивает полковник оппонента, с силой сжав трость мосластой рукой с пигментными пятнами, — пусть реорганизация! Столько денег у Совдепии впустую уходило на этот Коминтерн!

— Инструмент устрашения сломался, — мелькает дикая мысль, — неужели… неужели Коминтерн изначально их проект!? Вряд ли… а вот извратить что-то дельное, втащить на нужные посты своих людей… это да. Или просто подвести к руководителям Коминтерна умелых психологов. Реально? Вполне… даже знаю примерно, как. Несложно в принципе, когда за твоей спиной такие финансы и разветвлённая международная структура.

— Читайте дальше, Эрик, — мягко попросил хозяин дома, позвонив в колокольчик. Вошёл немолодой чернокожий, которого не повернулся бы язык назвать негром — настоящий чёрный джентльмен!

— Сэр?

— Мне виски, а господам…

— Ничего, — отмахнулся Паркер.

— Кофе, — попросил самый молодой в компании, болезненно худощавый сенатор Джефрис, занимающийся перевооружением армии.

— Кофе, — прошу вслед за сенатором.

— … сосредоточится на проблемах внутренних, — говорил Киров, — Нет, мы не отступимся от идеи Мировой Революции, но человечество должно быть готово к ней! Сейчас же у нас полным-полно проблем, и увлёкшись проблемами революционного движения в мире, мы ослабили нажим на врагов внутренних.

— Голод, нищета и болезни. Безграмотность, шовинизм и национализм… не только русский, но и антирусский! Да что далеко ходить — в Туркестане и Закавказье целые сёла и города с большим трудом можно назвать советскими. Все внешние признаки на месте, всё вроде бы благополучно. А присмотришься — феодализм, прикрытый советским флагом!

— И если получится подойти к Коммунизму путём Эволюции, а Революции, партия большевиков…

Неслышно ступая по мягкому ковру персидской работы, чернокожий принёс требуемое, и так же неслышно удалился.

— Что вы думаете о ситуации в Советской России, Эрик? — Поинтересовался Филпс, когда я дочитал статью. По-видимому, решил прибегнуть к морской традиции, когда первым высказывается самый младший по званию.

— Двумя словами — сейчас там интересные времена, а так… Тревожно, господа. Круги по воде от столь резкой смены курса могут пойти очень далеко. И хотя я не слишком-то опасаюсь Россию, но мне почему-то вспомнилась фраза, приписываемая Бисмарку. Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят своей непредсказуемой глупостью.

— Прошу отметить, что это было сказано о России царской, интегрированной в мировую систему и оглядывающуюся на страны развитые. В данном случае непредсказуемая глупость России большевистской усложняет ситуацию как минимум на порядок.

— Умный мальчик, — коротко сказал Паркер после недолгого обмена взглядами с другими собравшимися.

— Мы собираемся здесь по четвергам, — улыбнулся Филпс, заходите.


* * *

— Дожал! — Плюхнувшись в кресло, ослабляю узел галстука. Кетнер, встав из-за массивного стола красного дерева, без слов наливает нам по рюмке коллекционного французского коньяка, хранящегося в сейфе его кабинета как раз для таких случаев.

Пьём молча, без лишних слов. Мда… не знать подоплёки, так звучит странно — отдал часть акций кинокомпании братству и городу, и радуюсь!

— Тяжёлые переговоры?

— А… — дёргаю плечом, — с Ларри тяжелее всего — точнее даже, с его родственниками. Как клещи вцепились! Ещё налей… сил не осталось даже привстать за бутылкой.

Хмыкнув, Конрад налил и поставил бутылку мне под руку.

— Мне… а хотя к чёрту, почему бы и не напиться?! Родственники у него… пока объяснил, что нам нужно единство продемонстрировать, пока…

Советский разведчик понимает меня как никто другой: поделившись акциями с Нью-Йорком и братством, я немного обеднел… но какой пиар! Какая крыша!

Теперь каждый из членов самого престижного братства будет воспринимать кинокомпанию Большое Яблоко как отчасти свою. Самую малость… но этого хватит.

Со съёмками на улицах города станет проще, опять-таки. Мало? Это только то, что на поверхности, так-то больше полусотни пунктов набралось — если вовсе уж мелкие полезности считать.

Жалко? Ну… есть немного, но по факту мне не на кого опираться, многочисленная датская родня почти не в счёт. Остаётся братство и родня Дженни, а там тоже не всё однозначно. Теперь попроще станет. Должно.

В конкурентах же у меня не абы кто, а еврейская община, а это ого как серьёзно! Община влиятельная и не слишком дружная… ровно до тех пор, пока в зону интересов не влезает чужак.

В настоящее время аристократия промышленная, представленная в основном англосаксами, ещё не сроднилась с финансовой, иудейской. Шоу-бизнес, как и вся зарождающаяся киноиндустрия, по большей части принадлежит еврейским дельцам, но только потому, что промышленники не успели оценить перспективы нового бизнеса.

Только недавно, поварившись как следует в этом котле, стал понимать — каким же невероятным чудом проскочил я между Сциллой и Харибдой[8] двух группировок. Группировок не полностью антагонистичных[9], но очень близких к тому.

Несколькими годами раньше я ничего не смог бы сделать без разветвлённой сети родственных связей. Несколькими годами позже просто не втиснулся бы в эту нишу. По сути, я вскочил на подножку уходящего поезда. Да и свара банкиров с промышленниками к месту пришлась, не до меня им пока… было.

А сейчас, надеюсь, уже не выпихнут — братство, Дженни… нет, не должны. Свой. Да и знакомство с датскими Глюксбургами чего-нибудь да стоит.


* * *

— Новое задание, — Растёкшись в кресле салютую рюмкой Конраду, — раз уж справляешься!

— Эрик! — Маневич возмущён, но вижу… или мне это кажется… предвкушение в якобы сердитых глазах. Пока мои задания — золотое дно для кадрового разведчика, — Я только дела наладил в кинокомпании!

— Наладил! — Делаю крохотный глоток коньяка. Ах, какой вкус… — И молодец. Я тебе больше скажу — работы будет много, денег за неё ты не получишь, и будешь при этом благодарен. Трамплин…

Показываю рукой наверх и снова глоток.

— В высший свет. Акции будешь передавать братству вместе со мной, и заодно вводить в курс дела его представителей. Да-да, не смотри так! Формальность по большей части, но полезная. Глядишь, и начнут золотые мальчики искать работу в кинокомпании… плохо ли?!

— Неплохо, — Соглашается посерьёзневший Кетнер-Маневич, — но это ведь не всё?

— Угу. Фи Бета Каппа на Олимпиаде волонтёрит, вот и подключишься помогать. Братству — лишнее напоминание о кинокомпании, тебе — связи.

— Эрик, — очень серьёзно сказал Маневич, в глазах которого прыгали весёлые чёртики, — я тебя люблю.

Глава 4


Лёгкая поначалу, штанга ощутимо давит на плечи. Всего-то восемьдесят килограмм… казалось бы.

— … сто двенадцать! — Считает Маккормик, — И… недосел, не засчитывается! Сто тринадцать, сто четырнадцать, сто пятнадцать… стоп!

Штанга опускается на стойки, с трудом удерживаюсь, чтобы не сползти обессилено на пол, распластавшись морской звездой. Воздуха отчаянно не хватает, но тренер неумолим, и лёгким отеческим пинком заставляет идти по залу.

— Сам программу составлял, — в хрипловатом голове ни капли сочувствия, — давай, руками мельницу не забывай! Пульс!

Кладу мокрую от пота руку на запястье и сверяюсь с секундомером.

— Сто шестьдесят.

— Быстро в норму приходишь. Отслеживай!

Три минуты спустя я уже иду по залу гусиным шагом. Наверное, тренировки лыжников можно составить более грамотно… но что есть. Я хоть и участвовал в соревнованиях по лыжам, и даже занимал какие-то места, но всё на уровне межшкольных междусобойчиков. В особенностях именно лыжной ОФП разбираюсь слабо.

— Время!

Руку на пульс, дышать… Маккормик немного тиран, но чего уж, сам напросился. Можно было бы тренироваться в составе датской сборной, никто бы меня не попрекнул пропущенным годом, но…

… бизнес, чтоб его. Нужно держать руку на пульсе, а для этого мне нельзя покидать надолго США.

Тренируюсь сейчас у Маккормика, повышая тем самым статус самого тренера и университета вообще. Сливает ли он нюансы моих тренировок? Безусловно! Как и оговорено, к слову — опять-таки политика.

В лёгкой и тяжёлой атлетике я достаточно компетентен, так что могу научить новому, и учу. Креплю американо-датскую дружбу, так сказать.

Ёлки зелёные, даже звучит смешно! Я — компетентный специалист в тяжёлой атлетике! В самые мои железячные времена не сдал бы на третий разряд! А вот поди ж ты… всё-таки компетентный — по сравнению со специалистами нынешними.

Дан Ларсен может подтвердить — как-никак, но именно по моим методикам дальний-предальний родич раскачался настолько, что уверенно вошёл в сборную США. Возрастной спортсмен, между прочим, а уверенно обошёл молодых претендентов.


* * *

В США любят громких героев — тех, что на виду. Эпоха комиксов о супермене ещё не началась, но именно такие суперменистые герои нравятся простым американцам… да и сложным.

В Старушке Европе народ несколько более придирчив к героям, но и там нужны зримые истории успеха. Влез… не без труда, между прочим — нефтяные спекуляции прошли на грани приличий.

Можно, разумеется можно… просто приличные люди не бегают с оружием сами, вот в чём штука. Геноцид какого-нибудь африканского или индейского племени… а что в этом такого? Главное, чужими руками.

Мою авантюрность простили, но так сказать — авансом, помня о молодости и недополученном воспитании. В конце концов, все крупные состояния делались схожим образом, хе-хе-хе!

Положительную роль сыграли и датские Глюксбурги, это потом Дженни объяснила.

Вливание денег в датскую экономику придало моему неправедно нажитому состоянию некий флер благопристойности. Вроде как патриот и меценат.

Здесь — как в Европе, так и в Штатах, происхождение денег различают. Старые деньги ценнее новых, потому как это прежде всего связи.

Это-то я знал, но не до конца понимал и… не уверен, что понимаю в полной мере. Знал, что смотрят и на происхождение новых денег. Авантюрность могут простить, но глядят потом — насколько человек понимает и принимает правила игры. Насколько адекватен и договороспособен.

Братство, это конечно замечательно… но это только часть большой мозаики, кусочки которой предстоит собирать не одно десятилетие.

После разговора с невестой прозрел, вложившись в имидж по полной программе.

Как только стало известно, что я стал-таки членом датской сборной, сразу бизнес в гору пошёл. Проще договора заключать, с нужными людьми встречаться, разговаривать иначе стали. Потом подарок акций городу и братству… ещё кусочек положительной известности.

За полтора месяца от начала рекламной компании количество постояльцев в и без того не пустующих хостелах выросло на пятнадцать процентов. И сами гостиницы на порядок проще стало организовывать — бюрократических проволочек минимум, бандиты скромнее себя ведут.

Окупилась компания, сполна окупилась! Так что по окончанию Олимпиады успокоюсь не сразу. Не знаю пока точно, разработал несколько сценариев на все случаи жизни. Какой будет выгодней и удобней, такой и применю.

— Всё! — Маккормик, косясь неприязненно на камеры, гулко хлопает в ладоши, — На сегодня хватит!

Фильм, фильм, фильм… документалка о моих тренировках должна выйти после Олимпиады в двух частях. Реклама себя, любимого и… изобретений в первую очередь.

Запатентовал лыжероллеры[10], как и ряд других полезных мелочей, но в ход пускать не спешу. После Олимпиады, где я обязан выступить как минимум достойно, выстрелит фильм, где будут показаны не только тренировки, но и тренажёры.

Долго думал — стоит, не стоит… не привлеку ли внимание других попаданцев? Решил, что особого риска нет, если не демонстрировать вовсе уж лютое послезнание. Так… опередил время на пять-десять лет, не больше.

Физиономия моя регулярно мелькает в газетах, но опознания не боюсь. Что уж там… стандартно-рубленная морда северянина, четверть Дании и севера Германии такого же типажа.

Надеюсь, что психологию коллег-попаданцев просчитал верно. Сложно, знаете ли, двум прожженным аферистам признать, что их переиграл мальчишка, да ещё и такой… лоховатый, коего я и отыгрывал.

А если и решат проверить биографию вовсе уж пристально, в Латинской Америке связи у меня не самые плохие. Санчесы в должниках, Родригес со своими анархистами. Ну и… интересные ребятишки из ЧВК, с коими познакомился во время нефтяной аферы.

Милое дело в такой компании легенды запускать, если умеючи. А я умею. Человек двадцать из числа внушаемых подтвердят, что пересекались мной в тех краях задолго до попаданчества. Кто краешком, кто плотно… не суть.

Всего-то делов, что обронить как бы невзначай в присутствии нужного человека, что помнишь какое-то событие, знаковое для конкретного городка или человека… Остальное сам додумает.

Потом косвенно, уже в присутствии других нужных людей, подтвердить легенду, и дело сделано. Версии моей биографии пошли в народ… осталось только выбрать понравившуюся и подредактировать новыми оговорками.

Излишнее же любопытство в тех краях не приветствуется. Голову открутят хоть представителю РОВС, хоть Коминтерна. Превентивно.

Ибо чужие тайны дело такое… при тщательных раскопках они могут пересечься с твоими. А тайны в тех местах у всех есть, да обычно грязненькие и кровавые. С тамошними переворотами-то и кровной местью…


* * *

Съезд обещал стать скандальным, ну да разве бывало иначе?! Всесоюзный съезд Советов прошёл в марте, ныне декабрь… очень, очень интересные слухи ходят в кулуарах.

Депутаты малого съезда вели себя нервно, выискивая глазами старых знакомцев и не всегда находя. Другие знали за собой грехи и грешки разного рода — от приписок до связей с врагами народа и потому переживали, ведя себя заторможено или напротив — излишне развязно.

Многие выпили в буфете лишку, курят почти все — много, взатяг, стараясь успокоить нервическую дрожь в руках. Иные напротив, демонстрируют показное веселье и безразличие, но сколько там правды, а сколько игры, сказать сложно.

В дымном табачном воздухе гул голосов. Наконец прозвенел звонок и депутаты стали проходить на свои места.


* * *

— … вскрылись новые факты преступного сговора, — тяжело говорил с трибуны Андрей Януарьевич[11], нехарактерно медленно для себя роняя слова. Видно, что человек чудовищно устал и держится скорее на морально-волевых качествах, потому как физических сил просто не осталось.

— Назвать контрреволюцией действия этих людей нельзя… это много хуже! Мы можем понять… не простить, но понять белогвардейцев, которые в звериной своей злобе пытаются уничтожить Советскую Россию!

— Враги — открытые ли, затаившиеся ли… мы понимаем их. Люди, не умеющие и не желающие жить своим трудом, не способные к честной конкурентной борьбе. Отняв у них многочисленные привилегии и дав равные права всему народу, мы получили ненависть ничтожеств. Ненависть насильников, привыкших к безвольным и бесправным жертвам.

— Эти же нелюди настолько поразили нас, что столкнувшись с фактами, я не поверил своим глазам, и не я один. Привлекали мы и психиатров… да-да, вы не ослышались, товарищи!

Вышинский повысил голос, перекрывая взволнованный шум в зале.

— Не ослышались! Преступления столь чудовищны, что мы не могли поверить — да способны ли люди в здравом уме на такое!?

— Царские министры-капиталисты бесцеремонно запускали волосатые лапы в государственную казну. Все мы помним преступный сговор военных промышленников в мировую войну, взвинтивших цену на снаряды и патроны в разы. Преступление, стоившее России сотни тысяч впустую загубленных солдатских жизней.

— Страшное преступление, которое невозможно оправдать! Но можно понять… это люди, не считающиеся себя частью народа. Люди, жившие в оккупированной стране как часть оккупационной, по факту, власти Романовых. Коллаборационисты[12], предавшие интересы народа. Люди без чести, без совести… без Родины!

— Ой, что-то будет, — С местечковым акцентом сказал курчавый упитанный военный, сидящий по левую руку от Прахина, — И чует моё сердце, будет это что-то нехорошим, раз уж о людях без Родины заговорили! Говорила мне мама…

Дико покосившись на Максима, военный замолк и принялся грызть ногти, не замечая выступившей крови. Попаданец, как один из авторов сценария, прекрасно знал, к чему подводит Вышинский, но не смог не восхитится драматическим талантом прокурора. Как срежиссировано! А игра?!

— Преступления же, вскрытые советскими следователями, — с явственной болью в голосе вещал Андрей Януарьевич, — ещё более чудовищны по своей сути.

— Мы можем понять действия коллаборационистов и космополитов, набивающих карманы в оккупированной стране… Ещё раз повторюсь — понять, но не простить и тем паче не оправдать!

— Понять же действия преступной клики, действия которой вскрыли советские следователи, мы не смогли, признаюсь как на духу. Воровство, чудовищное по своей сути в государстве победившего пролетариата…

— Всего-то, — выдохнул курчавый, — а я-то думал!

— … как можно воровать у своего народа, нормальный человек понять не может. Деньги, которые идут не на содержание царского двора или несоразмерное жалование сановников, а на школы, больницы, пионерские лагеря…

В зале ощутимо выдохнули.

— Гайки закрутить решили? — Пробубнил кто-то позади с малоросским акцентом, — це дило… давно пора. Поразвелось тут заслуженных, которым давно пора стать засуженными, хе-хе-хе…

— Воры! Да не просто воры… — Вышинский остановился и замолк, обведя взглядом зал, — а… у меня нет слов, товарищи… Вот кем надо быть, чтобы навязывать государству невыгодную сделку — многомиллионную! За холодильник…

— Дело, дело! — Малорос застучал кулаком по спинке кресла Прахина, — извините, товарищ.

— Ничего, — Оглянулся Максим и чуть не отшатнулся, завидя изрубленную сабельными шрамами рожу бывалого кавалериста, прошедшего… если судить по шрамам, так с русско-турецкой — все войны!

— Как можно…


* * *

— Вскрыли гнойник! — Шумно радовался Стеценко в перерыве, жахнув в перерыве стопку с Прахиным в буфете и зажёвывая бутербродом с бужениной. Он вправду оказался кавалеристом и заслуженным героем Революции — из тех, кому хватило ума понять, что заслуги не заменят отсутствующее образование и весьма средний интеллект.

Парторг при одном из харьковских заводов — вершина его карьеры, карабкаться по карьерной лестнице дальше Стеценко отказался. Болезненно честный человек, наживший себе множество врагов — Прахин слышал о нём. Не самый умный, но безусловно порядочный.

— … сколько я с такими вещами боролся! — А вот застольными манерами заслуженный герой не обладает, говорить с набитым ртом… — Уму непостижимо! Кто за холодильники, кто за шёлковые чулки для любовницы. Ты ж, сукин сын, за чулки Родину продаёшь! Один за чулки глаза на брак закроет, другой вон — миллионные контракты с Фордом подписывает себе в убыток. За холодильник! Сукины дети!

Глава 5


— Читали?! — Влетев в дом братства, кидаю скомканную в порыве бешенства газету на диван и тяжело валюсь в кресло, — Уму непостижимо, эти комми…

Ругаюсь изобретательно, с огоньком, пройдясь как по коммунистам, так и по неполноценным славянам, не оценившим высокой чести. Нужно же подтверждать репутацию ярого русофоба и антикоммуниста!

На деле же рад, рад до одури! Хочется петь, танцевать, напиться… Наконец-то, наконец эти сукины дети сделали правильный ход! Именно сейчас, в разгар Великой Депрессии, нанесли чётко выверенный удар, и надеюсь, смертельный!


* * *

Сотрудничество СССР и США в эти годы достигло максимума, обороты чудовищные. Американцы строят в СССР заводы десятками… добренькие? Хрена там!

Выгода и только выгода! Выкачивая из России сырьё, строят взамен заводы, поставляют станки… втридорога! Или как в случае с заводами Форда — заведомо устаревшую технологическую линию, которую почти невозможно усовершенствовать. Линию, которая в иной ситуации просто пошла бы на слом. А пошла в СССР, и не задёшево!

Условия сделок почти всегда невыгодные — завышенные цены, всевозможные косвенные условия. А деваться СССР некуда, санкции… которые наложило, в том числе, правительство США.

Как это было и в двадцать первом веке, санкции эти существуют больше для того, чтобы навязать свои условия и помешать торговать третьим странам. И американские бизнесмены, вроде как обходя санкции, выторговывают за риск завышенные суммы, навязывают кабальные условия. Не так давно американцы ввели запрет на поставки из СССР пиломатериалов и нефти, которые и ранее приобретали по демпинговым ценам — в два-три раза ниже мировых!

Теперь СССР расплачивается золотом и… зерном. В США зерно сжигается правительством, чтобы не снизились цены… и тут же зерно закупается у СССР! Не потому, что самим нужно, а чтобы грёбаным комми меньше досталось хлеба.

Перед советским правительством встал чудовищный выбор — продолжить индустриализацию, жизненно необходимую для страны, или обречь народ на голод.

В прежней истории Сталин выбрал индустриализацию по жёсткому варианту, проглотив враждебную по факту политику США. Улыбаемся и машем…

Сейчас СССР сильнее, а в США серьёзный политический кризис, усугублённый, помимо Депрессии, отсутствием сильной, и главное — вменяемой власти в Вашингтоне. Русские не стали идти на поводу финансовых воротил Уолл-стрита и лондонского Сити[13]!

Не факт, что это решение окажется более правильным. Эйфория сменяется тревогой: оправдается ли самоуверенное поведение Сталина? Его ставка на Чехию, Италию, Францию… Не факт.

Страны эти промышленно развитые, и с точки зрения чистой экономики сотрудничество с ними выгоднее, чем с США. Более выгодные контракты, возможность расплачиваться не только золотом и зерном.

Наконец, нанести удар недружественной стране и привязать экономически соседей! Получится ли?


* * *

В гостиной братства завязывается оживлённая дискуссия, ведущаяся на повышенных тонах. Моё эмоциональное выступление будто стало спусковым крючком.

Удивительно, но многие оправдывают СССР! Оправдывают как теоретики экономики… но всё же! Нет ярого, всеобщего антикоммунизма — беру таких примиренцев на карандаш. Позже под каким-нибудь предлогом солью их Маневичу. Маловероятно, конечно… но они хотя бы в теории могут поддаться социалистической пропаганде и вербовке.

Возмущение всё больше потому, что парни прекрасно понимают концепцию кругов на воде. Ну и потеря вложений, не без того… на меня посматривают понимающе — возмущённый спич восприняли именно со спекулятивной точки зрения, и отчасти они правы.

Вложился недавно в один американо-советский проект. Хорошо, если из двух вложенных миллионов можно будет спасти хотя бы один. Есть некая досада от потери денег, чего уж врать… но отстранённая, вялая.

— Если СССР перестанет брать нашу продукцию — значит, экономическое положение Америки станет ещё хуже, — озвучивает кто-то из братьев глухим голосом.

— Заигрались в Вашингтоне! — Высказался Ливски, — Что?! Если постоянно дразнить русского медведя, так чего ж удивляться, что он взбесится?!

— Это да, — Вскинувшись было (репутация антикоммуниста, господа!), сажусь устало, — Как нарочно всё сложилось!

— На свете нет ужаснее напасти, чем идиот, дорвавший до власти[14]! — Звучит из угла.

Гляжу пристально… а нет, показалось. Не попаданец, цитирующий Филатова, просто похоже вышло и рифмованно, но на английском. Что-то шекспировское или около того… по мотивам, короче.

Разговор окончательно перешёл на Вашингтон и неуклюжую политику последнего — как внешнюю, так и внутреннюю. Все без исключения согласны — нынешнее поколение политиков с ситуацией не справляется и нужно что-то менять. Возможно — кардинально.


* * *

— В ближайшие полгода больше не встретимся, — сходу говорю Родригесу, севшему напротив меня.

— Пресса? — Понимающе хмыкает анархист, расправляя салфетку, — Не страшно, каналы связи отработаны.

— Отработаны, это да… — прерываю разговор при виде приближающегося официанта.

— Тошно просто, — вяло ковыряю вилкой спагетти, — ты один из немногих людей, с кем могу быть ну… не полностью самим собой, но хоть человеком себя чувствовать. Маска приросла крепко — так, что сам пугаюсь иногда. Вон с этими… новостями советскими.

— Как же, — оживился камрад, — вот это я понимаю — информационная бомба!

— Бомба… я вот изображал из себя злобного русофоба и антикоммуниста, но это ладно — мелочь по большому счёту.

— С Дженни проблема? — Родригес давно стал не просто знакомым, а… назвать его другом мешала только двойственность наших отношений. Двойственность эта, впрочем, не мешала делиться личными проблемами ни мне, ни ему.

— Угу, — Спагетти вкуснейшие, но с трудом глотаю, апетита нет вообще. Приходится заставлять, ибо спортивная диета и всё такое, а до протеина в баночках ещё далеко, — отложила свадьбу.

— Другой?

— Вроде нет, — я в некоторых сомнениях, — похоже больше, что страшно в семейную жизнь вступать.

— Вы же с ней… — деликатничает анархист, не называя вещи своими именами. Обычно последователей Кропоткина представляют в виде революционных матросов, нафаршированных кокаином по самые ноздри, или истеричного вида псевдо интеллигентов. В действительности же быдла среди анархистов не замечено. Предпочитают называть вещи своими именами — да, но отношение это не навязывают никому.

— Спим? Давно уже, так что не в этом дело. Боюсь, кто из родных в уши отраву льёт, или личные психологические проблемы родом из детства.

— А… — Родригес сам из хорошей семьи и как никто знает, что между быть и казаться порой глубокая пропасть. Для посторонних супруги должны выглядеть счастливым идеалом супружества.

На деле же… да по-разному на деле, такого понарассказывал, что и вертится-то с трудом. Бытовой садизм в семейных отношениях процветает, и порой приличные семьи таят такое, что затошнит и обитателей трущоб.

Что там было у Дженни и её родителей… внешне-то благопристойно, а глубоко лезть опасно. Помимо тараканов в голове любимой, ещё и родные могут подсовывать лучшую партию, притом не только родители, но и всякие там троюродные кузины.

Не всегда из хороших побуждений, к слову — встречаются ситуации, начиная от банальной зависти, заканчивая хитросплетёнными условиями наследства. Слыхал я в разговорах братьев и о таких случаях, когда дочерей и сестёр проигрывали в карты.

Не буквально в рабство… хотя полвека назад встречалось и нечто подобное, притом нередко. Но мало ли возможностей у родителей в патриархальном обществе повлиять на ребёнка? Или у старшего брата, приехавшего на летние вакации[15] с таким расчудесным другом… Ну как тут не влюбиться созревшей девушке, запертой то в частной школе для девочек, то в родительском доме?!

Разговаривали с Родригесом долго, обоих прорвало на откровенность. Что-то вроде синдрома попутчика[16], с поправкой на действительность. Увидимся ещё, и скорее всего не раз, но… миры наши почти не пересекающиеся, и делиться откровениями такого рода с третьими лицами опасно обоим.


— Сеанс психотерапии прошёл успешно, — подытоживаю разговор. Родригес смеётся — тихо и очень искренне.

— Да… бывает.

— Теперь по заданию, — протягиваю листок с цифрами, — это счёт на предъявителя, продолжайте работу по Хью Лонгу. Не знаю, насколько он социалист, но в настоящее время в США нет других политиков, способных увести страну с пути фашизма.

— Реальных нет, — нехотя признаёт анархист. Лонг ему не слишком-то нравится, но в целом… действительно некому. Левые настроения в американском обществе достаточно сильны, но по-настоящему радикальных политиков мало. А те что есть, не пользуются особой поддержкой народа. Тот самый случай, когда средний работяга за справедливость, но при этом лелеет мечту стать миллионером. Да и справедливость чаще всего урезанная, интернационалистов мало. Такая себе… национал-справедливость.

Впрочем, оно и к лучшему, лично меня программа Лонга, перекликающаяся с более поздним Скандинавским Социализмом, устраивает. С оговорками, но устраивает.

У более радикальных его коллег социализм сочетается с совершенно оголтелым интернационализмом, который в ближайшие лет тридцать большая часть американского общества не будет способна воспринять. Либо, что ещё хуже — с национал-социализмом самого что ни на есть арийского образца.

— Отдельно по мафии… — снова листочек, — на продолжение борьбы.

— Борьбой с мафией мы готовы заниматься бесплатно, — искренне говорит анархист.

— С деньгами можно достичь больших результатов, на одной сознательности и революционной романтике далеко не уедешь. Просьба — по возможности зацепите-таки этого чёртова Постникова! Убить любой ценой не прошу, он будто заговорённый нечистым, а вот стравить РОВС с итальяшками — это будет совсем хорошо.

— А пожалуй, — неожиданно отвечает Родригес, почти не задумавшись, — быстрых результатов не обещаю, но я сам уже думал над проблемой в таком ключе. Стравить наших врагов меж собой, что может быть лучше? Справимся, амиго.


* * *

Вильгельм Маркс не обольщался — на пост канцлера его выдвинули как компромиссную фигуру. Брюнинг, основной кандидат от умеренно-правых и правых-центристов, без поддержки Гинденбурга не смог взлететь. Попытка же воспользоваться именем погибшего для пиара оказалась на редкость неудачной, Генрих потерял часть уже имеющейся поддержки.

В пользу Маркса говорила репутация политика, склонного к компромиссам — самое то для переходного времени. Не самый сильный и тем паче не яркий лидер, зато нельзя ожидать от такого излишне резких действий.

Тем неожиданней было его выступление в рейхстаге, с предложением кредита в триста миллионов золтоых марок СССР.

Марки эти, как сказали бы в будущем — виртуальные, перемещаться из банковских хранилищ им не требовалось. Советский Союз мог набирать товар на эту сумму… но только в Германии!

Зато и расплачиваться можно было не только золотом и зерном, но металлом, рудами и рудными концентратами, пиломатериалом, жирами, нефтью…

Германия остро нуждалась в сырье и столь же остро — в сбыте своих промышленных товаров.

Соглашение было ратифицировано[17] через восемь дней.

Глава 6


Свернув трубочкой записку, Хосе поджёг её и положил на сколотое блюдце, заменявшее им пепельницу. По дешёвой съёмной квартире пошёл запах палёного и взгляды анархистов обратились на Родригеса.

— Сообщение от наших итальянских друзей, — сказал тот наконец, растерев пепел и потушив затлевшие было окурки. По лицам собравшихся пробежали улыбки. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за облаков, осветив комнатёнку сквозь грязное оконное стекло, донельзя засиженное мухами.

— Добрый знак, — Прищурив серые глаза от солнечных лучей, на хорошем, излишне литературном испанском сказал Пепе, типичный скандинав по виду. Кто он на самом деле, знали немногие, остальным достаточно, что хороший и надёжный товарищ, проверенный временем и десятками акций.

— Да и сообщение хорошее, — улыбнулся Родригес ответно, — мафиози Западного побережья планируют сходку, и мы теперь знаем — где и когда.

Физиономия немолодого Джованни расплылась в счастливой улыбке. Этнический итальянец люто ненавидит соотечественников-мафиози. В начале двадцатого века этнические банды стали мерой скорее вынужденной. Понаехавшие защищались от англосаксов, на стороне которых были суды и полиция. Проблем хватало и ирландцами, чёрными, азиатами… до времён всеобщей толерантности далеко, в городах США ксенофобия — норма.

Защитились… и перешли в наступление. К началу Великой Депрессии только недалёкие итальянцы считали донов защитниками своих интересов. Вышли они все из народа… давно уже.

Гастролёры грабят более открыто, свои же… не так обидно разве что, культурней к делу подходят. Большинство утешается этим, хотя находятся терпилы, которые даже гордятся «своими» преступниками.

— До собрания осталось чуть более полутора месяцев, — Родригес встал из-за стола и подошёл к окну, — детали, по понятной причине, нам неизвестны. Но с тем, что есть, уже можно работать. Для начала — место. Достоверно известно, что собираться они будут на пассажирском теплоходике. Вычислить нужные нам в общем-то несложно. Сравнительно небольшой — из тех, что снимают порой компании для проведения досуга.

— Доны старой закваски не любят тратить лишние деньги, — кивнул Джованни, — да и лишнюю публику так проще отсечь без лишней суеты. Два десятка донов с доверенными лицами, да может — один-два телохранителя на каждого. Хотя вряд ли… скорее, доверенные люди будут совмещать функции.

— Пятьдесят-семьдесят человек, — Задумчиво подытожил Хосе, — Далее. Мы можем быть уверены, что теплоходик этот должен принадлежать кому-то из нейтральных донов, в крайнем же случае — кому-то из нейтралов, общающихся с итальянской мафией.

— Банкиры, — Весомо обронил итальянец, — несколько банков… я позже информацию передам, там всё подробно расписано — кто и с кем водится.

— Не больше девяти судов, — Поразмыслив немного, сказал Пепе, знакомый с морским делом не понаслышке, — а вплотную работать начнём, так пять-шесть останется, не больше.

— Вплотную, это проблема… — Джованни достал из портсигара дешёвую папиросу и закурил с мрачным видом, — зная этих койотов, суда будут под плотной охраной на всех уровнях. Одно-два судна можно незаметно обнюхать, а больше… риск.

— Никакого риска, — Родригес усмехнулся и метнул на стол несколько пачек банкнот, — бюджет операции.

— Ты продал душу дьяволу? — Деловито поинтересовался итальянец, мельком пробежав пальцами по пачкам.

— Можно сказать и так, — философски ответил Хосе, — можно сказать…

— Москва? — Пепе привстал, недобро прищурившись.

— Нет… — Испанец хмыкнул, продолжая стоять у окна в расслабленной позе, — помню я про твою нелюбовь к Кремлю и вполне её разделяю. Скажем так… мафия мешает не только нам. Подробности рассказывать не буду, не моя тайна. Никаких обязательств, никаких расписок! Просто сошлись интересы, а как… случай, товарищи. Да, и такое бывает.

— А… тот случай, когда тебя вытащили из перестрелки? — Хитро прищурился Джованни, — как же, как же… Ты хоть и ничего не рассказывал, но и косвенных данных достаточно, что понять.

— Мажор, — хмыкнул Пепе, успокаиваясь.

— Хочется ему то ли конституции, то севрюги с хреном[18], — Едко произнёс на русском доселе молчавший участник встречи и тут же перевёл цитату. Посмеялись негромко и замяли тему — случай не первый и скорее всего, не последний.

Сколько таких… вялые наследники состояний, которым не требуется работать. Вечеринки, кокаин, мистицизм… иные в революционную борьбу ударяются, нередко по совместительству. Что-нибудь такое… поромантичней, и анархизм вполне отвечает их требованиям.

Редко кто из наследничков решается на поступки… но пусть хоть так, давая деньги на революционную борьбу. Причастность к чему-то настоящему даёт силы жить.


Родригес отмолчался, вроде как подтвердив версию мажора.

— Так что? — Требовательно спросил русский, небрежно тронув деньги, — Денег на операцию тут с избытком.

— В обрез, Сергей, — Мотнул головой испанец, — операция сложная, да нам и не просто физическое устранение нужно.

— Так… — Пепе переглянулся невысоким коренастым русским, — я так понимаю, мы не случайно таким интернационалом собрались?

— Не случайно. Нужно не просто дело сделать, но сделать его так, чтобы следы вели в разные стороны. Джованни отвечает за донов-конкурентов — как можешь! Глубоко в змеиный клубок не лезь, нам не требуется оставлять убедительные доказательства — лучше косвенные, но много.

— С эти проще, — успокоился немного итальянец, уже настроившийся было на смертный бой, — Подозрения оставить, но следы не отчётливые? Можно…

— Я за немцев, — Пепе сложил руки домиком и опёрся подбородок, — а Сергей за беляков. Так?

— Ну а я за евреев попробую, есть у меня ходы, — Кивком согласившись с товарищем, подытожил Хосе, — Нам это змеиное кубло растормошить нужно, пусть гады друг друга жалят. Денег немало, но сработать должны чисто. Наш человек обещает организовать грамотную утечку информации… ну или показать, что эта утечка произошла, не знаю точно.

— Начнут копать, и найдут, что об этой сходке знали? — Джованни усмехнулся жёстко, маска недалёкого водопроводчика треснула на миг. Показался хищник — умный, расчётливый и крайне опасный, — Красиво.

— Благодарю, — Родригес шутливо поклонился, — но это только план. Воплотить его будет несколько сложней.

— Так-так-так… — Сергей застучал пальцами по изрезанной ножом столешнице и остальные примолкли, — есть идея. Грязненькая, но как мне кажется — действенная. Следы пустить несложно, за свою сторону работы отвечаю. У вас как?

— Косвенные — легко, — подтвердил итальянец, Пепе и Родригес ограничились кивком.

— Взрывные устройства… погоди, Хосе! Не вынюхивать… вообще никаких телодвижений, а просто вычислить все эти теплоходики и пронести взрывчатку на каждый. Каждый из возможных. Если взяться прямо сейчас, пока итальянцы не начали суетиться — легко!

— Жертвы, — начал было испанец, но замолк под свирепым взглядом русского, крайне не любящего, когда его перебивают.

— Я не сказал, что взрывать нужно все! Задать какие-то дополнительные условия для взрыва несложно. Гм… не так уж просто, но решаемо — так точнее будет. Радио, например[19]. Повозиться… впрочем, с такими деньгами и возиться особо не придётся, — Сергей засмеялся.

— Начало интересное, — Хосе наконец уселся за стол, — дальше!

— Рвануть предлагаю не только итальянцев, но и ещё какой-нибудь пароходик. Выбрать компанию погаже и…

Русский резко сжал руку в кулак.

… — и следы пустить к разным группам. Будто один пароход РОВС минировали… кстати, это самоё лёгкое — копать начнут, так всё равно до русских доберутся. Советы такими вещами уже несколько лет балуются.

— Только ли? — Усомнился Джованни резонно.

— О них точно знаю, — Усмехнулся Сергей, — и беляки в России контакты имеют. Чисто теоретически могли выйти.

— Двух зайцев одним выстрелом? — Поднял бровь Хосе, не любивший Москву, — Интересно. Но тогда остальные вне подозрений останутся.

— Чёрт… — поник русский, — такой план!

— Мины останутся в любом случае, — покачал головой Пепе, — взрывать все нельзя, крови слишком много. Оставим — только на Советы думать и будут. Нам они, конечно, не друзья, но…

— А если так? — Медленно начал Пепе, — РОВС нам к такому событию привязать в общем-то можно, но сложно. Слабо они пересекаются с итальянцами. А вот как наёмники выступают иногда. Деньги на священную борьбу с большевизмом порой такими методами добывают, что и не поверят обыватели, если рассказывать начнём. Не мог какой-то технически грамотный отморозок — сам или в лице начальника, решившего подработать и уйти на покой, соорудить адские устройства?

— Что, куда… он мог и не знать, — Подхватил приободрившийся русский, — тут главное — следы к белогвардейцам привести — так, будто информация о сходке через них просочилась.

— А там кто-то из их чинов решил подработать, сперва слив информацию всем желающим, а потом и наёмничеством? — Хосе замолк, потирая подбородок, — Ты как, Сергей? Сможешь провести информацию таким образом?

— Да!

— Получится тогда, что РОВС как изготовители и провокаторы… всё тогда получается! Таким образом кого угодно привязать к ситуации можно. Узнали… как? Случайно или шпионы?

— Шпионы! — Махнул рукой русский, — Заодно и репутацию белым подпортим.

— Основа есть, — подытожил удовлетворённо Родригес, — остались детали. Товарищи! Напоминаю, что в данном случае нам нужно сработать идеально, это всем ясно? За работу!


* * *

— Сокращённым составом работаем, — едко пошутил бывший эсер Вареников, усаживаясь на своё место. Совещание наркомата тяжёлой промышленности и правду выходило… урезанным.

После того, как за кумовство и рукоприкладство[20] с поста наркома слетел Орджоникидзе, оказавшись вскоре после того в больнице с тяжёлым инсультом, наркомат претерпел серьёзные изменения.

Самостоятельными наркоматами стали авиационная промышленность (ГУАП), промышленность вооружений и боеприпасов (ГУВП). Впрочем, таковыми они пробыли недолго, закономерно попав под крыло военных в лице Ворошилова.

Отдельными наркоматами стали судостроительная (Главморпром) и химическая промышленность, подтянувшая под себя азотную (Главазот).

Прочие главные управления, оставшиеся пока под рукой наркомата тяжёлой промышленности, лихорадит. Последнему конторскому служащему ясно, что структура наркомата излишне разрослась и вскоре появится не менее полудюжины свеженьких наркоматов. Со своими наркомами, замами и главное — фондами…

Работу наркомата проверяют неподкупные церберы с колоссальными полномочиями от ЦК. Особым вниманием аудиторов пользуются любимчики «Серго» из Закавказья, и действительно — даже при вполне удовлетворительной работе, неизменным довеском шло кумовство со всеми вытекающими последствиями.

Арестов пока мало, но от работы отстранены десятки немаленьких чинов только в центральном аппарате наркомата. На местах счёт идёт на тысячи, и говорят, вскрываются такие факты…

Карьеристы и честолюбцы рвутся доказывать свою эффективность, в надежде занять высокие посты. Кто ударной работой… а кто и подковёрной грызнёй.

Впрочем, ничего плохого — здоровое честолюбие не во вред делу только приветствуется. Если человек готов нести ответственность, не пугаясь грозных аудиторов, то к нему стоит как минимум присмотреться.

— Рассаживайтесь без чинов, товарищи, — мягко произнёс И. О. наркома Сырцов, — понимаю, что хочется обсудить с коллегами преобразования наркомата, но этим можете заняться в свободное от службы время.

Вареников усмехнулся, оценив пассаж И.О. Старый специалист, получивший экономическое образование, Вареников пережил все политические бури и по факту непотопляем. Ибо специалист…

— На повестке дня автомобильная промышленность, товарищи, — продолжал Сырцов, огорошив подчинённых новостью, — и скорее всего — образование нового наркомата, автомобильной промышленности. Наркомат этот затронет интересы всех присутствующих — прямо или косвенно.

— Итак… — Поправив очки, И.О. подвинул к себе бумаги и мельком глянул в них, — для начала хочу сказать, что мы окончательно отошли от концепций заводов-гигантов, навязываемых нам американскими капиталистами. Для богатейшей страны, не тронутой войной, подобная концепция в общем-то оправданна, но не для нас.

— Болезни детского роста, — буркнул глава электротехнической, — Давно об этом спорил с Серго, но…

Взмах рукой, и инженер замолк, нахохлившись по воробьиному.

Воцарилось неловкое молчание, споры эти и правда имели место, да и сказано вовремя… но человек всё-таки в больнице лежит, и прогнозы самые неутешительные.

— Гигантомания, — спокойно кивнул Сырцов, — известная проблема многих руководителей. Хорошо, что вы подняли этот вопрос, товарищ. Гигантомания оправданна, если мы хотим построить крупную ГЭС — в конце концов, электричеству всегда найдётся применение. В случае же запуска новой, высокотехнологичной продукции, встаёт множество проблем — начиная об обучения работников, заканчивая логистикой.

— Так… — взгляд в бумаги, — первой на обсуждении чешская фирма Татра. Мощности у неё небольшие, поэтому заводы по нашим масштабам… так, заводики. Всего-то два завода плановой мощностью в четыре-пять тысяч грузовичков.

Недовольный гул прошёл среди собравшихся, привыкших к совсем другим объёмам производства. Восемь-десять тысяч, да разделить на управления всех собравшихся… капля в море.

— Понимаю, — Сырцов снова поправил очки, — мало. Зато из несомненных плюсов — высокая скорость строительства и отзывчивость руководства фирмы к пожеланиям заказчика. Татра охотно пошла как на сотрудничество в части обучения персонала, так и на переделки конструкции в нужную нам сторону.

— По деньгам что?

— Примерно на двадцать процентов дороже фордовских, но качеством несоизмеримо выше. Начиная от технологичности, заканчивая высокой ремонтопригодностью и меньшим потреблением горючего.

— А что, — Осторожно сказал один из собравшихся, изучив пущенные по рукам листы с документацией, — мне нравится! Тот случай, когда золотник мал, да дорог.

— Со Швецией переговоры зашли в тупик, зато Германия радует, как никогда.

— Перепроизводство, — Весомо обронил довольный Вареников.

— И нам это на руку, — Согласился И. О. — После избрания нового рейсхканцлера отношения заметно потеплели, и предоставленный кредит стал только первой ласточкой. Впрочем, это уже политические дела, вернёмся к экономике.

— Немецкая сторона предложила построить ряд сравнительно небольших заводов вдоль Волги, и вот тут-то, товарищи, нужно ваше компетентное мнение. Сама идея встретила одобрение в ЦК, но вот детали придётся прорабатывать нам с вами. Требуется увязать места строительства с учётом логистики как в настоящее время, так и в будущем, связав проектируемые автомобильные заводы с уже имеющимися.

Глава 7


Пассажирский теплоход под датским флагом пришвартовался в нью-йоркском порту под звуки национального гимна.

— Нью-Йорк приветствует датских олимпийцев! — Захрипело радио, — Славные потомки викингов…

— Тётушка! — Немного напоказ раскрываю объятия — присутствуют фотографы от полутора десятков газет, плюс фотографы от братства, датского землячества и бог весть от кого ещё.

Обнимаемся и целуемся немного кинематографично… ну да, все детали обговорены. Петер Ларсен держится немного деревянно, хотя и ощутимо попахивает алкоголем. С улыбкой-оскалом жму руки всем членам довольно-таки многочисленной датской делегации, и что характерно — мне искренне рады.

Ну ещё бы… без меня Дания просто не попала бы на Олимпиаду. Дорого… не предусмотрено в бюджете страны таких средств. Фактически, я единственный серьёзный спонсор олимпийской команды — достаточно немногочисленной, к слову.

Зафрахтовав пару месяцев назад пусть и небольшой, но океанский пароход, я несколько… скажем так, увлёкся. Зная вроде реалии этого времени, всё равно держал в голове картинки из двадцать первого века.

Всех олимпийцев, вместе с тренерами, медиками и массажистами чуть больше пятидесяти человек. Хотел было отбить часть средств, продавая билеты со скидкой, но… дорого.

Дания в общем-то благополучная страна, но благополучие это основано на жёсткой экономии, когда каждая крона на счету. Такое своеобразное европейское благополучие, когда одежда донашивается за старшими — притом не только родными, но и нередко — двоюродными и троюродными. Едят каждый день, да по три раза — сытно, и порой даже вкусно. Спят под крышей в тепле… что это, как не благополучие?!

Поездка в соседнюю провинцию к родственникам уже воспринимается как роскошь. Едут третьим классом, нередко со своей едой гостят. А тут другой континент…

Заполнил в итоге свободные места представителями прессы, литераторами, художниками и перспективными студентами. Только проезд! Гостиницы и питание балласт оплачивает сам.

Хостелы! Несколько человек всего сняли номера в нормальных гостиницах, остальные сняли вскладчину хостел!

Волосы хотелось рвать… спортсменам-то я оплатил проживание в нормальной гостинице, а ведь мог просто переоборудовать свой же хостел на время. Насколько дешевле бы вышло!

Дороговато олимпийский пиар мне встал — счёт уже перевалил за сто тысяч, и сильно подозреваю, что может не остановится на отметке в сто пятьдесят тысяч. Частично окупилось, не спорю… да и Кристиан в письме прозрачно намекал на орден и дворянство.

Ну… что сделано, то сделано. Остаётся только использовать пиар до упора, да надеяться, что орден вкупе с дворянством и славой мецената будут чего-нибудь да стоить.

— Речь, — Олав с приклеенной улыбкой больно пихает меня локтём в бок. Ага… взбегаю по лесенке на возвышение, включая внутреннего актёра — помимо фотографов, кинооператоры тоже присутствуют. Сугубо из кинокомпании «Большое Яблоко», но всё же. Будем потом документалку монтировать, а может и не одну.

Одуванчик замахнулся на серию, но что-то сомневаюсь, что у жителей США будет популярна документальный сериал о датской олимпийской сборной. В Дании да… может быть.

— Сограждане! — Начинаю, перекрикивая гуляющий в порту стылый ветер, пахнущий грязной портовой водой и сгоревшим топливом из судовых топок, — сегодня знаменательный день…

Пару минут о славной истории Дании, потом минуту о славных сыновьях и дочерях моей Родины. Речь отрепетирована многократно, Олава я буквально задолбал, как единственного зрителя.

— … с особой гордостью хочу представить вам моих американских братьев! Братьев, которые тепло приняли меня в Америке, которую отныне воспринимаю как вторую Родину!

Братья проходя и выстраиваются перед возвышением — тоже отрепетировано. Возможность заполучить в резюме такие строки, как «Волонтёрская работа на Олимпиаде Лэйк-Плесид» и «Помощь датской олимпийской сборной», будучи всего-то студентами, значит много.

Бесценный опыт, связи… даже при том, что все мои братья из далеко не простых семей, это хорошая возможность проявить именно свои таланты, а не наследственные. Пусть даже у многих формально… но худо ли? С таким резюме любой политик возьмёт вчерашнего выпускника в штаб своей избирательной компании — без опасений быть обвинённым в кумовстве, что важно.

— По зову сердца они работают волонтёрами, обеспечивая всё возможное, чтобы Олимпиада тысяча девятьсот тридцать второго года прошла как можно лучше…

Говорю по сути лозунгами-абзацами — самое то для мероприятий такого формата. Кратко, тезисно и по существу. Пять минут лозунгов, картинные позы… хватит, остальное в завтрашних газетах.

Захотят репортёры, так легко свои размышления вставят, нет — тоже неплохо, читателям такие тезисы хорошо в голову лягут. Газетчики уже прикормлены, так что статьи выйдут в нужном ключе. Что немаловажно — я не республиканец или демократ, да и вообще не янки. Топить потенциального конкурента никому из политиков не нужно.


Петера с Тильдой поселил у себя, да другого бы и не поняли. Свободных спален достаточно, и они нормально устроились с детьми.

То, что мелкие пропустят школу, Петера и Тильду не волновало. Догонят!

Впрочем, чего это я, действительно догонят. Не то чтобы сильно умные и прилежные, но нравы в этом времени попроще, и отцовский ремень при серьёзном непослушании считается вполне законным орудием наказания. Да и не вошли они пока в тот возраст, когда школьная программа становится по-настоящему тяжёлой. Ну и Олав… племянник только вздохнул тихонечко, когда родители обрадовали его новой ролью — няньки и репетитора при младших. Впрочем, тут я выручу — не от большой любви… но мне проще и дешевле найти репетитора с нянькой, чем нового бухгалтера.


— Экскурсию по городу сегодня устраивать не буду, — сообщаю родным, — поздно уже. Мойтесь, да за стол.

За ужином Тильда недовольно поглядывала на прислуживающего нам Джорджи.

— Нормальную служанку нанять не мог!? — Высказалась она в сердцах.

— А… — Смеюсь, — это не мои слуги, у друга одолжил. Дома я, считай, только ночую, так доплачиваю им — пусть прибирают да готовят изредка.

— То-то я гляжу, холостяцкая берлога!

— Не пыхти, — мажу маслом булочку, — Не поверишь, но будтопрокляли меня со слугами! Вроде и город большой, а всё — то бестолочи попадаются, то ворьё. Из провинции выписал вдову пожилую — специально, чтобы в постель не лезла. Так не поверишь, через неделю мужа себе нашла. Содержит теперь пансионат в Калифорнии и пишет, что век за меня Богу молиться будет! Благодетеля!

— Да, мам, — Подтвердил Олав, смеясь, — ребята из братства уже ставки делают — как именно чудесить будут новые слуги.

— Может, я…

— Берись, Тильда! — Легко соглашаюсь, — наём слуг на тебе.

— Да я не это… — Растерялась женщина.

— Не… — Замотал головой Олав, — даже не вздумай! Ты пока здесь живёшь, чтоб к венику или там к посуде даже не притрагивалась.

— Угу, — Откусив, киваю, — иначе меня таким жмотом выставишь, что годами репутацию выправлять буду.

— Так я…

— Узнают, непременно узнают! Всё, Тильда, ты теперь дама! — Веско сказала тётушка Магда.

Сражённая таким напором, Тильда замолчала, уйдя разбирать вещи и устраивать детей. Мы с Петером и тётушкой расположились в гостиной. Родич привычно набивал трубку — благо, с некоторых пор купил он не вонючий горлодёр, а качественные сорта табака. Та же дрянь, как по мне… но хотя бы не воняет.

— Отчёты… — начал было он.

— Читал, — перебил я его, — нормально всё, более чем нормально, можешь не волноваться. Как управляющий ты на своём месте. Со всеми скандинавскими хостелами, как тётушка Магда, не управишься, но в Копенгагене ты на своём месте.

— Гретта английский хорошо выучила, — Как бы невзначай сказал Петер, смущаясь. Фыркаю на такую простоту… ну зачем эти подходцы?!

— Пристрою. В середине года место в хорошей школе для девочек получить непросто…

— Но ты получил его заранее, — Устало закончила за меня тётушка, — Петер, всё в порядке будет! Ваша с Тильдой партизанская тактика видна за десять морских миль. Эрик когда уже сказал, что позаботится об образовании твоих детей, и уже отложил на это деньги!

— Так я это… — Петер смутился и выбил так и не зажжённую трубку в пепельницу, — спать пойду, да…

— Теперь с тобой, Эрик, — тётушка развернулась и кинула на столик папку, — читай! Краткая выжимка моих деяний на посту координатора датской делегации. Ох… знала ведь, какую ношу на себя взваливаю!

Хотелось ответить, что выжимку эту уже знаю из писем, но уловил тяжёлый взгляд и заткнулся, зарывшись в бумаги. Как выяснилось, я не зря потратил время — интересных нюансов, которых не доверишь письму и телеграмме, хватает.

— Теперь личные впечатления.

— Личные? — Магда хмыкнула, — Когда ты настоял, что главой Олимпийской делегации будет Питер Фройхен[21], я решила, что ты сошёл с ума. При более близком знакомстве я в этом уверилась… но ты оказался прав, Эрик! Нет человека, способного лучше представить Данию на Олимпиаде!


* * *

Взбудораженный встречей с родными, засиделся с тётушкой за полночь, но и после не смог заснуть. Мысли скакали самым причудливым образом — от частной школы для Греты и репетиторов для остальной мелочи, до личности Фройхена.

Потом в голову полезла Германия и её новый рейхсканцлер. В той истории он проявил себя вяленько. Хотя может, просто не ко времени пришёлся?

В этот раз Вильгельм Маркс, получив второй шанс, действует более решительно. Кредиты Советской России, да притом целевые, с обязательством набирать товары только в Германии — решение прекрасное, выгодное обоим сторонам.

Промышленность вздохнула свободно, а проблема перепроизводства и недостатка сырья отложена на многие годы. Адольф под судом… не под арестом пока — дела сугубо административного характера, но обвинений предостаточно, в том числе и от бывших товарищей по партии.

НСДАП раскололась окончательно, большую часть подгрёб под себя Штрассер, получивший заодно пост министра социальной политики в новом правительстве. Он вообще сейчас на взлёте, многие называют его третьим лицом государства.

Вроде бы всё хорошо, но… а вот этих самых «Но» многовато. Бесноватого двигали промышленники, притом не только англосаксонской ориентации, но и… всякие. Пытался разбираться, но там такой клубок интересов сплёлся, что я попросту запутался.

По крайней мере, сионисты и еврейские банкиры с правым крыло НСДАП сотрудничали, и более чем тесно! Геснер, Мандель, Варбурги, Вассерман… не последние люди в Германии. Сионисты, англичане, американцы, есть отчётливые следы, ведущие в Швецию и Швейцарию, Францию, Румынию.

Все они по-прежнему что-то там вынашивают, планируя использовать Германию как таран. Мою Германию! Против моей России…

Можно ожидать политических провокаций, оранжевых революций и переворотов. Чего угодно! Не исключаю даже вторжение «С целью наведения конституционного порядка».

Заснул уже под утро, пообещав себе выделить на Германию свободные ресурсы.

Глава 8


Стоя у начала бобслейной трассы, хлопаю спортсменов по плечам, напутствуя перед стартом.

— Порвите всех, парни! Вы — настоящие мужики! Датчане!

Нервно оскалившись, родич тычет меня кулаком в грудь и садится в гоночный боб. Радио хрипит, объявляя спортсменов, и после отмашки спортсмены начинают движение.

Сложив ладони перед губами, шепчу что-то матерное… но со стороны, наверное, выгляжу очень благочестиво. Дурацкий, дурацкий спорт!

Два экипажа вылетели с трассы за время соревнований. Японцы отделались лёгким испугом, а вот французам придётся не одну неделю пролежать в госпитале. Хрен бы с ними… но за родича переживаю!

Парни искренне уверены, что я фанат бобслея, но вот ни капельки не интересно. Вот медали, это да! И возможность пропихнуть Петера в состав сборной.

Очередная многоходовочка, чтоб её! Петер как олимпиец получает доступ в такие выси, о каких и не смел мечтать недавний работяга. Для дела нужно, не для понтов!

Дания на первый взгляд лишена сословных предрассудков, но… только на первый. Мелкие, но досадные шероховатости вылезают то и дело в самых неожиданных местах. И реклама, да…

Я представляю не только Данию, но и некоторым образом университет Нью-Йорка. Петер — проект чисто датский. И Дан… тоже всё-таки родич, пусть и в таком дальнем колене, что родство это чисто формальное.

Но если… нет, когда! Фамилия Ларсен трижды прозвучит при награждениях… о, это будет такой задел для рекламы, что хватит на многие годы! Уж я-то постараюсь, что все… вот буквально все знали, что мы родня!

— Датская четвёрка прошла трассу с результатом… — хрипит радио.

— Жив, — Мелькает радостная мысль, — главное — жив!


* * *

— Второе время! — Нервно орёт Петер, — Слыхал!? Второе!

— Погоди, — успокаиваю его, — ещё румыны остались.

Сжав кулаки, родич презрительно фыркает и начинает нервно расхаживать, дожидаясь окончания гонок.

— Есть! — Несколько минут спустя орёт один из членов экипажа, — Серебро наше!

В этом времени неприлично слишком ярко выражать свои эмоции, так что сдерживаемся, обменявшись только тычками. Особенно досталось моим рёбрам — спонсор, ети!

Гоночный боб удовольствие недешёвое само по себе. А уж когда конструкция переделывается раз за разом, а к работе привлечены лучшие авиационные инженеры, и подавно. Ещё трасса, проживание… в общем, без меня датского бобслея просто не было бы. Как и самого участия в Олимпиаде.

Петер старается сдерживаться, но его аж трясёт от эмоций.

— Одииин!

Вопль поддерживает вся команда… это тот случай, когда можно…

Пытаюсь напомнить себе, что конкуренции по сути и нет, всего-то восемнадцать стран участвуют в Олимпиаде, притом только одиннадцать из них представлены в бобслее. Но… чемпионы!

Знакомая физиономия протискивается между нами, сбрасывая с плеч громоздкий рюкзак с тремя термосами на утоптанный снег.

— Чай, кофе, бульон? — Светски осведомляется парнишка, доставая из картонных коробочек чашки с эмблемой братства с одной стороны, и эмблемой Олимпиады с другой.

— Бульон, — озадаченно говорит Людвиг, не решаясь притронуться к дорогому даже на вид фарфору чашки, и добавляет несколько опасливо, — только у нас денег… с собой нет.

— Фи Бета Каппа оплатило изготовление сувениров для спортсменов, — успокаивает Хитрый Койот, — Вы же Людвиг Кристенсен?

— Д-да.

— Ваша чашка, берите, — Койот возится с термосом, — именная. Оставите себе на добрую память о США, Нью-Йорке и братстве Фи Бета Каппа!

Людвиг поражён в самое сердце. Выпив горячего говяжьего бульона со специями (пакетик отдельно!), укладывает чашку в поданную коробочку и неловко прячет за пазуху.

— Сильно, — Говорит он, провожая члена братства взглядом, — это что, каждому спортсмену?

— Всем членам делегаций, — Отвечаю я.

— А… — Людвиг кивает заторможено, — ты… ясно.

— Зрителям тоже бесплатно, но уже не именной фарфор, а обычные одноразовые стаканчики, — Добиваю его.


* * *

Дженни охотно позирует со мной перед репортёрами, но серьёзных разговоров избегает. Ситуация какая-то подвешенная, и длится это уже третий месяц, что немного поднадоело и начало уже подбешивать.

Период отчаяния и депрессии быстро прошёл, заглушённый заботами и тренировками почти до обморока. Если бы не знания, как именно нужно подводить организм к пику формы и не… кое-какие препараты, давно бы свалился.

Осталось… а вот что осталось от былой любви, я и сам не знаю.

Раздражение, наверное. Дженни по-прежнему числится моей невестой, но мы не спим вместе и почти не общаемся, разве только при посторонних.

Мне всё чаще кажется, что даже общение на публике осталось только потому, что мы чудесно смотримся вместе. Черты лица у меня вполне соразмерны, хотя и несколько топорны даже для германца. Плюс немаленький рост и впечатляющее телосложение. На моём фоне Фарли смотрится совершенно неземным созданием.

Фоторепортёры нас любят — фотографии с мероприятий, где мы появляемся вместе, всегда печатают в газетах. На деле же…

Не знаю даже, осталась ли любовь в моём сердце.


* * *

В песцовой шубке Дженни смотрится чудесно. Мех будто искрится и подчёркивает синие глаза и тонкие черты лица. На мне шуба из полярного волка — излишне массивная и жаркая, но я хочу повторить знаменитую фотографию.

Не помню кто, не помню где… помню только, что рослый бородатый полярник стоял, а его миниатюрная красавица-супруга сидела[22]. Бороды у меня нет, но лохматая шуба в наличии, а плечи под шубой вполне широкие.

Присев на лавочку, Дженни опёрлась на правую руку, чуть навалившись на неё — так она кажется ещё меньше. Лёгкая мечтательная улыбка на губах… фея!

Я справа, серьёзный и чуть нахмуренный. Нахмуренный потому, что Фарли настолько избегает общения, что даже эту позу пришлось репетировать по переписке. Точнее, по моим карандашным наброскам.

Не понимаю… не будь она из тех самых Фарли, давно бы объяснился уже — пусть даже со скандалом. А так… пока жду.


* * *

Трико и шапочка из кашемира[23], лыжные палки из авиационного алюминия, а не бамбука… мелочей нет! Экипировка датских лыжников вне конкуренции, а на специалиста по лыжным мазям завистливо косятся лыжники других стран.

Идея революционная, без шуток! Каждый лыжник готовит себе мази индивидуально, что не так-то просто. Температура, влажность, структура снежного покрова — всё важно! А тут специалист с десятком мазей на все случаи. Не нужно угадывать, тратить своё время, нервничать. Вставать ночью, чтобы определиться с погодой, наконец!

Особенно выделяются норвежцы. Взгляды недобрые, счёты между норвежцами и датчанами старые. До тысяча восемьсот четырнадцатого года Дания и Норвегия были единым государством, но скажем так… братством народов не пахло.

Датские чиновники относились к Норвегии и норвежцам немногим лучше, чем просвещённые европейцы к своим африканским подданным. Сколько времени прошло с той поры… Норвегия попала под власть Швеции, недавно стала свободной[24], но осадочек остался.

Да ещё и спортивное соперничество — норвежцы традиционно хороши в зимних видах спорта, мощные конкуренты им не нужны. Насколько мы сильны, сказать сложно, но стоимость экипировки оценить можно. Да и специалист по мазям… это они ещё не знают о команде массажистов!

Одиннадцать стран, тридцать шесть человек переминается у черты. Сигнал!

Стартую резко, сразу вырвавшись вперёд. В спину дышит Хаген, за ним Мортен, прикрывая от соперников. Их основная задача — дать мне вырваться вперёд.

Есть! Несколько минут спустя удалился от передовой группы преследователей на полторы сотни метров, и расстояние увеличивается.

— Норвежцы за тобой! — Орёт скороговоркой бегущий сбоку от трассы Петер, — Потом янки и шведы! Наши парни четвёртым и шестым бегут!

Норвежцы идут ровно, не пытаясь догнать меня любой ценой. В принципе, оправданно — подобные рывки съедают силы. Но я-то тренировался именно на рывок! И выносливости у меня побольше, чем у спортсменов, курящих для расширения лёгких… и полностью соответствующих современному понятию олимпийца. Любители, практически физкультурники. Высококлассные, но физкультурники.

Спуск… пригнувшись, не прекращаю работу ногами, экономя силы. Напротив, увеличиваю отрыв ещё на сотню метров.

Поворот и подъём, успеваю заметить увеличивающийся отрыв и сутолоку в рядах преследователей. Янки наступают норвежцам на пятки — порой в буквальном смысле.

На подъём вскарабкиваюсь коньковым ходом, вызывая восторженный рёв стоящих у трассы зрителей. Спорный, очень спорный момент… есть вероятность, что судьи посчитают это за нарушение. Маловероятно, но всё же.

— Миля! Почти миля! — Орёт восторженно Олав, сунув в руки бумажный стаканчик с кофе, — ты опережаешь всех на милю!

Сделав несколько глотков, кидаю стаканчик обратно и пытаюсь влететь в медитативный транс. Сбил-таки дыхание в начале, и пусть выровнял потом, но явно не до конца.

Ничего, десять километров пройдено, осталось меньше восьми… Транс не даётся, лёгкие работают немного неритмично. Ничего…

Финишную черту пересекаю в состоянии зомби, хочется упасть и не вставать. Врач команды подоспел с большой шубой и… снова кофе. Ладно…

— Первый, — радостно тормошит меня Петер, — ты первый!

— Погоди, ещё трамплин[25], — отвечаю вяло, усевшись на раскладной стульчик и укутавшись в шубу. Знобит. Хочется только под горячий душ и на стол к массажисту. Икры аж судорогой сводит, болит поясница.

Первым показался норвежец Йохан Грёттумсбротен, потом… Хаген!? Вскочив, обнимаю датчанина — это ещё не победа, но задел хороший!

Чуть погодя, с отрывом в пару десятков метров, подъёхали остальные норвежцы, потом янки и наконец — Мортен.

— Поломался, — Расстроено говорит он, неприязненно косясь на норвежцев, — если бы не твоя задумка с нашими ребятами, расставленными вдоль трассы, вообще до финиша не доехал бы.


Сменив лыжи, иду к трамплину — как победитель в гонке, прыгаю первым. Олав суетится рядом, страшно переживая — оказывается, высоты он побаивается.

Я… да наверное, всё-таки побаиваюсь. Не высоты… прыгать-то я как раз умею. На прыжках с трамплина не специализировался, но на горных лыжах стоял уверенно, плюс фристайл на них же, да сноуборд.

Экипировка далеко не та, к которой привык изначально. Не пластик, а… дрова, иначе это не назовёшь. С креплениями сумел немного поиграть, но сами лыжи… увы.

Разгон, прыжок… сразу почувствовал, что неудачно, ну да так оно и оказалось — четвёртое место по дальности. Наверное, сказалась неуверенность, всё-таки поломаться на трамплине очень даже реально.

— Первый, — Шепчет Олав, сжимая кулаки, — ты всё равно первый получаешься по очкам… Да!


Попозировав с датским флагом, фотографируюсь затем с флагом университета и эмблемой братства, логотипом кинокомпании, всеми членами братства вместе и по отдельности. Улыбаемся и машем…

Тот случай, когда нужно… именно нужно. Одно дело — фотография с чемпионом потом, на следующий день или через несколько недель. И сейчас… уровень близости разный. Доступа к телу, так сказать.


Дженни… отрепетированная поза, лучащийся любовью взгляд… ускользнула после фотосессии. Привычно уже.

— А и чёрт с ней, — произношу негромко, глядя ей вслед.

— Перегорело? — Понимающе хмыкает Джокер, закуривая, — Оно и к лучшему.

Загадочно, но… плевать. Действительно — перегорело.

Глава 9



Daily News

— Горжусь ли я тем, что стал олимпийским чемпионом? Безусловно! Это результат тяжёлого многолетнего труда, подтверждением которого стала золотая медаль олимпиады в Лейк-Плэсиде.

Корр.

— Вы тренировались под руководством тренера Маккормика в университете Нью-Йорка. Немного необычно — датчанин тренируется под руководством гражданина США.

— История и правда не рядовая, — смеётся, примечание корр. — поначалу было немного странно. Однако тренер, руководство университета и студенты вели себя очень дружелюбно и деликатно. Потрясающая атмосфера! Не думаю, что в родной Дании я смог бы чувствовать себя лучше!

Корр.

— Как сложились отношения с тренером?

— Прекрасно! Маккормик тренер думающий, что мне очень нравится. Безусловный лидер команды, который умеет прислушиваться к чужому мнению и не насаждает армейскую дисциплину среди спортсменов. В самой команде очень хорошая атмосфера — парни у нас отличные!

Корр.

— У нас? Вы считаете себя частью легкоатлетической и лыжной сборной университета или всё-таки датским олимпийцем?

— У нас! — Смеётся, прим корр. — Завоёванная мной золотая медаль в равной мере принадлежит Дании и университету Нью-Йорка. Вы не представляете, как я болел на конькобежных соревнования за Джека Ши!

Корр.

— Не Данию?

— К тому времени было уже ясно, что в тройку призёров мы не попадаем, — пожимает плечами, примечание корр. — так что без вариантов! Джека я знаю — парень отличный, настоящий олимпиец в лучшем смысле этого слова.



New York Post

— … тренер Маккормик? Безусловно! Но это не единственный американец, сделавший вклад в мою победу! Хочу отметить моего друга и брата Лесли Фаулза — без его профессиональной поддержки мне пришлось бы значительно сложней.

Корр.

— Насколько я слышал, он ещё студент, но уже публикуется в серьёзных научных журналах по психологии?

— Вы совершенно правы! Так что уровень профессионализма Фаулза можете представить сами. Если уважаемые научные журналы печатают статьи студента, а маститые доктора наук без всяких скидок считают его коллегой, то это уже состоявший профессионал.

Корр.

— Немного необычно — прибегать к помощи психолога.

— Необычно? Пожалуй. Но я знаю Лесли лично и горжусь, что могу назвать его близким другом. Знаю, как работают психологи и на что они способны. Так что когда Лесли предложил помощь, сомнений я не испытывал.

Корр.

— Насколько велика заслуга Фаулза?

— Сложно сказать, — потирает подбородок, примечание корр. — На первом месте всё-таки тренер — подобрать оптимальный график тренировок, отслеживать физическое состояние спортсмена. Адов график, скажу я вам! А вот то, что не сломался психологически — заслуга Лесли!



Ekstra Bladet (Дания)

— Когда я взошёл на пьедестал и заиграл датский гимн, я испытал момент чистейшего, незамутнённого счастья. Наверное, за всю жизнь могу вспомнить лишь несколько моментов, сравнимых по эмоциональному накалу с церемонией награждения.

Корр.

— Вы обошли соперников с таким колоссальным отрывом, поставив мировой и олимпийский рекорд. Как нужно тренироваться, чтобы приблизиться к такому результату?


— Как… — задумывается, примечание корр. — Вкладываться в каждую тренировку, безусловно. Не падая в конце от усталости, потому что на ногах стоять уже не можешь, ни в коем случае!

Корр.

— На финише вы едва стояли на ногах.

— Нужно разделять тренировки и спортивные состязания, когда вы можете и должны выкладываться на свой максимум. Скажу банальность — прислушивайтесь к своему организму! Опытные спортсмены в большинстве своём это знают и умеют, так что совет мой адресован прежде всего новичкам.

— Найдите хорошего тренера! Только он сможет понять, когда вы выложились на все сто, а когда тело просто ленится.


* * *

— Сколько интервью ты уже дал? — Вяло поинтересовался забредший на ужин Одуванчик. У Зака сейчас в самом разгаре роман с французской журналисткой, постоянно не высыпается. Замужем, дети, старше на десять лет… а вот поди ж ты. Он вообще тяготеет к женщинам постарше, выбирая в основном по интеллекту и человеческим качествам.

— Под сотню.

— Откуда столько? — Удивляется друг, смешно округляя глаза.

— Никому не отказываю, — Пожимаю плечами, — так и набралось. Вплоть до школьных газет.

— Не надоело?

— Так… поднадоело конечно, но реклама. Да и не так это сложно, по большому счёту — десять минут посидеть в кафе с каким-нибудь мальчишкой, приехавшим на Олимпиаду, а ему впечатлений на всю жизнь. Может, это интервью поможет поступить в колледж или подтолкнёт карьеру.

— А… что у тебя с Дженни? — Покосившись на вставшего из-за стола Олава, поинтересовался Зак, — прости, если не в своё дело лезу!

— Нормально всё, — Отмахиваюсь, — перегорело! Что там за странности, понять не могу, и честно говоря — и не хочу уже. Фотографируемся вместе, улыбается… в остальном глухо. Знаешь, будь она какой-нибудь старлеткой из Голливуда — понятно, славы девочка ищет. Но ей-то зачем?!

— М-да… — Зак допил чай, к которому пристрастился не без моей помощи, — Не могу сказать точно, но похоже — действительно перегорело. Вы же летом разъезжались для проверки чувств? Вот чувства и не выдержали.

— Мать твою! Извини, Зак… Какой же я слепец! Жалко, конечно… но это хотя бы понятно и уважения заслуживает. Скандал точно пришёлся бы не ко времени.

— Угу…

Тильда с детьми гостит у Петера в олимпийской деревне — дети напросились. Условия там достаточно спартанские, зато можно будет похвастаться в школе.

Олав, пользуясь отсутствием матери, прямо с ужина умотал к любовнице — очередной. Он вообще несколько… раскрепостился в последнее время.

Сидели с Заком допоздна вдвоём, беседуя о разном. Он несколько раз порывался уйти, памятуя, что послезавтра я участвую в лыжных гонках, но… так хорошо сиделось!


Утром ехал в Лейк-Плэсид, додрёмывая на заднем сидении под ворчание Маккормика.

— Знаю, — зевая, отвечаю на очередную нотацию, — не выспался немного, ну и что? Зато настроение — отличное!


* * *

— Недурственно, — оценил себя Аркадий Валерьевич, повертевшись перед зеркалом. Классический костюм-тройка, сшитый у хорошего портного, и в самом деле удивительно шёл ему, — прямо-таки образец мужской красоты.

Одев шляпу, ещё раз окинул себя взглядом и добавил, чуть вздохнув:

— Зрелой красоты.

Со второго этажа спускался, насвистывая и пританцовывая, подражая главному герою виденного недавно музыкального фильма производства «Большого Яблока». Получалось недурно — по крайней мере, в глазах слуг отчётливо виднелось одобрение… профессиональное, лакейское.

— Знают своё место, — Подумал он, — не то что наши… разбаловались! Равенство, ха! Пусть формальное по большей части, но всё равно… на хер! Если у меня достаточно ума и решительности, чтобы содержать слуг, я хочу полный пакет. Чтоб кланялись, лебезили, ручку целовали. И на конюшню пороть! Баб, впрочем, можно пороть и не на конюшне… хе-хе-хе!

Нынешние времена Постникову решительно нравятся — не без оговорок, но куда как лучше, чем в двадцать первом веке! Не хватает немного интернета и телевиденья, да и медицины хочется той — качественной. А в остальном — очень, очень недурственно.

Низшие знают своё место, хотя и рыпаются подчас. Чёртова демократия… хотя с другой стороны, немного демократии не помешает — ровно настолько, насколько это удобно лично ему, Постникову.

Вся эта аристократия, предки-крестоносцы… спасибо, не надо. Нет, если бы такие предки были у самого Аркадия Валерьевича, дело другое! А так… пусть будет толика демократичности.

А времена хорошие, да… Мужчины выглядят мужчинами, женщины женственны и знают своё место — церковь, дети, кухня. Здоровый консерватизм!

— Сеньор, — Приставленный Доном телохранитель распахнул услужливо дверцу дорогого автомобиля, парой секунд позже усевшись впереди, рядом с водителем.

— С-скотина! — Движение такое… не придерёшься вроде, но прямо-таки подчёркнуто — я работаю на тебя, но я не твой человек! Бесит! И эти жирные набриолиненные волосы…

— Ничего, пройдёт немного времени, и Постников станет среди Донов не наособицу, а первым среди равных! Бухгалтер мафии… это пока его недооценивают — привыкли, скоты такие, опираться на родственные связи и землячество.

— Погодите! Лет через пять все финансовые потоки через меня пройдут! Всех за яйца держать буду! А может и женюсь… — мысли попаданца поменяли вектор, — среди итальяночек симпатичные попадаются, и говорят — не только чёрненькие есть. Северяночки… А в принципе, какая разница? Жениться, чтобы дети были и родственные связи соответствующие, ну и любовницу завести… северяночку светленькую. Такую, чтоб типаж южный, итальянский, но чтоб беленькая. А?!

— Доны семейственны, но если не афишировать любовную связь, сквозь пальцы смотрят. А мне афишировать и не нужно — в театр выгуливать девок сроду не любил. Как они говорят… «И этим ртом потом она будет целовать детей?!» Точно любовницу нужно… для изысков. Дикари!

Машина свернула в сторону порта, и Постников отвлёкся невольно, поглядывая на манифестантов. Рабочие порта опять то ли бастовали, то ли… а может, не рабочие порта, а моряки? Да какая разница! Не можешь урвать своё — довольствуйся тем, что тебе дают от щедрот! Недостаточно на жизнь? Сдохни!

Морды худые, у многих болезненные, но не отнять — злые, решительные, настроенные на борьбу и готовые к трудностям.

— Не наши Маньки да Ваньки, — мелькнула мысль, — эти посерьёзней! Англосаксы!

К господствующей расе Постников невольно относился с почтением, сам того не замечая. Пусть это и плебеи, но могут встать вровень, могут…


* * *

— Вяленько, — Невольно оценил попаданец принятые итальянцами меры безопасности, — у нас мэра лучше охраняли, не говоря уж о губере. А когда Сам приезжал, то и вовсе… ФСОшников и ФСБшников в город нагнали больше, чем госслужащих было. Всех госслужащих — включая учителей с медперсоналом, хе-хе-хе!

— А тут… полдюжины машин неподалёку от порта, два десятка людей в самом порту. Охраннички! Смех один! Нет, я понимаю — личная преданность, родственные связи, землячество. Но они, всерьёз думают, что вот эти… смогу остановить кого-то серьёзного?

Машина как раз проплыла вблизи от троицы охранников, и Аркадий Валерьевич увидел их вблизи.

Невысокий коротконогий пузан с сигарой во рту и жёстким взглядом. Спора нет — видно, что мужик жёсткий и битый. Но возраст, пузо, сигара наконец! Реакции банально не хватит.

Второй — нервного вида юнец, готовый стрелять на каждый звук, с диким взглядом человека, впервые попавшего на столь ответственное мероприятия и отчаянно боящегося облажаться.

— Сынок, — Хмыкнул попаданец, — натаскивают… Вот правильно, что натаскивают, но охранник из него… смех. Через полчаса уже перегорит. А ну хоть третий ничего так — возраст подходящий и двигается плавно. Это да, этот может!

Машина остановилась у трапа небольшого потрёпанного теплоходика, вид которого заставил поморщиться Аркадия Валерьевича.

— Понятно, что маскируются, но кого они этим обманывают?! Хотя чего это я… правила игры везде разные, а тут ещё и время другое. Принято у итальяшек вот так вот — подчёркивать всячески свою скромность, вот и подчёркивают. Вроде как не просто бандиты, а некие борцы за права земляков-итальянцев. Заступники.

— Глупость, но ведь работает! Не только плебс в это верит, но и сами доны — из тех, кто старой формации, конечно. Новые-то отходят потихонечку от такой ереси.

Острые глаза охранников прошлись по лицу Постникова, но никаких поползновений на обыск сделано не было.

— Аркадий! — Радостно приветствовал его на палубе племянник дона Костелло, дымящий сигарой в окружении знакомых, — Наконец-то! Сеньоры, позвольте представить — добрый друг нашей семьи — синьор Постникофф.

Привычно натянув подходящую случаю улыбку, попаданец улыбался и жал руки. Итальянский он уже начал учить, и достиг определённых успехов — даже перевёл несколько анекдотов из будущего, адаптированных под нынешние реалии. Судя по гоготу итальянцев — удачно.

— Прошу простить, синьоры, — повинился Аркадий Валерьевич, — как бы не была приятна ваша компания, но дело прежде всего. Хочу засвидетельствовать почтение вашему дядюшке и его достопочтенным компаньонам.

— Конечно-конечно, Аркадий! — Винсенто само дружелюбие, — мы и так вас задержали чрезмерно!


С главами мафиозных кланов Постников уже сталкивался, но ныне его первый официальный выход в свет — уже как человека мафии, а не непонятно кого в окружении одного из донов. В этот раз всё серьёзней…

Непроизвольно задержав дыхание, Аркадий Валерьевич натянул самую дружелюбную и обаятельную улыбку, шагнув в прокуренный салон. Взгляды присутствующих скрестились на нём автоматными дулами и на миг коленки чуть дрогнули…


Пройдя по минному полю знакомств, выкурив сигару и выпив вина, попаданец вышел на палубу отдышаться. Руки подрагивали, да и в пот бросило… неприятно.

Не в первый раз в такой компании… хотя пожалуй, что и в первый. С криминальными авторитетами Постников был знаком, а кое с кем и дружен, но сегодня… нет, перебор. Практически как всероссийская сходка законников. Шаг вправо, шаг влево…

— … впечатлил, — не без самодовольства думал попаданец, куря сигару взатяг, — школа девяностых, хе-хе… Щенки они слепые по сравнению с Аркадием Валерьевичем!


— Нехороший человек, — Высказался безапелляционно престарелый дон Клементо, раскурив неторопливо очередную сигару, — мутный. Русский, да ещё с прокурорскими готов был сотрудничать. Не нравится он мне.

— Хороший специалист, — Возразил Костелло, чуть вспотев от столь неприкрытого неприятия его человека, — удвоил наши деньги и такие схемы показал…

Фрэнк сладко зажмурил глаза, немного переигрывая по итальянским традициям.

— Специалист может и хороший, — Равнодушно ответил старик, откашлявшись, — а человек гнилой. Поверь моему чутью, Костелло!

— Согласен, дон Клементо, нехороший человек — мне он тоже не понравился. Дешёвка, а смотрит на тебя, будто считает себя выше, — Склонил голову дон Гурино, — Но и специалист хороший, дон Костелло прав. Кудесник от ростовщичества и финансовых афер!

— Под присмотром? — Сдерживая раздражение, предложил Фрэнк, — Мягкий вариант, чтобы не обижать недоверием. Роберто! Винсенто позови!

— Сам скажу про присмотр, — Вздохнул Костелло, — раз уж вы так недоверчиво… Чтобы не обижать — вскрылись новые обстоятельства, конкуренты…

— Твоё дело, — Равнодушно пожал плечами дон Марфеттори, — твой человек, тебе и решать.

Костелло с трудом подавил вспышку гнева, прищурив слегка красноватые от сигарного дыма и недосыпа глаза. Использовать таланты его русского протеже доны не отказываются… а отвечать за него будет он, Костелло? Что ж… это монета имеет две стороны! Мы ещё…


В трюме полыхнул огонь, и Постникова, стоявшего на палубе, сбросило в воду, порядком оглушив. Хороший пловец, он сумел удержаться на поверхности и даже сбросил тянувшую вниз верхнюю одежду.

Он не продержался бы дольше нескольких минут в холодной зимней воде, но пароход, приняв на борт мафиози, встал на якорь всего в полумиле от берега. Менее чем через десять секунд от пристаней отошли моторные лодки и понеслись к месту теракта.

Стучащего зубами попаданца втащили в лодку за шиворот, порядком ободрав шею ногтями. Пароход к этому времени погрузился почти до конца, и в ледяной воде спасатели подобрали всего троих. Сам Постников, Винченцо и какой-то безымянный телохранитель одного из донов, каким-то чудом удержавшийся на воде.

Замерзший и испуганный, Постников всю дорогу безостановочно матерился, безуспешно пытаясь ужаться под сброшенным одним из спасателей пальто. Винсенто, напротив, сидел молча и как-то… нехорошо.

Дожидаться полицию не стали — зря, по мнению Аркадия Валерьевича. Мнением его никто не поинтересовался… тем более, что вскоре раздался второй взрыв.

Попаданец, сидя на заднем сидении Кадиллака, не видел ничего, закутавшись в невесть откуда взявшееся грязное шерстяное одеяло, и не выпуская из рук бутылку виски. Если бы он обратил внимание на глаза Винсенто, то наверное, быстро потерял бы безучастность… и попытался бы покинуть автомобиль. Любой ценой, даже выпрыгнув на ходу.

Глава 10


— Ничего, — Протяжно повторил старый нефтяник, смущённо глядя на Ворошилова, — нешто мы не понимаем? Тяжко стране… ничего, и в сарайчиках можно перезимовать.

В руке старик смущённо комкал шапку, снятую при виде столь высокого начальства. На лысину, обрамлённую венчиком желтовато-седых волос, падали крупные хлопья снега, не сразу тая.

— Сарайчики, — повторил Климент Ефремович тускло, и только прищурившиеся глаза выдавали бешенство первого маршала, — так, значит… Да одень ты шапку, старче! Смотреть на тебя холодно!

Заморгав часто, старик натянул-таки шапку и на всякий случай вжал голову в плечи[26].

— Да не… — Начал было Ворошилов, но махнул рукой и отошёл широкими шагами.

— Когда мы уже эти рабские привычки искореним, — Пробурчал неслышно один из сопровождающих, ступая вслед за начальством.

Московская комиссия разбрелась по месторождению, проверяя условия работы и быта.

… — да мне похуй, что ты сам живёшь так же, — С трудом удерживаясь от крика, ярился Климент Ефремович, нависая над сидящим за столом инженером, — ты зачем сюда старшим приставлен?

— Нефть, — Робко ответил азербайджанец, ещё сильней вжимаясь спиной в стену бытовки.

— Нефть… люди как живут?! Мы зачем революцию делали? Столько лет прошло, а наши нефтяники живут как при царе, а Советская Власть что, не в силах даже сносные условия обеспечить?

— Я писаль, — Заморгал инженер, вытягивая из ящика самодельного письменного стола кипу бумаг, — вот… копии.

— Разберёмся, — Мановением руки Климент Ефремович выгнал Алиева на улицу и уселся с бумагами, — Товарищи, не стесняйтесь!

Члены комиссии разобрали бумаги, устроившись в бытовке главного инженера, служившей ему спальней и конторой одновременно.

— … гляди-ка, — Раздавался время от времени голос, и документ, показавшийся интересным, зачитывался вслух.

— Трижды Оппокову[27] писал, значит, — прищурился Ворошилов, разложив на столе письма, — Перепрыгнуть через непосредственного начальника пороху не хватило восточному человеку. Бывает…

— Так что с Алиевым?

— Снять… — Ворошилов задумался, — успеем. Инженер он, похоже, не самый плохой — по крайней мере, работы идут по плану. Но масштаб явно не его. Тут нужен кто-то… с яйцами. А вот Оппоков дело другое, я бы даже сказал — политическое. Заигрался у нас кое-кто в правый оппортунизм[28]! Терпели до поры… что ж, Рубикон перейдён!

Закурив, Климент Ефремович решительно отбросил бумаги и вышел на крыльцо. Докурив, неторопливо обошёл лагерь нефтяников — уже без гнева, подмечая каждую мелочь.

— Ну-ка… — Забежавший вперёд охранник открыл дверь рабочей бытовки, первый маршал шагнул внутрь… и тут же задохнулся от спертого духовитого воздуха. В дикой скученности сушилась одежда, а у тесной печурки суетился молодой парень.

— Дежурный я, — Светло улыбнулся рабочий маршалу, ничем не напоминая старорежимного дедка, — ногу, стало быть, повредил, вот при кухне пока. Ребята у вышек, а я тут, стало быть.

Бытовки отличались одна от другой лишь незначительными деталями, напомнив Ворошилову не лучшие образцы рабочих бараков, в которых довелось проживать ещё до Революции.


Рабочие отказались отпускать Ворошилова без митинга.

— Настроения митинговать нет, — Честно сказал он с импровизированного помоста из досок, положенных на пустые бочки, — То, что я увидел тут… скажу, товарищи — я в ужасе! Вы меня знаете, я не институтка — сам из рабочих и живал в условиях похуже.

— Но это… на пятнадцатом году советской властизагнать передовой отряд пролетариата в такие условия… Будем разбираться, товарищи. И будьте уверены — разберёмся! Это не просто недоработка или преступная халатность, а самое что ни на есть настоящее вредительство!

— Вы герои, настоящие герои, раз ухитряетесь работать в таких скотских условиях и выполнять при этом план. А вот мы, прямо скажу — обосрались. Не проконтролировали как следует, и получили… как в говно мордой ткнули! Будем исправлять ситуацию — спешно, срочно!

— Сейчас, по зиме, многого не ждите, — Предупредил он, скривившись, — но уж баню-то и нормальные бытовки я вам гарантирую. Как скоро, сказать не могу — сами знаете, зимняя степь, да стороне от железных дорог. От погоды многое зависит, от… да что я буду распинаться! Не маленькие, сами знаете. Могу пообещать только, что все виновные в этом вредительстве понесут наказание, и ситуация начнёт выправляться так быстро, как только это возможно.

— Ваш инженер, — Ворошилов грозно посмотрел на съёжившегося Алиева, — пока остаётся за главного. А останется ли вообще, решит следствие.


Не прощаясь, первый маршал легко спрыгнул с помоста и широкими шагами поспешил в сторону самолётов, приземлившихся на расчищенном от снега поле.

— Дела… — Протянул стоящий чуть в стороне немолодой рабочий, оживший после отлёта большого начальства. Теперь он ничем не походил на того забитого старорежимного дедка. Немолодой, но всё ещё крепкий и жёсткий работяга. Битый жизнью, а оттого умный и осторожный, — то-то полетят головы.

И непонятно добавил:

— А вы говорили! Вот оно, письмо-то!


* * *

Архискверная ситуация, товарищи, — Докладывал Ворошилов на расширенном совещании ЦК, — гнать нас надо поганой метлой, раз такие случаи имеют место быть на пятнадцатом году Советской Власти!

— Ты поосторожней с метлой-то, Клим, — со смешком бросил Енукидзе, приятельствующий с маршалом и не всегда чувствующий уместность момента.

В нескольких предложениях обрисовав ситуацию на нефтяном месторождении, первый маршал сел.

— Есть предложение, — От волнения у Сталина усилился лёгкий кавказский акцент, — снять товарища Алиева, как не справившегося, а на его место назначить… Как там ты сказал, Клим? С яйцами? Вот такого и назначить. Чтоб молодой, думающий и горячий. Есть кандидатуры?

— Есть, товарищ Сталин, — немного неожиданно подал голос Каганович, — Байбаков[29], инженер из Баку. Грамотный инженер, новатор и большой умница. Вытянет, ручаюсь.

Лазарь Моисеевич не часто говорил такие слова, так что кандидатура Байбакова прошла без лишних прений.

— С Оппоковым нужно что-то делать, — Гнул свою линию злой Ворошилов, — прошу начать расследование, притом без лишних сантиментов! Увиденное привело меня у ужас товарищи… да что я вам говорю! Фотографии…

Раздали фотографии, и увиденное никого не порадовало.

— Да уж, — Крякнул Енукидзе, становясь серьёзным, — действительно — метлой!

— Есть предложение! — Переглянувшись со Сталиным, встал Киров, прилетевший из Ленинграда специально на совещание, — Форсировать нефтяную отрасль!

— Концессии[30]? — Скривился Каганович, — Снова?

— Снова, Лазарь, — Мрачно согласился Сергей Миронович, нервно чиркая спичками в безуспешной попытке прикурить папиросу, — фотографии ты сам видел. Нефть! И такое… Стыдно, конечно, но концессии нужно рассматривать не как заработки от нужды, а как учёбу. Учиться нам нужно, Лазарь — логистике, технологичности процесса…

— Тут я, пожалуй, соглашусь, — Каганович выглядел недовольным, но не словами Кирова, а скорее сложившейся ситуацией, — только прошу дополнить. Концессии раздавать не абы кому! Хватит, обожглись на англосаксах! Свяжем концессии с нормальным торговым сотрудничеством вообще, а не с капиталом и невнятными политическими обещаниями.

— Здравая мысль, Лазарь! — Похвалил соратника Иосиф Виссарионович, лицо которого разгладилось, — Германия остро нуждается в нефти, так что можно будет выторговать неплохие условия сотрудничества.

— Про Чехословакию не будем забывать, — Добавил Молотов, протирая пенсне, — Зависимость европейских стран от нефти достаточно велика, можно будет связать экономику с политикой. Основные поставки в Европу в настоящее время идут из Румынии, а отношение румынской верхушки к советскому государству вы и без меня знаете.

— И гражданам каких стран принадлежит большая часть румынской нефтяной промышленности — тоже, — Неторопливо добавил Сталин, — Так что, товарищи? Концессия уже не выглядит таким уж проигрышем? Осталось только урегулировать детали, чтобы выиграть эту партию.


* * *

— … миролюбивая, взвешенная политика Германии самым положительным образом сказалась на экономике, — Отсчитывался Вильгельм Маркс перед депутатами рейхстага, — Советский рейхсканцлер Сталин принял наши предложения по целевым кредитам. Экономический эффект от нашего сотрудничества уже превысил все ожидаемые результаты.

— Не буду скрывать — эффект это пока скорее психологический. Промышленность и банки увидели перспективы на ближайшие годы. Появилась возможность вести долговременную политику, планировать на десятилетие вперёд.

— Проблема с перепроизводством ряда товаров исчезла сама собой, как и проблемы с нехваткой сырья. Это позволяет с оптимизмом смотреть в будущее и выйти из Великой Депрессии без значимых потерь.

— Вчера через дипломатические каналы мы получили предложение расширить сотрудничество. Концессии, господа!

Зал зашумел, а Маркс слегка улыбался в усы, глядя на парламентариев, как учитель на расшалившихся детей. Через полминуты он поднял руку, и шум потихоньку утих.

— Попрошу сперва выслушать, а уже потом радоваться. Да, господа, поводы для радости у нас имеются! Нефть, господа! Но потерпите.

— В Поволжье открыты новые месторождения нефти, и всё указывает на то, что это полноценный нефтеносный район, ничуть не уступающий румынским. Советское правительство предлагает нам взять часть месторождений в концессию.

— Советы? — Один из представителей «ястребов» встал, продемонстрировав выправку прусского офицера, — Прошу прощения за недоверие, но не кроется ли здесь какого-нибудь идеологического подвоха? Скажем — узаконить Коминтерн или нечто в том же роде?

— Экономика чистой воды! — Улыбнулся Маркс, — Похоже, Советы становятся потихонечку цивилизованных государством, а не сборищем демагогов от политики. Единственное — это не классическая концессия, основанная исключительно на получение прибыли. Нам придётся строить заводы и главное — обучать местный персонал. Задача нелёгкая, но когда это немцы отказывались от таких вызовов!?

— Так же могу сказать, что нефтяные концессии только начало, возможны и другие варианты сотрудничества. В частности, Советы решительно настроены на разрыв с США, возмущённые непропорциональными санкциями янки и их привычкой к игре в одни ворота. Можно будет перехватить огромный рынок, но…

Маркс поднял руку, успокаивая взволновавшихся депутатов.

… это будет означать неизбежный конфликт с англосаксонским миром. Вопрос слишком важный, чтобы решить его в кулуарах рейхстага!


— … мир, парень! Вот о чём говорит Маркс! — Немолодой рабочий, нервно дёргая большим кадыком на плохо выбритой шее, покрытой рыжеватой щетиной, убеждал более молодого собеседника, чуть наклонившись вперёд, — Ну и что, что с Советской Россией!? Советы, кайзер, президент… сам посуди, Йозеф, он же не договор о военном союзе предлагает вынести на референдум!

Вера Мацевич заинтересовалась разговором и прислушалась, обхватив руками стоящую на коленях корзину с продуктами. Пусть в трамвае и шумно, но обычно сдержанные немецкие мужчины разгорячены. Так ведь и есть от чего! Германии, по факту, предлагается развернуть политику и экономику… пусть не сто восемьдесят градусов, но очень резко.

Дружба с Советской Россией с точки зрения экономики более чем оправданна — рынок сбыта, поставки сырья. А вот с геополитической проблем обещается много.

Экономическое давление таких гигантов, как США и Великобритания, Франция. С одной стороны, они и без того давят Германию, мешая ей вырасти, а с другой… проигравшая страна с пусть и великолепной, но маленькой армией, вынуждена прислушиваться к мнению соседей.

Не стоит забывать и о факторе Польши — эта гиена Европы, наускиваемая из Парижа и Лондона, способна сильно нагадить пусть и выздоравливающей, но всё ещё ослабленной Германии. Хотя к самой Польше все соседи имеют территориальные претензии…

В общем, как ни крути — клубок проблем, и однозначного решения нет.

— … с англосаксами, — возражал молодой.

— А сейчас мы что, дружим? Стоим раком, да покряхтываем!

— Эт ты хорошо! — Зло хохотнул здоровяк, так же прислушивающийся к разговору, и протянул руку-лопату, — Фриц Гагенбек. В мировую штурмовиком отвоевал и своё отбоялся. С Советами мы на равных можем встать, а с англосаксами только раком!

— Так! — Закивал рыжий, — Промышленность у нас мощней и народ качеством получше. Всё-таки немцы, а не полудикие славяне вперемешку с азиатами. Зато у русских сырьё и бескрайние просторы. То на то и получается.

— Жизненное пространство… — Начал было молодой.

— Ты бы думал, прежде чем говорить, — Прищурился Фриц, — я в восемнадцатом этого жизненного пространства навидался! Два квадратных метра ты получишь, а не пространство! Ты что думаешь, Германии выиграть дадут? Хрена! Историю почитай, неуч! Всегда… всегда воюют разные страны, а в конце войны приходит Англия, устанавливая свои порядки и получая финансовую выгоду. А теперь ещё и Америка — те же англосаксы, только с вроде как демократией. Нет… нельзя нам в войну ввязываться — ни за чужие интересы, ни за жизненное пространство якобы для себя.

— А вот Африка или там Азия — дело другое, — Добавил мечтательно рыжий, имя которого Вера прослушала, — Вот это я понимаю — жизненное пространство! И пространства достаточно, и вечной мерзлоты нет…

— И полудиких славян с ордами азиатов, — Усмешливо добавил Фриц, явно имеющий иное мнение о «полудиких» соседях.

В разговор вскоре оказался втянут весь трамвай, предложение советского рейхсканцлера взбудоражило немцев. Очень… очень интересные перспективы. И непростые, да…


— Фройляйн, — Симпатичный мужчина под тридцать с равнодушной вежливостью помог Вере спуститься с подножки трамвая. Девушка вздохнула еле слышно, сдерживая слёзы.

Папенька несколько помешался на сохранении родовой чести, желая выдать её исключительно за русского дворянина, притом «с положением». А где сейчас такого возьмёшь в Берлине? Да и иллюзий по поводу собственной внешности Вера не питала.

— Так и помру вековухой[31], — выдохнула она еле слышно, и поспешила домой.

— Верочка! — Порадовался папенька, целуя её в лоб, — Как сходила, удачно?

— Хорошо расторговалась, шпика купила дёшево, на него цены вниз поползли.

Заметив, как дёрнулось веко родителя, девушка добавила, старательно скрывая злорадство:

— Говорят, Советы жиры начали поставлять недавно. На улицах много о том говорят…

— А ты не слушай! — С неожиданной злобой перебил дочку отставной капитан, — Мало ли, что там на улицах говорят!

— Уйду! — Кроша зелень, думала Вера, — Вот встречу нормального мужчину, так сразу уйду! Русский, немец… хоть турок, лишь бы замуж позвал! Деток хочу, а не нести крест рода Мацевич. Сбегу без благословения!

Глава 11


— Практически домашний приём, — Весело щебечет Дженни, озираясь по сторонам с бокалом шампанского в руках, — простенько, но очень мило!

С невестой, теперь уже бывшей, мы объяснились. Пока оставили всё как есть — официальный разрыв в настоящее время неудобен ни ей, ни мне.

Красавица-невеста, да ещё из такой семьи, даёт… да чёрт его знает, как подсчитывать выгоду, но ясно одно — полезностей от неё немало. Одно только доброжелательное отношение клана Фарли чего стоит, с учётом многочисленной родни. А это связи среди политиков, подконтрольные СМИ и прочее.

Фарли наша связь также даёт немало — я сейчас на коне. Олимпиец, красавец… недавно, к своему удивлению, вошёл в число самых интересных мужчин Америки. Некоторые журналы даже пишут — красивых.

Долго разглядывал перед зеркалом свою рожу — может, что-то изменилось? Но нет, всё та же, будто рублённая топором физиономия — рублённая даже по германским меркам. Не урод, чего уж там… но этакий железный дровосек. Фигура — да, отличная даже по меркам двадцать первого века, а по нынешним так и вовсе… Но морда лица?!

Пришёл к выводу, что «интересный» в моём случае — богатый и знаменитый. Немаловажно — холостой и молодой при этом.

В принципе, Дженни этот хайп вокруг нас не очень-то нужен, но что значит потомственные банкиры и политики! Во-первых, умеют использовать любые мелочи себе во благо. Во-вторых… это в Зимней Олимпиаде я выступил удачно — два золота, это очень серьёзно. А впереди летняя, где я также намереваюсь выступить, и перспективы есть. Вряд ли золото, да и не факт, что хотя бы в тройку призёров попаду, но в целом должен показать неплохие результаты.

А тут разрыв… и гадай потом — сам ли я не справился или расставание с невестой поспособствовало. Репутация чёрствой и бессердечной особы после такого Дженни может и не гарантированна, но разговоры точно пойдут. Оно ей надо?

Оставшись со мной, пусть даже вот так формально, она получает статус женщины, способной вдохновлять мужчин на Поступки. На брачном рынке это должно нешуточно поднять её статус.


* * *

Объяснились и… забавно, но кажется, будто Дженни осталась разочарованной, что я так легко согласился расстаться. Не любит она меня, в этом могу быть уверен. Но что значит женщина — она меня не любит, а я, похоже, должен… Любить, добиваться и далее по списку.

Неожиданная черта характера и не сказать, чтобы она мне понравилась. Может и перерастёт потом, повзрослеет, но пожалуй — оно и к лучшему, что мы расстались. Я сам влюбился не в Дженни, а в образ улучшенной Одри Хепберн. Это я сейчас понимаю…


* * *

— Мистер Ларсен, мисс Фарли…

— Ваше Превосходительство, — Девушка протянула руку для поцелуя, слегка кокетничая с немолодым, но статным датским послом, — удачный приём.

— Вы находите? Руфус, зовите меня просто Руфус, — Любезничает хозяин вечера, надуваясь павлином перед юной красавицей.

— Тогда просто Дженни, Руфус, — Мило улыбается невеста, — Безусловно. У вас хороший вкус и чувство меры, Руфус. Или это общая черта у датчан? Перещеголять избыточную пышность хозяев Олимпиады вам вряд ли удалось бы, да и…

Дженни слегка понижает голос и тянется к послу, привставая на цыпочки.

… вы только никому не говорите, но мы точно перестарались! Пышности и роскоши хоть отбавляй, а вот хороший вкус наличествовал не всегда.

— Что вы, Дженни, — Посол накрыл её ладошку своей… я что, ревную!? — Пышность в данном случае была уместной — тот самый случай, когда хозяевам Олимпиады надо блеснуть.

— Безвкусицей! — Хихикнула в ладошку Фарли.

— Мистер Ларсен…

— Эрик, просто Эрик, — Повторяю вслед за Дженни. Приятельские отношения с немолодым, но очень влиятельным политиком, мне важны.

Приём в родном датском посольстве проводится по случаю окончания Зимней Олимпиады. Не первый и даже не десятый для меня… за последние четыре дня. Кочую с приёма на приём, успевая только переодеться.

Дженни искренне наслаждается, для неё светская жизнь привычна с детства. Сейчас ещё интересней — она уже в роли взрослой женщины, невесты одного из героев Олимпиады. Внимание, толика зависти от других женщин… мужчинам этого не понять.

Мне сложней, спасает только полученная в БФФ[32] закалка и понимание, насколько же полезны такие приёмы лично для меня.

Сотни новых знакомств! По большей части формальных, но и это уже ого-го! Будучи официально представленным, я могу обратиться к ним с какой-то просьбой или идеей, написать письмо, сослаться на знакомство при разговоре с кем-то третьим. Вариантов масса, и все полезные.

Правда, теперь и на меня тоже могут ссылаться, писать письма… Перетерплю.

Люди на таких приёмах статусные, значимые. Политики, предприниматели, значимые журналисты, писатели. Ну и щепотка спортсменов, как десерт к основному блюду.


Дания на третьем месте, чего никто не ждал. Норвежцы, с крохотным преимуществом, на втором. Первое ожидаемо получили США, как хозяева Олимпиады. Никакого подсуживания, всё честно!

Многие страны просто не потянули Олимпиаду в принципе, а те кто потянул, выступают по большей части с урезанными командами. Высококлассные спортсмены не смогли приехать — дорого!

Надежды на спонсоров не всегда оправдываются, те предпочитают поддерживать родственников и земляков. Пусть даже имеющих худшие показатели.

Иногда прекрасные спортсмены отсекаются по политическим соображениям. Не только спонсорами, но и главами национальных олимпийских комитетов. Неофициально, что вы… это же Олимпиада!

Неправильному спортсмену незадолго перед соревнованиями начнёт уделять повышенное внимание полиция — как вариант. Никаких обвинений… обычно. Самое банальное — свидетелем в суд по надуманному делу. И всё, невыездной фактически.

Отсекаются прежде всего коммунисты, среди которых не только промосковские, или скорее даже не столько. В Европе их немало, и народ это весьма активный — не только в политическом смысле, но и в спортивном. Среди коммунистов и леваков вообще много молодёжи, притом без всяких шуток готовящейся к Мировой Революции. Ну или к перевороту в собственной стране — программа-минимум, так сказать. Бегают, прыгают, боксируют, стреляют.

Спортсмены США, по сути, выступили в условиях низкой конкуренции. Проводись Олимпиада где-нибудь в Европе, не факт, что они смогли бы попасть хотя бы в тройку призёров. Даже выступая в том же составе.

Впрочем, не мне говорить… третье место Дании минимум наполовину моя заслуга. Две трети датских спортсменов в принципе не смогли бы наскрести денег на билет.

Это и не скрывается, скорее — всячески подчёркивается. Датская пресса меня так облизала, что аж неловко. Знаю ведь правила игры, но честное слово — перешли все границы. И не платил ведь! Искренний энтузиазм! Неумеренный и порой неуместный, но искренний.

Окупились вложения, ещё как окупились! Хостелы растут, как грибы после тёплого дождя. Власти идут навстречу, гангстеры не лезут… пока, по крайней мере. Осторожничают, пресса и общественное мнение сейчас на моей стороне. Потом-то попытаются своё урвать, но не факт, что получится.

Деньги в службу безопасности вкладываю нешуточные. У Рэя под началом больше пятидесяти человек, в основном бывшие военные и полицейские, и это только оперативный состав вместе с ГБР[33]!

На местах тоже подбираю резких и дерзких. Народ этот специфичный и не всегда удобный, но времена сейчас неспокойные, а возможность иметь под рукой таких молодцов многого стоит. Да и поддержка действующих копов немало значит.

Хостелы вполне официально отчисляют часть доходов в пользу полицейских участков, на территории которых находятся. Притом не «вообще», а очень даже конкретно — оплачивая бесплатные обеды, к примеру. Так что заинтересованы бравые полицаи в нашем существовании и благополучии. Кровно!

Не так всё просто, как рассказываю — кредитов висит… жуть! Одна надежда, что бизнес на бедных в эти кризисные времена стратегически верен. Сама идея, с исполнением могут возникнуть сложности.

Хотя вроде не должны разорять… в ближайшее время. Вот когда сеть окрепнет — да, могут попытаться перехватить. Но для этого и завожу знакомства, чтобы свести саму возможность к минимуму.

Не должны ещё и потому, что кризис развивается слишком стремительно. На этом фоне мои хостелы — луч света в тёмном царстве! Ну и тот факт, что кредитоваться предпочитаю не у банков, а у частных лиц, притом непростых.

Условия, конечно, не такие выгодные, зато попробуй тронь! Столько интересов заденет потенциальный рейдер, что всё на свете проклянёт!

Но это так… стратегия. Как водится, хрен с винтом находится на любую жопу с лабиринтом.

Оправдается моя стратегия, отобьюсь от рейдеров — выйду из Великой Депрессии в числе богатейших людей США. Нет… могу и вовсе не выйти.


— Эрик! — Размышление перервал удар по плечу.

— Питер! — Обмениваюсь крепким рукопожатием с одним из немногих людей, кому я искренне рад на этом приёме, — Не загнулся ещё от алкоголя, старый чёрт!

— Не дождётесь! — Отрезает Фройхен и хохочет.

Дженни улыбается, но немного неискренне, что вижу только я. Питер ей не нравится. Бывает.

— Грета!

Оборачивается, кажется, пол зала… но Грета Гарбо не смущается, машет издали рукой. Улыбка её на миг становится немного нервной… или мне показалось?

— Грета, лапочка, — Бесцеремонно представляет шведку великан, — это мой друг Эрик Ларсен и его невеста Дженни Фарли.

— Очень приятно, — В красивых глазах ни намёка на узнавание… и кто я такой, чтобы возмущаться?!


Поворочавшись без сна в постели, зажигаю ночник и встаю, нашарив ногами тапочки. На часах полтретьего ночи, но сна ни в одном глазу. Что-то тревожит… что-то, произошедшее на приёме… Грета? Питер? Да ну, бред!

Накинув халат, иду в кабинет и наливаю себе немного бренди, а заодно прикуриваю сигару. Так-то не курю, но иногда… окуриваю, скажем так.

— Грета, Грета… — Пригубив напиток, барабаню пальцами по столу, — что за… реакция необычная? — Вот оно что! С чего испугалась-то? Факта знакомства? Вообще бред… Былая связь? При посторонних о таком не говорят в принципе, тем более в присутствии невесты. Да и не замужем она тогда была, не в отношениях. Не в укор такое.

— Что тогда? Да ну нахуй! — Стакан летит на ковёр, а в голову настойчиво лезет старое фото с беременной Гретой и… А ведь этот ребёнок мог быть моим… — Сходится ведь по срокам! У меня есть ребёнок! Нет… это может быть мой ребёнок!

Несколько секунд выпало из памяти, опомнился уже тогда, когда набирал номер на телефоне. Не без труда заставил себя остановиться и через силу положил трубку.

— Слишком глупо. Пусть Рэй и мой человек, но не стоит давать ему слишком много — будь то власть или знания. И не так спешно. Затребую с утра несколько толковых оперов… Нет!

Прикусываю набитые костяшки кулака.

— Нет… с утра, да не с ранешнего, в киностудию заехать. Блять, и там банкет устраивать придётся! Сотрудники, то-сё… это наша общая победа… ладно, переживу. Всё равно пришлось бы — могу поспорить, у Одуванчика не один десяток ящиков со спиртным припасён как раз на этот случай.

— С ним-то мы отметили, как и с братством… ох и отметили… — На губы невольно выползла мечтательная улыбка — оторвались мы тогда по полной! И самое странное, ухитрились остаться при этом в рамках приличий. Ну… для братства в рамках.

— И вот от киностудии и буду плясать. Так… встретился давеча с самой Гретой Гарбо, нас представили, нет ли возможности переманить, разузнайте побольше… Вот тогда и детективы к месту будут, и интерес к актрисе оправдан.

— Н-нет! Нормальные герои всегда идут в обход! Если это мой сын… нет уж, не буду рисковать. Лучше… встреча с Гарбо, то-сё… это без изменений. А вот дальше подключать Одуванчика — намекнуть ему, что у меня есть несколько идей именно под Гарбо? Хм… тогда он сам детективов взнуздает и пришпорит.

— Осталось только придумать эти идеи…

Прикусив кончик авторучки, сажусь над стопкой бумаги и начинаю вспоминать виденные некогда фильмы, записывая иногда названия или основные идеи. Сидел до самого рассвета, так и не заснув, зато набросал почти десяток и вчерне — парочку сценариев.

Глава 12


В киностудии Одуванчик негромко, но очень эмоционально распекал смутно знакомых актёров, замолкнув при моём появлении. Глянув на смутившуюся разнополую парочку, с трудом удержался от циничной усмешки, закрыв дверь кабинета.

Статью за аморалку придумали не советские политруки… или замполиты? Не, не помню. СССР в настоящее время государство достаточно… раскрепощённое. Я бы даже сказал — местами чересчур.

Нудизм с поддержкой на государственном уровне ещё туда-сюда, а вот жизнь на две семьи как почти норма, это несколько… ну да ладно, не мне судить.

США страна пуританская, ханжеская. Блудят, ещё как блудят! А вот попадаться нельзя. Стоят, переминаются… стыдно! И это актёры, для которых такие вот блудняки едва ли не в профессиональные обязанности входят.

Забавно, к слову — в СССР к сексу и внебрачным связям отношение у властей лояльное, а большинство женщин выходит замуж девственницами. Раскрепощают советскую женщину, раскрепощают… а она не хочет раскрепощаться!

В США… нет, многие живут честно, очень многие, но в основном напоказ, а не по велению души. Протестантская этика — важно именно «казаться», а не «быть».

— Ещё раз! — Яростно сказал друг, погрозив кулаком актёрам. — Идите!

— Попались? — Взглядом провожаю симпатичную жопастую актриску. Давно у меня секса не было… С Дженни облом по всем фронтам, одна только видимость отношений. А искать новую подружку сейчас, под прицелами прессы — риск, притом глупый.

— Это моя епархия, — бычится Зак, как нельзя похожий на насупленного ёжика. В киностудии он безусловно главный, как и было оговорено. Приходится, конечно, подчищать за ним, но тут уж никак иначе. Главное — Одуванчик держит руку на пульсе и умеет создать потрясающую атмосферу, когда творчество и рабочий процесс не мешают друг другу.

— Твоя, твоя! Я что пришёл… столкнулся вчера с Гретой Гарбо на приёме, ну и зацепило.

— Хороша? А?!

— Да слов нет, — Легко соглашаюсь с ним, стараясь не показывать бушующих чувств, — хороша. А тут ещё и не спалось. Знаешь — бывает, так устанешь…

Зак кивает понимающе и скидывает пиджак на спинку стула — в киностудии не экономят на отоплении. Мера вынужденная — актёры постоянно то полуголые бегают по павильонам, то переодеваются между съёмками. Проще так, чем потом простой из-за болезней.

— Сценарий накидал вчерне. Ну… скорее идею — именно под Гарбо. Потом разошёлся и ещё парочку. А раз всё равно заснуть не смог, а творческий зуд не отпускал, так и сидел до утра, идеи записывал. Глянешь?

— Давай, — Зак не слишком охотно принял тонкую папку крокодиловой кожи, покосившись на стопки бумаг на столе. Но раз уж компаньоны, приходится иногда вот так вот, на жертвы идти.

— Я пройдусь, — Встаю со стула. Давненько здесь не был… Цель? Хм, поймал себя на мысли, что целенаправленно высматриваю хорошеньких актрис — либидо подталкивает к поиску любовницы. Идея в общем-то неплохая, но… обойдусь.

До конца Летней Олимпиады, похоже, придётся перерабатывать энергию сексуальную в спортивную. Если только не подвернётся вовсе уж удачный и главное — полностью безопасный вариант.

Попадаться на зубок репортёрам именно сейчас ни в коем случае нельзя. Сам ладно… а вот Дженни этим подставлю, и Фарли мне это не простят.


— Ты! Ты! — Зак потрясал бумагами на бегу, оторвав от созерцания съёмок лёгкой и весьма фривольной картины на тему Древней Греции, — Бросай свои гостиницы к чёрту!

— Э… ты чего? — Отодвигаюсь опасливо.

— Да здорово же! — Снова взмах рукой и листы разлетаются. Бросаемся собирать, и сталкиваюсь с молоденькой рабыней, улыбнувшейся еле заметно, но очень призывно. А может, всё-таки…

— … идеи! Шикарнейшие идеи!

Ну ещё им не быть таковыми — заимствовал-то у мастеров! Не воровал… да и не смог бы — саму суть киношедевров помню, а с деталями уже облом. Но здесь важны именно идеи, которые сценаристы переработают под нынешние реалии.

— … шведская принцесса, ну ты подумай! — Восхищался Одуванчик, делая пометки прямо поверх моих записей, — И ведь прямо-таки для Гарбо роль! Красавица, и такая аристократичная.

От Римских Каникул осталась только самая идея — аристократка на каникулах, якобы неузнанная.

— Давай-ка поговорим в кабинете, — кошусь на окружающих, и Зак спохватывается.


— Не спеши, — Сажусь на диванчик сбоку от стола и подтягиваю к себе стул, закинув на него ноги, — спешка в данном случае неоправданна.

— Время — деньги! — С пафосом козыряет Зак набившей оскомину пошлой истиной.

— Не всегда. В нормальных условиях — да, но у нас с голливудскими воротилами напряги.

— Хм, — Зак наконец-то уселся на своё кресло, перестав бегать по комнате, — Думаешь, могут помешать?

— Уверен. Масса вариантов — начиная от того, что просто опередят с контрактом, заканчивая тем, что рассорят нас. Давай так…

— Рэй! — Одуванчик вскочил возбуждённо, — Ты же сам говорил, что он этот… решала! В его распоряжении детективы, так пусть разузнает!

— Растёшь! — Хвалю, скрывая довольную улыбку, — Хорошая идея. Сказать, чтобы проверили не только её, но и всё окружение.

— Мало ли, — Пожимаю плечами на вопросительный взгляд друга, — может, проще подойти будет. Или наоборот — сложней.

— Кстати да! — Оживает Зак, — Джокер что-то такое говорил! Дескать, если подобрать… маркеры, кажется? Или нет? В общем, если подобрать важные для человека мелочи, провести беседу в нужном ключе будет проще. Музыка подходящая, запахи, любимое фисташковое мороженое перед тобой.

— Растёшь, — Повторяю ещё раз — друзей нужно хвалить, — так и поступим.


* * *

— Отвлечёшься, — Лесли уверенно вёл машину, выехав уже за пределы города, — совсем закис уже, только спорт и бизнес в твоей жизни остался. Ни учёбы в этом году нет, ни отношений… Кстати, как с учёбой-то? Попытаешься всё-таки сдать или на следующий год отложишь?

— На следующий, — Чуточку сдержанно отвечаю ему. Джокер фактически похитил меня, вытащив из дома с полного согласия Тильды. Они с Петером и детьми пока живут у меня, но это уже так… экскурсионная программа.

— Что так? — Оторвался Фаулз от дороги, — Ты же вроде успеваешь сдавать сессии?

— Надорваться боюсь.

— А… согласен, дел ты нахапал много, — Машина свернула налево, и друг прикурил на ходу, — Я вот похвастаться хочу. Воплотил одну из твоих идей с сектами, посмотришь.

— Какая по счёту?

— Третья, — С ноткой сдерживаемой гордости ответил Джокер, — но думаю, самая перспективная. Язычники уже… но это прицел на будущее, там осторожно работаю. А эта твоя саентология — ну прямо-таки находка для человека понимающего. Я, конечно, творчески переосмыслил услышанное, так что… сам увидишь.

Автомобиль свернул к невысокому двухэтажному особняку, стоящему на большом участке. Металлические, решетчатые, довольно-таки простые ворота, приветливо распахнуты настежь.

— Ты учти, — Предупредил он, заезжая на покрытую гравием дорогу к дому, — я формально не лидер группы и не духовный учитель.

— А кто?

— Ха! Так всё обставил, что они вроде как сами натолкнулись на истину, — Лесли повернулся, ёрнически подмигивая правым глазом.

— Сами? А с лидерскими качествами у этих лидеров как?

— Ну… хватит. Всё так, что авторитарный лидер не нужен, а нужна прежде всего духовность и особая логика. Для начала хватит.

— Идеальный вариант для людей с гуманитарными дипломами, но без мозгов, — смеюсь я, — Там каждый второй на духовности повёрнут, не считая каждого первого! И кем ты там?

— Психологом, — Пожатие плечами, — Дескать — меня так заинтересовали их духовные поиски, так заинтересовали… А что ядро группы — мои бывшие пациенты, так это совпадение!

Припарковав автомобиль в ряду ещё двух десятков, мы подошли к парадному. Лакеев, что удивительно, нет.

— Особая фишка, — пояснил Лесли, нажимая на звонок, — в дни собраний обходятся без слуг. Лишения, так сказать. Ну да они много отсебятины понапридумывали.

Дверь открыл смутно знакомый человек чуть за тридцать, физиономию которого я пару раз видел в газетах.

— Боб!

— Лесли! — Они обменялись немного странноватым и несомненно секретным рукопожатием.

— Мистер Ларсен..

— Мистер…

— Джонвилль. Боб Иеремия Джонвилль. Прошу.

Народу в доме не так уж и мало, больше сорока человек.

— А почему машин так мало? — Полезли в голову мысли, — А… лишения! Вдвоём-втроём приезжали. Ну да, нешуточные лишения, прямо-таки страдания!

Джокер представил меня присутствующим, многих из которых я знал заочно. Высший свет и верхушка среднего класса, но скажем так — с тухлинкой. Из тех, кто вроде и родился в подходящей семье, а всё равно что-то не с ними не так.

Не явно, такое даже словами не выразить… но я-то тоже учил психологию, притом сугубо прикладную.

— Слишком яркая подборка, — негромко замечаю Джокеру.

— Думаешь?

— Иначе не сказал бы. В глаза бросается, уж слишком внушаемые.

— Н-да… недоработка. Ладно, разбавлю теми, кто в глаза не бросается, — Согласился он со смешком.

— … наука о разуме, наука о человеке, — Проникновенно вещал невысокий оратор, — наука, не отбрасывающая духовную составляющую! Да, сейчас мы не в состоянии доказать существование особых психических энергий. Но не в состоянии доказать и обратное! Всего несколько веков назад уважаемые учёные доказывали нам, что Земля плоская и покоится на черепахе! Кто знает — возможно, всего через несколько десятилетий мы с улыбкой будем вспоминать многие научные аксиомы — опровергнутые и осмеянные!

— Один из претендентов на лидерство, — Негромко говорит Лесли, чуть наклонившись к моему уху, — Гарри Филлипс, не слишком удачливый историк с большими амбициями. Деньги у семьи старые, но по-настоящему высоко не забирались.

— Одного не проще? Передерутся ведь и разбегутся.

— На то и рассчитано. Сейчас время духовных поисков и метаний. Года два, думаю, может и протянут, а потом уже точно разбегаться начнут. Разобьются на течения, оформятся свои духовные наставники.

— И настоящие лидеры появятся.

— Не без этого.

— Долго…

— Почему бы и нет? — Пожатие плечами, — Я по ходу эксперимента корректирую немного. Аморфно пока, но управляемо. По большому счёту это так — гумус для будущих сект и секточек. Расшатать мозги псевдонаучными бреднями, а дальше и сами справятся.

— Наводящие вопросы?

— Они самые. Не поверишь, но всего шесть человек вначале было! Полгода не прошло — сорок два, и это только одна из групп. Что-то порядка двухсот подопытных всего. Я иногда подозреваю, что они делением размножаются.

Негромко смеюсь, прикрыв лицо бокалом.

— Похоже.

— … Дианетика, это наука, но тесно переплетённая с религией, — Вещал новый оратор, — вы можете быть христианином или иудеем, и быть при этом последователем дианетики…

— Этот на своей волне.

— Богословие изучал, разочаровался.

— А… ну да, кто в чём силен. Уже растаскивают.

— Нет пока, — Мелькнула улыбка, — это так… в споре рождается истина и всё такое. Нерешительные они слишком, эти долго могут… как ты там говорил? Сопли жевать?

— Угу.

— Те ещё соплежуи. Нашли маленькую аудиторию для выступлений, её им в общем-то достаточно. Потом либо амбиции подрастут, либо идеи перехватит и разовьёт кто-то более амбициозный.


— … очень, очень интересно, — Отвечаю, не кривя душой, пожимая на прощание десятки рук, — Спасибо Лесли, вытащил меня из дома, хоть развеялся с интересными людьми. Если появится возможность, буду иногда появляться у вас.

— Ни слова не соврал ведь, — Веселился Джокер на обратном пути, — ни словечка! Интересные люди… ха! Сам говорил, что как на микробов на них смотришь!

— Одно другому не мешает, — Смеюсь в ответ. Фаулз всё-таки психолог от бога! Ну кто бы мог подумать, что общение с начинающими сектантами развлечёт меня и снимет нервное напряжение!? А вот поди ж ты… — что там у нас на сегодня в программе?

— Разохотился? Славно, — Лесли чуть улыбается, — Ничего особенного… но тебе понравится.


* * *

Винсенто смотрел на русского, крестясь и негромко проговаривая знакомые с детства молитвы. От немолодого, но холёного Аркадия Валерьевича остался лишь подвывающее существо, готовое на всё, лишь бы избавится от боли и ужаса. Глубоко вздохнув, итальянец перерезал горло Постникову, избавляя от мучений.

Когда русский начал говорить после пыток, Винсенто подумал было, что тот сошёл с ума… потом — что русский одержим. Но попаданец… слово-то какое, а?

Попаданец приводил всё новые и новые доказательства, и тогда племянник погибшего дона порадовался, что поступил недостойно для доброго католика — пытал Постникова сам. Попади информация не в те уши…

А информация очень интересная — знание, пусть и в общих чертах, как будет разворачиваться история мира. Это… очень, очень серьёзно.

Пусть даже остался в живых ещё один… попаданец. У русских, надо же! Всё у этих русских не как у людей, чёртовы безбожники!

Ничего, Винсенто теперь голыми руками не возьмёшь… Осталось только пережить грядущий передел сфер влияния, связанный с гибель десятков донов. А для него это будет не так-то просто…

Хотя… Постников русский и что-то там говорил о РОВС. Да и следы ведут вроде как в ту же сторону. Уверенно говорить рано, но можно подтолкнуть донов в нужную сторону.

Пусть… он, Винсенто, отойдёт в сторону. Битву гигантов ему всё равно не выиграть — нет пока должного уважения в среде людей чести[34]. Что поделать, возраст пока не тот.

Да! Отойти в сторонку и посыпать демонстративно голову пеплом. Дескать — не достоин… дядя проглядел у себя русского шпиона, и он, Винсенто, принимает на себя всю ответственность. Не смог разглядеть врага.

Люди чести поймут и оценят — те, кто сохраняет традиции. Не тронут. Скорее даже — демонстративно не тронут, как полезный пример подрастающему поколению.

Тактически он проиграет, хотя подобрать наследство погибшего дяди он не смог бы в любом случае. Крохи разве что, хотя толку от них… Зато стратегически выиграет.

Зная тех, кому суждено стать президентами и подружиться заранее… зная хотя бы тенденции биржи и котировки акций… Посмотрим, что будет через десять лет!

Глава 13


— Ефрейтор! — Презрительно бросил фон Папен[35], кидая раздраженно газету в камин. Один из листов отделился в полёте и спланировал на пол, успев загореться от сильного жара. По каминному залу закрытого клуба полетели клочки сажи.

— Франц! — С мягкой укоризной произнёс Крупп, прервав тяжёлое молчание, давившее на присутствующих здесь единомышленников.

Весьма немногочисленных — всего-то девять человек. Но каких! Элита немецкого общества, имеющая поддержку армии, военной промышленности и дипломатического корпуса. Но не народа… а его мнение нужно принимать во внимание. Хотя бы потому, что часть элиты разделяет интересы народа — в настоящее время они совпадают.

— Прошу прощения, господа, — Выдохнул фон Папен, — зря мы всё-таки ставку на народного вождя сделали. Ефрейтор, он и есть ефрейтор!

Собравшиеся «ястребы» не стали напоминать, что к власти они вели не только и даже не столько Гитлера, сколько военных вообще. Гинденбург, Шлейхер… недоучившийся ефрейтор шёл довеском — этакий народный кандидат. Живой пример для плебса, что власти может добиться каждый.

Умение произносить зажигательные речи, харизма и фантастическая интуиция привели его почти на вершину власти. Почти!

Сперва неудача с Гиндебургом… дьявол дёрнул этого Адольфа давить на старого фельдмаршала! В результате одно из знамён военной партии сгорело от инфаркта, а второе запачкано донельзя.

Вот что бывает, когда вчерашние ефрейторы и неудачливые журналисты планируют операции уровня Генерального Штаба!

Шлейхер, увы, при всех своих достоинствах не имеет значимой поддержки у народа. Всё насмарку из-за идиотской самоуверенности недоучек! Какая изящная была комбинация… и всё прахом!

— Отделению ефрейтора пора на покой, — С профессиональным цинизмом высказался Фердинанд фон Бредов[36], — дальнейшее его пребывание в мире живых только ухудшает ситуацию.

Крупп кивнул молча, дав добро на ликвидацию от лица военных промышленников. Ефрейтор пошёл вразнос, каждый его поступок делает ситуацию только хуже. И без того уже отношение к военным в Германии ухудшилось, не без помощи Адольфа!

— Не можешь предотвратить — возглавь, — Крупп тяжело ворохнулся в кресле, пыхнув сигарой, — А мы не можем…

— Переворот? — Мрачно поинтересовался Шлейхер, — Иначе все договорённости с англосаксами сгорают.

Отмолчался даже верный Бредов, показывая неуместность предложения. Маркс, Эберт и Штрассер ныне на коне. Заключённые договора с Советской Россией стали локомотивом, вытаскивающим экономику страны из затяжной депрессии. Ссориться с Советами сейчас неуместно…

… но ситуация сложилась библейская «Да — да, нет — нет…»[37]

Западные партнёры уже высказали своё недовольство провалом «ястребов», а исправить ситуацию нельзя даже с помощью переворота. Верхушка армии понимает всю опасность сближения с Советами, но за ними пойдут немногие.

Очень уж удачно складывается всё для Германии с этими договорами! Уровень жизни подскочил так резко, что даже завзятые русофобы и антикоммунисты ворчали нынче негромко. Ибо убеждения, это одно… а вот подскочившая почти на четверть покупательская способность марки — совсем другое!

Наголодавшиеся немцы проголосовали желудками. Да и уважение к сильному противнику осталось. Вместе с опаской…

— В принципе… — Бредов задумался ненадолго, — что мы теряем? Коммунистические идеалы не для меня, но по большому счёту, дружба с Советами в настоящее время нам выгодней, чем с англосаксами. Жёсткой экономической и политической привязки к Великобритании и США у нас нет.

— Пока нет… — Заинтересовался Крупп, повернув голову, — простите, продолжайте.

— С экономической точки зрения Советы нам более выгодны. Неисчерпаемый источник сырья и столь же неисчерпаемый рынок сбыта! В ближайшие лет десять наша промышленность может работать на полную мощность только на русский рынок. Вот дальше…

— Решаемо, — задумчиво кивнул Крупп, — Возможность сохранить за собой ряд стратегически важных направлений на советском рынке имеется.

— С военной же точки зрения, — Подключился уже Шлейхер, чуть скривившись, — особой разницы нет, против кого дружить будем. Германии нужна сильная промышленность и сильная армия, чтобы защитить промышленность. Хм… англосаксонский вариант предлагал идти от сильной армии к сильной промышленности. Кредиты…

— Это мы помним, — перебил Крупп.

— Прошу прощения, господа, — Повинился генерал, — привык разжёвывать очевидное депутатам Рейхстага, — Советский вариант предлагает идти от сильной промышленности к сильной армии. Мне, как военному, кажется это несколько более рискованным… с учётом англосаксов и Франции, но промышленники, наверное, имеют другое мнение?

— Нет, вы правы, — Качнул головой Крупп, — но это решаемо. Если мы сосредоточимся на Советах, Великобритания становится нам не слишком опасной — по большому счёту, опасен только её флот. А это…

Промышленник развёл руками, и по лицам присутствующих пробежали горькие улыбки. После поражения в Мировой, флот у Германии остался символическим, а немногочисленные колонии достались победителям.

— Палка о двух концах, — Продолжил Крупп, — Если мы сосредотачиваемся на Советах, экономическое давление англосаксов нам не страшно. Сильный флот нужен для защиты колоний и свободной торговли. Нынче же у нас нет колоний, а свобода торговли целиком зависит от Вашингтона и Лондона.

— Хартленд[38]?

Слово прозвучало, и представители элиты задумались.

— Идея интересная, — Крупп пожевал губами, вытащив сигару и держа её чуть на отлёте, — Единственное, что меня останавливает, так это идея Мировой Революции.

— А вот тут у меня хорошие новости, — Папен улыбнулся впервые за несколько часов, — Советы потихонечку отходят от идеологии Мировой Революции. Дескать, не все народы имеют достаточно развитое самосознание для принятия коммунизма.

— Риторика? — Поинтересовался Шлейхер.

— Не в этот раз, — Папен улыбнулся ещё шире, — Так сложилось, что основные противники нынешнего рейхсканцлера Советов — убеждённые сторонники интернационализма и Мировой Революции.

— А если мы попробуем связать новые кредиты с нераспространением коммунизма в Германии и Австрии? — Резко повернулся Крупп.

— Сталин охотно пойдёт навстречу, — Кивнул Папен, — Поторгуется, конечно… хм. Но в принципе, ничего сложно в этом не вижу — всего-то подобрать правильные формулировки. Задача для дипломатического корпуса вполне решаемая.

— Думаю, Маркс охотно пойдёт нам навстречу, — Шлейхер расправил плечи, — он социал-демократ, но уж никак не коммунист! Если вдобавок пообещать ему нашу поддержку, мы сможем рассчитывать на определённые уступки.

— Политическое единство страны? — Папен на секунду прикрыл глаза, — Да, вы правы.


… — Сталин, несмотря на потрясающий интеллект, не вечен, — уверенно говорил Бредов, — а стратегически мы его переиграем. Элита Германии — плоть от плоти немецкого народа! Высокообразованного, умного, воинственного! Коммунисты же вынуждены играть по другим правилам, с положительной дискриминацией в пользу национальных меньшинств.

— На начальном этапе это принесло Советам необходимую поддержку, но сейчас такая политика вызывает ропот у славянских народов России. Нацмены же, и без того склонные к формированию диаспор, чувствуют такие настроения и воспринимают как угрозу. Интернационализм такими группами часто трактуется однобоко, в выгодном для себя ключе. Классическая политика двойных стандартов!

— В национальных республиках власть по сути принадлежит местным — в независимости от деловых и моральных качеств последних! Советы стали заложниками политики интернационализма, и не только в республиках!

— Властные структуры самой России буквально напичканы инородцами, которые работают, привычно опираясь на родственные связи и землячества. Опять-таки без учёта профессиональных качеств, ценится прежде всего родственная кровь и верность.

— Всё несколько сложней, — Чуть снисходительно хмыкнул фон Папен, — но в целом вы правы. Сейчас в самой России начали уделять большее внимание профессиональным качествам специалистов, а не их происхождению. После смерти Орджоникидзе, представители Кавказа и Закавказья потеряли сильного покровителя, и это вызвало интересные перемещения во властных структурах.

— Интернационализм — краеугольный камень внутренней политики СССР, — Задумчиво сказал Крупп, — Трогать его опасно, и не трогать нельзя… Да, интересные времена начинаются у Советов. Как насчёт подбросить дров в этот костёр интернационализма?

— Вопрос финансирования, — Ответил Бредов.

— За этим дело не встанет, — Благосклонно кивнул промышленник, — только умоляю, осторожней! Раз уж мы взялись за тему, хм… Хартленда, то должны создавать хотя бы видимость братской дружбы.

— Играя на внутренних противоречиях… — Он ненадолго остановился, раскурив потухшую было сигару, — можно привязать Россию к себе. Не сразу — сперва Восточную Европу. В конце концов, местная элита исторически смотрит в нашу сторону. А потом и Россию… здесь главное — побольше слов о дружбе и братстве двух народов, господа. Слова ничего не стоят.


* * *

Заложив руки за спину, Прахин стоял у окна, глядя на освещённый фонарями Невский, на который уже опустился ранний зимний сумрак.

— Ночь, улица, фонарь, аптека…[39] — Тусклым голосом сказал он, чувствуя себя не в своей тарелке. Всё как-то не так идёт, неправильно. Мильда, опять же…

Вспомнив женщину, попаданец почувствовал глухую ненависть к Кирову. Ну почему именно Мильда? Есть жена-красавица… ну то есть на его, Прахина взгляд, ни разу не красавица, но по здешним меркам — вообще атас!

Не хватает жены? Так найди себе… балерину какую-нибудь! Не все, но значительная их часть охотно идёт на содержание. Как повелось изначально, да так и осталось — даже при советской власти.

Есть вроде как порядочные… но таких порядочных охотно берут замуж, и какое совпадение — ни разу не рабочие-жестянщики и не сержанты милиции! Всё больше чиновники высокого ранга, офицеры из высшего командного состава… в крайнем случае писатели!

Так нет же…

— Котик, я по магазинам, — Прижалась сзади женская фигурка, пахнущая духами и чем-то женским, — деньги в столе?

— Иди, — Разрешил он, повернувшись и ответив на поцелуй, ощутив на миг лёгкое возбуждение. Потому и живёт… содержит фактически. Актриса, как и положено — говорят, даже талантливая.

— Как-то незаметно я оброс барахлом, — Сумрачно сказал он, когда каблучки любовницы зацокали у входной двери, — квартира эта. Ладно…

Одетый в домашнее, прошёлся по большой пятикомнатной квартире, наполненной антикварной мебелью. Как-то незаметно оброс…

— Не, ну крупный руководитель всё-таки, — Будто оправдываясь перед кем-то невидимым, сказал он, — фактически второй человек после Кирова в Ленинграде и области. ДНД, опять же. Что, не заслужил?

Глава 14


Весело хихикая и толкаясь бёдрами, по полутёмному коридору киностудии быстро прошла смешливая компания рабынь в полупрозрачных туниках и изящных псевдо греческих сандалиях. Ошейники, призванные продемонстрировать рабское состояние, напоминали больше изящные украшения. Таковыми они по факту и были — кинокомпания «Большое Яблоко» невзначай стала законодателем моды.

Серия фильмов категории «В» на тему Древнегреческой истории оказалась золотой жилой. Декорации, сценарии, актёры… Один раз вложиться нормально, и только тасовать аккуратно, расходов минимум. Фильмы выходили каждый месяц, конвейер как есть! Но высокодоходный и отчасти даже образовательный.

Выходцы из элитной Фи Бета Каппа подошли к делу серьёзно, историческая достоверность и проработка сценариев вызвали похвалу даже у высоколобых эстетов. В копилку киностудии легло несколько премий от министерства образования и ряда общественных организаций, занимающихся просвещением. Случай не самый редкий для кинобизнеса, но уникальный для фильмов категории «В».

Собственно, греческая серия не вполне плотно укладывается в эту категорию. Бюджет скромный, да и актёрский состав из второстепенных актёров, зато никакой халтуры! Критики уже придумали свою оценку таким фильмам — «А-», и это тешит самолюбие основателей киностудии.

— … да я тебе точно говорю, свидание! — Донеслось до задумавшегося Зака, остановившегося в коридоре и черкавшего карандашом пометки на документах, — Сам Андрэ Миллер…

— Сам?! Да ты что?! Божечки, а какие у него плечи…

— Ой! Здрасте, мистер Мартин.

— Здравствуйте, — Рассеянно улыбнулся Зак, махнув рукой с зажатыми листами. Бумага разлетелась, и компания рабынь принялась собирать её. Ситуация совершенно обыденная, скорее даже положительная в глазах сотрудников. Подобная рассеянность главы киностудии говорила, что дела идут хорошо, проблем нет, а проект намечается ну очень интересный!

Вот когда мистер Мартин начинает походить на нормального руководителя, дела плохи!

— А что у нас сейчас интересного? — Выделила голосом болтушка.

— У нас? — Закари поднял голову, — А… романтическая комедия с Гретой Гарбо скоро будет.

— Ой, как здорово! — Болтушка запрыгала, хлопая в ладоши, и её внушительные прелести затряслись в такт, привлекая внимание Мартина.

— Да… здорово, — Сказал он, не отрывая взгляда от груди. В штанах стало тесно, и Одуванчик задумался — это сколько же у него не было женщины? Две недели… да нет же, почти три! — Зайдите ко мне часикам к восьми вечера, поговорим о роли.

— … ой, Саманта, какая же ты везучая… — Донеслось издали, — теперь роль точно дадут!

— … а мне мистер Мартин…

— … лапочка…

— … в следующий раз я тоже…


Разобравшись с бумагами, Закари наскоро провёл совещание по бюджету нового мюзикла.

— … вложиться, мистер Мартин! — Упитанный художник-декоратор аж приседал от волнения, прижимая пухлые ручки к груди, нещадно потея от волнения, — Поверьте, это стоит того! Эскизы…

Донелли попытался было развернуть рулоны с эскизами в кабинете и сконфузился, место определённо не хватало. Зак махнул рукой, и все высыпали в коридор, столпившись у эскизов. Образовалась пробка, но актёры не роптали — рабочий момент!

— А… чёрт с вами, Донелли! — Дал добро Зак, — Выглядит интересно, но смотрите…

— Всю душу вложу! — Итальянец убежал, смешно подпрыгивая и экспрессивно отдавая распоряжения следовавшим за ним помощникам на дикой смеси итальянского, английского и французского. Те, как ни странно, понимали.

— Чудики, — Усмехнулся Одуванчик, проводив их взглядом, и привычным жестом засунул карандаш в стоящую дыбом растрёпанную шевелюру.

— Мистер Мартин! — Налетела Симона ля Буше, гневно топая маленькой ножкой, — Да что это такое!? Что себе этот…

Разобраться с ситуацией и мирить актрис с режиссёром несложно: схема привычная — капелька лести каждому и заверения, что всё это чудовищное недоразумение.

— Нервы, дамы и господа, нервы! — Вертелся ужом Зак, — работа творческая… да ещё и завистники…

Убежал довольный, теперь героини мушкетёрской серии вкупе с режиссёром на несколько недель сплотятся, выискивая отнюдь не мифических завистников. Это уже звёздочки классом повыше… полноценные актрисы фильмов категории «А», нужно индивидуально работать!

Прекрасные ашкеназки оказались кладезем талантов и периодически снимались как в комедиях, так и в серьёзных драмах. Но зрителям полюбились Миледи и Констанция, вышло уже шесть фильмов, и нет пока пресыщения!

Зак старался не загадывать, боясь спугнуть удачу, но такие вот серии очень удобны. Киностудии, сценаристам, режиссёрам, артистам… декораторам и костюмерам, наконец. Экономия средств, времени и сил, а зрители в восторге!

Так что можно и сплясать изредка… тем более, девочки в общем-то не вредные. Ну… капризные иногда, так ведь это почти ко всем женщинам относится, даже если в них нет ни грана таланта и красоты!


— Мистер Мартин, — Возник рядом смущённый отец юного дарования, он же агент, — мне кажется, Альма немного устала в последнее время. Может, каникулы небольшие?

В голосе неловкость, агент из него вышел не самый удачный. Слишком глубоко они с дочкой нырнули на дно, и к вытащившим их из нищеты владельцам киностудии мужчина относился не без доли обожествления.

— Да?

Одуванчик встрепенулся и широкими шагами заспешил на съёмочную площадку «Волшебник страны Оз». Девочка, спасённая некогда Ларсеном, стала истинным украшением киностудии. Чудесный голос, просто чудесный! И актёрский талант в придачу… ну чудо же!

На площадке Альма пела, пританцовывая и освещая всё солнечной улыбкой. Страшила и Железный Дровосек подпевали хрипловатыми (для контраста!) голосами, и Зак аж заслушался.

— Снято!

Почти тут же улыбка погасла, и девочка устало опустилась на раскладной стул, подставленный помощником режиссёра. Контраст разительный… аж серая вся, бедняжка.

— М-да, — Только и смог сказать Зак, — Ференц!

Подбежал ассистент режиссёра, молодой многообещающий армянин из Венгрии.

— Мистер Мартин?

— Долго ещё? — Лёгкое движение подбородком на съёмочную площадку. В больших тёмно-карих глазах асситента на мгновение отразилось непонимание.

— Послезавтра заканчиваем съёмки, — Понял он наконец шефа.

— Отлично! Три дня, слышали? — Он повернулся к отцу девочки, смущённо понимая, что в очередной раз забыл его имя, — и каникулы на две недели! За мой счёт на… Гавайях, пожалуй, бледненькая она у нас.

— Витамины, — Начал было пристроившийся у левого плеча Ференц, но Мартин только нахмурился грозно, и тот замолк. Витаминами в мире кинобизнеса иносказательно называли наркосодержащие вещества[40], а Зак вслед за своим датским другом и компаньоном, относился к ним сугубо отрицательно. Тем более дети!

— Вы знаете, — Одуванчик резко остановился, отчего Ференц врезался ему в спину, — массажист! Да, точно! Эрик всегда говорил, что при физических нагрузках и стрессе массаж помогает очень хорошо. Как же мы упустили… так что сегодня же! Ларри! Ларри!

— Мистер Пибоди в Греческом павильоне!

— Вот вечно он, — Пробормотал Зак, — не дозовёшься, когда нужен! А ещё личный помощник!


* * *

Скинув туфли, с ногами забрался на диван, положив голову на подлокотник. Нечасто вот так вот удаётся… тихо, спокойно, только негромкие разговоры братьев, собравшихся в гостиной.

Соломинка хлюпнула, и отставив бокал в сторону, вяло машу рукой.

— Ещё коктейль, сэр Команч? — материализовался рядом новичок. Утвердительное мычанье сошло за ответ, и через минуту в руки осторожно ткнулся новый бокал.

— Чёртова Депрессия, — слышу раздражённый голос Треверса, — ещё эти Советы!

— И не говори! — Поддакнули ему, — Когда Команч стал ругаться… ну ты помнишь?

— Как же, я тогда ещё снисходительно немного… круги по воде, смешно ведь! Где мы, а где Советы? А вот они, круги! Доигрались политиканы хреновы! Я понимаю — антикоммунизм, сам их не люблю, но всему должен быть предел! Санкции, санкции, санкции… чего удивляться, что терпение у русских лопнуло, и они нас послали?

— Русских? — Нетрезво хихикает собеседник, — Да там русских-то!

— Не скажи. С недавних пор хватает! Да… кузен Фил, помнишь его?

— Хомячок такой, что на тощих кокаинисток западал?

— Он самый. Прогорел недавно, ну и застрелился. Дуло винчестера в рот… сорок пятый калибр! Прикинь, что там от башки осталось?

— Мать твою, мне теперь сниться это будет! Чего это он, неужели родные бы не помогли?

— Помочь? Весь в долгах — так, что дальше некуда! Ставку на Союз сделал, и пока отношения нормальными оставались — всё прекрасно! Нет бы ему притормозить, да вложить деньги куда ещё, для гарантии, так нет же!

— Не он один, — Философски отозвался собеседник, в котором только сейчас опознал голос Суслика, прошлогоднего новичка из техасских Мэрфи, — прибыли-то какие на торговле с Союзом были! Если связи в верхах есть, конечно.

— Да… у них товары в два-три раза дешевле среднерыночных, им — в полтора-два раза дороже. Хороший бизнес, только поворачиваться успевай! Кто ж знал, что они взбрыкнут? Сколько раз комми нотами ограничивались, а тут раз! Думали, они как обычно, ещё цены скинут, да может — политические уступки какие сделают. А комми вот как! Столько людей прогорело, слов нет. Фил вон… знаешь, сколько должен остался?

Неразборчивый шёпот…

— Иди ты! — Недоверчиво прошипел Суслик, — Да это же…

— Вот то-то и оно! С такими долгами я бы сам ему голову из винчестера прострелил!

— Понимаю, — Приоткрываю глаза и чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть братьев. Суслик бездумно мешает соломинкой в бокале, глядя куда-то в сторону, — я вот тоже… нет, не банкрот! В фонде ещё есть, но это потом. В двадцать три основной, да после женитьбы…

— Как у всех, — Пожал плечами Треверс.

— Угу. Но это потом, я тоже в русских вложился. Точнее, не совсем русских… рядышком. А потом эти чёртовы круги по воде. Ну и… жопа! На жизнь хватает, но присмотрел давеча одну девицу в клубе, и яйца себе зажал! Не по карману уже. Квартиру ей снять, машину купить, наряды, то-сё… не потяну. Теперь либо с девицами попроще, либо в чувства играть. Букетики-конфетки…

— Не вздумай! — Заорал Треверс и тут же убавил громкость, смущенно кашлянув, — Такие вот порядочные ещё дороже обойдутся! Букетики-конфетки — это как минное поле. Шаг в сторону, и… бах! Вот ты уже перед алтарём, с пузатой невестой и тоской в глазах.

— Ну почему с тоской…

— Если тебе жениться охота — вперёд! Мне вот пока не очень. Да и… Джокер говорил, что самый правильный брак — по расчёту, если расчёт правильный.

— Так мне и папаша такое говорил.

— Вот и слушай умных людей! Страсть пройдёт, любовь… ну, это под вопросом, но и она не вечна. Расчёт, только расчёт! Связи, взаимная выгода, уважение наконец.


Подобные разговоры слышу не впервой, Депрессия тяжело ударила по США. Экономика пошла вразнос, да настолько что стали терять состояния представители старых семей. А это очень, очень серьёзно.

Экономика страны пошла вразнос, а привычная для США схема ограбления соседей дала сбой. В Мексику они влезли давно и казалось бы уверенно, но оказалось, только казалось… Надавив чуть сильней, чтобы поправить собственную экономику, получили серию нескончаемых бунтов, саботажа и разворачивающейся партизанской войны.

Ситуация такая, что как бы не в убыток работают. И не вернёшь всё назад, потому как мексиканцы, да и латиносы вообще, воспримут это как победу.

Никарагуа, Гватемала, Панама… везде полыхнуло. Ничего нового, собственно — в этих странах революционная ситуация чуть не естественное состояние.

А вот то, что разом… это уже серьёзно. Почувствовали слабость дяди Сэма, вот и решили попробовать независимость на вкус. Характерно, что в кои-то веки солидарны продажные элиты Латинской Америки и народ.

Опять-таки ничего серьёзного, военная мощь и экономика США сравнима с потенциалом всей Латинской Америки. В нормальных условиях задавят, но… уже с некоторым трудом.

Только вот будут ли они, эти нормальные условия? В самих Штатах кризис жесточайший, и просвета не видно. Рузвельт мёртв, а другого политика сравнимого калибра, способного вытянуть страну из Депрессии, не наблюдается.

Разве что Хью Лонг… но в глазах финансовых воротил это лекарство из тех, что хуже болезни. Практически социалист! Кто ж ещё будет вводить прогрессивные налоги и ограничивать власть монополий!?


— Забавно, — Лезет в голову непрошенная мысль, — Я сочувствую Филу, которого знал лично, Суслику… и в то же время делаю всё, чтобы таких случаев было как можно больше! Шизофреническое что-то, на грани раздвоения личности. Жалко… но судьбы сотен, пусть даже тысяч семей — ничто по сравнению с десятками миллионов погибших во Второй Мировой.


* * *

— Знала ведь, как работать придётся, — Утешала подруга красивую пухлую блондинку, которая сидела на застеленной кровати, поджав под себя босые ноги, — А этот хоть симпатичный и молодой.

— Да ладно, Настюха, не утешай, — Блондинка похлопала себе по щекам и взяла платок, вытирая слёзы, — нормально всё. Мужик он не самый плохой, просто…

— Не так всё, — Понимающе кивнула подруга, чуть отвернувшись, — неправильно. Ни семьи, ни детей… ни мужика по любви.

— Будут, — Прерывисто вдохнула девушка, обернувшись, — Вот веришь ли, Настюх, будут! Не знаю, как муж, а дети у меня точно будут, дай только вернуться! Нашими будут, советскими! Как представлю, что они могут вырасти американцами, да ещё и антисоветчиками… поверишь ли, жуть берёт!

— Ладно… минутка слабости прошла, товарищ старший сержант ИНО[41] НКВД!

— Слушаюсь, товарищ младший лейтенант ИНО НКВД! — Вытянулась блондинка, улыбнувшись белозубо.

— Давай, Лен, — Кареглазая брюнетка уселась напротив, обхватив колени руками, — рассказывай подробно — что, как… Будем анализировать.

— Закария… он попросил называть его просто Зак, — Начала девушка…

Глава 15


Вернувшись из съемочного павильона, Конрад Кетнер скинул пиджак на вешалку и тяжело умостил зад в обтянутое шкурой бизона кресло, еле заметно скрипнувшее под ним, поморщившись недовольно — огрузнел он в последнее время, чего уж там. Былая подвижность ушла, как и не было… и ведь не лень, времени банально нет!

Не радует богато обставленный кабинет, с африканскими масками и индейскими луками поверх шкур животных. Для европейца Конрада Кетнера это аргумент, а для советского разведчика Маневича — реквизит!

Работа, работа, работа… Только соберёшься на партию в теннис или поплавать в бассейне, как на тебе: очередной аврал в киностудии или задание от Центра. А с женщинами в последнее время совсем беда!

С другой стороны, дела идут так, что лучше и не придумать — будто ворожит кто-то!

Сперва хостелы, золотая жила для людей понимающих. Сколько агентов внедрили московские товарищи таким образом, даже представить сложно! Сотни, тысячи? А сколько завербовали отчаявшихся людей, посулив (и не соврав!) помощь. Кого втёмную, а кого и… какие же алмазы подчас среди обездоленных людей попадались!

Что может быть естественней бродяги в поисках работы — особенно сейчас, когда скитается по стране едва ли не каждый десятый? А потом бродяги находят потихонечку работу — в порту, на верфях, оборонных заводах, прислугой в домах людей стратегического уровня.

Не все из них начнут приносить данные вот так сходу, большая часть на долгие годы уснёт, ничем не отличаясь от прочих обывателей. До поры…

Теперь вот киностудия, да какая! Одна из трёх крупнейших студий США! Шутка ли, занимать один из важнейших постов в такой организации? Потрясающие возможности для советской разведки!

Значимых агентурных данных от киностудии пока нет, но всё впереди. Что может быть естественней, чем миловидная начинающая актриса в поисках щедрого поклонника?

Джентльмены не разбалтывают в постели государственные секреты, подобное только в дурных шпионских детективах бывает. Зато и не таятся особо от прислуги и любовниц! Ничего особо важно, разумеется — на первый взгляд.

Обычные разговоры о подагре дядюшки Джеффа, покупке акций Юнайтед Фрутс… срочно, прямо сейчас!

И стекаются к резидентам разрозненные обрывки информации, а вот после…

Кетнер усмехнулся едко и вытянул руки, несколько раз крепко сжав и разжав сильные пальцы, будто ломал кому-то горло. Даже выражение лица стало хищным.

… доставленной в Центр информации оказалось достаточно, чтобы сделать вывод — США блефует. Нет у американских властей надёжных инструментов для противостояния Советской России. Сейчас нет.

Экономика в упадке и продолжает пикировать вниз, немногочисленная армия занята подавлением мятежей по всей Латинской Америке и главное — в собственной стране. И не все части надёжны…

Да не коммунистическая пропаганда тому виной, а разваливающаяся экономика и горы продуктов — политых керосином, зарываемых в землю… в то время как люди умирают от болезней, вызванных недоеданием. А то и просто от голода.

В армии США не привыкли думать, но письма от родных получают все, и новости в них порой самые печальные. Случаев прямого неповиновения пока мало, но есть, и это не может не тревожить Вашингтон.

Пойти на уступки комми власти то ли не хотят, то ли уже не могут. Очень уж далеко зашло противостояние.

Не та ситуация в США, чтобы ввязываться в серьёзное противостояние, будь то в сфере экономической или военной.

Надавить на Старушку Европу не вышло, Германия и Чехословакия заинтересовались концессиями и возможность выбраться из экономического кризиса за счёт комми. Вслед за ними, буквально через несколько дней — Австрия, Балканы.

Поодиночке Штаты справились бы с любой страной, а вот со всеми разом, да в период кризиса… Ограничились нотами и незначительными санкциями, отложив проблему на потом — со своими бы справиться.

Спохватилась и Франция — леваки давили на солидарность трудящихся и экономические резоны одновременно. В газетах страны ожесточённые дискуссии.

Одни ратуют за недоверие Советам и ужесточение санкций, потрясая недействительными ценными бумагами царских времён. Сколько почтенных французских буржуа вложилось некогда в высокодоходные русские бумаги! Проклятые большевики…

Другие — возможностью выбраться из кризиса вот прямо сейчас, отложив обиды на потом. Да, с коммунистами сложно иметь дело, но теперь это другие коммунисты, граждане! Термидор[42] повторился, и русские якобинцы удалились со сцены Истории!

Блок антикоммунистических стран разваливается прямо на глазах, и силы на реанимацию в настоящее время есть только у Великобритании. Но Сити привык воевать чужими руками, да и в колониях появились серьёзные проблемы. Блестящая английская дипломатия сделала всё возможное и невозможное… и не справилась. Бывает.

Вассалы кивали друг на друга и потихонечку саботировали приказы Лондона, занимаясь собственными проблемами.

Москва при таких условиях смогла наконец разорвать навязанные невыгодные контракты. Правда, контакты дипломатические тоже оказались на грани разрыва, но это уже не его епархия.

Да и разговаривать вожди стали немного иначе: нет больше пугающих слов о Мировом Пожаре, риторика стала спокойней, более государственной. И национальной… последнее несколько настораживает выходца из местечка, но наверное, отчасти это и правильно. Если в меру.

— Хартленд, — Пробормотал разведчик на английском, покачав головой, — надо же… А ведь интересно может получиться!

Зазвонил стоящий на столе красного дерева внутренний телефон.

— Да?

— К вам мистер Ларсен, — Доложила секретарша, — поднимается.


Вспорхнув с кресла, Конрад с искренней улыбкой поприветствовал начальника, крепко пожав сухую руку с валиками мозолей.

— Пошли прогуляемся, — Сходу сказал Ларсен, обмахиваясь фетровой шляпой, — уф… жарко у тебя! Хоть разомнёшься. Давай-ка почаще выбирайся… ты говорил, в теннис неплохо играешь?

— Играл, — Поправился разведчик, печально потыкав себя в спасательный круг на животе.

— Мелочи! — Отмахнулся Эрик, — Сейчас у меня живёт племянница из Дании, осенью будет поступать в частную школу. Думал, в этом году, не срослось, м-да… Так что, пару-тройку раз в неделю сможешь выкроить время на теннис? И вообще…

Датчанин правильно понял выразительный взгляд Конрада — Работа? Учись делегировать полномочия! Дела в киностудии со своей стороны ты наладил, так что теперь не хватайся за каждую мелочь! Помощники есть? Вот пусть и они и учатся, а ты курируй. Хостелы курируешь, вот и здесь также… давай, ищи помощников, натаскивай! Жадный ты на работу, прямо таки ударник труда, ха-ха-ха! Капиталистического!

Последние слова были сказаны на плохом русском, и Льва Ефимовича пробил озноб.

— А может… — Закралась в голову непрошенная мысль, — Да ну, в принципе невероятно!

С трудом успевая за длинноногим Ларсеном, Конрад запыхался всего через пять минут, отчего нешуточно расстроился. Ещё недавно ведь… точно худеет надо! Датчанин заглядывал в каждый павильон киностудии, дотошно расспрашивая о каких-то малозначимых на первый взгляд вещах. Условия труда, сколько времени уходит на дорогу в столовую, не устают ли ноги к концу дня, не раздражает ли яркий свет.

— Да… — Протянул он, остановившись наконец и обратив внимание на Кетнера, — запустил ты себя. В пятницу подъезжай к университетскому спортзалу, начнём тебя в порядок приводить. А завтра…

Эрик заложил руки за спину и качнулся на носках, смерив Конрада прищуренным взглядом.

— На приём со мной пойдёшь, Уоррингтон даёт. Сугубо деловой, круг гостей достаточно широкий, нормально для первого раза. Пора тебя в свет выводить, уже официально. С хостелами справился, с киностудией… как, потянешь эту ношу целиком?

В голосе внезапно пересохло, но разведчик нашёл силы улыбнуться уверенно.

— Вполне, мистер Ларсен.

Работодатель хмыкнул почему-то и сказал на прощанье:

— Собой всё-таки займись. Походишь со мной в спортзал, я тебе несколько комплексов покажу — буквально на двадцать-тридцать минут, включая разминку и заминку. Рыхлый ты стал, болезненный, от этого и работоспособность падает.

Проводив Ларсена, разведчик медленно направился к себе, но ноги принесли в столовую.

— Мне… — Начал было он на раздаче, поглядывая на аппетитный ростбиф, и замолк.

— Спасательный круг, — Непонятно для девушки сказал Конрад, хлопнув себя по животу, — Эвочка… что там у вас лёгкого есть? Так, чтобы голодный мужчина мог подкрепить свои силы, но не сломать потом весы?


* * *

Неприметное судёнышко вошло в устье Амазонки, отчаянно чадя скверным дешёвым углём, сжигаемым в старых, давно не чищенных топках. Потрёпанное ветром и штормами, оно ничем не выделялось из тысяч себе подобных, курсирующих у берегов Латинской Америки.

Таможенники, едва успели зайти на борт, получили от радушного капитана предложение пройти в каюту. Переглянувшись с видом донельзя занятых людей, милостиво согласились и пошли вперевалочку, важно задрав многочисленные подбородки и не глядя по сторонам.

— Не поверите, как рад наконец прибыть в цивилизованные края, сеньоры таможенники, — Льстиво сказал немолодой моряк, разливая по бокалам неплохое вино, — Кажется, вы обронили?

Прижатые желтовато-коричневым от табака пальцем, по столу проскользили несколько свёрнутых купюр не самого крупного достоинства. Старший таможенник кивнул благосклонно и спрятал деньги в карман несвежего кителя.

— Недурное вино, — Похвалил он и уставился выжидательно на капитана выпуклыми тёмно-карими глазами, поглаживая редкие, иссиня-чёрные усы.

— Угоститесь за моё здоровье, сеньор Перес, — По обветренному лицу немолодого капитана пробежала лёгкая тень, и упитанный таможенник, получив несколько бутылок заветного нектара в придачу к купюрам, ретировался с судна, так и не заглянув в пахнущий птичьим помётом трюм.

Пропитаешься этой едкой вонью, так мундир отстирывать жена замается. Уж она-то выскажет!

— А в портовое управление всё равно придётся зайти, сеньор капитан, — Сказал напоследок сеньор Перес, уместив объёмистый зад на сидении моторной лодки, — Новые правила!

Осклабившись, молодой таможенник дёрнул на трос, и мотор взревел. Лодка пошла в сторону порта, подпрыгивая на невысокой волне.

— Ихо де пута[43],— Негромко выругался капитан, схватившись за леер[44] дрожащими от ярости руками. Постояв так немного, вернулся в каюту и принялся собираться.


* * *

Пару часов спустя «Дева Мария», всё так же чадя и разгоняя носом грязную воду, прошло вверх по реке, никого не заинтересовав. Да и чем интересоваться-то? Очередное древнее судёнышко везёт натуральные удобрения мелким фермерам. Сколько их таких вверх-вниз по реке…

Сторонний наблюдатель не заметил бы ничего необычного: «Дева Мария», останавливаясь у мелких селений, выгружала мешки с куриным помётом, порой совсем небольшими партиями.

Иногда, вдали от посторонних глаз, выгружали ящики с сельскохозяйственным оборудованием… системы Браунинга.

Знаменитые дробовики, получившее прозвище «траншейная метла» и чуть реже — пулемёты того же производителя.

— Скоро колонна Престеса[45] отправится в новый поход, — Тоном пророка озвучил капитан, когда они наконец разгрузились, не дойдя немного до Манаоса[46].

Судёнышку предстояло совершить ещё не один такой же рейс и… сколько таких судёнышек делают ту же работу? Развозят оружие, взрывчатку, медикаменты.

Скоро… совсем скоро товарищ Престес поведёт в бой народ Бразилии, сметая прогнивший режим.

Глава 16


— Правду, пожалуйста, — Прахин ссыпал газетчице мелочь и отошёл в сторону, развернув газету, прикрыв её спиной от влажного ветра. С некоторых пор он полюбил такие минуты — запах типографской краски, шелест свежих, необмятых страниц, и взгляд мельком на передовицы. Вдумчиво, в своё удовольствие, читать он будет в своём кабинете.

Что-то зацепило попаданца, но что…

— Так-так-так, — Бормотал он полчаса спустя, проглядывая газету, сидя в удобном кресле, — пятилетка за четыре года… да с перевыполнением притом? Чертовски приятно! Впрочем, заметно — получше народ стал жить. Действительно — С каждым днём всё радостнее жить! С жилплощадью пока проблемы, но это-то понятно — война, разруха, индустриализация.

— Выступление товарища Молотова… это стоит прочесть в первую очередь, — Комбриг углубился в статью, — очень интересно, если знаешь подоплёку происходящего, — Маяковский выступил перед студентами, новый цикл стихов… Так-так-так… декадентщина, упадничество, депрессивные настроения… Стоп!

Прахин откинулся в кресле, невидяще уставившись перед собой.


— Маяковский?! Какого чёрта! Он же ещё в тридцатом пулю в лоб себе пустил! А тут, выходит, нет?

Постучав пальцами по столу, поднял трубку.

— Лидочка, милая, здравствуй… Прахин беспокоит. И тебе всего… Будь добра, принеси мне данные на Маяковского и его окружение. Нет, ничего серьёзного, просто статью прочитал — упадничество и всё такое. Жалко? Мне вот тоже. Поэт талантливый, но куда-то не туда забрёл. Да… подключу к агитационной работе, может выйдет какой толк. Вытащу хотя бы из болота мещанства и декаденства, и то… Жду!

Пятнадцать минут спустя в кабинет вошла длинноногая Лидочка с десятком папок.

— Максим… Сергеевич, — Выделила голосом она, игриво стрельнув глазами из-под длиннющих ресниц.

— Спасибо, милая, можешь идти, — Фигурку сотрудницы он провожал со сложной смесью похоти и самодовольства. Да, любовница… и не одна! Притом на работе! И что? Чем он хуже Кирова?

Никого не заставляет, не давит… да и не красивые они по местным меркам — тоненькие чересчур, да лица точёные, а не щёки из-за спины. И задницы… по местным рабоче-крестьянским понятиям, нормальная задница — это когда со стула свешивается. Вот это да! Бабец!

Эстеты предпочитают типаж Орловой — маленькая, писклявая, фигура вроде бы есть… но талии как-то не наблюдается. Кубышечка.

А тут высокие худощавые девахи… не вовсе уж тощие модели, скорее волейболистки. Уродины практически по местным меркам — шанса выйти замуж мало, а удачно и того меньше. Ну кто на таких жирафов позарится?! Метр семьдесят — уже много для женщины, каланча!

Если она имеет габариты трактора — тогда да, ценное приобретение для деревенского парня, пусть даже переехавшего в город. А если нет? Кричат тогда вслед дразнилки, а всех ухаживаний — зажать в уголочке на танцах, и это если правильных девушек поблизости нет. Ну или не достались кому правильные…

С другой стороны — комбриг, орденоносец и герой, да и ещё и секс-символ Ленинграда! Пусть слов таких не знают, но смысл-то от этого не меняется! Шалеют девки от того, что такой мужчина смотрит на них раздевающим взглядом, желанными чувствуют.


— Как интересно-то, — Пару часов спустя Прахин отложил бумаги в стороны, — Всего-то — Лилечка Брик в сторону отошла? Мда… Кто там делом Бриков занимался? Шелепин?

Он снова поднял чёрную трубку телефона.

— Прахин беспокоит. Шелепин на месте? Нет-нет, сам подойду.


Прогуливаясь по набережной со следователем, чувствующим себя немного неловко в обществе столь большого начальства, попаданец расспрашивал о нюансах следствия.

— Ничего серьёзного, товарищ Шелепин, — Сходу успокоил он молодого ещё парня, — хочу привлечь Владимира Владимировича к нашим делам, талантливый всё-таки поэт, а как агитатор, так и вовсе лучший. Люди творческие, они же особого подхода требуют, уж вам ли это не знать! Приказать конечно можно, но будет ли толк? Свернётся как ёжик, или начнёт выдавать на гора серенькие совершенно творения, без души-то.

— Это вы правильно, — Одобрил Шелепин и смутился.

— Не тушуйся, — засмеялся Прахин, — я бюрократом недавно стал, вынужденно. Не забронзовел ещё!

Следователь, сперва немного волнуясь, начал рассказывать. Довольно быстро он перестал нервничать и оказался отменным рассказчиком. Язык сочный — образный и в то же время очень ёмкий и точный.

Картина вырисовывалась интересная… и довольно гнусненькая. Лилечка тянула деньги из Маяковского, любила мужа, а спала со всеми подряд.

Блядство в творческой среде, пусть даже в и сто раз советской, попаданца давно не удивляло. Даже в столь странной форме.

— … хуже всего, товарищ Прахин, — Мрачновато рассказывал следователь, — какое-то чудовищное влияние этой женщины на Маяковского. Цыганщина какая-то, мистика. Колдовство, если хотите! Не сказать, чтобы красивая, да и умом не блещет… разве что самка ярко выраженная, уж простите за пошлость. Но чтобы такой человек, как Маяковский… нет, мистика какая-то.

Брик тянула с поэта не только деньги, но и будто жизненные и творческие сила — по словам Шелепина. А закончилось всё едва ли не случайно.

— … дело о Гнилой Интеллигенции, инициированное вами, товарищ Прахин. Бриков оно не коснулось…

… взгляд наверх и смущённое покашливание.

— Покровители нашлись, — Усмехнулся комбриг, — Знаю, есть у нас эстеты. Продолжайте.

— Бриков не коснулось, но коснулось их знакомых, и как водится, хлопотать начали. Связями козырять, давить подчас. А меня, знаете ли, озлило это немного… — Следователь засмущался, — ну и начал знакомить товарища Маяковского с некоторыми сведениями — не секретными, разумеется. Приходит просить за кого-то, а я ему материальчик под нос. А гнусностей там…

— В курсе, — Скривился Прахин, — вплоть до мужеложества.

— Ну да… разочаровался немного Владимир Владимирович в некоторых знакомых. Думаю, знал… но без подробностей, а чаще как слухи. Нормальный человек, будь он хоть трижды поэт, таким гадостям не верит, даже если носом ткнуть.

Прпахин кивнул понимающе, подбадривая следователя.

— А тут ещё и Лилия Брик изволила разочароваться в нём, Продолжил ободрённый Шелепин, — накричала, отлучила от тела. Не в первый раз, конечно. Долго он не выдержал, мириться приехал, а она снова… и как назло, флюс у неё был. В следующий раз — на лице что-то высыпало. А тут у Владимира Владимировича роман случился с комсомолочкой одной. Да знаете, нормальная такая весёлая девчонка из Лесгафта. Она от богемного общества ой как далека! Ну и…

— Переболел, — Подытожил Прахин, — А рецидива не будет?

— Всё может, — Философски пожал плечами Шелепин, — взрослый всё-таки человек, запретить не выйдет. Комсомольский роман у товарища Маяковского кончился, но пока держится, не возвращается в этот их… тройственный союз со многими переменными.

— Девицу ему подвести, что ли? — Вслух задумался Прахин, начав мысленно перебирать сотрудниц. Какая из них может заинтересовать великого поэта? — Хм, не обращайте внимание, это уже мысли вслух. Спасибо, товарищ Шелепин.

Глава ленинградской милиции протянул на прощание руку, но отпускать не стал.

— Скажите, а как вы относитесь к переходу в мой аппарат? — Вкрадчиво спросил он следователя, — Особых материальных благ обещать не могу, но хорошую комнату в коммуналке при необходимости устрою. А работа интересная будет… много! Ну как?

— Спасибо, товарищ комбриг! С радостью!


— Проедем по городу, — Приказал Прахин водителю, сев на заднее сиденье Форда.

— Спас, надо же… — Думал он, — одно моё появление, и Маяковский спасён. Сколько новых стихов написано! А может, и не только он? Чёрт, времени прошло немало, многие мелочи уже забылись.

— А сотрудничество с французами, чехами? Снова я! Чистка Ленинграда, ДНД. Бригада морской пехоты в Ленинграде формируется — снова я! Пусть экспериментальная, пусть… всё лучше, чем как тогда — с ноля формировать из лишившихся кораблей моряков.

— Давай-ка в управление, Ержан, — Скомандовал он сержанту-водителю.

В полуподвальном помещении спортзал сугубо для своих. Мера вынужденная, потому как график работы в милиции сложно нормировать. Это рядовой постовой имеет возможность сходить в Динамо по окончанию смены. Начальственный же состав… шалишь!

К восьми утра уже на работе, к десяти вечера — ещё… Зато «окна» бывают — когда час, когда два, и всегда в разное время!

Макс думал тогда о простеньком спортзальчике, а получился эталонный. Вроде бы и небольшой, но что значит опыт человека, плотно занимавшегося спортом на протяжении тридцати годочков.

Уголок тяжёлой атлетики, гимнастический… и везде попаданец отметился, даже патенты есть. Бойцовский зал отдельно — маты, ринг, деревянные манекены для отработки ударов.

Переодевшись, Прахин провёл привычную разминку. Разогревшись, минут двадцать повозился на ковре с Ержаном и перешёл на турник. Отработав элементы рукопашки, глянул на часы.

— Ого! Вот это я увлёкся, пол одиннадцатого уже!

— Максим Сергеевич, — Перехватил его в раздевалке лейтенант Эйвазов.

— Чего тебе, Рамиз? — Благодушно отозвался комбриг, вытирая полотенцем мокрые волосы, — Срочное что?

— Не срочное, товарищ комбриг, просто совет нужен. Опыта не хватает, — Пожаловался тот, — Подследственный запирается, не хочет сотрудничать. А у нас времени нет миндальничать. Раньше бы…

Эйвазов сжал кулак и печально вздохнул, глядя на сильные пальцы, побелевшие от напряжения.

— Совсем плохой клиент? — Вздохнул Прахин.

— Контрабандист, товарищ комбриг, — Оживился лейтенант, — с моряками связан! Не расколем, так просто уйдут, и всё — лови их потом по заграничным портам. Доказательства, работа… всё впустую.

— Глянем, — Неохотно сказал попаданец, идя по коридору. Настроение немного испортилось.

Одного взгляда контрабандиста, сидящего в кабинете Эйвазова, хватило. Это не расколется быстро. Или…

Глаза Прахина прикипели к щегольскому шёлковому шарфу, небрежно брошенному в углу.

— Запачкал, да, — Ответил на безмолвный вопрос лейтенант, — пока за этим сыном свиньи и ишака гонялся. Стирать буду.

— Ну раз стирать… Прахин вышел из кабинета, поманив за собой подчинённого, — Скользящий узел на руки за спиной, другой конец на ноги, потом стянуть и оставить так лежать. Быстро надо — подвесить можно. И никаких следов… понял?


* * *

Распечатав переданный нарочным[47] пакет, Иосиф Виссарионович разложил бумаги и задумался. Не в первый раз он поражался осведомлённости Доброжелателя… неприятно поражался.

Бывший семинарист весьма скептически относился к мистике, прекрасно зная подоплёку мироточащих икон и прочих чудес на службе Церкви. А значит…

— Где-то у нас течёт, — Сказал Вождь вслух, — и очень сильно!

Какую-то часть информированности Доброжелателя можно оправдать архивными материалами, оставшимися от иностранных экспедиций. Этнографические, геологические, ботанические… в царской России к иностранцам относились с излишним пиететом — настолько, что задержать явного шпиона не было порой никакой возможности.

Но Норильск?! Там и сейчас немного людей, а до Революции каждый человек в тех краях на виду был! Не могла пройти мимо старожилов экспедиция, тем более иностранная.

— Получается, протекла информация от экспедиции Урванцева[48]? Значит, не вся информация попала к нам или… попала вся, но не смогли толком оценить?

Сталин встал и принялся расхаживать по кабинету по давней своей привычке. Остановившись у стола, вгляделся в документы и качнул головой. Нет… этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!

Не тот характер имеет Урванцев, чтобы таить такое открытие. Да и зачем?! Найти ценнейшие месторождения, утаив при этом десяток не менее ценных по соседству? Глупость какая… район всё равно будет разрабатываться, так что найдут их, просто чуть позже.

Но ведь какая подробная карта! И роза ветров вдобавок.

В тех краях планировалось начать строительство Норильского горно-металлургического комбината в тридцать пятом…

Сталин взял в руки листок с розой ветров.

… но пожалуй, одного комбината будет мало. Напрашивается полноценный город.

Глава 17


Снится мама, сестра… где-то рядом — не вижу, но твёрдо знаю — брат и отец. Я ещё маленький, сижу с мамой на кухне и неумело леплю корявые вареники, половина из которых развалится в воде, если мама не будет доделывать их за мной.

Она смеётся, и отряхнув руки от муки, ерошит меня по волосам. Улыбаюсь и тянусь за рукой, едва ли не мурлыча, как котёнок. Смех…

Сон, всего лишь сон… но отчаянно не хочу просыпаться. Сознание упрямо отодвигает в сторону мелкие несуразности. Я дома, я с мамой, я счастлив!

Проснувшись, вытираю мокрые щёки о подушку и долго лежу без сна. Как мне не хватает родных!

Стараюсь не думать, что они не просто остались где-то там… а что их попросту нет… Пока нет, а может быть — вообще не появятся из-за «эффекта бабочки». А на другой стороне — десятки миллионов погибших.

Семья… давненько не снились. А ведь теперь здесь тоже есть семья… пусть не полная, но — сын. Уверенно можно сказать, что Джон Гилберт Младший — мой ребёнок, и должен носить фамилию Браун… или Ларсен.

Первым порывом моим было броситься к Гарбо, объясниться! Тем более, что семейная жизнь у неё так и не задалась.

Брак Греты Гарбо с Джоном Гилбертом вышел не слишком удачным. Гилберт оказался болезненно самолюбивым, и так и не смог принять тот факт, что публика воспринимает его как мужа Великой Греты Гарбо, а не Джона Гилберта.

Романы на стороне и проблемы с алкоголем сделали своё дело, и теперь их брак всего лишь формальность. Отчасти потому Грета так охотно приняла предложение сниматься в Нью-Йорке, но…

… меня избегает, а при редких встречах общается строго формально, холодно щуря красивые глаза. Я не герой её романа… а жаль. Попытка объясниться в тот редкий случай, когда мы остались наедине, резко пресечена — не словами даже, а несколькими короткими жестами, мимикой, взглядом.

Давить не стал, не тот случай. Ну, начну я видеться с сыном… дальше что? Отцовские инстинкты будут частично удовлетворены, но вот угроза сломать жизнь и карьеру не только Гарбо и Гилберту, но самому себе, вполне серьёзная. Не говоря уж о ребёнке. Байстрюков здесь не любят — вплоть до травли в школах.

Страна протестантская, со своей непростой спецификой. Пусть ханжеской, пусть! Но учитывать это нужно.

Жаль… с Гретой я вполне мог бы ужиться, ничем не поступаясь. Красивая, умная, талантливая, не склонная к эпатажу… мать моего ребёнка. Не судьба.

— Охо-хо… — Сев на кровати, включаю ночник и сую ноги в тапочки. В доме прохладно, а сплю я голышом, так что накидываю халат, дабы не замёрзнуть и не эпатировать прислугу, и иду на кухню к холодильнику.

— Мистер Ларсен? — Из своей комнаты выползла сонная Элизабет в длинной фланелевой ночнушке.

— Спи, Бетти. Решил вот молока выпить.

— Ох, мистер Ларсен, — Вздыхает служанка и решительно идёт на кухню. Сделав какао, подогревает печенье и подсовывает под нос, — Вот теперь правильно.

Посмотрев с полминуты, удалилась с чувством выполненного долга и собственной праведности. Улыбаюсь, настроение хоть немного, но улучшилось. Повезло мне со слугами!

Не знаю, каким чудом Тильда нашла эту семейную пару цветных, но нарадоваться не могу. Немолодые уже, умные, повидавшие жизнь. Повезло…


* * *

— Ещё раз повторяю, — Председательствующий в плохом настроении и не скрывает этого. Короткая апоплексическая шея красная, массивный подбородок упрямо выдвинут вперёд, — выхода у нас нет! Теракт в Хайд-Парке унёс жизни многих достойных американцев и особенно больно отозвался для нас, Демократической партии! Думаю, не нужно напоминать вам, сколько ярких, харизматичных политиков унесло то чудовищное преступление?

— Но Боб… — Простонал один из руководителей Демократической партии, — Лонг! Хью Лонг! Это же буффон, радикал… назовите как хотите, но мы не отмоемся от выдвижения такого человека! Пока он представляет радикальное крыло нашей партии где-то на периферии, всё нормально. Но в президенты!?

— Он прав, Боб, — Пыхнул вонючей сигарой немолодой толстяк с фигурой мешка картошки и глазами серийного убийцы, — Выдвинуть его мы может, но крупный капитал уйдёт от нас! Желание Лонга посадить на цепь монополии не секрет.

— А для этого, — Взгляд председателя стал торжествующим, — нам нужно посадить на цепь самого Лонга! Он безусловно умный человек, но окружение его почти сплошь провинциалы — едва ли не фермеры, пропахшие навозом.

— Ещё идеалисты из интеллектуалов уровня школьных учителей и библиотекарей, — Вставил негромкую реплику молодой сенатор, — и я бы не стал недооценивать эту публику. Жажда признания в сочетании с идеалами — та ещё гремучая смесь.

— И я не стану! — Взгляд стал торжествующе-злым, — Поэтому мы окружим его нашими людьми, не слишком претендуя на главенство в сфере политической.

— То есть… — Толстяк подался вперёд.

— А это может сработать, — Проронил сенатор, но остальным потребовались объяснения…

— … красиво получается, — Толстяк откинулся в кресле, — Наши люди ведут себя подчёркнуто доброжелательно, всячески демонстрируя профессионализм и потихонечку оттесняя от руководства фермеров и идеалистов. Естественным образом, так сказать. Исключительно на пользу дела. И… что я ещё упустил?

— Сильного вице-президента, — Усмехнулся председатель.

— О…

Присутствующие переглянулись.

— Единственная проблема — в наших рядах не осталось харизматика уровня Рузвельта, — Осторожно сказал молодой сенатор, — Профессиональные управленцы есть, политики прекрасные, а лидеров для народа не наблюдается.

— Так, — Кивнул председатель, — всё так! Будем работать на контрасте, выставляя Лонга этаким народным трибуном, на грани буффона.

— А для серьёзных людей — наши управленцы? Дескать, мы вынуждены работать с тем, что есть, и вполне справляемся. Недурно, — Сенатор перекинул ногу на ногу, — Оседлать волну таким образом можно, а вот потом…

Присутствующие переглянулись, но напрашивающиеся слова произнесены не были.

— Главное, объяснить крупному капиталу, что этот социалист от демократической партии ненадолго, — Усмешливо сказал председатель, — для успокоения народа его лозунги хороши. Лозунги останутся, а вот их толкование поменяется.


* * *

— Ситуация не самая лучшая, — Чуть покачивая бокалом рассказывает Дюк, — после кровавого преступления в Хайд-Парке наша партия обезглавлена и до сих пор не восстановилась. Самые яркие политики, самые…

Досадливо скривившись, Уоррингтон залпом выпивает шампанское и щелчком пальцев подзывает официанта. Это один из тех знаменитых Нью-Йоркских приёмов, на которых можно встретить именитых политиков, финансовых спекулянтов, актёров и едва ли не дам полусвета.

Интересное сочетание не сочетаемого, и очень полезное, к слову. Публика разнокалиберная, и провести людей по тонкому льду взаимной толерантности, сохранив при этом хороший вкус, может не каждый. Я вот, например, в ближайшие лет пять не возьмусь.

Уоррингтон справляется, он потомственный политик, натаскиваемый с детства, о нём разговор отдельный. Вообще же ситуация у демократов реально скверная, если уж Дюк так заговорил так депрессивно.

Кризису в американской политической жизни я искренне рад. Нет, не тот случай, когда у соседа корова сдохла… Мне нравится США, нравятся люди… а вот привычка лезть в дела чужих стран не очень.

Сейчас тот самый случай, когда «Чем хуже, тем лучше». Кризис в экономике, кризис в политике. Может, пойдут-таки на уступки простому народу? Хотя ради того, чтобы притушить разгорающиеся революционные настроения.

Как бы не называть Лонга, а его программа реально работает. Недаром позже, в куда более сытные времена, американский истеблишмент позаимствовал очень многое из идей луизианского губернатора. Демонизация его в СМИ и кинематографе даже после смерти, это вопрос отдельный и сложный… даже сейчас не вполне могу понять.

Если финансовые воротилы поступятся частью прибыли государству и народу, может получиться вполне социальное государство. И куда более демократическое — по-настоящему демократическое, а не в узких заданных рамках.

Не будет мирового жандарма, не будет источника оранжевых революций и навязываемой толерантности. Будет государство куда более благополучное в социальном плане. Здоровое… только сначала нужно вскрыть нарыв.

— Слуушай, — Перебиваю очередное депрессивное упражнение от Дюка, — ты вот сказал — харизматичных лидеров не осталось.

— Лонг, — Будто выплюнул Дюк, закаменев желваками.

— Прекрасно… то есть ничего прекрасного, — Поправился я под его взглядом, — просто получается, что терять вам в общем-то уже и нечего, так?

— Так, — Подобрался брат.

— Почему бы тебе… именно тебе не взять дело в свои руки? Вслушайся, как звучит — Молодое крыло демократической партии. Или лучше — Молодая гвардия[49]! Пояснить?

Задумчивый кивок… и кажется, меня оценили заново.

— Суть проста — ты идёшь в ногу с Демократической партией, но как представитель её молодёжного, и к тому же неофициального крыла, имеешь право на некоторый радикализм. С одной стороны можно рассчитывать на поддержку партийного аппарата…

— А с другой — старшие члены партии всегда могут сказать, что они тут ни при чём, и это инициатива молодёжи. Молодёжи безусловно хорошей, но иногда по молодости и неопытности зарывающейся, — Подхватил Дюк, — Так?

— В точку! — Поднимаю бокал, — Тут самый цимес в том, что Молодая гвардия может вилять — как вправо, так и влево.

— Цимес, — морщится Дюк, — Слишком часто ты общаешься с Раппопортом!

— И тебе придётся, — Сообщаю ласково.

— Думаешь? — Прищуренные серые глаза смотрят жёстко.

— Я — да! — Парирую жёстко, не отводя глаз, и Дюк прикусывает губу. Евреев он не любит, но не понимать выгодность сотрудничества не может.

Подхватив сейчас знамя толерантности, Молодая Гвардия приобретает мощное лобби в еврейской среде. В тоже время Демократическая партия ничего никому не обещает… это всё инициатива молодёжи. И насколько далеко сумеют влезть евреи в политику, зависит от оказанной ими поддержки во время предвыборной компании.

— Придётся, — Нехотя соглашается брат, глядя на меня с уважением. Чувствую себя неловко, не политик ведь ни разу… хм, был. Для Уоррингтона предложенная мной программа — нечто нетривиальное и свежее. Для человека из двадцать первого века — банальщина. Аж неудобно…

— Спасибо, брат, — Дюк с чувством пожимает мне руку, задерживая её, — не забуду.

— Не получится, — Парирую шутливо… вроде как. Хохоток в ответ, и согласный кивок, — лоббирование интересов кинокомпании и отелей за тобой.

— Согласен, — Чувствую облегчение в словах. Обозначив свой интерес, я показал, что не замахиваюсь на слишком крупную цель… ну это он так думает.

— Потом надо будет подумать, как утвердить это пост за тобой.

— Это всё остальное потом, — Смеётся он открыто.

— Согласен! Если мой брат-президент получит шанс стать когда-нибудь президентом всей страны, я буду рад!

Глаза Уоррингтона темнеют.

— А знаешь, реально ведь, — Пустой бокал ставится на поднос проходящему официанту, не глядя, — Молодая Гвардия… оседлав эту волну, я получаю шанс сейчас… уже сейчас занять не последний по важности пост в аппарате президента!

Интересно… скелет идеи, похоже, начал обрастать мышцами. Если Дюк говорит так уверенно, то шанс в самом деле есть, и не маленький. А это шанс не только для Уоррингтона, но и для тех, кто будет рядом.

Глава 18


Губернатор Луизианы, освещённый полуденным солнцем, стоял у распахнутого окна, заложив руки за спину. Требовалось принять самое сложное решение в его жизни. Решение, способное перевернуть не только жизнь провинциального политика, но и пожалуй — всей Америки.


Шевеление вокруг себя Лонг заметил почти сразу. Кто бы что ни говорил про него, но даже враги не отрицали выдающегося интеллекта и потрясающей, почти абсолютной эйдетической[50] памяти.

Память, способная воспроизвести давно увиденное едва ли не до мельчайших подробностей, и интеллект на зависть профессиональному математику, позволяющий провести глубокий анализ. Интеллект, благодаря которому он смог сдать сложнейший экзамен на право адвокатской практики всего через год после начала посещения университетских курсов.

Ещё — чутьё опытного коммивояжера и человека, профессионально занимающегося политикой. Политика радикального, идущего против крупного капитала и часто — против руководства собственной партии. И притом успешного, с колоссальной поддержкой народа. Непотопляемого.

Человек яркий и неординарный, он привык видеть в глазах других людей то зависть, то восторг на грани преклонения. Слишком умный, слишком целеустремлённый, слишком…

… взявший на вооружение принцип «Умеешь считать до десяти, остановись на семи».

Новых людей в своём аппарате Лонг заметил быстро и взял «на карандаш». Всех их объединяло нечто общее, какой-то свет в глазах… Свет веры, но не в Христа. Социалисты, притом тайные.

Что ж… политику, тем паче радикальному, не пристало быть чрезмерно разборчивым. Да и немецкая пословица «Отбросов нет, есть резервы», вполне подходила к этому случаю.

У русских есть хорошее выражение — политические попутчики. А что таятся… будешь тут таиться, когда сама принадлежность к социалистам может стать приговором — вплоть до тюремного. Да и внесудебные расправы не редкость. Взять хотя бы печально известный марш ветеранов, закончившийся в болотах Флориды!

Лонг не боялся ни коммунистов, ни тем паче социалистов. Социалистические идеалы во многом перекликаются с заветами евангельских христиан.

Ничего нового, просто вместо заповедей Христовых политэкономия от пророков коммунизма всех видов, социализма и анархизма… Дело вкуса, в конце концов. Лично ему ближе заповеди Христа, а не бородатых пророков от политэкономии, но почему бы и нет?

Губернатор не мешал социалистам расставлять своих людей. Так… корректировал иногда, улыбаясь в душе их наивной вере в собственные таланты к конспирации.

Обыграть агентов ФБР они, пожалуй, смогли бы[51]. А вот его, Хью Лонга, не вышло.

Общий свет в глазах, желание казаться немного не тем, кем являешься на самом деле и… горение. Искреннее желание сделать жизнь людей лучше.

Немного, но этого хватило, чтобы приглядеться и начать анализировать. А когда ты губернатор и можешь двигать фигурки людей в своём аппарате подобно шахматным, анализ сильно упрощается.

Политик вёл свою игру, наблюдая, делая выводы и… восхищаясь. Какие люди! Какое высокое качество человеческого материала!

Очень похожи на искренне верующих времён становления христианства, но в то же время иные. Более циничные, готовые идти на преступления… ради идеалов! Идеалов более высоких, чем собственное Спасение.

Ищущие Спасение не себе лично, а всему человечеству.

Ставка на него социалистов немного испугала поначалу, но ряд случаев показал — его оберегают. Несколько сорванных покушений, вскрытые шпионы от монополий, перехваченные попытки шантажа.

Не революция, а эволюция? Что ж… таких социалистов он рад приветствовать. Ничего страшного, если в аппарате президента будут люди, искренне заботящиеся о благе простого народа.

Пусть даже немного фанатики, готовые пробивать стену бюрократизма и взяточничества ценой собственной жизни. Именно такие и нужны, чтобы уничтожить крупные монополии, протолкнуть законы о прогрессивном налогообложении, вырвать армию из-под влияния военно-промышленного лобби.


До поры можно было делать вид, что не замечаешь шевеления вокруг себя. До поры…

Пришла пора раскрыть карты, только вот… кому? Лонг видел, что внедрённые в его окружение социалисты не то что незнакомы друг с другом, но часто даже и не подозревают о существовании других агентов!

Немного параноидально, но отчасти оправдано. Каждый делает свою часть работы, а неведомый куратор осторожно корректирует, не выходя из тени. КПД такой работы снижается, но и риск провалиться минимален. Засветить сеть и вовсе почти невозможно.

Почти… хм, не для него. Невидимые кураторы вычислены… не один, что вовсе уж ни в какие ворота. С другой стороны, и на кону стоит слишком многое.

Вычислены, но наверное, не все. Не стоит недооценивать других людей… пожалуй, что паранойя в таком деле оправданна. Возможность двойных и тройных агентов исключать нельзя.

Как бы пренебрежительно он не относился к ФБР, даже среди этих бездарей встречаются люди достаточно талантливые. Да и мощь государственной репрессивной машины за спиной — дело не последнее.

Как же выйти не одного из кураторов, а на… дирижёра?


* * *

— … да будет слово ваше: да, да; нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого…

— … своих соратников нужно знать не только по гербовым накидкам на доспехах, но и в лицо! Перед выборами, которые для нас ничуть не легче боя, я призываю всех своих союзников открыть забрала…

— Статья зацепила? — Поинтересовался Олав за утренним кофе, заметив мою реакцию.

— Интересная, — В задумчивости складываю газету. Читать между строк меня учили, и понять призыв Лонга превратно сложно. Встреча… рискованно, но пожалуй — необходимо. Как бы…

— В составе Молодой Гвардии? Почему бы и не да?


* * *

Отложив документы, Иосиф Виссарионович задумался, сжав зубами потухшую трубку.

В национальном вопросе он разбирался, как никто другой в России. Ещё в тринадцатом году его труд по национальному вопросу в стране стал каноническим, недаром после Революции Сталин получил пост наркома по делам национальностей.

Именно он провозгласил право на национальное самоопределение народов России. «Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма».

Тогда всё казалось простым и понятным. Казалось само собой разумеющимся, что народы России, получив право на самоопределение, возьмут курс на централизацию. Но… не ошибся ли он?

Попытавшись затянуться, Сталин негромко ругнулся на грузинском, и снова раскурил трубку. Сделав несколько затяжек, вернулся к тяжёлым мыслям.

Право на самоопределение и особое внимание к проблемам национальным меньшинствам привлекло к большевикам националистически настроенных лидеров этих самых меньшинств. Это позволило избежать рассыпания российских окраин на национальные анклавы. А ведь были предпосылки, были…

Тезисы он составил тогда таким образом, что вопрос национальный стал одновременно внешнеполитическим. Спорно… нарочито спорно, недаром Чичерин выступил с критикой, упростив тезисы до борьбы «слабых» народов против «сильных».

Критика в общем-то верная, но получилось ведь! Помимо внутренних сторонников, страна получила и внешних. Народы, борющиеся за право на самоопределение, за культурную и национальную автономию, получили моральную поддержку, и сами стали оказывать её молодой социалистической стране.

Так что не ошибся! Тогда не ошибся. А вот сейчас, похоже, пришло время для ревизии собственных убеждений.

— Перестарались, — Негромко сказал он вслух и встал, пройдясь по комнате, разминая затёкшие ноги, — заигрались с правом на самоопределение, да с национальным самосознанием.

Национальный вопрос в СССР встал остро. Русское большинство выказывало недовольство представителями национальных меньшинств, наводнивших властные структуры. И нельзя сказать, что недовольство это вовсе не оправданно.

Пламенный большевик Орджоникидзе… а копнули его окружение, так сплошь почему-то земляки-закавказцы. И не всегда эти земляки соответствовали своим постам. А ещё — не всегда были коммунистами. Вчерашние меньшевики, анархисты, эсеры… и почти все — националисты!

Много, очень много на Кавказе и в Закавказье националистов во властных структурах. Неоправданно много. Тогда пришлось опираться на тех, кто оказался под рукой, а теперь и не сковырнёшь так просто.

Десятки, сотни, тысячи людей, связанных националистическими идеями и круговой порукой. Всё это тесно переплетается с родственными и финансовыми интересами. Тронешь одного, в ответ можно получить что угодно — от саботажа и прямого неповиновения, до митинга и вооружённого восстания.

В Средней Азии и того хуже. Вчерашние баи и басмачи получили партбилеты и стали председателями колхозов и милиционерами.

А кого ещё!? Образованные люди, мало-мальски выделяющиеся из толпы забитых декхан, почти все из байского сословия, священнослужителей и купцов.

Да и с декханами не так просто. Выучишь такого, поставишь на пост… а он, сволочь такая, сам баем стал! С партбилетом.

Отыграв немного назад, выровняли ненормальное положение с положительной толерантность к национальным меньшинствам, получили колоссальный кредит доверия от русского большинства.

Меньшинства отреагировали по-разному.

На Северном Кавказе в большинстве своём с пониманием — национальностей там сотни, и им проще принять начальником заезжего варяга из Москвы. Особо ценятся русские, выросшие на Кавказе — как люди, понимающие местную специфику, но не связанные кровными узами с каким-либо народом и кланом.

Не каждого примут, далеко не каждого. И даже приняв, непременно будут ворчать. Но реальных альтернатив нет — либо московский варяг, либо вечные проблемы с кумовством.

В Закавказье ситуация куда хуже, именно там больше всего националистов у власти. Пришлось даже прибегнуть к таким мерам, как роспуск национальных воинских формирований. Волнения в народе сильные, и хуже всего ситуация в Грузии.

— Золотая середина, — Проговори Сталин вслух и задумался, слегка ссутулившись, — А если всё-таки не середина? До отказа, до абсурда довести ситуацию с национальными меньшинствами?

— Дать больше автономии кахетинцам, сванам, хевсурам — пусть играют в самоопределение внутри Грузии! Чем они хуже? Автономия и национальное самосознание… пусть играются.

— Пусть вспомнят, что абхазы и осетины имеют ничуть не меньшее право на самоопределение, что хевсуры мнят себя потоками крестоносцев.

Глубоко задумавшись, Иосиф Виссарионович уселся на стул. Тянуть время нельзя — или вводить войска с подавлением мятежей и испорченной репутацией страны на международной арене… То-то обрадуются капиталисты! И на поддержку тех же басков рассчитывать больше не придётся.

… или национальные автономии, доведённые почти до абсолюта. И оба варианта одинаково плохи.

Глава 19


На границе Луизианы помощники шерифа перехватили большой кортеж из полутора десятков автомобилей и трёх Грейхаундов[52].

Баррикаду соорудили по всем правилам — на повороте, без возможности объехать. А всего-то — несколько не слишком толстых брёвен с обрубленными заострёнными сучками, скреплённые цепью. Легко оттащить и перевезти, а на таран уже не пойдёшь.

— Здорово, парни, — Уоррингтон, улыбаясь, выбрался из переднего автомобиля, нарочито скромного Форда, — вас предупреждали?

— Дюк Уоррингтон? — Немолодой шериф, не подходя ближе, окинул его колючим взглядом, не пытаясь скрыть неприязнь.

— Он самый, — Дюк лихо сдвинул на затылок широкополую шляпу, подставляя бледное лицо южному солнцу. После Нью-Йорка, где зима неохотно сдавала свои позиции, на подъезде к Баттон-Ружу[53] казалось особенно жарко.

— Вся эта свадебная кавалькада тоже ваши?

— Мои, — Заулыбался начинающий политик, — если только не приблудился кто по дороге.

— Мда… и сколько вас?

— Три десятка парней из Молодой Гвардии и сопровождающие. Ну знаете…

— Наёмные щелкопёры, телохранители, парочка медиков…

— Угадали, — Засмеялся Дюк, которого эта ситуация, казалось, только развлекала, — кто ж отпустит такую ораву мальчиков из хороших семей без свиты!

— Смотрите, — Невнятно сказал шериф и дал отмашку. Помощники опустили автоматы и… показалось, или в окно одной из служебных машин втянулся пулемётный ствол? Может быть, может быть… времена нынче неспокойные.

— Уроды, — Охарактеризовал службу шерифа заместитель Дюка, когда шеф сел рядом на заднее сидение.

— Не скажи, — Уоррингтон откинулся назад, разом перестав быть рубахой-парнем, — всё они правильно сделали, шериф большой молодец.

Видя, что навязанный Старшими Братьями зам не въезжает в ситуацию, пояснил:

— Парням дал понять, что в Луизиане всё очень жёстко. Не слишком-то приятно и отчасти обидно, но что — не нашлось бы среди наших пары-тройки дурней, ввязавшихся в неприятности? Это в Нью-Йорке мы знаем границы, которые нельзя переходить, да и копы знакомые. А здесь? Нет, всё правильно. И им спокойней, и парни немного притихнут.

— И местные довольны будут, — Подал голос шофёр, — я сам в такой вот глухомани вырос. Чуть не главная радость — услышать, как наши надрали задницу столичным снобам. Неважно как — хоть в спорте, хоть на кулачках, хоть как-то!

— Слыхал? — Уоррингтон ткнул зама в бок локтем, — Глас народа — глас божий! Молодец шериф.

— Молодец-то он молодец…

— Эй! Я не говорю, что он наш друг! Может, козлина первостатейный и будет нам палки в колёса вставлять. Но ход грамотный.


* * *

— Левее устанавливай! — Зак суетился у кинокамеры, капая на мозги оператору, — Да от входа левее, балбес! Лево, это если встать напротив губернаторское резиденции!

Мы приехали чуть раньше основного состава и теперь снимаем — вроде как для истории. Отчасти так… а отчасти нужно дистанцироваться немножко. Показать, что мы приехали с делегацией, но не в её составе. А то мало ли… поговорка «Первый блин комом» не пустом месте родилась.

Уоррингтон безусловно талант, но Старшие Братья не пожелали отдавать многообещающий проект на откуп ему одному. Каждый посчитал долгом внести свою лепту — кто для галочки, а кто-то желая застолбить местечко. Для себя ли, для сына, племянника… ради параграфа в учебнике истории, наконец.

Добрая половина молодогвардейцев Дюку почти незнакома. Или знакома, но считает своим командиром не его, или… Даже не знаю, сколько таких или набралось, но брату придётся тяжело.

Тот случай, когда у победы много отцов, а у поражения оди, определённый заранее.

Наконец, украшенный лозунгами транспорт начал въезжать на площадь перед резиденцией губернатора. Ход чисто рекламный, для съёмок — через несколько минут автобусы и автомобили развезут народ по гостиницам и пансионатам. Некоторых, так и вовсе к окраинам.

Три десятка молодогвардейцев и ещё большее число сопровождающих, среди которых нашлось место не только профессиональным силовикам и медикам, но и корреспондентам. В эту могучую кучку я впихнул и Раппопорта, а то его газета живёт пока всё больше на дотации и в долг.

Пообщается с золотыми мальчиками, заведёт какие-никакие, но связи. Так-то есть… но пока братья воспринимают его как мою креатуру, а не как самостоятельного игрока. Может, в качестве редактора и владельца собственной газеты Дэна будут воспринимать иначе?

Совладельца, если быть точнее… моя вера в Раппопорта не закончилась разовым взносом на открытия бизнеса. Теперь у меня пятьдесят процентов плюс один голос.

— А я тебя знаю, — Уставился на меня чумазый мальчишка из тех, кому можно доверить роль Гекльберри Финна и снимать тут же, не гримируя, — ты Эрик Ларсен!

— Я знаю, что я Ларсен, — Отмахиваюсь, наблюдая за работой Зака. Потом спохватываюсь — ценный же кадр! Может быть… — На тебе четвертак и присмотри тут за порядком.

— Уу… — Четвертак исчез, как и не было, а мальчишка принялся нарезать круги вокруг, шумно отгоняя собак и конкурентов. Время от времени Гекльберри поглядывал на меня — вижу ли его старания?

На крыльцо резиденции вышли чиновники во главе с губернатором, и Лонг вместе с Уоррингтоном сцепили руки в рукопожатии, замерев для кинооператора и фотографов. На лице Дюка энтузиазм и задор, Лонг демонстрирует вежливость и лёгкий, едва уловимый скептицизм.

— Что ж… пройдёмте, — Пригласил губернатор командиров гвардии.

— Эрик! Зак! — Уоррингтон повелительно махнул рукой. Лонг только хмыкнул на такое нахальство, и кивком подтвердил приглашение.

— Мы отдельно, — Сходу пояснил Зак, — Вместе приехали, дружим, но отдельно. Кинокамеру можно? Жаль…

— Зачем? — Коротко поинтересовался Лонг, когда мы расселись в его кабинете, обставленном очень просто и немного провинциально. Зак открыл было рот, но тут же захлопнул — вопрос задан явно не ему.

— Желание сделать мир чуточку лучше, — Начал Дюк.

— Зачем? — Ещё раз повторил Лонг, уже жёстче. Некоторое время они с Уоррингтоном бодались взглядами, и в этот поединок никто не встревал.

— Хорошее начало для политической карьеры, — Ровным тоном ответил наконец Дюк, и только разом вспотевшее лицо показало, как непросто далось ему это мнимое спокойствие.

— Хорошее? — Губернатор усмехнулся кривовато, — Покрасоваться перед камерами и уехать с кучей рекомендательных писем не выйдет, придётся работать. Готовы?

— Да, мистер Лонг, — Голос Дюка всё такой же ровный.

— Посмотрим, — Политик усмехался, уже не скрываясь, — Вечером в ратуше будет дан ужин в вашу честь, так что не смею вас задерживать.

Отпустив молодогвардейцев, Лонг задержал нас с Заком, и беседовал уже совсем по-другому. Оказалось, он прекрасно разбирается в искусстве и полон идей, как сделать кино не только развлекательным, но и назидательным. Ожидаемо от баптиста…

— … нет, нет и ещё раз нет, — Горячился Зак, — мистер…

— Зовите меня просто Хью.

Одуванчик просто кивнул.

… — нет, Хью, ваше баптистское мировоззрение понятно мне, но оно очень слабо вяжется с киноискусством! Развлекая — развивай, вот лозунг кино. Вы же предлагаете сосредоточиться на морали…

Спорили они азартно, но явным при этом удовольствием и симпатией к собеседнику. Я взял на себя роль стороннего арбитра и развлекался, особо этого не скрывая.

— До завтра, мистер Лонг, — Тяну Зака за рукав, — у васещё наверняка встречи на сегодня.

Взгляд губернатора метнулся на настенные часы, и брови чуть дёрнулись вверх.

— Я тут больше за компанию, мистер Лонг, — Задерживаю чуть его руку при прощании, — но если кому будет интересно, завтра с утра проведу на стадионе легкоатлетическую тренировку для желающих.


Желающих оказалось больше, чем я рассчитывал. Радио здесь, в глубинке, признак если не роскоши, то нешуточной зажиточности. Местные фермеры оценивают её в три этапа: есть трактор, есть автомобиль, и есть радио. Если всё это имеется, то это уже уважаемый член общества, с которым здороваются загодя, ярдов за десять.

Рассчитывал я на таких вот… уважаемых, да забыл про громкоговорители городской сети радиовещания, развешанные на столбах, да про слухи. На стадионе собралось тысячи полторы народа — по большей части любопытствующие, засевшие на трибунах едва ли не с попкорном.

Преодолев лёгкую нервозность, хлопаю в ладоши, привлекая внимание.

— Господа! Раз уж нас собрался здесь целый полк, давайте выстроим иерархические структуры! Предлагаю подойти поближе тем, кто так или иначе связан с тренерской деятельностью. И громкоговоритель… есть здесь где-нибудь громкоговоритель?!

— Боб! Боб, бегом с трибун сюда! Тащи свою костлявую задницу, с мегафоном стоять будешь!

— Однако, — Кошусь уважительно на смутившегося орателя и демонстративно прочищаю ухо мизинцем.

— Джесс, — Со смешком поясняет учитель физкультуры, известный в прошлом (в пределах штата) спортсмен, — в церковном хоре поёт.

Разминку я проводил, то и дело замирая, чтобы фотографы успели сфотографировать нужное, а горластый мелкий мужичок с громкоговорителем продублировал мои слова. Тщательно подобранные шутки и импровизации придавали довольно обыденому действу что-то ярмарочное, и кажется, народ доволен.

— Мистер Ларсен, не окажете ли честь… — Потеющие спортсмены, преодолевая робость, предложили устроить благотворительные соревнования с моим участием. В Штатах любят такие вещи — приедет заезжая знаменитость, и давай выступать…

Порой достаточно выйти на поле и толкнуть речь минут на три. Всё!

Местный матч школьных команд по бейсболу получил небывалый приток зрителей, которые чувствуют себя причастными… к чему-то там. Расходятся потом довольные, рядовой матч вошёл в местную историю, а благотворительная организация собрала приличную сумму.

Так что готов и не к такому… в программе (составленной и заверенной загодя) у меня не только посещения спортивных состязаний местного масштаба, но и церковные службы. Поучаствовать в соревнованиях на этом фоне… ну что может быть естественней?

— С удовольствием, парни, — Соглашаюсь на предложение, — Побегаем! Правда, рекордов не обещаю, у меня нынче восстановительный период.

— Мы понимаем! — Ишь как дружно, в один голос!

— А кстати, в баскетбол у вас играют? Давненько с мячиком по площадке не бегал. Не… в бейсбол не умею, я ж датчанин, у нас его почти не знают. Если только научите — давно хотел, да всё недосуг было.

Вырвался с трудом уже к двум часам, успев поучаствовать в нескольких матчах по баскетболу и побросать мячик на бейсбольном поле. Как меня заверили — для новичка очень хорошо! Но самодовольные физиономии игроков, обставивших заезжего меня, достаточно красноречивы.


— … губернатор в парке, проводить? — Скороговоркой отвечает вчерашний мальчишка, дежуривший у отеля, на мой вопрос.

С трудом давлю улыбку и чувствую лёгкую неловкость. Лицо у мальчишки умненькое, а в школу, поспорить можно, уже не ходит. Работать надо…

Впрочем, в США этого времени предостаточно малограмотных, а то и вовсе неграмотных, даже среди молодёжи. Читать-писать умеет… хватит, всё равно на школу денег нет, а так хоть на отцовской ферме рабочие руки нанимать не придётся. Ну или так… на улицах крутится.

— Проводи, — Серебряный доллар взлетает вверх… и исчезает в воздухе. Восхищённо цокаю языком и показываю на ходу несколько простеньких фокусов с монетами и картами, поясняя суть — таланты надо поощрять!


— Добрый день, сэр, — Издали улыбаюсь прогуливающемуся Лонгу. Охрана есть, но негласная и… непрофессиональная. Хотя чего это я?! Политик-радикал, построивший карьеру на популизме и близости к народу, ну как ему отгораживаться от избирателей? Не поймут, — Вы звали меня.

Слегка приподнятые брови…

— С открытым забралом, сэр… или я неправильно понял ваши слова?

Меня рассматривают как диковинное насекомое, будто не зная ещё — восхититься или гадливо прихлопнуть тапком. Улыбаюсь открыто, и Лонг, что-то для себя решив, жестом приглашает подойти.

Некоторое время молча прогуливаемся, переглядываясь. Улыбаюсь безмятежно… но потроха сводит от страха. Да, да; нет, нет… а ну как нет?! Да не просто нет, а — с проблемами!?

— Похоже на правду, — Произносит наконец Лонг, — Ну и зачем?

— Кто, если не вы? — Останавливаюсь на секунду, глядя ему в глаза, — Вы видите хоть одного человека, способного остановить всё… это? Зарождающаяся диктатура правительства, ФРС… кто?

— А вы, значит, решились? Датчанин?

— Если штормит Рим, круги по воде расходятся до самых отдалённых провинций.

Прямо не говорю ни я, ни он, только косвенно. Меня учили, но… ох, до чего же этих «Но» много! Учили говорить с журналистами, с молодёжными лидерами, с потенциальными агентами влияния… Но никак не с политиками высшего эшелона и другого времени. К тому же, недоучили.

— Социалисты?

— Втёмную. Идеалисты, готовые пожертвовать своими жизнями, в некоторые моменты истории просто необходимы. Дальше — сами решите.

Задумчивый кивок и взгляд…

— Социал-демократ, — Понимаю без слов, — случай свёл.

— Буду рад сотрудничеству, — Улыбается, протягивая руку.

— С удовольствием, сэр… неофициально.

Еле заметно прикрытые глаза и полуулыбка… всё ясно без слов. Согласие на сотрудничество получено. Риск… не ушёл в прошлое, но сейчас тот случай, когда — надо.

Лонг с его административными талантами и желанием изменить к лучшему жизнь простых людей, встав во главе США, может изменить к лучшему весь мир. И стоя рядом с ним, пусть и наособицу, я смогу повлиять на его решения — надеюсь, к лучшему.

Глава 20


— Так значит, Джассвел, — Обмахнувшись соломенной шляпой, с непонятной интонацией сказал фермер, привстав со старого плетённого кресла и переглянувшись с такой же немолодой супругой, — Вы погодите, ребятки… Зельда, негоже тебе оставаться наедине с джентльменами.

Женщина непонимающе глянула на мужа — в её возрасте на Юге нянчат внучат, и общение наедине с джентльменом уже не способно испортить репутацию. Глянула… и послушно прошла в дом, ибо патриархат.

Непоседливый Хьюго Джассвел привстал с лавочки и заглянул в мутноватое окошко, сложенное из нескольких крупных осколков.

— Что за… Ларри, драпаем… живо!

Не отличающийся спортивными талантами, Джасвелл рванул так, что секундомер зафиксировал бы очень недурной результат. Ларри, спотыкаясь и недоумевая, бежал, сильно приотстав.

— А… сбежали, сучата! — Выскочивший на крыльцо фермер вскинул дробовик и выстрелил. Ларри споткнулся было, но тут же подхватился и рванул к машине, обгоняя напарника. Несколько секунд спустя автомобиль, пробуксовывая с визгом, выехал на просёлочную дорогу.

— Удрали всё-таки, — Фермер зло сплюнул табачную жвачку на землю и вытащил плитку табака, отрывая новую порцию кривоватыми, жёлтыми, но всё ещё крепкими зубами.

— Может, не стоило, — Начала робко супруга.

— Молчи, женщина! Пристрели я отродье старого Джассвела, меня вся округа бы добром поминала! Ну, сел бы… так поверь, недурно бы сидел, особливо если в тюрьму штата попал бы. Что там, не люди? И тебя с младшенькими народ не бросил бы. Ишь… старик его, значит, фермеров с земель сгоняет, а этот с политическими программами разъезжает? Одна радость, что у старой сволочи сынок дебилом вырос. Это надо же! Поехать туда, где каждый второй пристрелить его за честь посчитает!


* * *

— Твою мать, твою мать, твою мать! — Монотонно, на одной ноте подвывал Хьюго, держась за окровавленное бедро, — Ларри, гони в больницу! Не видишь, я кровью истекаю!

— Погоди, сейчас отъедем и остановимся, я тебя перевяжу, — Бормотал тот, вцепившись в баранку побелевшими руками. Через несколько миль Ларри всё-таки остановился, рассудив, что на стареньком тихоходном тракторе фермер их вряд ли догонит, — Что там у тебя… руки убери, не видно же!

С трудом удержавшись от нервного смешка при виде поверхностного ранения (картечина только-только кожу на бедре прошила!), перевязал раненого и направил автомобиль в сторону больницы.

До Баттон-Ружа далековато, и Ларри остановил свой выбор на маленьком городке с крохотной больницей. В конце концов, нужно просто перевязать Хьюго…. так ведь?


— Я его… — Всхлипывал Хьюго, — с земли… бродяжить пойдёт…

Ларри смотрел на историю более реалистично. Как ни крути, но слово против слова… а были они на чужой земле. Деньги и связи, они конечно решают… но не в данном конкретном случае.

Вся Луизиана придёт дать свидетельские показания, что они с Хьюго меньше чем за сутки успели покуситься на честь доброй половины женщин, совершить карманные кражи и станцевать голыми перед зданием школы для девочек. Юг!


— …так значит, старый Мэтт стрелял? — Мастерски разыгрывая недоверие, опрашивал помощник шерифа Хьюго Джассвела прямо в больнице, — Вот так просто…

Помощник, мужчина чуть за тридцать, с планкой Пурпурного Сердца[54] на форменной рубашке, недоверчиво переглядывался с доктором, умело формируя общественное мнение. Вопреки инструкциям, допрашивали в присутствии посторонних.

Впрочем… какой допрос!? Дружеская беседа по горячим следам!

Ларри, прикусив губу, несколько раз пытался остановить брызжущего слюной приятеля, обещающего «Отрезать яйца» и «Поджечь ферму вместе с обитателями», но тот, войдя в раж, не желал ничего слушать.

Помощник шерифа тем временем раскручивал пострадавшего на всё новые и новые подробности… будущей расправы.

— Хью, — пытаясь быть спокойным, тронул он напарника за руку, — ты сейчас в шоке…

Не глядя, тот сбросил руку, а присутствующий здесь второй служитель закона очень жёстко приказал Ларри «Не мешать ведению следствия».

— … благодарен должен быть, — Подзуживаемый помощником шерифа, вконец разошёлся Джассвел, — Каждый день пусть просыпается и бога благодарит, что ещё жив!

— Так значит, заслуживает смерти, — Поощрительно сказал служитель закона. Ларри застонал… напарник сейчас наговорил на срок, и не только себе! Вытащат конечно, но репутации конец.

Сев в углу, он с ненавистью покосился на Хьюго и закрыл лицо руками. Через минуту к нему подсел другой служитель закона.

— … так значит, вы только водитель? — Ласково журчала речь.

— Теоретически напарник, но по факту да, — Ларри покосился к ставшему вовсе уж неадекватным Хьюго, и с ненавистью стиснул зубы. Какой придурок, боже мой… хорошо, что они из разных братств и не нужно вытягивать его любой ценой.

— По факту да, — Ещё раз повторил он уже решительно, — я Луизиану не знаю и потому предпочитаю больше смотреть да помалкивать.

— Как хорошо вы знакомы с мистером Джассвелом?

— Не слишком хорошо, — Ларри поёрзал, пытаясь поудобней устроиться на дешёвом больничном стуле, поскрипывающим под седалищем, — за пару дней до поездки узнал.

Помощник шерифа покивал своим мыслям и сделал пометку в блокноте.

— Понимаете, — Попытался оправдаться Ларри, — мы из разных кругов. Наша семья — промышленники, давно уже… до Войны за Независимость. Джассвелы — финансисты. Дедушка его, кажется, из Европы приехал… Разные круги, понимаете? Общаемся конечно, но так… слышал, нам его навязали буквально. Уоррингтон брать не хотел, но вы же знаете — политика…

— И много таких? — Помощник шерифа сделал стойку, стараясь не показать возбуждения. Если удастся получить информацию и вбить между Золотыми Мальчикам клин, шеф будет доволен. Да что шеф! За такое и сам губернатор отметит!


* * *

— Моей карьере конец, — В голосе стоящего у окна Уоррингтона ледяное спокойствие человека, уже готового шагнуть с крыши, — как нарочно всё…

Отдаю папку и сажусь на его кресло, закинув ноги на стол. Под взглядом охреневшего Дюка снимаю туфли.

— Ох, хорошо… С пятой по седьмую страницы особенно внимательно. Читай давай! Потом претензии выскажешь, если захочешь. Отдохну пока, больше суток на ногах. Ох…

С наслаждением шевелю пальцами ног, любуясь на дырки в носках. Пахнут они, наверное… да и я сам… плевать!

Косясь на меня, брат начинает листать документы, постепенно хмурясь.

— Ты…

— Отвечаю. Насколько это вообще возможно.

— Провокация? — Глаза Дюка белеют от бешенства, — но…

Он медленно садится на стул и глубоко задумывается, подперев подбородок кулаком и опёршись локтем на стол. Несколько минут молчим.

— А если… — снова листает бумаги, — Кто составлял?

— Изначально мои люди. Рэй, Маккормик…

— Знаю таких, — настороженность потихонечку уходит.

— Я поехал сюда отчасти из любопытства, а отчасти… — Пожимаю плечами, — если уж сам предложил идею, то значит, должен хотя бы подстраховать. Отправил нескольких парней загодя — так, на всякий случай. А потом ты пожаловался, что на тебя давят.

Дюк кивнул медленно и крутанул шеей. Озлившись чему-то, рванул ворот рубахи и костяная пуговица отлетела под шкаф с бумагами.

— Насторожился тогда, — Не обращаю внимания на вспышку гнева, — Ты правила игры знаешь, и если пожаловался, что давят — значит, всё очень серьёзно и может быть какая-то провокация. А потом спихнут тебя с поста командира Молодой Гвардии, как не справившегося.

— Я тоже подстраховался, — Криво усмехнулся он, — бумагами… а здесь, выходит, грубо решили?

— Да, только местных недооценили. Южане, чего уж… за оружие сперва хватаются, а не к адвокату бегут. Ну и в целом народ подружнее. Думали, похоже, устроить провокации и показать, что ты не справляешься. Может и чего другое… не знаю, Дюк. А получилось, как получилось.

— Да уж… из тех, кого мне настойчиво впихнули, половина уже в истории вляпалась.

— Думаешь? Больше! Просто ещё не все истории дошли до тебя.

Хмыканье в ответ, но в злых глаза больше нет безнадёги. Взгляд человека, готового драться насмерть.

— Подборка от Джокера не слишком претенциозная?

— Эй! — Поднимаю руки, — Здесь могу только плечами пожать! Я, конечно, мал-мала освоился, но назвать меня знатоком политической жизни США пока ещё сложно. Тем более — кто кому роднёй в каком колене приходится и какие там взаимоотношения.

— Пожалуй… — Подозрительность уходит из глаз, — для этого нужно либо родиться в такой семье, либо прожить хотя бы лет десять, вращаясь при этом в обществе. Так значит, финансисты против промышленников… жёстко.

Снова пожимаю плечами — чувствую, сегодня этот жест станет привычным.

— Если отбросить всякое «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», то почему и нет? Партии… сам знаешь, это больше для электората, для своих это скорее клубы джентльменов.

— Не совсем, — Обрывает он меня, — но я тебя понял. Поскольку козырем Демократическая партия выбрала Лонга, наши вечные противники просто… испугались?


— Не республиканцы, — Поправляю его, — финансисты! Гувер конечно республиканец, но в первую очередь его политика играет на руку финансистам.

— Так, — Согласился Дюк, задумавшись, — даже в самые скверные времена Гувер отказывался напрямую финансировать не только промышленность, но также и общественные работы. ФРС[55]… вот откуда ноги. Подмять, значит… и что теперь.

— Я не опоздал? — Джокер ввалился без стука, — Эрик телеграмму дал, что у тебя проблемы, и вот я здесь. Ситуацию примерно знаю, в поезде всю ночь этот пазл собирал, но кое-каких деталек не хватает.

Глаза Уррингтона подозрительно заблестели…

— Бывших братьев не бывает, — напоминаю ему. Дюк глубоко вздохнул и кивнул, после чего на несколько секунд отвернулся к окну.


— С документами более-менее понятно, — Пару часов спустя сказал Джокер, — осталось поговорить с людьми. Добрый-злой?

Киваю ему, ситуация отработана, пусть первоначально и в шутливой форме, ещё в братстве.

— Комната в подвале есть?

— В подвале? — Удивился Дюк, — Ну… наверное. Я этот дом целиком под штаб снял, так что не знаю… может, погреб только.

— Ещё лучше, — Сказали мы с Лесли в унисон. Тряхнув кулаками, разыграли с ним камень-ножницы-бумагу, и злым выпало быть мне.

В погребе установили стол под тусклой лампочкой, свисавшей с потолка. Для антуража взрыхлили землю в углу и поставили лопату, ржавый топор и несколько мешков. Золотых мальчиков этим не проймёшь, но нервозности добавит.

… — кто первым предложил проехать на ферму…

— … почему вы предложили интим именно девицам Олсен? Слухи? Источник!

— … брат? Что именно говорил ваш брат перед поездкой в Луизиану?


— Хорошо ты злого следователя отыгрываешь, — Похвалил Лесли во время короткого перерыва, жадно куря взатяг на заднем крыльце.

— Не поверишь! Ноги просто в кровь стёр, туфли специально не переодеваю!

Смех был с нотками истерики, но помогло. Через подвал прошли все молодогвардейцы, и предварительный вывод можно было сделать уже сейчас.


— Заговор, — Повторил донельзя серьёзный Дюк, и только бисеринки моментально выступившего пота выдали волнение.

— Материалы допро… записи разговоров можешь перечитать.

— Ладно я, — Продолжил он, не слушая, — моя карьера в урну отправляется. Но это что же… всерьёз? Вот так вот… заговор? Просто? Так…

С силой потерев лицо руками, Уоррингтон встал и достал из бара бурбон. Зубами вырвав пробку, понюхал с отвращением и отпил.

— Что за дрянь!

Молча протягиваю руку и забираю бутылку, делая глоток. Так уж и дрянь… зажрался Дюк.

Бутылку отбирает Джокер и делает символический глоток. Сейчас вообще — один сплошной символизм. Даже пьянка — мужское единение пред лицом неприятностей!

— И что же делать?

— Что бы ты не решил, мы с тобой, — Перехватываю бутылку, — ты наш брат и друг.

— Опередить, — Глядя Дюку в глаза, говорит Лесли, — сделать первый ход. Решили подставить? Объяви, что есть заговор финансистов против промышленников. Телеграмму отцу… ровно так, чтобы предупредить, но чтобы не успел стоп-кран рвануть.

— С возрастом появляется осторожность, — Вставляю я, — но сейчас эта осторожность может быть опасной.

— Размежевание, — Дюк комкает рубашку на груди, — мне надо…

— Думай, только недолго, — Заканчивает Джокер, — сыграв на опережение, мы рискуем. Сделав вид, что ничего не было, мы проиграем с гарантией.

— Что!? — Вскинулся было Уоррингтон, — Ах да… если уж так всё жёстко и подло, то пожалуй… Гувер не постесняется поднять войска. Армия уже получила нехорошую привычку убивать своих граждан. Если уж так…

Он медленно встал, в глазах серьёзная решимость..

— Я в душ, парни. Да и вам не помешало бы помыться. Потом к губернатору поедем. Ночь? Ерунда! Встречаемся…

— Через полчаса, — Уточняю быстро, — мне как раз дойти до своего отеля и помыться. Только позвоню сперва.

Подняв трубку, набираю нью-йоркский номер.

— Рэй? Поднимай наших, код А.

Повесив трубку, ухмыляюсь криво. Дальше Рэй уже сам кому надо перезвонит, в том числе и моим парням в Луизиане. А ну как прослушка?

— Вот теперь у нас начинаются интересные времена!

— Да, да; нет, нет, — Всплывает в голове… и почему-то становится зябко.

Заговор… есть, но по большей части спровоцирован нами. Очень качественно спровоцирован, не подкопаешься.

В конце концов, мы просто работаем на опережение. И дерёмся не ради денег и власти, а ради будущего. Правильного будущего.

Глава 21


Уоррингтона я недооценил. Приняв решение, Дюк не колебался больше, и к началу июня тысяча девятьсот тридцать второго года стал одним из лидеров Демократической партии.

Неожиданно, и это мягко говоря — в США не без оснований считают, что в политику человек должен придти зрелым, а удел юнцов — быть на побегушках у богов политического Олимпа. И может быть, когда-нибудь…

Дюк перевернул все представления о политике. Сперва он мастерски перетянул на сторону демократов Фи Бета Каппа почти в полном составе, включая как нынешних студентов, так и братьев, учившихся ранее.

Результат не то чтобы фантастичный — братство старое, консервативное, и по большей части состоит из отпрысков промышленной, а не финансовой элиты. Были и дети политиков, финансистов, но почти исключительно из числа тех, кто обслуживает интересы промышленников.

А вот то, что в этом змеином клубке амбициозных карьеристов Дюк стал главным… это уже настоящее чудо. Ещё большим чудом стало то, что он вынудил старейшин Демократической партии отнестись к нему всерьёз.

Ныне Уоррингтон возглавляет демократическую молодёжь и пользуется колоссальной поддержкой Прогрессивной Молодёжи Америки. Дюк не боится затрагивать в разговорах и интервью острые темы — взаимоотношение полов, еврейский вопрос, расовый…

Демократическая партия в кратчайшие сроки стала ещё более радикальной.

Глядя на стремительные перемены, я немного пугаюсь… ну не было такого в моей истории, даже близко!

Размежевание финансистов и промышленников первого эшелона происходит стремительно. Наверное, мы с Джокером немного переусердствовали, спровоцировав кризис. С другой стороны, демократы ни разу не дураки, и наверняка что-то накопали и сами? Знать бы ещё, что именно!

Тогда… аккурат в это время власть в США перехватили финансисты — не без помощи Рузвельта. Так что был заговор… или есть? Почему история не повторилась, не знаю.

Скорее всего, замкнуто всё было на личных контактах, а с гибелью Рузвельта ситуация полетела под откос. Не смогли договориться, не захотели… да просто не знали о договорённостях.

Власть в Демократической партии перехватили крупные промышленники. Прежде нейтральный, Форд сделал наконец выбор в пользу демократов. Дела у автомобильного магната шли неважно, и он небезосновательно обвинял в этом Республиканскую партию и президента Гувера лично.


— … странная, нелепая политика Гувера, поддерживающая финансовых спекулянтов, а не промышленников. Раз за разом колоссальные деньги, полученные от аграрного и промышленного сектора экономики, с идиотическим упорством идут в бездонные карманы банкиров. Это пример вопиющей коррупции…

Форд взялся за дело рьяно. Ещё несколько лет назад он с тем же пылом обличал евреев во всех грехах, пока в двадцать седьмом году не извинился публично под давлением политического истеблишмента страны. С тем же пылом и логикой он начал писать о явных и предполагаемых коррупционных схемах республиканцев и их спайке с финансовыми спекулянтами.

Популярность Форда в народе достаточно велика — шутка ли, лучший работодатель США! Был… к тридцать второму году Депрессия больно ударила по самому предпринимателю и вынудила того пойти на ряд непопулярных мер.

По словам самого Форда, его топили целенаправленно… и народ верил. Я, к слову, тоже — наживать врагов он умел.


Несмотря на непопулярность республиканцев в народе, дела демократов шли не так гладко, как хотелось бы.

Ряд промышленников второго эшелона присоединился к финансистам.

Кто-то испугался радикальных речей стремительно социализирующейся Демократической партии. Другие захотели оказаться на гребне мутной политической волны в кризисное время, обрушившись на конкурентов.

За Республиканцами встала и большая часть армии — та, что танками давила мирную демонстрацию ветеранов. Армия и почему-то флот, хотя казалось бы — прямая связка с промышленниками. Ан нет…

Предпочтения военных выражались неявно, и всё больше в верхах, но не учитывать это нельзя. Армия США построена по британскому образцу, с абсолютным, нерассуждающим повиновением командованию.

Противостояние набирает обороты, и с этим ничего нельзя поделать. Радикальная риторика потребовала от Лонга и Уоррингтона обещать избирателям новое расследование, и Лонг пообещал.

Республиканцы, в свою очередь, взвыли о происках коммуняк и начали кликушествовать о последних временах. Радикальные, отчасти социалистические речи Лонга, трактовались в духе проповедников из глубинки, обличающих дьявольские козни. Люди верили…

… да и как не верить, если выступают уважаемые люди?


Масла в огонь подливал и Дюк, с его речами о праве женщины самой решать свою судьбу. О, сколько простора для измышлений ханжей и моралистов… а всего-то — требование выносить на референдум городов и штатов такие вещи, как право женщины на аборт.

Референдум! Не безусловное право.

Лонг от сверх либеральных идей Уоррингтона не в восторге, но он не только верующий баптист, но и человек, искренне убеждённый в пользе прямой демократии.


* * *

… — как вы, баптист, можете ответить на речи вашего молодого товарища по партии, — Задал провокационный вопрос журналист Вашингтон Пост, — по части безусловного права на аборт?

— Радикальная риторика моего молодого друга выражает мнение не всей партии, а только Молодой Гвардии Демократической партии, да и то лишь отчасти, — Суховато и несколько расплывчато ответил Лонг.

— И всё же? — Не унимался журналист с видом идущего в штыковую бойца.

— Не в восторге, — Сухо сказал Лонг, — но отчасти я его понимаю.

Поднялся шум, и часть корреспондентов выскочила из зала телеграфировать сенсационные материалы. Рано…

— Отчасти, — Губернатор сделал знак, и из-за кулис вынесли бумаги, которые и раздали всем присутствующим.

— Радикализм Дюка Уоррингтона вырос не на пустом месте. Он и его товарищи проделали огромную работу, собрав статистические данные. Здесь…

Лонг тряхнул бумагами

— … ужаснувшие меня цифры. Сухие цифры — сколько женщин погибает от криминальных абортов.

— Мать твою! — Неверяще уставившись в бумаги, экспрессивно выразился пожилой техасец, никогда не расстающийся с кольтом, — Прошу прощения джентльмены и … эээ, леди. Но…

— Я и сам выразился не более сдержанно, — Мрачно сказал губернатор, понимающе кивнув техасцу, — Цифры жуткие, господа.

Лонг поднял руку…

— Я остаюсь убежденным христианином и тема абортов для меня очень болезненная. Как христианин я обязан способствовать защите человеческой жизни. Но увидев эти цифры, я долго сидел в ужасе и там и не смог понять, где больше греха. В запретах на аборты и их криминализации со всеми вытекающими последствиями, или…

— Разрешении, — Выдохнула молоденькая журналистка от какого феминистического журнала.

— Не разрешении! — Резко отбил подачу Хью Лонг, повернувшись к ней всем корпусом. Взгляды присутствующих скрестились на ней, отчего женщина отчаянно покраснела, — О референдуме на него! Жители каждого штата должны решать это вопрос самостоятельно, не отдавая его на откуп каким-либо авторитетам. Сами! Сами должны принять это решение и нести свой крест! Это и есть прямая демократия, господа. Любое решение, каким бы тяжёлым оно не было, должен принимать народ. Политики должны воплощать в жизнь эти решения.

— А вы, вы сами… — Женщина от волнения не смогла даже сформулировать вопрос.

— Как христианин — безусловно против. Но бороться нужно прежде всего не с женщинами, решившимися на такой… поступок. С причинами! Прежде всего с бедностью, с невежеством, с распущенностью… и уже потом — с абортами!

Лонг вздохнул прерывисто…

— Я не могу однозначно обвинить потерявшую кормильца мать, решившуюся на аборт. Потеряв мужа, она должна думать прежде всего о детях. О тех детях, что уже находятся на её попечении. И если близкие внезапно оказались далёкими, так мне ли осуждать её решение?

— Я… — Снова прерывистый вздох, — всеми силами буду бороться с бедность, с невежеством, с распущенностью… Но решение — быть или не быть абортам, должны принимать жители каждого штата, а по необходимости и графства.


— Вовремя мы купили обанкротившийся Вашингтон Пост, — Наблюдая за журналистами, думал Лесли Фаулз, — и очень хорошо, что покупку удалось совершить инкогнито.


* * *

Идеологическое противостояние отразилось на культурном фронте. Добрых три четверти киностудий Голливуда приняли сторону финансистов.

Форд, с которым я с некоторых пор знаком лично, привычно видит в этом сионистский заговор. Пунктик.

— Помяни моё слово, Эрик, — Негромко выговаривал он на устроенной демократами большом приёме, поглядывая изредка по сторонам, — стоит только изолировать сотню богатых еврейских семей, и мировой финансовый кризис пройдёт, как и не бывало.

С трудом давлю вздох… не то чтобы я не согласен в принципе… Раздражает зацикленность Форда именно на евреях. Есть семьи английские, немецкие, голландские наконец. К слову — с голландцами всё очень непросто. Подробности уже не помню за давностью, но всплывала в моём времени информация, что едва ли не вся Южная Америка принадлежит по факту голландцам[56]. Да и с Юго-Восточной Азией не так всё просто.

А евреи…. Да тоже всё понятно — в кинобизнесе их полно, в финансах тоже. Вот и встретились… Можно говорит о некоей единой стратегии, но по мне — обычная выгода.

Республиканцы, они же финансисты, проигрывают информационную войну, ну и куда им обращаться? Газеты, радио, кино.

Свободных средств у спекулянтов априори больше, чем у промышленников, вот и проплатили. Вот и вся теория заговора.

Но… помалкиваю, хотя и не подбрасываю дровишек в огонь. Лёгкая анти голливудская истерия (антисемитизм подразумевается, но умалчивается) пошла моей кинокомпании на пользу.

Финансисты начали вкладывать деньги в кино, и ровно также, хоть и с некоторым опозданием, поступили промышленники.

«Дружественных» киномагнатов хватило и в Голливуде, но я единственный получил у промышленников статус «союзного». Уоррингтон оценил мою поддержку и сделал ответный ход, разом отдарившись.

Я уже на равных… насколько это вообще возможно для человека с другим гражданством.

Кинокомпании сложившаяся ситуация пошла только на пользу, да и свободные деньги удачно (надеюсь!) вложил в интересные проекты. Но и проблем это принесло не меньше.

— Прошу прощения, Генри, — Глянув на часы, перебиваю собеседника, — мне нужно сегодня ещё в университет успеть. Агитацией в пользу демократов пытаюсь заниматься. Такой, знаете… ненавязчивой.

— Не извиняйтесь, — улыбнулся Форд, — А… хотите я с вами? Не помешаю?

— Что вы, Генри! В университет будут рады увидеть воплощение американского успеха! Только… вы извините, но лучше нам отдельно ехать.

— Так и не нашли, кто в вас стрелял? — Мрачновато поинтересовался Форд.

— Нашли, чего не найти… обычные гангстеры с городского дна. Бабочки-однодневки без тормозов. На посреднике след теряется — такая, знаете ли, профессиональная работа. Я бы даже сказал, слишком профессиональная.

Магнат медленно кивнул, приняв к сведению. Распрощавшись с присутствующими, пропустил Форда вперёд и потом уже сам показался на крыльце, окружённый охранниками, как живым щитом.

Резко нырнув в автомобиль, задел раненое плечо и ругнулся вполголоса, усаживаясь поудобней. Второе покушение… и нельзя показывать виду, что знаешь имя заказчика.

Проблемы с директором ФБР нужно решать самому.

Глава 22


— Добрый день, — Чуть приподняв шляпу, Закария Мартин поздоровался с дежурно улыбнувшимся служащим, — мне…

— Всем оставаться на местах, это ограбление! — В зал влетел налётчик в маске из папье-маше, грубо имитировавшей лицо какого-то киногероя.

Охранник, вскинувшийся было со стула, получил пулю в живот и упал, сжавшись в комок и суча конечностями. Вторая пуля поставила точку в его книге жизни.

— Живо, живо! — Напарник бандита вытащил из-под полы летнего плаща короткий автомат и быстро вставил круглый дисковый магазин, грозно поведя оружием по сторонам. Немногочисленные по буднему дню посетители мгновенно будто выцвели, уставившись на оружие.

Третий из налётчиков запер входную дверь и встал рядом, передёрнув для убедительности короткий дробовик.

— Кнопку!? С-сука! — Первый из налётчиков выстрелил в потянувшегося к тревожной кнопке из пистолета со странным толстым дулом. Выстрел прозвучал почти беззвучно, но затылок банковского служащего кровавыми ошмётками разлетелся по мраморным плитам, а тело безвольно завалилось на стуле.

— Почти не страшно, — С удивлением констатировал Зак, переведя взгляд с убитого на налётчиков и стараясь не шевелиться лишний раз. Он с трудом подавил нервный смешок, опознав в «киногерое» президента Гувера. Автоматчик — тоже Гувер, но уже Эдгар, глава ФБР.

— Молчать! — «Президент» подскочил к пожилому осанистому мужчине, стоявшему под руку с супругой, и ударил под ухо. Тот служился тряпичной куклой, будто разом потеряв половину костей. Немолодая женщина рухнула рядом на колени, прижав руки к губам и с ужасом глядя на бандита перепуганными глазами.

— Профессиональный боксёр, — Машинально оценил Зак специфическую постановку кулака и движения тела, — давно уже не тренировался, но профессионально выступал.

Боксёр, показав готовность примерить силу, вытащил зачем-то нож и оглядел зал. Посетители замерли… явственный смешок из-под маски, и лезвие ножа демонстративно проскользило по рукаву дорогого, но плохо сидящего пиджака явно с чужого плеча.

Вытянув вперёд левую руку с револьвером, президент водил по рукаву лезвием ножа, и эти незамысловатые движения пугали. Больше, чем два трупа…

— … живо, живо!

— Уже? — Вяло подумал Зак, видя служащих банка, идущих с мешками под конвоем автоматчика, — только что ведь… быстро время…

— Камушки, — Хрипловато сказал автоматчик, нагнувшись к женщине и как-то неловко отставив автомат в сторону.

— Полтора метра, — Машинально отметил расстояние Мартин, начиная двигаться — так, как делал это тысячи раз на тренировках.

Страха не было… и может быть, потому всё прошло так же легко, как на тренировках.

Длинный скользящий шаг, правая рука мягко ложится на оружие, а левая на локоть противника, выгибая его от себя. Ноги подбиваются… и удар носком туфли в голову падающего бандита. Перелом правой руки и нокаут разом.

Автомат привычно лёг к правому плечу, и короткая очередь впечатала «Президента» в стойку.

Разворот с уходом в сторону… и половина магазина влетела в обладателя дробовика. Медленного… или это он, Зак, двигается настолько быстро?

Несколько секунд тишины… и начавшийся было переполох прервал спокойный голос Одуванчика:

— Не спешите на выход, господа, на улице могут быть сообщники. Вы… — Кивок в сторону служащих, так и замерших с мешками, — делайте своё дело. Полиция, помощь пострадавшему… ясно?!

В голосе прозвучали командные нотки, и Мартин даже не удивился, когда один из служащих машинально отдал честь, вытянувшись в струнку.

Полиция приехала быстро, и Зак с облегчением отдал автомат. Начался откат и понимание — это же ни хрена! Ни разу! Не тренировка! Его могли убить!

— Храбрый поступок, — Сдержанно одобрил немолодой лейтенант, — побольше бы нам таких граждан. Ох…

Лицо у копа помятое — не просто не выспавшееся, такое бывает от усталости хронической, продолжающейся годами.

Работы у полиции в последнее время становилось всё больше и больше. Война гангстерских кланов, притихнувшая было пару лет назад, почти тут же разгорелась снова. А после взрыва парохода, мафиози и вовсе будто взбесились!

Теперь ещё и политика, мать её… Взаимные улыбки демократов и республиканцев всё больше напоминали оскалы собак, готовых сцепиться в кровавой схватке. Пока улыбаются, но ситуация хуже с каждым днём.

Уголовщина с трупами и стрельбой легко могла оказаться делом политическим. И как тут работать честному копу, если давят со всех сторон? Работать толком не дадут… и не работать нельзя. Слава богу — это, кажется, чистая уголовщина.

— Мистер Мартин, что вы скажете нашим читателям?! — Прорвался вездесущий репортёр уголовной хроники. Крысиное лицо его горит азартом, а модные тонкие усики удивительным образом не идут молодому ещё мужчине семитского типа.

В голове Зака всплыла картинка зала, где они под руководством одного из Ларсенов — Эрика или Дана, снова и снова выполняют связки приёмов. Повторяют связки, моделируют ситуации, которую могут возникнуть на улице и думают, подгонят под себя… под характер, телосложение.

Показалось уместным промолчать… и взгляд метнулся на немолодую женщину, оставшуюся с бриллиантовыми серьгами. Выдох…

— Женщин обижать нельзя, — Коротко сказал он.

— То есть?! — Репортёр почуял сенсацию, но Зак отмахнулся. Наверное, зря…

— … это было что-то, — Поминутно строя глазки, кокетничала с репортёром миловидная армянка лет тридцати. Ещё ребёнком она пережила геноцид[57], бежав из Турции. Потом революция, гражданская, эмиграция…

Случай в банке — эпизод пусть и неприятный, но вполне рядовой в её биографии. Приходилость стрелять и самой и… не только стрелять…

Хотя умная женщина не слишком-то любила вспоминать об этом — мужчинам так важно быть героями… ей не жалко! Она слабая женщина и нуждается в защите, вот!

— … такой храбрый! — До Зака, беседовавшего с лейтенантом, доносились только обрывки фраз.

— … стоял такой спокойный, а потом раз! И бандиты мертвы.

— Lа-да…

— …из-за женщины?

— Видели бы вы! Ангел господень, узревший грешников! Руки к серьгам и…

— … у меня брат такой же храбрый, настоящий мужчина! Всегда на помощь придёт женщине, ребёнку и старику… да, Арменом зовут.

— … держите, вот мой номер телефона — может, я ещё что вспомню.


* * *

Неохотно отрываюсь от любимой женщины и снимаю трубку с трезвонящего телефона.

— Да? Полицейский участок? Еду!

— Прости, любимая, — Наклонившись, целую Еву и накидываю на неё одеяло — чтоб не соблазняла! — Зак в перестрелку попал. Жив и вроде бы здоров, но сама понимаешь…

— Конечно, — еле заметное сожаление, — охрану не забудь!

— Угу!

Ссыпавшись по лестнице, тут же возвращаюсь назад — за бронежилетом и оружием. Бронежилет, конечно, тот ещё… эрзац из десятков слоёв шёлка, известный ещё со времён войны Севера и Юга, но в своём роде вполне хорош.

Нацепив бронежилет, секунду медлю, но всё-таки надеваю сбрую с пистолетами. Оно конечно — безопасность и всё такое… но жарко сейчас, а кобуры под мышками только усугубляют.

Надеяться на охрану можно и нужно — парни крутые, и по нынешним временам профи высокого класса. Бывшие копы и вояки, да натасканные по методикам БФФ… но с оружием спокойней. Охрану не везде ещё пропустят — были прецеденты, знаете ли.

Чертыхнувшись, залезаю в бронированный лимузин, стоящий у крыльца. Впереди, рядом с шофёром, садится молчаливый Алан. Спереди и сзади машины сопровождения.

Паранойя? Ну… отчасти. Причастность директора ФБР по меньшей мере к одному покушению на меня несомненна. В суд с этим не пойдёшь, а с «соратниками» другая проблема…

… досье.

Эдгар Гувер как директор ФБР не устраивает многих. Проблема в том, что какие бы вопросы по части профессионализма агентов или директора Бюро не возникали, держится он крепко.

Едва ли не на каждого значимого человека имеется материал для шантажа. Не всегда собранный законными методами и даже не всегда собранное было правдой, но… рванёт, если что, крепко.

Сместить его в такой нестабильной политической ситуации невозможно. Убить можно, вот только — последствия!

И ведь понимают демократы, что директор ФБР по сути играет на стороне республиканцев — против ненавистного Лонга и социалистов, да против опасных иностранцев вроде меня. Понимают.

А сделать шаг не решаются. Или скорее — ждут. Хью Лонг, погибни он аккурат перед выборами — вариант идеальный для большинства демократов. Или вскоре после оных, не суть. Сакральное жертвоприношение.

Отомстим, встанем как один… вариантов хватает. С таким раскладом демократы не просто победят, но и получат повод для масштабных зачисток.

Главное — убрать со сцены опасного политического тяжеловеса, радикала и «почти социалиста» из Луизианы. Но потом.

Проблема в том, что я тоже… жертва. Яркий публичный человек, выказывающий явную поддержку Демократической партии.

Попросить у руководства Демократической партии защиту можно, и мне не откажут. Вот только защитят ли?

Скорее — будут смотреть, выкручусь я или нет, и если да — то как именно? Пока же собирают материал для будущего смещения, суда, очернения… не знаю, что именно будет с Эдгаром Гувером.

Я же… не знаю. Возможно, меня защищает статус «почти своего» и семья Дженни. А возможно и нет. Возможно, им выгоднее статус «почти вдовы», и те, кому надо, давно в курсе — жених я фиктивный.


* * *

Шулерская игра. Вот только кто сказал, что методы катал[58] мне незнакомы?

Противодействие Гуверу с моей стороны многослойное. Юристы на первом плане, Рэй на втором… и ребята Родригеса на заднем.

— Да уж, было бы здорово…

— Шеф? — Повернулся охранник с переднего сиденья. Отмахиваюсь молча.

Планы, планы… Размечтался! Да, у меня есть козырь в виде Родригеса и его ребят, и что? ФБР — правительственная структура, способная перемолоть их в труху, едва заметив противодействие.

Если дойдёт до открытого противостояния, разумеется. Пока анархисты тихушничают, всё в порядке. Но в том-то и дело, что против ФБР нужно действовать резко и жёстко!

Остаётся только прятаться, надеясь на телохранителей. Да на тот факт, что Нью-Йорк вотчина республиканцев, и ФБР не может просто арестовать меня.

В противном случае, их не остановило бы даже наличие гражданства другого государства и членства в Олимпийской сборной.

Я сейчас даже за пределы Нью-Йорка выехать не могу…


* * *

— Ну и как это понимать, Клим? — Дождавшись, когда сереющий Ворошилов закончит чтение, устало поинтересовался Сталин, — Сиди! Почему я должен узнавать об этом от третьих лиц? Я понимаю — ты мог не знать об операции НКВД…

Ворошилов быстро закивал, дёргая кадыком и не отрывая глаз от стоящего над ним Сталина.

— … хотя на черта тебе такой инструмент, как разведка?

— Коба, я…

— Молчи, — Голос обманчиво мягок, — Бразилия, Клим! Я могу понять твоё незнание, пока поставлялось американское оружие, да через третьи лица. Я даже восхититься готов! Поганцы обставили дело так, что оружие бразильским революционерам поставлялось за счёт американской армии!

Первый маршал улыбнулся несмело.

— Клим, — Сталин чуть нагнулся, обдав Климента Ефремовича запахом табака, — но пушки!? Пушки с твоих складов? Клим, это уже ни в какие ворота.

— Я… разберусь, — Ворошилов вскочил и одёрнул гимнастёрку, готовый действовать. В глазах решимость и чувство вины. Это надо же… так!

— Разберись, Клим, — Отпустил его вождь, — разберись.

Дождавшись, пока первый маршал выйдет, Сталин вздохнул и начал набивать трубку. Несколько минут он сидел в тишине, пуская клубы дыма по кремлёвскому кабинету.

— Эх… шени дэда! И ведь некем заменить!

Глава 23


— Утро красит нежным светом стены древнего Кремля[59], — Подпевал радио Прахин, завязывая галстук перед зеркалом.

— Могём! — Одобрительно сказал он, когда песня закончилась, и подмигнув отражению, вышел из квартиры, запирая за собой дверь.

— Кипучая, могучая… — Напевал он за рулём, — Вот же… привязалась!

— Добрый день, товарищ комбриг, — Сверив документы (служба!), отсалютовал дежурящий на входе милиционер, приставив к ноге мосинский карабин с примкнутым штыком.

— Добрый, Алатузов, — Улыбнулся в ответ Прахин. Алатузов его человек — ДНДшник из второго набора, студент заочник юридического факультета.

Напевая… вот же привязалось! Прахин взбежал по лестнице на второй этаж.

— Леночка… — Улыбка секретарше, — минут двадцать меня не тревожить и… Буфетчик уже пришёл? А то я сегодня не позавтракал, настроения не было. Пришёл и вот, проснулся желудок.

— Буфетчик… ой, нет! А давайте я вам за сайкой сбегаю!

— Будь добра! Возьми тогда с запасом, да Ерохина позови, когда подойдёт. Он вечно с утра поесть забывает, так почаёвничаем вместе, да обсудим дела-делишки.

— Уже! — Леночка засветилась улыбкой и выпорхнула из-за стола.

Улыбаясь, Прахин отпер кабинет и быстро проверил контрольки.

— Не входили, — Негромко пробурчал он, — что ж… неплохой знак. Доверяют!

Жизнь в последнее время становилась всё лучше и лучше — как у СССР вообще, так и у попаданца в частности. Неплохая квартира из дореволюционного фонда — шутка ли, почти двести метров!

Не вполне вписывается в сталинскую концепцию «Не больше комнаты на человека», но Прахин обошёл правило, часто проводя совещания на дому и всячески привечая полезных командировочных у себя дома. А что? Всё веселей, да и опять же — связи!

Одно дело — в гостинице командировочный переночует, пусть и в сто раз ведомственной — очень недурной его усилиями, к слову. И совсем другое — на квартире начальника милиции Ленинграда и Ленинградской области, зачинателя движения ДНД. Другой коленкор!

Да и квартиру он не выбивал и не добивался… сами предложили и даже настаивали! Пусть для этого пришлось провести несколько простеньких интриг и надавить кое на кого… Но право слово, приятно пожить там, где ещё недавно жили только эти… титулованные!

А в его время только новые русские. Русские… ха!

Теперь вот песни… ну и что, что не свои? Хороший поэт и композитор напишет потом другие, а ему, Прахину, важно — чтоб не забывали!

Сперва как основатель ДНД, теперь вот поэт. Попаданец всё-таки — должен быть на слуху. А то мало ли… сдвинется куда-нибудь не туда курс товарища Сталина, и кто тогда советовать вождю будет?

Былые заслуги могут и не пойти в зачёт, а вот если постоянно на слуху, да на хорошем… Ради страны!

Мда… кто бы знал, что старые кинофильмы сороковых-шестидесятых годов, которые показывали в кинозале зоны, окажутся здесь настолько к месту. Столько песен вспомнилось! А сценарии?

Тем более, теперь не нужно особо таиться — пришили Валерьевича, хе-хе… Он через третьи руки получил материал, почти случайно.

Постников там косвенно шёл, как один из белогвардейских агентов, связанных с итальянской мафией… Недоумок! Как есть недоумок! Ну да бывший чиновник, там у каждого второго, не считая каждого первого — профдеформация, хе-хе!

— Максим Сергеевич? — В дверь поскреблась секретарша и тут же зашла, надавив на дверь аппетитным круглым задком, держа в руках поднос, — Сайки и вот… чай. Ерохин скоро должен подойти — видела, как он из трамвая выходил, и Алатузову сказала, чтоб к вам направил.

— Умничка, — Ласково сказал Прахин зардевшейся молодой женщине. А что? Доброе слово и кошке приятно, а ему не сложно. Маленькие подарки, комплименты… мужское внимание, наконец.


— Здорово, брат, — Прахин шагнул из-за стола, пожимая руку капитану, — садись, почаёвничаем. Опять небось с утра не ел? То-то же! Я сегодня тоже — не хотелось что-то, а на работу пришёл, так аж живот свело. А тут Леночка сайками соблазнила.

— Сказал бы я, чем на тебя соблазнила, — Пробурчал мужчина и вонзил зубы в ещё тёплую выпечку.

— Да это я и сам знаю, братишка! Хе-хе! Тоже… сайками!

— Ха-ха-ха! Ну ты и сказал! Запомнить надо! Эт да… сайки у неё что надо! Сзади, правда, маловаты по мне, я больше караваи люблю, ха-ха-ха!

Комбриг слыл в Ленинграде остроумцем и основным поставщиком анекдотов. Старые ещё запасы и нестандартное по нынешним временам мышление помогают.

Несколько минут мужчины молчали, уничтожая выпечку и отхлёбывая из стеклянных стаканов жуткой крепости сладкий чай.

— По квартире! — Хлопнув себя по плоскому животу, начал Прахин, — Могу две комнаты в коммуналке поближе к управлению или трёхкомнатную на Лиговке.

— Лиговке!? — Вскинулся было капитан, — Хотя…

— То-то! Даже ты по старой памяти чуть ли не бандитским гнездом считаешь. Предубеждение у людей, понимаешь ли. Вычистили город от швали, а здесь, — Прахин постучал себя по лбу, — не все вычистили. Я специально попросил в газетах не трубить о наших успехах. Пока дома ремонтировали, то-сё… давать будут проверенным людям. Не самым-самым, но таким — из золотого фонда. Я, считай, чутка события опережаю, на пару месяцев от силы. Загрёб в наш фонд полсотни отдельных квартир да почти три сотни комнат. Тебе одному из первых, цени! Выбирать сможешь!

— Я… спасибо, Максим Сергеевич, — Выдохнул Ерохин.

— Сергеевич! — Усмехнулся тот, — На людях да — Сергеевич, а так Макс! Как и раньше, братка. Выберешь квартиру, да зайдёшь — мебель тебе выпишу по остаточной стоимости.

Несколько минут ушло на обсуждение переезда, да на режущиеся зубки младшенькой. Наконец, Прахин чуть посерьёзнел.

— Ну?

— Катюша, значит… а ничего так, живёт Катюша. Не сказать, что процветает, но и не бедствует. Из квартиры её выселили — надавили чуть на жилконтору. Комнату в коммуналке дали, да такую… ха! Придраться-то и не к чему — одни женщины в соседках, но та-акие склочницы! Держится пока.

— Держится? — Прахин встал, и заложив руки за спину, прошёлся по кабинету, встав у окна, — С учёбой как? С работой?

— С учёбой сложно, — Повинился Ерохин, — мы на деканат надавили, да комсомольцы заступились. Дескать — каким бы гадом её папаша ни был, но Катерину Алексеевну они знают только с лучшей стороны. Да и Алексей Егорьевич пока под следствием, а не осуждён ещё как враг народа.

— Так значит?

— Можем и надавить, — зачастил Ерохин, — комсомольцы что, железные? Это вместе они — коллектив! А присмотришься, так у каждого слабые места есть! Раздёргать и…

— Да нет, — Ответил Прахин после короткого раздумья, — оставь как есть. Коллектив дело такое, что лишний раз трогать опасно. С работой как?

— Здесь проще, — Повеселел капитан, — машинистка, она и есть машинистка. На полный рабочий день при учёбе в университет работать она не может, так что хватается за всё подряд. Кусочек там, кусочек здесь… можно поработать, в общем. Где текст поправим, где ещё что… профессиональную репутацию попортим.

— Это ты хорошо придумал, — Одобрил Макс, — и главное — дела подводи так, чтобы был повод пообщаться с милицией. Раз с участковым, другой… потом тот проговорится, что у неё заступники есть. А там и я… на белом коне!

— Да… — Протянул Ерохин, ставший при попаданце доверенным лицом, несмотря на не самый высокий чин, — ловко! Сам в грязь макнул, сам из грязи? Силён!

— А нечего! — Красивое лицо Прахина чуть исказилось от сдерживаемого гнева, — А то моду взяла — выкобениваться!


* * *

Президент Гувер не приехал на открытие Олимпиады тысяча девятьсот тридцать второго года, став первым главой правительства, не приехавшим на открытие Игр в собственной же стране. Вместо него игры в «Мемориал Колизей» открывал Чарльз Кёртис, вице-президент от республиканцев.

Ещё одна «Хромая утка»[60]… к счастью или к сожалению, сказать не могу. Опытный и неглупый политик, в начале Депрессии он проявил себя хорошо.

Вес взял… удержать не смог.

Несмотря на все свои достоинства, Кёртис оказался личностью несколько более мелкого масштаба и… скажем так — кавалеристом от политики. Лихие наскоки ему удавались хорошо, но если Гувер вставал в оборону, вице-президент терялся.

Сохранив в итоге симпатии простых американцев (Чарли хочет как лучше!), шанс баллотироваться на пост президента потерял.


Старательно машу рукой, улыбаясь во все белоснежные тридцать два. Бодрым маршем проходим по стадиону под бравурную музыку и становимся на своё место.

… — олимпийская сборная Китая! — Поприветствуйте наших гостей из далёкой загадочной страны на территории Великой Америки!

Снова речь, на сей раз председателя Олимпийского комитета, Анри де Байе-Латура.

Речь, речь…

Наконец нас отпускают, и наскоро переодевшись, мы едем в олимпийскую деревню. Поле для гольфа в двадцати километрах от города, проволочное заграждение и ковбои в качестве охраны. Почему-то деревня только для мужчин, женщины живут в обычных гостиницах без какой-либо охраны.

Домики маленькие, сборные, отштукатуренные под мрамор, в испанском колониальном стиле. Расположение — овалом вокруг ресторана, библиотеки и залы для игр.

Отчётливо пахнуло пионерским лагерем времён босоногого детства… Осколок СССР в казахских степях, пусть и обветшал от времени, выглядел не в пример презентабельней.

Семьсот домиков, тысяча сорок восемь спортсменов (из них четыреста семьдесят четыре — американцы!), плюс весьма немногочисленная команда медиков (не у каждой страны имеется собственный), тренеров и прочего персонала. У меня отдельный — небольшая привилегия уже состоявшемуся олимпийцу. Не скажу, что это мне так уж необходимо.

Туалеты… уличные, мда… как и умывальники. В пионерском лагере получше было. Впрочем, чего это я? Вполне приличные условия по нынешним временам. И самое важное…

… здесь Гувер меня не достанет. Правила игры глава ФБР понимает, пусть и толкует их в свою пользу. Очень в свою пользу.


Но не понять, КАК упадёт престиж США, если со мной что-то случится на Олимпийских играх, он не может. И как это отразится на нём самом и Демократической партии.

А вот потом… поёжившись от так и не избытого страха, переодеваюсь и выхожу на улицу, где уже собралась датская сборная почти в полном (без женщин!) составе.

— Помните, что вы представляете Данию, — Капитан сборной обвёл нас глазами, — маленькую страну, которая несколько веков держала в страхе всю Европу! Я понимаю, что мы не сможем соревноваться с США — их слишком много. Но вы должны выступить так, чтобы англы вспомнили старую молитву «Боже, избавь нас от ярости норманнов!»

Глава 24


— Признаться, меня радуют наши результаты, — Одобрительно сказал Лесли Фаулз по окончанию сеанса, и сняв очки, прикусил конец металлической дужки, задумавшись о чём-то.

— Но… — Осторожно сказал пациент, привстав на обитой бархатом лежанке.

— Но? — Удивился Лесли, — Ах, это…

Юное светило психологии смущённо хмыкнул.

— С вами всё в порядке, даже более чем. Детские психологические травмы, конечно, сказались не лучшим образом, но человек вы достаточно волевой и целеустремлённый. С вами мы действительно работаем, что приятно. Признаться, значительная часть моих пациентов, так сказать… пассажиры.

На лице немолодого мужчины на мгновение появилась самодовольная улыбка.

— Извините, — Повинился психолог, — немного задумался. Это непрофессионально.

— Зная вас… — Многозначительно протянул политик. Пара таких вот «зависаний» с Фаулзом случалась, и однажды он поделился инсайдерской информацией — на правах дальнего родственника и хорошего знакомого семьи. Источник, правда, назвать отказался, ну да и так понятно…

Хотя нет, не обязательно пациенты. Родня, братство… да, концов не найдёшь. Да и племянник рассказывал, что у Джокера потрясающие связи в самых необычных кругах. Джокер, хм… прозвище, которое многое скажет умному человеку.

Может, ещё что-то подскажет? В конце концов, он умеет быть благодарным… Взгляд сам собой упал на изящную нефритовую статуэтку Будды, стоящую на столе.

— Знаете, Джереми, — Лесли смерил политика взглядом, от которого тому на миг стало неуютно, — информация непроверенная и смутная, но несколько…

Психолог щёлкнул пальцами, и напряжение ушло.

— … тревожная. За головой главы ФБР начали охотиться.

— Не сказал бы… — Хмыкнул чиновник и тут же нахмурился, сведя кустистые брови вместе, — Хотя, нарушение равновесия…

— Оно самое. Пусть вы и республиканец, но проблема в том, что директор Гувер, уж простите за откровенность, заебал буквально всех.

— Ёмко, — Негромко рассмеялся политик, весело прищурившись, — и очень точно!

— К сожалению, — Лесли прервался на несколько секунд, потерев переносицу, — в данном случае к сожалению. Он… перешёл черту, что ли. Точнее даже — все мыслимые черты. По крайней мере, такое мнение появилось в разных кругах.

— А… — Политик чуть подался вперёд.

— Ситуацию в Республиканской партии вы знаете лучше меня. Могу уверенно сказать о мнении внесистемных политиков и… мафии. Возможно, есть и другие игроки.

— Даже так? — Политик осторожно сел обратно на кушетку, — А ведь весьма вероятно! Директора Гувера можно уверенно считать «хромой уткой», как и самого президента. При том ситуация достаточно накалена, чтобы предвидеть решительные действия. А вот насколько…

Фаулз перевёл глаза на стену напротив, с экспозицией оружия времён покорения Дикого Запада. Собеседник зябко повёл плечами, поняв столь недвусмысленный намёк.

— Самые решительные, соглашусь с вами, — Выдохнул политик, — Эдгар всегда был сторонником силовых действий, и сейчас всячески демонстрирует, что готов буквально на всё, чтобы остаться наверху. Я бы даже сказал — излишне резко демонстрирует. В таких условиях охота на директора ФБР имеет смысл. Или он, или его… Архивы вряд ли, но и без них покушение на убийство может иметь смысл — он слишком многое замкнул на себя. ФБР будет практически обезглавлена, и знающие люди смогут… многое смогут. Благодарю!

Политик долго прощался, пожимая руки и изливаясь в благодарностях. Напоследок он многозначительно высказался о культурном наследии Азии и наконец ушёл.

Фаулз глянул на часы, до очередного пациента ещё десять минут. Как раз хватит расслабиться и настроится.

— Верчусь, как белка в колесе, — Доверительно сказал он старинному (подарок!) венецианскому зеркалу в тяжёлой бронзовой раме, — трудоголик!

Попытавшись принять вид утомлённого самим существованием человека, засмеялся негромко. В зеркале отражался жизнерадостный молодой парень, только-только переваливший за двадцать. Ну чего уж там… нравится ему такая жизнь!

Нравится быть психологом — лучшим в Нью-Йорке, притом безусловно лучшим! Один из лучших в США, мире… Он и так-то весьма умён, а с учётом полученной от Эрика информации — быть ему, Лесли Фаулзу, лучшим! Отцом-основателем нового направления, известнейшим учёным с репутацией кудесника.

Нравятся и такие вот разговоры на грани фола, с дозированным впрыском информации или дезинформации.

Нравится дёргать марионеток за ниточки.

Немного НЛП, гипноз, препараты… всё в дело идёт! Экспериментирует магистр Лесли Фаулз! Да не на пациентах психиатрических клиник… хотя и на них тоже… а на политиках, предпринимателях, учёных.

Белые мышки. Крыски подопытные. Политики играют в свои игры обывателями, а он — политиками.

И как же это интересно!

Нужные установки у Джереми Вульфа внедрены давным-давно. А потом раз!

Джокер щёлкнул пальцами и эффектно крутанулся около зеркала.

Звучит кодовое слово и набор жестов, и подопытный знает, что сейчас следует максимально серьёзно отнестись к словам… хозяина. Как действовать — тоже. Установки…

И таких Вульфов — больше десятка! И секты, там отдельно.

В каждом кругу своя информация, свои распространители и марионетки. Даже не подозревающие, что они выполняют чужую волю. И это прекрасно!

Бывают и неудачи. Брак. Что ж, даже если человек плохо восприимчив… или же напротив — восприимчив чересчур хорошо, становясь после работы с ним слишком странным… первичная установка работает всегда.

Кодовое слово… шаг с крыши.


Стоя под струйками еле тёплого душа, пожилой бродяга раз за разом намыливался дешёвым (зато бесплатным!) мылом, смывая грязь, пот и заботы. Пусть ненадолго, всего одна ночь… зато как и положено белому человеку!

Взяв в столовой за несколько центов не слишком-то вкусный, но вполне сытный и очень дешёвый ужин, бродяга ощутил блаженную наполненность во впалом животе и замер было в счастливом оцепенении, медитативно глядя на раздатчика у стойки.

— Чё встал, раззява? — Грубо прервали его двое крепких молодых мужчин, и бродяга поспешно отошёл. Времена, когда он ввязался бы в ссору или драку, прошли давно.

Да и… пожалуй, с этими он не стал бы связываться и во времена бесшабашной юности. Странные парни.

Слишком крепкие, жёсткие… неправильные безработные. Будто маскируются.

Хмыкнув мыслям, он не стал высказывать их вслух. Сейчас — рискованно, а позже… может быть, ему повезёт, и за информацию заплатят? Пусть даже пару дней в гостинице Ларсена, ему хватит.

Гангстеры давно освоили маскировку под бродяг и безработных. Не слишком умело, как правило…

Война у них. Итальяшки с жидами и ирлашками воюют. Ниггеры да китаёзы с япошками на подхвате. Да все вместе не упускают возможность нагадить нормальным англосаксам. Потому как ненавидят белых людей, вот!

А эти… бродяга пригляделся… ну как есть ирлашки! На дно залечь решили временно, уж он-то насмотрелся! Можно будет и слить кому из конкурентов, значица. Да хоть тем же копам — если только те сами не из ирлашек! Свои своих всегда прикроют, это завсегда так!

Посетив туалет, он поспешил занять нижнюю койку в комнате, вытянувшись во весь рост на чистой простыне. Редкое удовольствие! Завтра он отдаст выданную на время гостиничную пижаму и получит обратно собственную одежду, чистенькую и заштопанную.

Бабьё занимается… На миг у него мелькнула досада, что в гостиницах Ларсена бабью и детворе проще найти приют. Да и расплатиться за постой и еду можно не только центами, но и работой. Кто в прачечных одежду отстирывает, кто полы намывает. С этими мыслями он и заснул.

— … да точно тебе говорю, — Горячечно шептались на соседних койках те самые странные типы. Бродяга проснулся, но ничем не выдал, что уже не спит. Жизнь там или что… а здоровье такая осторожность не раз спасала. Быть в курсе, но не показывать этого. А при необходимости раз! И козырь.

— Братва говорила — пятьдесят штук! Пятьдесят, Ларри! Это просто за голову! Бум… и нету. Что мы, стрелять разучились? Или жалко его?

— После танков у Вашингтона, Фред? Глупости не говори. Просто желающих до хрена. Сам посуди — ты один, что ли, пятьдесят штук заработать влёгкую хочешь? То-то! Пальнул в директора ФБР, и всё… держи карман шире! Да за такие деньжищи конкуренты друг друга отстреливать начнут, а не самого Гувера!

Бродяга аж вспотел под тонким одеялом, но не выдал себя ни словом, ни звуком. До самого утра он лежал, не шевелясь, отчего тело страшно затекло.

Получив с утра здоровенную кружку дрянного (зато сладкого и входящего в стоимость ночлега!) кофе и кусок кукурузной лепёшки с маргарином, он переоделся наконец в собственную одежду и покинул гостиницу.

Немолодого бродягу мучили сомнения. Что лучше? Смыться подальше и делать вид, что ничего не было, или…

… а вот «или» очень много. Бежать с откровениями к ФБРовцам или копам не хотелось. Ну их! А вот подойти, к примеру, к репортёру уголовной хроники… а?! Это значица, при удаче можно рассчитывать на несколько баксов, а то и на билет третьим классом до Флориды!

А там и ничего, жить можно. Говорят, если на юг перебраться, то даже и сытно — ну это если в болота забраться. Живут же там люди, а? Хижину какую-никакую сгондобить, ружьецо от аллигаторов, да браконьерь себе потихоньку. Уж пожрать он себе в таких местах точно спроворит! А при удаче и на выпивку с табачком.

Чем дальше, тем больше он утверждался в этой мысли. Осталось только найти репортёра…


Сидя на засаленной кухне дешёвой съёмной квартиры, Родригес курил безостановочно, прикуривая одну папиросу от другой. Эрик… почти брат, спасший ему жизнь.

Сколько интересных проектов было осуществлено на деньги Ларсена!

А Лонг? Идея подобраться поближе к губернатору Луизианы оказалась более чем удачной! В окружении будущего президенты десятки его людей.

Людей, которые могут рассчитывать на пусть и не самые значимые, но всё же посты в правительстве.

Идея Ларсена, деньги Ларсена…

Но Гувер! Эрик щедро оплатил задание распространять нужные слухи.

Он, Хосе, прекрасно понимает подоплёку — директор ФБР начал охоту за его… компаньоном. А вот Эрик, похоже, не совсем понимает…

Дав задание распространять слухи, он фактически открыл охоту на могущественного директора ФБР. Пусть чужими руками, пусть… но не заинтересоваться такой идей сильные мира сего не смогут. Слишком много интересного можно получить при удаче.

Или ему плевать на архивы?

Чертыхнувшись, испанец затушил тлеющую в пальцах папиросу о гору вонючих окурков в пепельнице. Закашлявшись, открыл сильнее окно, но табачный дым неохотно выходил из комнаты на июньскую жару.

Испанец уселся прямо на широкий подоконник, не обращая внимания на жаркое солнце, от которого внизу плавился асфальт. В родной Андалусии этот денёк назвали бы прохладным.

Он не понимает? Или просто плевать? Архивы! Получив их, можно… о, можно очень многое!

Не хватает сил? Ведёт свою игру, в которой архивы — нечто побочное?

Ларсен не раз демонстрировал странное мышление, и анархист давно плюнул на попытки просчитать своего друга. А ведь нужно!

Если выросший в Южной Америке датчанин просто не до конца понимает интригу — одно. Не хватает сил на её исполнение — другое.

Или всё-таки своя игра? Игра, при которой архивы ФБР можно опустить, как нечто малозначащее.

Достав было пачку, Хосе скривился и спрятал её назад. От скверного табака аж рот саднит от горечи и едкого вкуса, а пересохшее горло будто потрескалось.

— А если игра? — Вслух сказал он, — насколько же масштабной должна быть цель?

Родригес не понимал…

Глава 25


— Ларсен! — В домик заглянул боксёр из нашей сборной, — К телефону! Невеста звонит!

Обдав меня запахом табака и многозначительно поиграв мохнатыми бровями, Вилфред захлопнул дверь.

— Да, милая, — Минуту спустя ворковал я у аппарата в домике тренера, — конечно! Жду!

Прижав динамик трубки ладонью, глазами зову тренера.

— Невеста приехать хочет, можно?

Просьба, строго говоря, формальная — в датской делегации де-факто главный я. Кто девушку кормит, тот её и танцует… а главный, и по сути единственный спонсор — я. Но зачем лишний раз подвергать сомнению авторитет тренера?

Выждав для важности секунду, тот кивнул и разгладил полуседые усы.

— Буду рад… да, и ребята… целую…

— Фарли? — Поинтересовался Вилфред, — Дженни Фарли? Везунчик! Такая девица! Мелковата чуть, как по мне, но хороша… чудо как хороша!

Киваю с лёгким, тщательно выставляемым напоказ самодовольством, едва сдерживая раздражение. Дженни… здесь всё сложно.

Я, наверное, пристрастен, как бывает пристрастен брошенный мужчина, но внешность Дженни разительно контрастирует с характером. Эгоистичная, малоэмоциональная, очень расчетливая.

И что самое неприятное — она презирает меня. Прорывается порой — то отражение в оконном стекле, то излишне резкое высвобождение руки, как только мы остаёмся вдвоём.

В принципе, ничего удивительно — женщины часто презирают брошенных мужчин, выискивая настоящие и мнимые недостатки. Но изображать с ней влюблённого жениха… тяжело, и это мягко говоря.


— Здравствуй, милый, — Выпорхнув с моей помощью из Роллс-Ройса, Дженни едва заметна прикасается губами к моей щеке и замирает на пар секунд. Вспышки…

По Олимпийской деревне передвигаемся, то и дело замирая в нужных местах. Эффектные позы у нас давно отработаны, фотографы довольны. Тот случай, когда фотографии можно пристроить как в раздел светской хроники, так и спорта.

— Миссис Ларсен… о, простите… пока мисс Фарли! — Пытается быть светским львом один из датчан. Получается откровенно плохо, но Дженни заливисто смеется над ужимками деревенского ловеласа.

— Пока, — Выделяет она голосом, стреляя в меня глазами, — Фарли!

Тоненькая, удивительно красивая, она потрясающе смотрится на фоне рослых спортсменов, и фотографы с удовольствием снимают Дженни вместе с борцами и штангистами-тяжами.

Датчане очарованы, даже наш немолодой тренер легкоатлетической команды пушит моржовые усы и косолапит вокруг, раздувая подвядшие грудные мышцы и дрябловатые бицепсы, втянув живот. Да и не он один… Выглядит это забавно и довольно-таки глупо, но сейчас рулит не мозг, а инстинкты. Сам ведь также…

— Прощу прощения, суровые викинги! — Голос её звучит колокольчиком, — С вами очень интересно, но я всё-таки приехала к своему жениху.

Дженни чуть прижимается ко мне, обхватив правое плечо руками и склонив кудрявую головку набок. Поза, которую мы вместе искали для газет… но зараза, до чего же она здорово смотрится со стороны! Красивая и трогательно хрупкая, прямо-таки воплощение юной женственности, расцветающей Весны.

В домике её поведение резко меняется. Высвободив руки, затянутые в длинные перчатки, она по-кошачьи встряхивает ими — чуть брезгливо, и отходит от меня, присев на стул.

Плотно сжатые ноги чуть вбок и под себя, лодыжки скрещены, руки на коленях, спинка прямая… Хоть сейчас на обложку учебника по этикету! И ведь удобно ей, с детства привыкла.

— Сейчас, сейчас, — Бормочу, копаясь в шкафу, старательно пряча лицо, — я тут небольшой подарок решил сделать. Помнишь твой портрет? Обошёл всю Олимпийскую деревню и на обратной стороне расписался каждый из участников.

— Мило, — С некоторым удивлением говорит она, разворачивая свёрнутый в рулон холст, — в самом деле, очень нетривиально.

— Приготовил ещё один, — Снова лезу в шкаф, краем глаза отслеживая её отражением в зеркале на дверце, — мой портрет, на нём будут автографы всех призёров. Мы хоть…

На лице Дженни мелькает странное выражение — злое, насмешливое и… глумливое?

— В спальню не повешу, — Гримаса пропадает, как и не было, — а в гостиной — почему бы и нет?

— Я отчасти по делу, — Продолжает она, открывая сумочку, — бумаги на подпись, — благотворительные фонды… ну ты сам всё помнишь. Вот… и здесь…

Благотворительностью мы занимаемся давно, а Дженни так и вовсе — курирует десятка три мелких, но социально значимых (для понимающих людей) проектов. Не привыкать.

Снова копаюсь в шкафу, доставая олимпийские сувениры… и снова это глумливое выражение. Да что такое?!

Посидев десяток минут, обсудили дальнейшую стратегию совместных действий, и я проводил её до выхода из Олимпийской деревни.

— Что-то не так… — Вернувшись в домик, не могу успокоиться, — что-то… Бля… дебила кусок! Документы!

Усевшись за стол, закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. В БФФ меня учили специфическим техникам по работе с памятью. Недоучили, но кое-что умею.

Могу, при необходимости запоминать десятки страниц текста, пусть даже и технического, мельком просмотрев текст. Ненадолго, да и голова потом зверски болит… Но хватит, чтобы перенести знания на бумажный носитель.

Могу вытащить из недавней памяти виденное… иногда.

— Второй раз на те же грабли, — Говорю с мрачным удовлетворением, — раз бумаги подписал не читая, теперь второй. Вот я и подписал…

… бумаги, согласно которым мои деньги, или по крайней мере значительная их часть, после моей смерти переходила в распоряжение фондов, где хозяйничает Дженни. Не прямо, разумеется… уж такие простые ловушки я увидел бы даже пьяным.

Очень хитроумная казуистика, и не объясни мне тогда Дюк специфики подписанных для Берти бумаг, был бы я пациентом дурки. Если бы вообще был… Здесь не тоже самое, но парочку аналогий провести можно. Сомнений нет.

Поток матерной критики в собственный адрес приостановило понимание, что Дженни не из простой семьи. Гуманитарные науки, в том числе прикладную психологию, вдалбливают в частных школах на уровне рефлексов. Выпускник может не знать специфической терминологии, но применять будет без раздумий, на автомате. Вполне достойный противник.

Фарли не дура, далеко не… Время, место — всё выбрано идеально. После фотографий для светской хроники какие мысли в голове? Вот-вот, об этой самой светской хронике и рядышком… Да ещё когда страдаешь от недотраха, а тут такая соблазнительная бывшая, которая как бы остаётся невестой. Мелькали мыслишки, чего уж.

Хорошо ещё, молоденькая… гримаски эти…

— Самодеятельность? — Не обращая внимания на головную боль, встаю и начинаю расхаживать по комнатке, — Очень похоже на то, очень. Жадность? Вряд ли… скорее желание самоутвердиться, а заодно и вытереть ноги о презираемого бывшего.

Замечаю, что перешёл на русский, чего со мной не случалось давно.

Почему презираемого? Да неважно, вариантов на самом деле множество — от обычной «самочьей» психологии до… А вот это «До» нужно рассмотреть поподробней.

С чего это правильная Дженни решилась на такую авантюру? Это сейчас я подписал, расслабившись. Пару месяцев спустя (максимум!) подписанные документы потеряют свою актуальность.

Аудит документации, постоянные консультации с юристом… Уоррингтон, наконец. Всплыли бы какие-то несоответствия, и всплыли бы довольно быстро. Это сейчас у меня Олимпиада и цейнтнот[61], но соревнования заканчиваются через неделю.

Неделя на соревнования, неделя на разгребание последствий…

— Это выходит, жить мне осталось не больше двух недель? — Всплывает в голове тяжёлая мысль, — скорее даже меньше. А глумливость… очень похоже, что Дженни что-то там услышала от родителей, и решила провернуть собственную интригу.

Взрослость тем самым показать. Себе что-то доказать, или родителям, уж не знаю. Старшие Фарли действовали бы иначе, так что скорее всего — самодеятельность Дженни.

А что? Вполне в духе старых семей, махинациями такого рода они и пробились в «верхушку общества». Махинациями и держатся.

Не сама она затеяла убийство, ох не сама! Значит, услышала, да и решилась.

Могут Фарли быть тайными Республиканцами, то есть стоять на стороне финансистов? Вполне. Может быть, вначале они и были на стороне Демократов, но Лонг… Хью Лонг сильно перепугал это болото.

Проведи он в жизнь всего лишь четверть обещанных реформ, и всё — привольная жизнь монополистов и финансовых спекулянтов канет в Лету. А если не четверть, а больше? Губернатор Луизианы человек очень искренний.

И даже если его убьют — до выборов или после, Республиканцы всё равно вынуждены будут провести как минимум часть намеченных реформ. Если победят.

А не победить они не…

— Могут только в случае введения диктатуры, — Вырывается у меня вслух, — Это что же… намечаются интересные времена?! Сука! Силовые акции, море крови и диктатура как завершение. Суки! Даже часть Демократов может пойти на сговор, просто чтобы сохранить прежнюю жизнь, в которой они могут давить танками безоружных ветеранов.

— Значит, — Затыкаюсь и продолжаю уже мысленно, — нужно действовать на опережение. Но как?! Хм… а может, как с Рузвельтом? Удачно ведь получилось — одна акция, и сговор элиты сорвался, началась здоровая межвидовая конкуренция.

— Обвинить в попытке… да хотя бы коммунистического переворота или сговора с Москвой, вот и предлог для введения диктатуры. «Благонамеренным гражданам» хватит этого жупела.

— Кто-то всерьёз поверит, другие «как бы чего не вышло», третьи — оглядываться будут на таких же осторожных соседей. Армия и полиция будут «просто выполнять приказы», проверено на марше ветеранов. Танками раскатают — нет здесь понятия «преступный приказ», есть просто «приказ командования». Всё заточено под бездумное выполнение.

— Может, действительно — как с Рузвельтом?

Сцепив руки, зажал их между колен и думаю, думаю… Ситуация такая, что решение нужно принимать быстро. Оно может быть не оптимальным, но резким и очень жёстким.

Максимум две недели… хотя нет, скорее сразу после Олимпиады — максимум. Сама логика диктует Республиканцам действовать без оглядки на любые нормы — не только приличия и международного права, но и на человеческие.

Слишком много всего стоит на кону и слишком велико размежевание. Предстоящие выборы больше не напоминают шахматную партию джентльменов, а скорее прелюдию к Гражданской войне. Войне, в которой Республиканцы проиграют безоговорочно.

А значит, удар будет нанесён до выборов, и чем раньше, чем подлей — тем больше шансов на победу. Да, то самое «в четыре утра…»

— К Дюку? — Бормочу вслух, — Он не самый главный. Даже если поверит, даже если поверят старшие члены партии… Время. Могу и не успеть.

— Может быть и успею предупредить, но свою жизнь не спасу. Гувер, теперь вот Фарли… и кто сказал, что у них нет своих боевиков? Хоть маленькая команда доверенных головорезов, а есть. Мне хватит. Приедет домой, помашет подписанными бумагами перед родными… всё, механизм запущен.

— Да и Демократам моя смерть не то чтобы невыгодна… Тут тебе и повод для ответных действий по жёсткому сценарию, да и деньги…

— При победе Республиканцев активы перехватывают Фарли. Подписанные бумаги, невеста… а несостыковки проскочат по военному времени.

— Демократы? Тоже много всего подписал — начиная от братства, заканчивая университетом и семьёй Мартина. Или Джокера. Могут и того… порадеть за деточек. В парнях я уверен, а вот родные… да, могут.

— На опережение?

Несколько минут я сидел молча, в голове никаких мыслей. Выдохнув, встал и повертелся перед зеркалом, остро сожалея об отсутствии в этом времени качественного грима. Похлестав себя по щекам, добился возвращения румянца.


* * *

Лесли выслушал меня внимательно, время от времени уточняя информацию. Закончив задавать вопросы, он некоторое время молча сидел, закрыв глаза.

— Так… — Сказал он, и принялся набивать трубку подрагивающими руками, — Уверен, что пойдёшь до конца? Может, просто пробежишь завтра и уедешь в Данию, не дожидаясь окончания Олимпиады?

— Не…

— Подумай!

Уехать? Это выход лично для меня, но… нет! Здесь я держу руку на пульсе и могу корректировать ситуацию — хоть как-то. В Данию… потеряю большую часть денег. Пугает ли это меня? Пожалуй, что и нет. Состояние давно превысило размеры, необходимые для комфортной жизни.

Но… бросить Джокера, Одуванчика… Потерять возможность быть Игроком?

— Нет.

— Тогда, — Лесли затягивается. Таким серьёзным и сосредоточенным я его никогда не видел. Да и дрожащие руки… — хорошо, что ты сбежал из деревни тайком. Проволоку, говоришь, отогнул? Скажешь потом, где — мы в том месте как-нибудь следы загладим. Скунса подбросить, что ли…

— Здесь и сейчас надо, — Джокер жёстко уставился мне в глаза, — самим на операцию идти. Вечером Фарли в загородный дом отправятся, там-то на дороге их встретим. Сами. Некогда раскачиваться. Готов?

— Откуда… Ах да…

— Правильно понимаешь, — Невесело усмехнулся Лесли, — Приглядываю. Думаю, и ты…

Киваю молча.

— Ну что, готов?

— Я… — На душе стало погано. Убивать девушку, на которой когда-то хотел жениться… Потом вспомнил глумливое выражение лица и подписанные бумаги… Что за чёрт! Убивают как раз таких — некогда близких, ставших врагами!

А Дженни и её родители — враги. И даже если отмести в сторону личное… Фарли, говоря военным языком, относятся к вражескому генералитету.

— … готов.

Глава 26


Ворота заброшенного амбара распахнулись с еле слышным скрипом. На первый взгляд внутри обычный хлам, на который не польстятся и нищие, вконец опустившиеся бродяги. Какое-то рваное полусгнившее тряпьё, остро воняющее нафталином и крысиной мочой, вперемешку с ржавыми железяками и гнилыми щепастыми досками.

Дощатый амбар щелястый, крыша дырявая и протекает в десятках мест. Дыры такие, что видны даже днём. Ночью же, наверное, через них можно изучать звёздное небо.

Даже неприхотливые бродяги заночуют в таком вовсе уж от безвыходности, потому как на улице немногим хуже. Не защищает ни от ветра, ни от дождя… и эта вонь!

Стараюсь дышать рот, но даже так носоглотку режет! Приходилось мне во время стажировки в БФФ контактировать с беженцами из Африки и вовсе уж запущенными бомжами, но таких «букетов» почти не встречалось. Ну может, в Индии… в бедных кварталах.

— Питание, — Не совсем понятно, да ещё и гундосо, объяснил Рэй, ковыряясь где-то у стены, согнувшись в три погибели, — электричество подключено.

Ещё минута возни, и часть пола приподнялась вместе с хламом. Открылась бетонированная дорожка, ведущая в такой же бетонированный глубокий подвал.

— Серьёзно, — Уважительно произнёс Джокер, с любопытством поглядывая по сторонам.

— Несколько таких по городу, — С ноткой еле заметной гордости говорит Рэй.

В подвале стоят несколько неприметных автомобилей и ящики, ящики, ящики…

— Там дальше, — Взмах рукой, — спальни и операционная есть. Плохонькая, конечно, но пулю из живота вытащить хватит, проверенно. Вода подведена, электричество.

— Вижу, что не зря деньги потрачены, — Одобрительно говорю техасцу.

В неприметный фургончик почтовой службы отправляется взрывчатка и два пулемёта. Осторожности ради работаем в перчатках. Паранойя наше всё! Не хватает ещё засыпаться на какой-нибудь мелочи, и так порой по грани хожу.

Настроение хреново-ровное, эмоций почти нет — препараты более чем действенные. Джокер едва ли не силой заставил принять, сразу после нашего с ним разговора. Сперва ничего, а теперь вот что-то… вставило.

— Всё, — Закончив маскировку, Рэй довольно отряхивает руки, — как и было!

За рулём Рэй, мы с Лесли сзади. Несмотря на препараты, мысли довольно-таки безрадостные.

Хочется сказать «стоп», и тормозит только понимание, что говорить нужно было раньше, а теперь Рубикон пройден[62].

Как же не хочется делать это… и тем более самому. Будь ситуация не настолько «острой», нашлись бы… специалисты. Собственно, у Рэя таких спецов — вагон.

Но полного доверия нет. Не тот случай. Парни у Эллиота проверенные и решительные, отметившиеся в гангстерских войнах и «острых» ситуациях. Не только стрельба, но и «художественная резьба по горлу» и тазики с цементом в «резюме».

За что и получают очень даже немаленькие деньги. И страховка, да… Вдова единственного (пока) погибшего получила немаленький такой пакет акций из числа особо надёжных предприятий. Дивидендов — разика этак в три побольше, чем заработок у конторского служащего средней руки.


* * *

А вот на женщин рука может и не подняться. Не принято здесь такое.

Объяснить, что женщин семьи Фарли нельзя считать «некомбатантами»[63]? Поймут. А вот примут ли? Да и осадочек всё равно останется.

Кодекс чести здесь такой. «Умиротворить» филиппинскую деревню так, что там даже кошек в живых не останется — легко. Участвовать в суде Линча и лично вздёрнуть чернокожего — причём впоследствии выяснится, что повесили зря, и совесть не замучает.

А белая женщина из хорошей семьи — табу!

И Фарли… это не гангстеров резать. Убийц Фарли будут искать всерьёз, без оглядок на политику. Страшно власть имущим, когда убивают людей такого масштаба.

Если кто в коленках слаб, может и польститься на амнистию да награду. Могут и не соврать — исполнители в таком деле мало что значат. Простят. Может быть. Заказчики важнее.

Лучше самим. Спокойней.


* * *

На неровной дороге мерно потряхивает, и меня несколько укачало.

— … хорошие таблетки, — Слышу сквозь сон, и вижу лицо Джокера перед собой. Он всматривается мне в глаза и кивает успокоено, — нормально.

Доехав до нужного места, ставим фургончик на обочину, имитация поломки. И… хочешь сделать хорошо, сделай сам!

Пока Рэй долбит мотыгой грунтовую дорогу под лучами клонящегося к закату жаркого солнца, а Лесли вглядывается вдаль, устанавливаю детонаторы. Не то чтобы я сапёр… но за неимением лучших.

Сапёрную подготовку в БФФ ставили на уровне «опознать взрывное устройство и вызвать специалистов», но как водится — пытливый ум, устроенный по русскому образцу, не успокоился. Книга Карлоса Маригелла[64], за ней ещё несколько…

Хотя бы понимаю, что делаю.

Мелькает даже мысль, что мог бы стать признанным специалистом в минной войне, пойди я по накатанному сотнями бумажных попаданцев маршруту. Может, до Старинова[65] не дотянул бы… хотя почему бы и нет?

Технарь я неплохой, несмотря на гуманитарное образование. О войне и диверсионной работе читал, да и на практике пришлось. Интересно? Да пожалуй, что и нет. В грязь лицом не ударил бы, но… не моё. Однозначно не моё.


* * *

— Едут! — Кричит Лесли, и добавляет несколько секунд спустя, опустив бинокль, — Не они!

— В кусты, — Коротко командует Рэй, и мы с Лесли ныряем за пулемёт, предварительно подвинув фургончик так, чтобы он встал над ямой.

— Ну-ка… — Бормочу вслух, положив пальцы на гашетку, — не нравится мне этот автомобиль, второй почтовый фургончик на просёлочной дороге, это что-то не к добру.

— Похоже, — С заметным азартом отвечает шёпотом Джокер, лежащий рядом за второго номера, — Огонь!

Машинально нажимаю на гашетку, и длинная очередь скашивает двух рослых мужчин, одетых в форменную одежду почтальонов… виденных в доме Фарли.

Джокер, похоже, тоже видел, то-то так среагировал! Ну да мозги у него дай бог каждому… пусть даже немного набекрень.

— Ходу-ходу-ходу! — Орёт Лесли, выскакивая из кустов, пока Рэй делает контрольные выстрелы. Не то чтобы они нужны… каждый «поймал» не менее чем по полдюжины пуль. Видимо, привычка, — В кусты!

Хватаю друга, начавшего было заталкивать чужую машину в кусты, за шиворот.

— За руль, и вперёд, — Бросаю коротко, — вроде как убедились, что всё в порядке, и проехали дальше.

— А-а… — В глазах Джокера острое нежелание пропустить драчку, но здравый смысл берёт верх, — ладно!

— Не вовремя как! — С досадой говорит техасец, кивая на нашу машину, — Притормозят, как пить дать притормозят! На самой же дороге встали! И яма!

— Машину — в сторону, — Сознание под действием таблеток работает как-то странно. Рэй слушается, отгоняя нашу машину на обочину. Я тем временем закидываю одно из мёртвых тел в яму и заваливаю грунтом. Получается довольно-таки правдоподобно… если не приглядываться.

Второй убитый — за нашу машину, кровь на дороге наскоро присыпается, и я снова за пулемёт.

План побоку, и все надежды на взрывчатку улетели вместе с первыми выстрелами. А ведь взорвать куда как надёжней… и безопасней — с радиодетонатором-то.

— И проще, — Шепчет что-то внутри меня, — переключить рычажок издали, а не стрелять в упор в женщину, которую некогда любил…


Знакомый Роллс-Ройс притормаживает чуть, объезжая стоящий на обочине фургончик… и проезжает колесом по телу убитого, сбрасывая с меня дурное оцепенение. Жму на гашетку, и длинная очередь влетает в металл.

Эллиот кувырком уходит в кусты на другую сторону дороги, ко второму пулемёту, и едущая сзади машина охраны также налетает на пули.

Расстреляв по несколько сотен патронов, превращаем машины в решето. Как раз к этому моменту возвращается Джокер, весь взъерошенный и явно расстроенный неучастием в… событии.

Переглянувшись, тяну дверь авто… вываливается Дженни. Лицо её цело, а от тела… от тела мало что осталось.

Знаю, что этот момент будет снится мне в кошмарах, и скорее всего до конца жизни, но… Чувствую какое-то странное удовлетворение.

— Запятнал, — Произносят мои губы, — я первый успел!

Дурное хихиканье Рэй купирует сунутой под нос фляжкой с алкоголем. Сделав несколько глотков, успокаиваюсь.

— Всё? — Произносит техасец, — Всё… поехали.


Машину бросили на одной из неблагополучных улиц, предварительно утопив в реке оружие и взрывчатку. Знаем уже по опыту, что максимум через пятнадцать минут автомобиль начнут разбирать в одном из гаражей на запчасти. Ну или быстренько перекрасят и отгонят в другой штат, без разницы.

Отпечатков нет и быть не может, но чем меньше улик, тем сложнее вести расследование.


Перед тем, как пересесть в другую машину, Рэй поймал несколько собак и собственноручно свернул им шеи, отчаянно кривясь при этом. Людям, что характерно, сворачивает без лишних эмоций, был случай убедиться.

— Увидишь, — Коротко сказал он, заметив мой взгляд, — поехали. Где ты там под проволокой пролез?


Дождавшись, пока проедет парочка ленивых и отчётливо нетрезвых ковбоев, переговаривающихся не глядя по сторонам, пролезаю под проволокой назад, в Олимпийскую деревню. Техасец бросает тушки собак там же, и поясняет наконец, вспарывая длинным ножом животы:

— Койоты или стервятники. Получаса не пройдёт, будут здесь с гарантией. А потом уже ни один следопыт не разберёт, с собакой или без. Хм… особенно с собакой.


* * *

— Четыреста метров с барьерами, — Гремит по радио, — на старт приглашаются…

Привычки разминаться перед стартом у легкоатлетов ещё не появилось, в лучшем случае переминаются с ноги на ногу, и то от нервозности. На мои прыжки и упражнения на растяжку смотрят с насмешливым недоумением, но не комментируют… громко.

В голове звенящая пустота, всё делаю на автомате. Таблетки, перестрелка, по возвращению снотворное, с утра таблетки…

Чувствую себя как в тот период, когда эксперименты с запрещёнными веществами казались чем-то интересным. Да собственно, разницы и никакой, разве только моральный настрой несколько иной.

Со стороны кажусь собранным и хладнокровным, и наверное, так оно и есть… Если не вспоминать о таблеточках. Таблетках, таблетулях…

— Приготовились!

Занимаю низкий старт и устраиваюсь поудобней, не стесняясь поправлять не только ступни в колодках, но и шевелить тазом. Моя надежда только на рывок, да на собственно барьеры.

Выстрел… и я опережаю соперников на долю секунды. Выхожу вперёд прыжком и сразу беру разбег.

Когда подбегаю к барьерам, меня уже догоняют, но на барьерах снова беру реванш. И снова спурт… меня обгоняют и снова спотыкаются на барьерах. Прыжки такого рода — мой конёк…

… но к финишу прибегаю не самым первым.

Тренер хлопает по плечу, не отрывая глаз от табло, где меняют картонки с цифрами.

— Да! — Орёт он торжествующе, — Четвёртый!

Снова удар по плечу — для маленькой Дании даже такой результат — уже достижение!

У нас пока только две медали — серебро по академической гребле, что сами гребцы восприняли как чудо, да вымученная бронза на велогонках. Немного… но и немало, уже можно ходить с высоко поднятой головой.

Выдыхаю… но напряжение не отпускает. Накинув лёгкую куртку (знобит от волнения, несмотря на жару) жду в раздевалке забега на три тысячи метров. Потом эстафета четыре по сто, и снова мой выход — эстафета четыре по четыреста.

И… не вспоминать! Это сон, это было дурной сон, плохой сон… Как же не хватает Джокера и таблеточек…

От волнения или интоксикации начинается рвота. Меня долго выворачивает над ведром, потом полоскаю рот поданной тренером водой, и наконец, пью, восполняя потерю жидкости.

— Нормально, — Отвечаю на безмолвный вопрос, — побегу.

Усатая морда исчезает, и я прикрываю глаза, посасывая медленно тающий кубик льда. Посреди комнаты в большом тазу целая гора наколотого льда — вместо кондиционера.

— На старт приглашаются….

Хлопок по плечу, выхожу на поле вместе с нашими ребятами. Эстафету начинаю я — как самый результативный легкоатлет Дании. Мда…

Снова привычная разминка, выстрел… Бегу изо всех сил — так, как никогда не бегал.

Передав эстафетную палочку, отхожу на поле и долго-долго не могу перевести дух. Отдышавшись немного, жадно пью холодный чай с сахаром и лимоном.

— … бронза! Ты слышишь?! Бронза!

Тренер обнимает меня, потом другого… Прихожу в себя уже на пьедестале, вытянувшись под звуки датского гимна.

— … вытянул, ты понимаешь? Вытянул! — Идёт рядом тренер, радостный донельзя, — твой рывок в начале…

— Мистер Ларсен? — Возникает из ниоткуда щекастая физиономия, на которой едва ли не написано, что он из ФБР, — вам знакома Дженни…

Фотографии мёртвой Дженни, лежащей в машине… темнота.

Глава 27


Стоя у гроба Дженни вместе с одним из троюродных кузенов Фарли, принимаю соболезнования разной степени искренности. Каменные своды храма давят на плечи всей тяжестью, отнимая тепло и саму жизнь.

— Сочувствую вашему горю…

— …. Соболезную утрате.

— Тяжёлая потеря…

Если бы не Джокер с его волшебными таблетками, давно бы сорвался.

Стоять у гроба девушки, которую сам же и убил, принимая соболезнования… Может быть, и не верх цинизма, но где-то рядом.

А надо. Я официальный жених, принятый в доме Фарли, а значит — должен… Хвала Небесам, я не один.

Организацию похорон взяли на себя родственники убитых, и от моего имени — Уоррингтон. От меня требуется только стоять и кивать, пытаясь не сорваться.

— Такая молодая… — Промокает сухие глаза древняя старушка, одетая по моде конца девятнадцатого века, глядя на убитую с плохо затаённым злорадством. Что уж там… клановая вражда или неприятная, но не такая уж и редкая, нехорошая радость старого человека, обманувшего смерть, не знаю. Не она первая сегодня, и скорее всего, не последняя.

Морщинистая, высохшая практически до состояния мумии, старуха ещё раз жадно всматривается в лицо Дженни, которая с помощью гримёра выглядит сладко спящей. Покивав чему-то, освобождает место пожилому пузатенькому мужчине, живчику и бонвивану. Видно, что он забудет о смерти едва ли не сразу по выходу из церкви.

— Жаль… такая красавица… — Видно, что ему искренне жаль… и по большой части от того, что красавица… — такая утрата для всех нас!

Тяжело… само по себе тяжело, да и звучащие порой весьма двусмысленно слова соболезнования, тоже… не добавляют.

Таблетки, да… помогают, но вовсе уж овощем Джокер не стал меня делать. Поступало и такое предложение, но боюсь сорваться в штопор. Выкарабкаюсь потом, чего уж не выкарабкаться… психика устойчивая, проверенная и натренированная.

Но пока буду выкарабкиваться, держать руку на пульсе событий уже не смогу. Планов же у меня — громадьё!

— Достойно держится, — Слышу краем уха, — серый весь от горя, а ничего, стоит.

— Любил… до сих пор любит.

— Расходились вроде? Или врут?

— Ох, Мисси… будто ты своего перед свадьбой не дрессировала! Такого жеребчика если сразу в стойло не загнать…

Голоса удаляются, и снова:

— Соболезную…


— Не надо, — Олав резко забирает у меня вечернюю газету, — там…

— Обсасывают?

Племянник кивает с несчастным видом, нервно сворачивая бумажные листы в рулон и комкая в руках. Кивнув молча, сажусь за стол. Олав с Греттой переглядываются, но помалкивают, стараясь не нарушать траурную тишину. Зря, к слову, сейчас не помешал разговор на какую-нибудь нейтральную тему.

Разумеется, племянники не в курсе настоящего положения вещей. Нет, так-то Олав знает, что помолвка наша уже несколько месяцев как фиктивна, но искренне считает, что с моей стороны остались какие-то чувства и на что-то там я надеялся. Он сам был немного влюблён в Дженни, и проецировал свои чувства на меня.

Узнай он, что я своими руками… Боюсь, родственника я бы потерял.

Молодой ещё, чёрно-белое виденье мира. В его годы я был куда циничней, но и то… не знаю даже, как бы отреагировал на такую новость. Так что молчу и буду молчать.

Что там пишут в газетах, в общих чертах представляю. Сюжет совершенно шекспировский, в Штатах такое любят.

Благо, Раппорт в качестве главы моей пресс-службы — по совместительству с редактированием собственной, не слишком-то прибыльной газеты, дело знает туго. Да и не пойдут репортёры копаться в грязном белье олимпийца, магната, благотворителя и члена самого влиятельного братства США.

По крайней мере, в ближайшее время. Не поймут. Потом да, могут. Надеюсь, будет поздно.


Переминаясь с ноги на ногу, жду своей очереди. Другие спортсмены стараются не встречаться со мной глазами, будто чего-то боятся.

Только японец кивает с видом высшего существа, наконец-то встретившего среди западных варваров человека, понимающего, что «Долг тяжелей горы, а смерть легче пуха»[66]. Киваю еле заметно в ответ, не прекращая разминку.

— Спортсмен из Канады Дункан Макнот[67], — Хрипит радио, — его лучший результат…

Дункан — один из фаворитов, но…

— Метр девяносто семь, — Сознание перевело футы и дюймы в привычную метрическую систему. Пока рекорд. Вторая попытка… нет, собственный же рекорд не побит.

Финн… слабенько. Американец Роберт ван Осдел… напрягаюсь, но нет. Метр девяносто четыре, и прыжок, привычный по нынешним временам — ножницами, а не спиной вперёд. Значит, не подглядели… ну или решили не рисковать. Флосбери-флоп[68] технически сложен, да и шею свернуть можно — внизу не мягкие маты, а песок. Это у меня бонус — занятия в цирковой студии, а позже паркур и единоборства. Прыгать и падать умею.

Несколько совершенно невнятных атлетов со слабенькими результатами, и вот мой черёд. Трибуны гулом встречают действия служителей, устанавливающих планку невиданно высоко.

— Почти семь футов, леди и джентльмены! — Восторженно хрипит радио, — Не знаю, как у вас, а у меня по спине пробежал холодок предвкушения. Ларсен известен как человек, привыкший выполнять свои обещания, так что ждём, леди и джентльмены! Неужели мы станем свидетелями сенсации?!

Вдох-выдох… разбег… последние ярды бегу по дуге и сильно отталкиваюсь задней ногой, делая руками и второй ногой сильный мах. Корпус разворачивается головой вперёд и спиной к земле, короткие мгновения полёта… есть! В последний момент успеваю извернуться, и приземляюсь не загривком, а на ноги, хотя и заваливаюсь почти тут же на спину.

— Есть! — Восторженно орёт радиожурналист, — Леди и джентльмены, мы все сегодня стали свидетелями невиданного рекорда! Прыжок Ларсена навсегда войдёт в историю Олимпийского движения! Но стоп, что скажут судьи?!

После короткого совещания прыжок засчитывают, и от объятий датской сборной минуту спустя трещат рёбра. Перестарались… делаю отмашку рукой — попыток больше не будет. Нет никакой уверенности, что хотя бы повторю результат, а портить впечатление нет никакого желания.


Позже, на награждении, поднимаю золотую медаль над головой — хороший кадр, фотокорреспонденты оценят. Кто ж знал…

— … к небесам, — Прокатывается от стоящего по соседству серебряного призёра.

— … посвящение погибшей невесте, — Выдыхает стадион несколько секунд спустя, вставая в едином порыве. Стыдно становится… до слёз!


* * *

— Ларсен? — Лейтенант отмахнулся рукой, не вставая со стула, — Забудь!

— Все версии надо отработать, — Нерешительно сказал напарник, присаживаясь напротив.

— Джек… — Протянул лейтенант, ненадолго приподняв голову и показав помятое рыхлое лицо с красноватыми от недосыпа и алкоголя глазами, — ну ты хоть подумай — головой, а не инструкцией, как обычно. Для убийства повод нужен, понимаешь? Повод! Да Ларсен с невесты пылинки сдувал! Нет, ну идеальный же вариант, как ни крути! Внешность, деньги, связи… и любил он её.

— Это да, — Пригорюнился напарник. Фотография глядящего в небо Ларсена с золотой медалью в руках, обошла все газеты. И эти слёзы… нет, такое не подделаешь. Начни они сейчас копать под датчанина, общественность их без соли съест.

Ещё этот ФБРовец влез со своими фотографиями не вовремя… человек и так вымотался с подготовкой к соревнованиям, а тут на тебе — в лицо! Говорят, скандал тогда с трудом замяли, но то ФБР… что позволено Юпитеру, не позволено быку[69]!

— Может, хоть для порядка? — Безнадёжно спросил он, — Всё-таки инструкции… чтоб жопу прикрыть!

— По краешку, — Показал лейтенант, слегка раздвинув большой и указательный палец, жёлтые от табака. При этом, что характерно, так и не поднял голову от лежащей на столе руки, — для жопы!

— Совсем паскудно, Мэтт? — Тихонько поинтересовался напарник, подвигая скрипучий стул поближе.

— А… — Лейтенант махнул рукой, но с полминуты спустя счёл нужным объяснить, — дело резонансное. И как ни крути, но крайние — мы!

— С чего?!

Мэтт уставился на напарника, но промолчал. Сам же выбирал прежде всего исполнительного, а не инициативного с шилом в заднице.

— С того, Дэйв. Хорошо, если мафия окажется. Ну то есть плохо конечно… но лучше, чем всё остальное. Кто такие фигуры убивает? Ларсен не мог — мотива нет, да и вообще… как бы ухитрился? Родственники остаются…

— Республиканцы ещё! — Радостно внёс свои два цента Дэйв.

— И они тоже, — Устало кивнул напарник, — а ещё Демократы… да-да, свои же. Мало ли, какие там у них внутри партии проблемы? Учти ещё, что они финансисты, так что могли и кого за океаном обидеть. Аферы там всякие…

Лейтенант руками показал в воздухе нечто запутанное, призванное обозначить сложные финансовые схемы, в которых он ни черта не разбирался.

— Получается, что в любом случае мы оттопчем мозоли влиятельным людям, которые на нас затаят всякое нехорошее?

Мэтт нервным движением взъерошил набриолиненные волосы и ругнулся коротко, достав не слишком чистый платок и тщательно протирая руки.

— В точку, — Устало выдохнул лейтенант, — и ты учти ещё, что нам в любом случае мешать будут. Туда не лезь, сюда… помощников, мать их, выдадут — из тех, кто не помощью занимается, а контролем. Как бы мы куда не влезли! А мы ведь непременно влезем, Мэтт. Просто потому, что дело такое поганое. А мальчики Гувера?

— Какого из? — Осмелился пошутить Мэтт. Лейтенант хмыкнул коротко — в кои-то веки удачно напарник отшутился, — Мальчики Эдгара Гувера, который мальчик Герберта Гувера? Или непосредственно от президента кого прикрепят?

— А без разницы. В любом случае ФБР крутиться будет рядом, да куча всяких там… уполномоченных. Расследованием заниматься будем мы, и шишки нам же достанутся. А плюшки — мальчикам.

— Может… того? — Нерешительно сказал напарник, — отстраниться?

— Как? — В глаза лейтенанта вся боль еврейского народа, даром что чистокровный англосакс и антисемит.

— А… покушение! — Мэтт оглянулся, но участок почти пустой, только старый Суини, которому давно пора на пенсию, возится в своём углу, ища что-то в ящиках стола и бормоча под нос привычные ругательства, — На нас!

— Ну-ка… — Дэйв заинтересовался.

— Отравление! — Напарник чуть подался вперёд, — Мы же, считай, по одним и тем же точкам столуемся, когда на улице работаем. Выбрать гадюшник, какой не жалко, и чтоб народа крутилось побольше, да чтоб не постоянные клиенты.

— Дэйва, — Взгляд лейтенанта потерял обречённость, — эта скотина мне никогда не нравился. Только и того, что забегаловка удачно расположена.

— Вот! Проработать как следует — подход, отход… чтоб никаких улик. Что, не справимся?! И яд подобрать такой, чтоб в самом деле коньки не отбросить, но и сомнений никаких не возникло.

— Так… — Коп задумался, — пойдёт! Несколько дней работаем, изображаем энтузиазм. Помечемся пьяной мухой — высший свет, мафиози… чтоб не отследить потом, кто нас испугался. С энтузиазмом, понял? Дескать, понимаем всю ответственность, но и бонусы-то какие! Рвение показываем.

— Только это… — Нахмурился Мэтт, — в больничку надолго надо. Недельки на две, не меньше — чтоб дело не вернули.

— А… осложнения, то-сё… у меня язва вроде как заболит, у тебя…

— Тоже, — Поспешно сказал напарник, пока фантазия лейтенанта не разыгралась, — чего лишнего выдумывать? А там, глядишь, и в самом деле осложнения возникнут, хе-хе…

— Куда деваться, Мэтт? И помни — энтузиазм!

Глава 28


— Обюрокрачусь скоро совсем, — Пробурчал тихонечко Пашка, подтянув ненавистные нарукавники из чёрного сатина. Пару лет назад рисовал карикатуры на совслужей[70], а теперь и сам таким стал. А куда деваться? Сорочка у него одна, и заляпать чернилами рукава не хотелось бы.

— Паш, — Не стучась, к главе Грязинского ДНД влетела рослая, коротко — по комсомольской моде, остриженная девушка, — тут к тебе…

— Лен! — Перебил он её, быстро сдёргивая очки и часто моргая синими глазами, — Я, конечно, всё понимаю, но стучаться-то надо.

— Бюрократ, — Показала розовый язык помощница и вышла за дверь, пробурчав тихонечко… — очкастый…

— Можно, Павел Иванович? — Нарочито-льстивым голосом сказала она из приёмной.

— Можно, можно, — Пробурчал тот, — не издевайся. Что там?

— От бригадмильцев сигнал поступил. Говорят, на танцах много приезжих появилось… — Девушка замолчала с таинственным видом.

— Лен, мы узловая железнодорожная станция, — Терпеливо сказал Павел, потирая переносицу, — много приезжих — это нормально. Давай уже, хватит в таинственность играть. Умная ведь девка, а тянет тебя какой-то ерундой заниматься. То язык секретный придумываешь, то…

— Ну и пожалуйста, — Девушка снова показала язык, слегка обидевшись для приличия, — Неправильные какие-то приезжие, вот. Бригадмильцы говорят — странные. Делают вид зачем-то, что друг с другом незнакомы, а сами — то взглядами встречаются многозначительно так, то ещё что. Милицию предупредили, но сколько той милиции?

От новости у Павла заболела голова. Быть студентом техникума и по совместительству главой ДНД непросто, тем более на узловой станции. То заезжая бригада строителей решит «расслабиться» в ожидании попутного поезда, то цыганский табор, тянущий всё, что плохо лежит… и что хорошо — тоже.

Уголовники — ещё одна неизбывная напасть на крупной железнодорожной станции. «Пощипать» транзитных пассажиров и уехать на товарняке, пока никто не хватился. Вскрыть вагон, а то и не один.

Теракты, опять же… Всего ничего с окончания Гражданской прошло, до сих пор находятся мстители. В основном неудачники, способные разве что на мелкую пакость, но станция дело такое… Стрелку перевёл перед составом, да не туда, вот тебе и авария. Иногда и с жертвами.

Железнодорожная милиция работает, и работает хорошо, но и ДНД с бригадмилом совсем не лишние. Взвод всего милиции, пусть и усиленный, а служебных обязанностей на роту хватит. Одна только протяжённость подведомственных путей — ого!

Приезжие ещё эти на его голову! Вариантов ведь на самом деле немало. Может, встретились на танцах парни из враждующих сёл. Ездили на заработки в разные края, да в Грязях и пересеклись.

Пока переглядываются, а потом как учинят драку с дрекольем и ножами! Частенько такое бывает, и не всегда пресечь в зародыше получается.

Уголовники те же — найдут сообщников, да учинят бузу. Одни драчку на танцах устраивают, а другие вагоны с товарами громят.

Втёмную, что характерно, любят дурней в преступления втягивать. Подсядут, водочкой угостят, задушевно поговорят… и вот уже пусть и не идеальный, но вполне нормальный советский гражданин становится соучастником. Часто — сам того не понимая. Слёзы потом по лицу размазывают, о снисхождении просят.

Бывает, и прощают паразита… не всегда. Да и за что прощать-то? За то, что не умеешь или не хочешь жить во советском обществе? Так границы у нас открыты[71], не держат особо никого. Или чтоб до крайностей не доводить — вон, езжай егерем на глухую заимку, и живи себе бирюком. Мало ли глухих уголков в огромной стране?!

— Так, — Прервал свои размышления Павел, вставая из-за стола, — пойдём-ка, Леночка, на танцы.

— Ой, — Зарделась та, оправляя блузку, — я…

— Дура, — С трудом удержавшись от детского желания закатить глаза, перебил помощницу восемнадцатилетний ДНДшник, — не на свидание зову, а по делу.

— Сам дурак! — Пробурчала девушка, — Ладно, я домой. Платье хоть одену. И ободок! Сиреневый!


— Вот это ж… — Прервал себя Пашка, не выходя на освещённую танцевальную площадку — стой! Погоди-ка… Зараза… ну точно!

— Лен, — Повернулся он к девушке, — дуй к Абросимову… хотя отставить! Бери Вовку и уже с ним — к Абросимову. Скажи лейтенанту, один из наших «залётных» по ориентировкам проходит как террорист. Могу ошибаться, но вряд ли.

— Который, — Подрагивающим от азарта голосом спросила девушка.

— Левее того брюнета с усиками. Не тычь пальцами! Да, рыжеватый чуть. Кобляков, из белых. Он по ориентировкам блондин, но волосы покрасить — дело нехитрое. Да и видишь? Рукой так характерно дёрнул. Это он не контролирует, последствия контузии под Перекопом. Ещё плечо… да, правое заметно выше.

— Ага, — Девушка ещё раз вгляделась в подозреваемого, — а ты?

— Побуду здесь, попробую отслеживать происходящее. Танцы, а? И такая хрень…

— Ага… я только ребят предупрежу, — Девушка дёрнулась было в сторону танцплощадки, но крепкая ладонь схватила её за плечо..

— Нельзя, — Выдохнул парень, — рано пока. Потом, перед самым началом операции повод найду вывести. Бегом!


— Тащь лейтенант, — Постучался боец с карабином Мосина на плече, — тут к вам связная от ДНД.

— Пускай, — Оживился милиционер, давно положивший глаз на красивую рослую деваху, — Ну, что там?

— Евгений Ви…

— Женя, — Прервал её лейтенант, — когда наедине.

— Ага, — Девушка мотнула головой, — можно?

Лейтенант налил воды из графина, и Лена жадно выпила, запрокинув голову.

— Уф… бежала. Ев… Женя, Бригадмильцы сигнализировали о танцах, и Пашка решил своими глазами посмотреть. Сам знаешь, в бригадмиле новеньких много, могли с перепугу из мухи слона раздуть. Зайти не успели, а Пашка такой — стой! Там террорист!

— Какой террорист!? — Привстал милиционер, крепко вцепившись в край письменного стола.

— Так Кобляков, — Охотно ответила девушка, — Пашка ещё сказал — покрасился под рыжину, а особые примеры всё равно с ним — рукой дёргает и одно плечо выше другого. Собирайтесь, надо брать их!

— Сидеть!

Лена села на стул, вытаращившись на Абросимова. Странное поведение давнего ухажёра показало, насколько серьёзна ситуация.

Лейтенант тем временем мучительно размышлял, пытаясь выстроить полноценную шахматную партию при недостатке времени. Глава ДНД выбран на столь ответственный пост далеко не за выдающиеся спортивные достижение. Средненькие достижения, по большому счёту — для ДНДшника.

А вот интеллект и главное — память, у парня более чем выдающиеся. И аналитические способности. Террорист, значит… возможно, конечно, Кобляков просто связался с уголовниками. Нередкий случай, между прочим. Как бы не рядились беляки в одежды «идейных», о шкурном интересе они никогда не забывали. Мог? Вполне! На железнодорожной станции поживы для ворья немало найдётся.

Другое дело, а если — да, теракт готовится? Лейтенант мысленно пробежал глазами по списку грузов, стоящих на станции. А как же… нужно быть в курсе. Одно дело — выгоны со строевым лесом под откос пустят, и другое — станки или скажем — керосин. Керосин?!

Простонав глухо, лейтенант подрагивающими руками набрал номер.

— Тащ комбриг? Абросимов беспокоит.

— Надеюсь, что-то серьёзное, раз субботним вечером беспокоишь? — Отозвались на другом конце трубки.

— Да… серьёзно, — Подтвердил милиционер, — Имеются данные о наличие на станции террористической группировки.

— Твою мать! Я только своих территориалов[72] могу поднять, да военную комендатуру!

— Да… помощь военной комендатуры будет кстати. А территориалы пусть дороги перекроют, и то хлеб.

— Женя, — Девушка прижала руки к груди, — спешить надо!

— Сидеть! — Рявкнул он, набирая другой номер, — Сидор Васильевич? Извини, что разбудил, дело важное. Государственное…


— Что стоишь, браток? — Ненавязчиво поинтересовался у Павла один из «залётных» — плечистый худощавый мужчина чуть за тридцать, вышедший покурить в темноту.

— Да… опаздывает, — Ответил Пашка одной из заученных фраз, бегло изучая собеседника, стараясь не показать интерес.

— Блатной? — Мелькнула мысль, при виде блеснувшей золотой фиксы и немного расхлябанных движений, — не похож. Будто нарядился под блатного. Хотя многие из тех, кто поглупей…

— А чё у дома не встретил, да не проводил-то? — Хмыкнул мужчина, затянувшись, не отводя от ДНДшника колючих глазок.

— Это уже моё дело, — Попытался сыграть Пашка в неудачливого ухажёра. Подобные моменты они отыгрывали ещё в Бригадмиле, отточив потом в ДНД как азы оперативной работы, но ситуация какая-то… неправильная.

— Знает, — Понял Павел, — он меня знает! Видел раньше… а я его нет. По фотографии меня опознал?

Оперативная подготовка ДНДшника оказалась недостаточной, и фиксатый молча прыгнул вперёд, выкидывая от бедра руку с невесть откуда взявшимся ножом.

Пашка успел… почти успел перехватить руку, уходя одновременно от атаки, когда бок обожгло сталью. Вцепившись в жилистую конечность врага, парень изо всех сил выкручивал её, положив все силы на обезоруживание. Пинки и колотушки можно и перетерпеть, а нож — нет…

Накал боя оказался столь яростным, что сил крикнуть подмогу не хватало никому из противников. Только яростное рычанье да тяжёлое дыханье нарушало тишину схватки.

Впрочем, тишину относительную… Музыканты духового оркестра весьма громко играли что-то танцевальное.

Удар, ещё удар… Павел, повалив врага на землю, пытался выбить у него нож, не обращая внимание на ответные удары по голове.

— … ты даёшь, — Послышалось у входа, — да ёб…

Сильный пинок по голове нокаутировал террориста, и над Пашкой склонилось упитанное лицо Сергея Митрохина.

— Никак гражданин почти начальник? — Удивился слесарь, перекидывая папироску из одной руки в другую, — Лёш!

— Тихо! — Пашка сел и провёл рукой по боку. Так и есть ладонь в крови… а нет, неглубоко, успел всё-таки уйти от серьёзного удара.

— Чё тиха?! — Завёлся было хулиганистый Митрохин, переглядываясь с таким же бесшабашным дружком, — Я те, можно сказать…

— Это, — Пашка ткнул рукой в лежащего, — террорист. Настоящий.

— Оп-па… — Митрохин аж присел.

— Да! Мои по тревоге подняты, милиция тоже. Вам тоже дело найдётся. Как? А то пока подтянутся…

— А то! — Переглянувшись с Сергеем, выпрямился Алексей, вмиг став серьёзным.


— Тогда вот вам… — Начал Павел.

— Погодь, — Бесцеремонно перебил Митрохин, — Тебя, братка, перевязать сперва надо, да этому хмырю руки за спиной связать и рот заткнуть.

Завернув за спину руки глухо застонавшего, но так и не пришедшего в себя преступника, Лёшка сорвал с себя дорогущий, по случаю купленный у спекулянта шёлковый галстук и крепко перетянул запястья. Похлопав растерянно по карманам, с улыбкой так и не повзрослевшего мальчишки, в качестве кляпа использовал собственный носок — с дыркой на пальцах и с ощутимым «душком».

Глава Грязинского ДНД при виде такой картины не смог удержаться от смешка, несмотря на болезненные ощущения от перевязки.

— Вот теперь верю, что всё у нас получится, — Нервно усмехнулся он, — Значит так…


— Слышь, Федул, — Подошёл к Таволжанским Митрохин, разговор есть.

— А чё?

— А ничё, — Сплюнул Сергей, — бери тех, кто покрепче, да выходи потолковать.

Не входящие в группировки парни немного успокоились. Ну, драка… так цивильно всё, не прямо на танцах! Молодца Серёнька, не стал бузу при девчатах заводить! А подраться, так чего и не подраться-то? Зачем ещё на танцы приходить-то? Ну не танцевать же, в само-то деле?!


— Кончай базар, — Заткнул Митрохин подтянувшихся на улицу своих, начавших было привычно обгаживать соперника, — дело есть. Драчка предстоит с залётными.

— А… эт другое дело, — Успокоился великовозрастный забияка и пьяница Санька Перегудов, — Чужих, это мы завсегда. Я уж приготовился, да они что-то смирные, не тычки не отвечают.

Из темноты показалось лицо Павла.

— Оп-па, — Напрягся народ, — Серёг, ты чё это, скурвился?!

— Да серьёзно всё братва, — Поднял руки Митрохин, — Паш, ну ты скажи наконец!

Павел, дождавшись подтянувшихся к разборкам бригадмильцев, дежуривших на танцах, начал разговор…


— Прикинь? — Толкнул в бок Серёнька дружка, — Мы с тобой типа сознательные пролетарии получаемся!

Тот нервно хихикнул в ответ, заходя на танцплощадку. Оркестр в это время сделал перерыв, и Митрохин выступил:

— Ша, — Не слишком удачно спародировал он одесский говор, — Недоразумение улажено, граждане и гражданки.

По танцполу прокатилась волна облегчения. Может, и в самом деле без драк обойдётся?

По два-три человека местная шпана рассредоточилась по танцплощадке, чему-то нарочито смеясь.

— Разом! — Заорал Митрохин, и парни вцепились в приезжих, даже не пытаясь драться. Как и было оговорено, главное — не дать террористам шанса воспользоваться оружием, будь то нож, пистолет или граната[73].

Опыта, особенно настолько специфического, не хватило, и задержание с самого начала пошло не по плану.

Кобляков успел выхватить небольшой пистолет и выстрелить в живот одному грязинских добровольцев, но почти тут же террористу прилетело по голове тяжёлой бляхой от ремня, с залитым для увесистости свинцом. Покачнувшись, белогвардеец рухнул беззвучно, рядом со скорчившимся на полу раненым, держащимся за живот.

— С-суки! — Орал в углу явный уголовник, полосуя воздух перед собой длинным тонким ножом, — Валеру Римского хрен возьмёшь!

Выстрел, ещё выстрел… На танцплощадке воцарился хаос. Девушки с визгом бросились на выход, в слепом ужасе не замечая препятствий.

Павла человеческий поток закружил и вынес в центр зала, кинув в спину террориста со старым Кольтом. Воспользовавшись инерцией, глава ДНД с ходу пробил тому жёстким кулаком в почки и вырвал револьвер, тут же шарахнув рукоятью по голове.

Не обращая внимания на тело, лежащее мешком под ногами, Павел начал выцеливать чужаков. Выстрел… тяжёлая пуля сломала уголовника с ножом.

На этом успехи Павла в стрельбе закончились, и по запястью ударил носок ботинка. Револьвер улетел под ноги толпе, а комсомолец чудом успел увернуться от следующего удара, оберегая раненый бок. В глазах противника, коренастого мужчины с крупным грузинским носом, горела ненависть.

С трудом блокировав удар в пах, Павел шагнул навстречу, выдав хлёсткий джеб. Удачно попав, продолжил серию, добавив правый боковой, левый в печень, правой по «солнышку» и снова правый — в голову. С трудом удержавшись на ногах от толчка такой-то истошно визжащей девицы, ДНДшник добил свалившегося врага носком ботинка под ухо.

К этому времени площадка почти опустела, остались только дерущиеся. Террористов задержали, но цена…

Павел с трудом удержался от стона, увидев раненого в живот Сашку Ермолина и Веру Синцову, лежащую с окровавленной головой. Мертва…

Самоедство его прервали выстрелы, прозвучавшие со стороны станции. Басовито рявкнули мосинки, в ответ начали тявкать японские карабины[74].

Заполошная пулемётная стрельба раздалась и неподалёку от танцплощадки.

— Шош[75]! — Испуганно дёрнулся Павел, слыхавший специфическое «кашлянье» французского изобретения на полигоне.

— Свои! — Раздалось почти тут же, и освещённую площадку, поводя дулом оружия по сторонам, вышел немолодой Иван Ильич, учитель местной школы и лейтенант территориальных войск по совместительству[76].


Стрельба закончилась к утру. Поднятые по тревоге территориалы с ДНДшниками и бригадмильцами, вычистили окрестности от террористов. Над Грязями повис многоголосый бабий вой — погибших оказалось немало…

По горячим следам удалось узнать, что готовился взрыв состава с керосином, поставленного аккурат неподалёку от вагонов с химикатами. Если бы теракт удался, счёт жертвам пошёл бы на сотни.


— Потерпи, миленький, — Зашивая длинную рану, ворковала фельдшерица, захватившая ещё Первую Мировую, — потерпи.

— Да нормально всё, — Отозвался лежащий на кушетке Павел, и только короткие судороги, пробегавшие по телу, выдавали боль.

Неловко одевшись с помощью медика, он кинул взгляд на «Правду», лежащую на столе передовицей вверх.

«Отважные исследователи Заполярья…»

— Живут же люди! — С белой завистью подумал он, — Делом заняты! Не то что у нас, захолустье…


* * *

С тоской покосившись на внушительную стопку дел, переданных на доследование, Прахин повёл носом и задумался.

— Аа… гори всё огнём!

Дверь кабинета закрылась на ключ, и из внутреннего кармана френча на свет появилась небольшая серебряная табакерочка с выгравированным листом коки.

Глава 29


Убийство семьи Фарли будто сдвинуло что-то в мозгах власть имущих. Принадлежность к «старым семьям», ранее практически гарантировавшая безопасность, перестала что-либо значить.

Будто разом всколыхнулись в «коллективном бессознательном» старые клановые обиды, и кровь нобилей[77] начала литься. Сперва едва-едва, но чем дальше, тем больше заметны тенденции к ожесточению борьбы.

Свою лепту начали вносить и преступные кланы — пока осторожно, с большой оглядкой… Но не нужно быть провидцем, чтобы предсказать — осторожность эта довольно быстро закончится.

Ситуация постепенно перерастает в какую-то Средневековую вакханалию, полную насилия, жестокости и безумного куража. Молодёжь из нобилитета ещё не режется в открытую на улицах городов, но всё впереди. Первые дуэли со смертельным исходом состоялись вскоре после окончания Олимпиады. Газеты пока помалкивают… надолго ли?

Моралисты из «прекраснодушной интеллигенции» заговорили о падении нравов, но право же, смешно! Какое падение? Чтобы упасть, нужно сперва… возвыситься, не так ли? О каком падении нравов можно говорить, если у каждого политика на содержании банды головорезов, а «Старые львы» из Сената и Конгресса в дни своей юности не чурались одеть кастет и лично вразумить непонятливого выборщика[78]?


— Посоветоваться нужно, — Сообщаю Фаулзу по телефону, — есть время?

— Хоть сейчас, — Отозвался друг, — как раз окно получилось.

— Еду!

Привычная уже схема — коробочка телохранителей, посадка в машину… Надоело! Не знаю как, но приложу все силы, чтобы уничтожить Гувера!


— Мэри! — Киваю секретарше Фаулза получасом позже, кидая шляпу на вешалку.

— Мистер Ларсен, — Ответная улыбка, — поднос с печеньем уже в кабинете, кофе будет через минуточку.

Несколько минут тратим на угощенье и трепотню о маловажных вещах. Настраиваемся.

— «Летний отрыв» в этом году я частично обеспечил, — отпив, ставлю чашку на стол, — но…

— Чего-то не хватает? — Приподнял бровь Лесли, — Олимпиада — проект масштабный, и твоё участие в нём получилось более чем ярким. Повторить достижение Игана[79], да ещё и в один год, это много стоит. Пусть ты и датчанин, но при этом учишься в университете Нью-Йорка, состоишь в самом престижном студенческом братстве. Немало!

— Волонтёрство, — Наставляю на Джокера указательный палец, — вот что Отрыв «съело»!

— А ведь точно! Интересно, познавательно, полезно для карьеры, но…

— Не то, — Заканчиваю за него.

— А нужно? — Пристальный взгляд.

— Нужно. На фоне Олимпиады вообще мои достижения несколько блёкло выглядят. Если логику включить, то всё нормально, но… не то. И волонтёрство пресловутое. Круто, но именно «Отрыва» не вышло.

— Не могу не согласиться, — Лесли откинулся в кресле, задумавшись, — но и не вижу так сразу, чем могу тебе помочь. Привычные схемы после смерти Дженны…

— В том-то и проблема! — Досада прорывается даже в том, как резко ставлю чашку на стол. Вульгарно — нельзя, а не вульгарно — «Отрыва» не будет.

— А нужен отрыв? Тебе уже не по чину так развлекаться. Пресса, опять же… Может, изменить формат?

— Формат? Точно! — Вскакиваю с кресла, и остатки кофе выплёскиваются-таки на полированный стол, — Хорошая же идея! Формат… кино, но не как в прошлом году… ты гений!


— Я знаю, что я гений, — Лесли, бурча под нос, вытер кофе, не позвав секретаршу, — но мать твою, как же хочется вскрыть порой твою чёртову черепушку и утыкать её электродами! Мышление человека из другой эпохи — штука чертовски интересная!

— А может быть, — Застыл он с тряпкой, — не только мышление, но и физиология?


* * *

Несколько дней Олав деликатно молчал — считая, что погрузившись в хлопоты, я стараюсь забыть о Дженни. Отчасти так оно и есть…

— Зачем тебе всё это, — Всё-таки не выдержал племянник, — мало Олимпиады?


— Мало, — Краем глаза вижу недоумение на лице, но переспрашивать он не стал. Вздохнув, откладываю бумаги, которые разбирал в гостиной.

Олава я всерьёз натаскиваю. Раньше надеялся спихнуть текучку киностудии и хостелов, но парень всерьёз нацелен на карьеру математика, так что теперь — просто натаскиваю. Пригодится.

— Не понимаешь? Это подтверждение лидерских позиций в стае, как сказал бы Джокер. Стать вожаком я не могу по праву рождения, но занять место рядом имею все шансы. Или в моём случае — рядом, но чуть наособицу. Не вожак, но безусловный Альфа.

— То есть… приучаешь их выполнять свои команды?

— Ну это ты совсем упрощённо, — Не сдерживаю смешок, — дам тебе… хотя нет, лучше Лесли попрошу порекомендовать список литературы, полезно будет. Ты слишком уж в зоопсихологию не углубляйся. Человек, конечно, та ещё скотина, но устроен малость посложней псовых.

— Не помешает, — Согласился Олав, устраиваясь на кресле по соседству.

— Лидерство, понимаешь? Не команды, это очень упрощённо. Я приучаю слушать меня — не обязательно слушаться, тоньше работаю. Кто я для членов братства? Безусловно сильнейший в стае. Не главный, но сильнейший, а это уже отсылочка к животной части нашего Я. Подсознательно даже Дюк это ощущает — мелькает иногда по мелочи. Инструкторство по рукопашке, призовые места в боксёрских турнирах, грабителей голыми руками, теперь вот Олимпиада.

— А Отрыв? Хотя погоди, сам догадаюсь… приучаешь к тому, что твои идеи заслуживают внимания потому, что интересны?

— Да. В братстве я безусловно сильнейший боец, а в мужском коллективе это уже немало, даже в таком, претендующем на элитарность. Вместе с Отрывом получается… что-то вроде шамана, если провести мостик между животным началом и рассветом человечества. Не единственный шаман в… гм, племени. Зак ещё, Ларри… хоть тот далековато в «мир духов» забрёл.

— Есть вождь племени, — Начал подбор ассоциаций Олав, — а среди воинов ты первый. И среди «шаманов» один из первых. Так? Так… А сейчас ты хочешь стать одним из первых среди ремесленников племени?

— Ремесленников, — Усмехаюсь странноватым ассоциациям, — или торговцев. Не суть!

— Интересно, — Тянет племянник, — Это получается, даже развлечения и общения могут быть политикой?

— Могут? А когда это было иначе?!


* * *

— Режиссура? — Тревор «Спица» Джоэль быстро схватывает суть, — Необычно…

— В послужном списке будущего политика этот пункт ни у кого не вызовет отторжения.

— Пожалуй, — Спица кивает задумчиво, поглядывая по сторонам. В киностудии он бывал не раз, и не может не видеть, насколько она изменилась.

Кинокомпания «Большое Яблоко» крупнейшая на Восточном побережье и на третьем месте в стране. И это, чёрт побери, видно!

— Несколько лет, брат, — Ловлю я его взгляд, — всего несколько лет! И…

… веду рукой по сторонам.

— Конкуренции не боишься? — Взгляд острый. Тревор «Спица» Джоэль сильно повзрослел.

— Конкуренции? — Усмехаюсь, — В кинокомпании, считая меня, пять братьев. Пять, Спица! С правом привилегированного выкупа акций и так далее. Так что не боюсь.

— И всё же? — Джоэль не отводит взгляд.

— Сейчас, — Не отрываю от него глаз, — мы имеем все шансы подмять кинобизнес под себя. Не «Метро-Голдвин-Майер»…

— Корпорация? — Тревор «Спица» Джоэль ловит мысли на лету.

— Да! И, — Усмехаюсь сухо, — пропаганда! Демократическим путём, заметь!

— То есть Лонг…

— На первых порах он необходим, — Кривлю лицо, будто от зубной боли. Луизианский губернатор мне нравится, но даже братьям не обязательно знать всю глубину моей поддержки радикального политика, — иногда нужны такие… реформаторы. Это как роды принимать: кровища, говнище… но новой жизни без этого не бывает.

— Пожалуй… — Соглашается он, переставая игру в гляделки, — акушер!

Нас пробивает на смешки, весело переглядываемся и до самого моего кабинета идём, то и дело толкаясь, как детвора из младшей школы.

— Лонг зарвётся! — Сходу продолжаю, закрыв дверь кабинета, — Не сразу, так год-другой спустя. Скатится в популизм или как вариант — в диктатуру. В обоих случаях иметь инструмент пропаганды лишним не будет. Выгодный инструмент, Джо!

— Погоди… зарвётся?


— Мне и Джокеру это очевидно.

— Джокеру, говоришь? Это меняет… многое. Ладно, — Встряхнулся он, — с корпорацией и кинобизнесом в общих чертах согласен. Актёрами мы побывать успели, и теперь ты предлагаешь влезть в шкуру режиссёров?

— Режиссёров, ассистентов режиссёров, сценаристов, продюсеров — у кого насколько денег хватит. Джоэль… ты же не думал, что я вот так любому желающему позволю в киностудии рулить? Пусть даже и брату? Ассистентом режиссёра или сценаристом — пожалуйста, набирайся опыта. Режиссёром — только за свои деньги. Арендуй актёров, декорации…

— Резонно, — Согласился президент, — Так получается, второй слой фильтра для тех, кто в принципе готов войти в кинобизнес?


— Именно. Актёрство за плечами, потом работа на полноценной киностудии. Кто останется, будет смотреть на бизнес с открытыми глазами.

Джоэль почесал подбородок…

— Так говоришь, право на выкуп акций?


* * *

— Всё так хреново? — Тихонечко спросил Олав на аэродроме. Киваю еле заметно и показываю глазами на восторженную Гретту, носящуюся по дощатому ангару с видом экзальтированного Средневекового паломника, наконец-то добравшегося до Иерусалима и Гроба Господня.

Сейчас докапывается до заправщика, совсем ещё молоденького парнишки, едва ли на пару лет старше племянницы. Тот смешно надувает тощую грудь и «поправляет» рукой пушок под носом. Пусть…

— Если что, — Тыкаю носком ботинка в стоящий у ног длинный саквояж, — оружие здесь.

Наконец самолёт подготовили к взлёту, и он выкатился из ангара, попрыгивая на неровностях почвы. Длинный разбег, и мы летим в сторону Канады.

Пометавшись от одного борта к другому, Гретта устроилась в пилотской кабине, забрасывая вопросами добродушного, не слишком молодого лётчика, отвоевавшего добровольцем ещё в Первую Мировую, в эскадрилье «Лафайет»[80].

— Очень хреново, — Отвечаю наконец, — Директор ФБР на меня охоту открыл. Не пристрелит, так найдёт повод для ареста, а там… при попытке к бегству. Ну или в тюрьме… от скоротечной болезни под пытками.

— Политика?

— Она самая. Всё очень серьёзно, Олав. Ты уже взрослый, так что… если мои люди не уберут Гувера, возвращаться в Штаты нам будет нельзя. Всем нам. Это такая скотина, что и Гретту в заложники может взять.

— Потому через Канаду? — Спросил посерьёзневший Олав после короткого молчания, — Морем не проще?

— Проще? Знал бы ты, сколько отвлекающих маневров проведено, чтобы мы смогли вылететь. На судне нас просто арестовали бы. Береговая охрана имеет право останавливать суда для досмотра в территориальных водах. Сложно всё. Например — полиция Нью-Йорка на нашей стороне, а штата — на стороне президента, как и береговая охрана.

— Оно того стоит? Политика эта?

— Стоит, Олав, стоит… Чтобы ты лучше понимал, Республиканцы хотят решить проблемы страны за счёт источников извне. Большая война в Европе, если вкратце. Военные поставки, кредиты и прочее. Демократы и Лонг — за счёт внутренних источников. Проиграем, в Европу придёт война.

Глава 30


Приземлившись на одном из аэродромов[81] Квебека, из самолёта не выходим — ждём, пока пилот заедет в закрытый ангар. Олав хмурый — успел заметить, что саквояж с оружием расстёгнут, и я готов в любой момент выдернуть автомат Томсона.

Минут спустя в полусотне метров от ангара остановился не первой молодости автомобиль фабрики Форда. Крупный, обманчиво грузный мужчина под сорок, вышел, давая себя разглядеть. Опознав одного из ребят Рэя, посылаю пилота, и чуть погодя за нами заезжают прямо в ангар.

Сходу, без раскачки, пересаживаемся в автомобиль и едем в порт в «коробочке» из нескольких машин с наёмниками. Кризис. Людей, готовых без лишних вопросов стрелять, найти легко.

Молчаливые, не слишком молодые мужики, прошедшие Мировую войну. Готовы убивать незнакомых людей и закрывать своими телами нанимателей. Недорого.

Час спустя мы погрузились на весьма затрапезное грузопассажирское судёнышко, курсирующее между Канадой и Англией, и отчалили, оставив дождливый Квебек за кормой.

Из порта выбирались долго. Свободно выдохнул я лишь тогда, когда мы оказались на расстоянии трёхсот миль от берега. Олав, весьма наблюдательный, приметил моё облегчение, сопоставив его с оружием в аэропорту.

— Настолько серьёзно? — Выделил он голосом, обернувшись вполоборота ко мне.

— Эдгар Гувер — психопат, — Опёршись на поручни верхней палубы, отвечаю с внезапно нахлынувшей усталостью, — Самый настоящий. Подробностями поинтересуешься у Лесли, если захочешь. Вероятность проведения спецоперации в чужой стране агентами ФБР мы с Лесли оценивали где-то в семьдесят процентов.

— Хм… — Выдал озадаченно Олав, — то есть вплоть до серьёзных дипломатических осложнений?

— По его мнению, — Пожимаю плечами, оглядываясь на Гретту, в нескольких метрах о нас наседавшую на стюарда с бесконечными вопросами, — моя ликвидация важнее международного скандала и последующих осложнений в дипломатических отношениях.

— А…

— Стоит! — Киваю со злой усмешкой, — Моё существование, как и существование ещё нескольких людей — смертный приговор директору ФБР и ещё целому ряду влиятельных лиц. И наоборот… Что, к слову, не отменяет интеллектуальных особенностей Гувера. Мог бы не только меня ликвидировать, но и вас. Или скажем, в заложники взять. Даже если бы это не принесло никакой пользы.

Загрузив племянника информацией, удалился отсыпаться. Слишком уж напряжённой была ситуация вокруг меня в последние несколько дней, и когда «отпустило», вся эта усталость от недосыпа и сиюминутного ожидания убийц, свалилась разом.

Спал почти сутки, но проснулся свежим и бодрым. И редкий случай, занять себя нечем.

Нью-Йорк покидали мы в великой спешке и с большой конспирацией, о длительности морского путешествия и занятиях во время оного, как-то не подумалось — вырваться бы! Из всех развлечений — несколько колод карт, да почему-то «Энеида» Вергилия[82] — на латыни. Как она попала в саквояж — убей, не вспомню!

Зная хорошо испанский и понимая итальянский, разбираю и латынь, но не так чтобы хорошо. Однако заняться на судне решительно нечем, и сфотографировавшись со всеми желающими, вплоть до последнего кочегара, занялся и Вергилием.

К моменту прибытия «Изабеллы» в Кардифф, карты решительно осточертели как мне, так и Олаву с Греттой, а «Энеида» выучена едва ли не наизусть. И кажется, вместе с латынью… Может, действительно выучить?

Одна только Гретта искренне наслаждалась путешествием, облазив весь корабль и подружившись с механиками. Олав же немного «бука», как и многие люди с математическим складом ума.

В Кардифе пересели на пассажирский пароход, идущий в Данию, дав телеграммы родным.

— Почему не задержались? — Поинтересовался негромко Олав, усаживаясь в такси, — Снова… политика?

При слове «политика» племянник показал, будто держит в руках пистолет.

— Она самая, — Помогаю Гретте влезть в автомобиль, что в современных женских нарядах не слишком-то удобно, — только немного с другого бока. Задержаться, не посетив пару-тройку влиятельных лиц города — невежливо.

— Статус олимпийца, — Кивнул подросток, — ясно. Я так понимаю, это не всё?

— Правильно понимаешь. Первый визит за пределами США должен состояться в Дании. Сперва домашние, потом официальные лица. Если бы мы с официальной делегацией вернулись, то сперва официальные, а потом домашние. А потом уже Лондон, Оксфорд и прочие Кардиффы. Если начнём визитировать с Англии — выйдет так, будто я своим сюзереном признаю короля Великобритании, а не Дании. Немного утрирую, но в общем и в целом именно так.

— А потом? Ну…

— Я понял, но учись чётче формулировать мысли, — Поглядываю на Гретту, докопавшуюся до водителя, сидящего впереди за специальной перегородкой. Вот кто легко с людьми сходится! Может, ей в журналистику податься?

— Потом проще, но всё равно оглядываться придётся на этикет и прочее.

Вздыхаю, и Олав смеётся негромко — знает мою нелюбовь к официальным мероприятиям.

— Два шиллинга и четыре пенса, — С гнусавым акцентом произносит таксист, поглядывая на счётчик. Щедро отсыпаю ему горсть серебра, отмахиваясь от сдачи.


* * *

Чуть качнувшись в сторону, Раппорт проводил взглядом автомобиль и перевёл дух, убрав руку из кармана. Стреляют нынче легко, не задумываясь.

Начавшая было утихать, гангстерская война с полгода как разгорелась с новой силой. Бензина в огонь добавили предстоящие выборы, которые многие сравнивали с выборами перед Гражданской.

Слишком велики противоречия Республиканской и Демократической партий, слишком велик накал страстей. Слишком…

Старожилы, помнившие былые времена, едва ли не в один голос говорили, что нынче ситуация куда как хуже. Скорее всего, пессимизма пророкам добавлял весьма почтенный возраст: в молодости редко задумываешься о плохом. А ныне… скверно, леди и джентльмены, очень скверно.

Разногласия двух партий, экономика в упадке, эти чёртовы социалисты… Впрочем, тему социалистов поднимать в Штатах опасно. Как противников социализма, так и сторонников — полным-полно. И даже сторонники… толкует-то каждый по своему, и порой поклонники инфернального Троцкого (не к ночи будь помянут покойник!) готовы терпеть (сцепив зубы, но всё же) фашистов, но никак не коммунистов московского толка!

А южане? Подняли головы, вспомнили былое. Лонг там победит или кто ещё… а идеи Конфедерации вновь пронеслись по южным штатам. Южане не против жить вместе, но… наособицу! И только при выполнении северянами ряда требований.

Добавить в эту похлёбку добрую горсть шебутных техасцев, готовых биться за «Штат Одинокой Звезды» хоть с самим чёртом, и…

… Дэн хмыкнул, прекратив мысленно выстраивать в голове черновик для статьи. Хотя… зайдя в первое попавшееся кафе, он рассеянно махнул официантке и достал большой блокнот. Забрёдшие невзначай мысли стоит записать, право слово! Гладко-то как получается… для черновика, само собой. Переписать потом несколько раз, перечитать наутро, и пожалуйста — не репортаж какой с места убийства, а серьёзная аналитика, претендующая на звание литературы.

— … кофе, — Пробились слова официантки.

— А? Нет, кофе не нужно, — Раппопорт рассеяно почесал кончик носа чернильным карандашом и прислушался к забурчавшему животу, — Супу… есть суп? Куриный?

— Как не быть, — С достоинством ответила женщина, — Может, гренок к нему, да чуть погодя — омлет с сыром и ветчиной?

— Тащите, — Благосклонно кивнул журналист, осознавший, что толком не ел целую неделю. Столько событий… голова кругом! То кусок пирога на бегу, то заветрившийся сэндвич с остывшим кофе. Хорошо ещё, вчера домой заскочил, помылся да поспал нормально, а то и…

… сколько сейчас политических сил раздирают на части США?

Дэн призадумался и нахмурился — по всему выходит, что побольше десятка! И это не считая течений внутри партий и политических движений. Ой, что будет…

— Ваш…

На улице послышалась стрельба, и одна из шальных пуль разбила стеклянную витрину, Дэн машинально, как не раз на тренировках в университете, обхватил за талию подошедшую официантку и повалился на пол, закрыв её собой.

Отпихнув женщину в безопасное месте, сам не заметил, как вытащил из кармана пистолет, нацелив на вход.

Ещё несколько очередей чуть поодаль, визг шин на влажном после дождя асфальте, и… кто бы там ни стрелял, они уехали.

— Вот же… — Покосившись на официантку, Дэн сдержал чертыханье, — Позвольте помочь, миссис…

— Джиневра, — Внезапно засмущалась немолодая женщина, — Ой… да вы весь в курином супе!

Журналист только вздохнул… неловко немного, особенно если учесть, что остальные посетители кафе если и успели среагировать на стрельбу, то с большим опозданием. И не столь выраженными… он снова покосился на истекающий бульоном костюм… последствиями.

И всё же, всё же… правильно Эрик говорит — лучше показаться смешным, чем оказаться мёртвым.


* * *

— Не нравится мне это, — Сообщил стоящий в оцеплении капрал полиции, дёргая воротник.

— Толпа, — Кивнул напарник справа.

— Нет, Бобби… толпа и есть толпа. А это… надысь у малого учебник истории полистать взял в сортир, до Древнего Рима аккурат дошёл.

В цепи полицейских, прислушивающихся к разговору, послышались смешки и едкие подначки.

— Небось с каменного века начал? — Сыронизировал приятель.

— Ну да, — Простодушно подтвердил приятель, — зачитался. Интересно ведь до чего, оказывается! На построениях древних эл… эли… тьфу ты! Греков, короче. Вот глянь — один в один!

— Греки, — Фыркнул тучный Фредди Симмонс сзади, обдав запахом лука и больных зубов, — Педики!

Ржание его никто не подхватил, но Фредди это не смутило.

— Гонишь, Ларри. Ну какие это войсковые построения? Толпа и есть. Бабы впереди, тем более.

— Ага, бабы… самые скандальные и немолодые, а за ними мужики, а? Скажешь, нет?! Бабьё как щит, а мужики сзади.

— Щит, — Фыркнул приятель, — такой щит… Мать твою! А ведь серьёзно! Дубинкой такую не отоваришь сходу, а если… суки! Кто же у них такой хитрожопый нашёлся?

Смяв жидковатый полицейский заслон, толпа могучим потоком потекла по Ист-Энду[83]… не вся. Ручейками выплеснулись агрессивно настроенные подростки, анархисты, националисты…

Толпа едина только в ненависти к власть имущим… и полицейским! Прочие ненавидели кто иностранцев, кто…

Витрины магазинчиков и заведений начали сыпаться осколками под градом булыжников. Впрочем, булыжники ещё не самое страшное… они обезличенны, и кто там разбил стекло, понять сложно. А вот когда деловито разбивают витрины заготовленными дубинками, не пряча лица, это уже серьёзно.

— Погром, — Обречённо сказал старый еврей, приехавший в Нью-Йорк из Могилёва ещё до Русско-Японской. Ныне он, не способный работать по ветхости, сидел целыми днями перед своей сапожной мастерской, где заправляли внуки, общаясь с прохожими, и помогал по мере родным, завлекая клиентов.

— Погром, — Прошелестело по улице, когда решительно настроенный люд начал врываться в заведения. Сперва грабить, потом… потом начался пожар.


— По всему городу такая срань! — Пожаловался коронер в пустоту, натягивая перчатки и присаживаясь на корточки у трупа с разбитой головой, — Совсем озверел народ!

Глава 31


Зажав в зубах давным-давно погасшую папиросу, Киров сидел вечером в своём кабинете, не включая свет. Думы невесёлые.

— Как же так, товарищ Макс?

Полный ненависти взгляд, случайно замеченный в оконном отражении, а дальше сработало чутьё старого подпольщика. Хрен бы он дожил до Октябрьской, если бы не имел сверх развитую интуицию!

Насторожившись, решил проверить. Серия нехитрых, но продуманных уловок… если есть конкретный подозреваемый, это несложно. Не нужны «железные» доказательства — чай, не документы для следствия собирал.

Ненавидит!

За что?! Он сам тогда пришёл тогда посреди ночи. И это он сказал «Я доверяю только товарищу Сталину и вам!» И ненависть! Откуда?!

Поговорить по душам? Были и такие мысли, но решил отложить их и понаблюдать ещё, и не зря.

Мильдочка… его вторая жена по сути. И Сашенька, сынок… Какими глазами смотрел на них Прахин! Ненависть, зависть, боль… ревность. Не его, Макса, женщина. Не его сын. Вот оно что…

Бывает. Сталкивался с такими ревнивцами, ещё будучи Костриковым[84].

Тяжёлый случай, очень тяжёлый. С осложнениями. Будь Прахин обычным милицейским чином, никаких проблем! Организовать перевод куда-нибудь в Уфу, и забыть.

Глава милиции Ленинграда, глава милиции Ленинградской области, глава ДНД СССР, кандидат в члены ЦК… Слишком много титулов у одного человека. И в чести у Кобы.

Он, Киров, тоже в чести. Но идти против «товарища Макса», можно только при наличии железобетонных доказательств. А как их соберёшь в таком случае? В НКВД обращаться?

Там-то будут рады, да… но Коба не простит. Не тот нынче политический момент, чтобы давать лишний козырь в руки «клана НКВД». Мда… точно их назвал тот японский коммунист… Как его там? Да неважно, впрочем.

Как проверить?! Есть у него свои люди. Верные — случись что, и на смерть пойдут! Но не то, не то… здесь топтуны нужны, опера. Много… или один-два, но высочайшего класса.

— А вот здесь можно поработать, — Пробормотал Сергей Мироныч, попытавшись сделать затяжку, — Что за чёрт!?

С раздражением сломав потухшую папиросу, он утопил её в механической пепельнице, подарке рабочих Путиловского завода. Полюбовавшись, как толстомордый бронзовый буржуй поедает «бычок», смешно щёлкая широкой пастью, немного успокоился и закурил новую, не обращая внимания на кислый вкус во рту.

Опера высокого класса, способные на глазах у наблюдателя раствориться на пустынной улице с тремя прохожими, и найти сведения хоть в логове уголовников, хоть в глубоких недрах скучнейшей, насквозь бюрократизированной конторы… есть такие. Имеются и должники среди них, как без этого.

Без грязи… за кого заступился при очередной чистке рядов, другому дефицитных заграничных лекарств для дочки помог достать. За свои деньги, между прочим!

— Может… — Киров потянулся к телефону, но одернул сам себя, — Шалишь, брат!

В том, что он остался без присмотра «товарища Макса», Сергей Мироныч сильно сомневался. С самыми благими целями, разумеется. По-крайней мере, именно так на месте Прахина он объяснил бы сотрудникам.

И… от этих мыслей похолодел затылок… доверенные боевики у Макса точно есть.

Бывший тот… Мильдочкин… как его, а?! Уголовники! Ха! Может и уголовники… но всё равно люди Прахина. Пусть не сами, пусть чужими руками… но есть связи в этой среде, есть! Из тех, что поосторожней и посерьёзней. Не хулиганьё, а «Иваны», помогающие серьёзному человеку в обмен на покровительство.

А что? Это в Ленинграде тишь да гладь, а где-нибудь… в Петрозаводске, скажем, могут и сидеть неприметные кооператоры. Работают ни шатко ни валко, да выезжают иногда в командировки. На заготовку сырья или… не суть.

А ДНД? Что, мало там людей, едва ли не обожествляющих «товарища Макса»? Полно!

Романтичный и загадочный, да и ещё и… Киров поморщился, неохотно признавая очевидное… образцовый экземпляр мужчины. Прямо хоть сейчас на выставку сельского хозяйства, производителя хренова!

— Телефон, значит, нет. Что тогда остаётся… сигнал? Хм… в подполье работало, так почему и нет?

Оперативник умён и опытен, умеет, и главное — привык читать постоянно «знаки». Профессиональная обязанность, как ни крути. Даже профессиональный перекос, если верить рассказам Старого.

Что, неужели ничего такого не найдётся, что опер расшифрует как очевидную просьбу о встрече? Такое, чтоб Старому очевидно, а вот остальным — не очень.

Самому… Киров задумался — как ни крути, но слежка. Да и странно будет, если глава Ленинграда начнёт рисовать на заборе неприличные слова или загадочные рисунки. Делегировать кому-то? Здесь свои трудности.

В принципе, оба варианта решаемы. Задачка тяжёлая, но что он, не справится?! Справится… кто бы что ни говорил, а Ленинград кому попало не доверят. И ленинградские рабочие, самые передовые в мире, тоже кому попало не поверят. А ему вот верят. И доверяют. Потому как своими глазами видят перемены к лучшему.

Любимчик… ха! Работать нужно уметь, тогда и сами в любимчики попадёте! Хоть Сталина, а хоть и самой партии. Работать!


* * *

Зажав свёрнутую в рулон газету, немолодой мужчина отошёл от киоска с печатной продукцией, и как-то очень ловко ввинтился на подножку проезжавшего трамвая.

— Передайте, — Гривенник лёг в протянутую потную руку, — до Хамовников[85].

Двадцать минут спустя он оказался на месте службы, в неприметном двухэтажном здании, стоящем в окружении молодых лип и высокого, давно не стриженого кустарника. Как обычно, чуть раньше нужного времени. Хватит, чтобы полистать газету, поглядывая в окно на потихонечку подтягивающихся сослуживцев, заполняющих кабинеты.

Безвредная привычка… позволяющая «читать» характеры людей.

— Сенцова нет, снова опаздывает, — Мысленно отметил мужчина, — Правда, и задержаться может допоздна.

— Ливанов… явно не дома ночевал — рубашка вчерашняя, хотя манжеты и застираны. Неумело. Значит, не любовница? Так… ясно, пьянствовал у товарища. Застирал манжеты, уже молодец — не хочет опускаться, стыдится пьянства. Надо будет намекнуть потом помягче… или с Зиночкой свести?

— Лопатников… пунктуальный донельзя, до… надо будет психиатру намекнуть о пунктуальности, доходящей до мании. Перфекционизм в ту же кучу. Хороший ведь работник, и человек неплохой. Говорят, купировать можно, если вовремя. Советская психиатрия одна из лучших, да и медикаменты, говорят, неплохи новые. На повышение в таком случае рассчитывать Лопатникову нельзя, но всё лучше палаты в Кащенко.

Проводив взглядом последнего опоздавшего, мужчина перелистнул страницу.

— Мироныч, значит? Так… — Сказал он несколько минут спустя и ещё раз перечитал статью, задумавшись глубоко. Речь Кирова перепечатана дословно или почти дословно, да и незачем за ним править — прекрасный ритор.

Но не сегодня. Вроде бы всё и неплохо, но слишком часто встречалось слово «Старый» и производные от него. Глаза спотыкаются.

Вооружившись карандашом, начал делать пометки, то и дело хмыкая.

— … Российская Империя как полицейское государство?

Выйдя из кабинета, Порфирий Иванович закрыл за собой дверь с табличкой «Отдел кадров» и спустился на первый этаж, отыскав курьера.

— Ленинградскую прессу по дороге купишь, — И опережая вопрос мальчишки, — Не к спеху, хотя бы и к вечеру.

Вернувшись в кабинет, кадровик не стал присаживаться. Напротив, скинув пиджак, проделал ряд гимнастических упражнений. Сторонний наблюдатель отметил бы нешуточную ловкость и выносливость, свойственные больше молодёжи, притом не всякой. Однако сам немолодой спортсмен остался не слишком доволен.

Старею, — Пробурчал он, — может, действительно на природу выбраться?

«Природу» Порфирий Иванович понимал несколько отлично от советских туристов… Всё-таки школа Медникова[86] накладывает свой опечаток. Город стал лесом, а люди — двуногой дичью.


— Всякое было после Революции, и не всегда хорошее, — Вспоминалось бывалому филеру, — Сколько страху натерпелся… хорошо хоть, хватило ума выйти на ЧК и предложить свои услуги.

— Да, против нынешней власти работал, и что? Честно ведь работал, без грязи. В рабочий люд не стрелял, задержанных не бил. Работа такая… они убегали, он ловил.

— Отнеслись без особого восторга, но с пониманием. Незапятнанные профессионалы нужны всякой власти. Если они действительно профессионалы, конечно. Дела «шить», взятки вымогать да дубинками размахивать, много ума не нужно.

— С уголовными кто работал, да вот филеры-топтуны. Остальных…

Мужчина поёжился, вспоминая былое.

— Ненависть к полиции в народе была всеобъемлющей, и не скажешь ведь, что зря! Пусть в эмигрантских газетёнках пишут, что ненавидели полицию только уголовники, так лжа эта! Лжа!

— Все ненавидели, весь народ. Как раз потому, что от уголовников народ они плохенько защищали. Зато царский строй — ну очень хорошо. Так, по крайней мере, казалось до поры. Как же резко всё посыпалось…

— Кого из полицейских не забили насмерть в те страшные месяцы, так выгнали из… да отовсюду! Замарались потому что. Не самим фактом службы, а выполнением преступных приказов.

— В милицию эту полицейских штучно отбирали. Профессионалов. Не замаравшихся. Лучших из лучших. Сотни на всю Россию не наберётся. И он из их числа. Есть чем гордиться, есть за что себя уважать.

— «Ставил» сперва милицию, а потом и ЧК, как проверили досконально. Мда… «В ряды» не влился, да и не сильно стремился. Остался вольнонаёмным, однако значок «Почётного чекиста» есть, как и пенсия в пятьдесят три года. «За заслуги перед Советским государством», не абы как!

— Денюжка не самая большая, но льготы. Куда ж без них у «товарищей»! Санаторий… пусть пока и не тянет, но всё же. Паёк усиленный. И так, по мелочи всякого.

— Квартирку свою вернуть удалось — тоже оттуда, от льгот. Пусть крохотную, да свою! На свои кровные купленную. Соседи, кто остался, так до сих пор и не знают, кем Порфирий Иванович до Октябрьской работал. Но уважают! Как же, такие значки не у каждого чекиста имеются! А грамоты? Фотография с Дзержинским, наконец. С Кировым.

— В красном углу, вместо икон. И оберегают не хуже, хе-хе… С такими-то знакомцами — поди! Напиши донос! Сам дурак, значит, если написал… Кто там «Почётного чекиста» оклеветать вздумал?!

— И власти… вовремя он от дел отошёл. Есть свою угол, пенсия да жалованье, так что ещё нужно? И дочка. Пусть не красавица, но любимица. Единственная. Сыны-то погибли в Гражданскую. Тиф.

— Ничего… внуков трое, да дочка грозится, что не остановится, пока внучку не родит! А она такая, выполнит!


Посидев немного, решительно хлопнул себя по коленям и встал, привычно покряхтывая, как и положено по возрасту.

— Надо всё-таки за дочку отплатить, — Негромко сказал Порфирий Иванович, взяв картуз в руки. Ещё раз оглядев кабинет, он покивал — обойдутся без его присутствия пару недель. Тем паче, фельдшерица давно в отпуск грозилась выгнать. Положено, говорит, рабочему человеку!


— В отпуск собрался, значит, — Докладывал он несколько минут спустя начальнику РАЙПОТРЕБСОЮЗа, — Зинка всю голову проклевала — грит, положено тебе! Я вот и подумал, а почему не сейчас? По осени, значит, у нас работы прибавится, а сейчас так и ничего.

— Дело! — Пыхнув трубкой, одобрил грузный Павел Ильич, — Иваныч! Так может, я тебе путёвку выпишу? На Кавказ, а? Минеральные воды!

— Да ну! — Отмахнулся Порфирий Иванович, — С удочкой побродить хочу. Чтобы, значит, уха прям с костра. Только вот комарьё, будь оно неладно!

— А в Карелию? — Оживился начальник, в позатом году побывавший в гостях у приятеля, с которым вместе воевали в Первой Конной, и прожужжавший все уши чудесной рыбалкой и почти полным отсутствием комаров, — К Ладоге, а? Сосенки, воздух чудесный!

Несколько минут спустя Порфирий Иванович позволил себя «уговорить» на Карелию. Скрывая улыбку в густых усах, наблюдал за суетившимся директором, который принялся собирать в отпуск одного из лучших сотрудников.

К вечеру этого же дня бывшего «топтуна» снабдили внушительным списком адресов «Замечательных людей» и пообещали «почти новую» палатку и парусиновый плащ.

— Этак и в самом деле придётся часть отпуска посвятить рыбалке, — Озадачился мужчина, — ништо… всё к лучшему!

Глава 32


Награждение прошло «камерно», хотя вся нужная пресса присутствовала. Несколько дней уже прошло, а нет-нет, да кошу глазами на шейную ленту командорской степени ордена «Данеброг»[87].

Приёмы, приёмы, приемы… везде нужно засветиться новоявленному придворному и дворянину. Принято так.

Мда… смешно немного, но чувствую облегчение. Вроде как вернулся на «положенное» мне место.

Родился дворянином и никогда особо не задумывался об этом. Настолько не задумывался, что многие из хороших друзей даже и не знали.

Привилегий дворянство никаких не давало, а тыкать окружающим в нос… зачем? А вот оказывается, не хватало.

Остался при этом социал-демократом и ни разу не монархистом, но… приятно. Слаб человек. И фалеристика[88] эта… но приятно, чёрт побери!


Моя популярность в Дании велика, как… даже не знаю, с чем и кем сравнить. С рок-звёздами? Перебор, пожалуй — толп фанаток, забрасывающих меня лифчиками, не наблюдается, у входа в гостиницу не дежурят репортёры, но автографы на улицах уже просят.

Меценат, олимпиец… приятно и одновременно почему-то стыдно, будто занял чужое место. Честно прыгал, честно бегал…

Даже деньги заработал честно… относительно. Инсайдерская информация из будущего, в виде знания о нефтяных месторождения — да, присутствовала. Но что, мало ли таких… инсайдеров?

Любого из братства Фи Бета Каппа возьми, вот где Марти Сью! Тут тебе и частные школы с гувернёрами, и президенты-сенаторы в родне, и та же инсайдерская информация для ведения бизнеса.

Обруби родственные связи, и что останется? Есть, конечно, и таланты — тот же Дюк Уооррингтон. Но не будь у него связей, добился бы он таких высот к своим двадцати трём? К пятидесяти может быть, и то не факт. Даже скорее всего — нет. Пониже пост был бы, сильно пониже.

При всём моём уважении к Дюку, Хью Лонг впечатляет куда сильней. С низов выбился, реально с низов. Своим умом, талантами, упорством.

И собой горжусь, да. Где там мои коллеги-попаданцы? Чинуша в заливе плавает, в виде фрагментов… это надо же, так облажаться!

Хорошее знание истории, экономики, понимание юриспруденции как таковой. Чиновничий опыт, опять же. Или он как раз лишним оказался? Хм… не исключено.

Другой получше — глава Ленинградской милиции, ДНД… есть толк, как не быть! Другое дело, что всё равно бестолково вышло. Ну, зачистил город от ворья, молодец… дальше-то что[89]? Песенки пишет… молодец!

Не то что…

Спохватившись, мысленно бью себя по щекам — занёсся ты, Антон, он же Эрик. Молодца, конечно — делов наворотил ого-го! Но и доля везения в достижениях есть, и если подумать — побольше половины. Сильно побольше.

Да и биография — ну просто идеальна для внедрения. Тут тебе и криминальное прошлое, и БФФ, и опыт жизни в двух странах. Студенчество, путешествия по миру… Как ни крути, а кругозор более чем широкий, да и набор навыков — то, что надо, чтобы выжить и вжиться.

Самое сложное пережить первые год-два, да не вляпаться в историю на ровном месте. Потом… потом да, чуть ли не любой «канонический» попаданец смог бы, при толике везения, устроиться более-менее неплохо. Песенки те же, «изобретения», букмекерские ставки… многое можно придумать.


* * *

— Мой рыцарь… — С улыбкой разворачиваюсь в сторону Ингрид Шведской, давя глухое раздражение. Дворянство, орден, вхожу к круг приближённых Наследника престола… заебало! Две недели прошло с момента награждения, а слов нет, до чего тошно.

Родственных связей в кругах европейской знати у меня-Ларсена не имеется. Ну… достаточно близких, так-то «седьмая вода на киселе» нашлась, куда ж без этого. Раньше-то где были?

Двор… сам не раз читал — как в исторических хрониках, так и в романах о попаданцах. Вершина карьеры практически для стандартного попаданца. Орден, титул, поместьице, звание при дворе… жизнь удалась! Осталось только принцессу отъе… мда, занесло.

Прекрасные дамы, отважные кавалеры… Щаз! Даже принцесса на «прекрасную» тянет только при хорошем фотошопе, ну или ретуши как говорят сейчас. Прочие же… тоже «с натяжкой».

Обычная тусовка «для своих», мало чем отличающаяся от того же братства. Только и разница, что язык другой, да титулы в наличии. И для лучшего понимания, я здесь чужой.

Внешне всё хорошо, но чувствуется. Собственно, и в США я не конца «свой», несмотря на братство. Кандидат в «свои», так сказать. У молодёжи притом. Люди постарше воспринимают меня как… ресурс, не более.

Так же и в Дании. Всегда готовы пропустить в первые ряды… на пули. Вперёд, герой! Родина тебя не забудет!

А чего я, собственно ждал? Братских объятий? Так не родственники они мне. Повторяюсь, да. Ресурс.

Нет при дворе родственников, не учился ни с кем из них, не… Список длинный, словом.

Ещё Ингрид… рыцарем назначила. Неформальная такая «должность», подразумевающая массу обязанностей и ни хренинушки прав. Служить должен принцессе и радоваться самому факту служения. Заметили и приблизили! Двор! Рыцарь! Орден! Тфу…

Бросает меня в последнее время из крайности в крайность. Сперва горячечная гордость из-за награждений и тому подобных… вкусностей. Потом «откат», потому что реальность оказалась не такой радужной, как мнилось.

Чуть склонив почтительно голову, выслушиваю просьбу-пожелание и удаляюсь. Передать генералу Н… бля, ну с такой хренью и лакея послать можно! Понятно, что проверка на послушание, адекватность и прочее, но… оно мне надо? Двор этот, близость к Наследнику и прочее?


Вернувшись в гостиничный номер с приёма, затянувшегося до самого утра, долго сидел с тетрадкой, размышляя. Плюсы и минусы близости к власти, возможности и ограничения.

По всему выходит, возможностей больше, но только если воспринимать Двор как ресурс. Не относиться серьёзно к мишуре в виде орденов и должностей, а смотреть — что мне, конкретно мне, может дать Двор.

Не «на перспективу» и тем более не «потомкам». Здесь и сейчас, в крайнем случае — в ближайшие годы. О долгосрочных перспективах начну задумываться, когда (и если!) обзаведусь достаточно надёжными союзниками. Рано.

— А почему бы, собственно, и не да? Почему не ресурс? — Произношу в пустоту, не отрывая глаз от выкладок, — Чем эти цари и царята отличаются от простых смертных? Возможностями прежде всего, затем воспитанием и… на этом всё.

— Переиграть? — С некоторым сомнением смотрю на шкатулку с сигарами, предназначенную для угощения гостей, но отбрасываю мимолётное желание подстегнуть мозг никотином, — Зря учили, что ли? Не явно, а как бы вскользь. Хм…

Вспомнился знакомый Володинька, из русских, а точнее — русскоязычных эмигрантов. Немолодой уже мужчина, за сорок, но всё Володинька. Да-да, именно с «И», без оговорок.

Пробавлялся он всякими сомнительными делами, начиная от посредничества (мы, гусские, не обманываем друг друга[90]), заканчивая откровенными аферами, не переходящими в явную уголовщину, и карточными играми. Незадачливый такой, вечно жаловался — там он пролетел, здесь толком не рассчитал… но в следующий раз он всё учтёт! Возьмёт своё!

Постоянно то мелочь на проезд стрелял, то сигарету. Почти комический персонаж, невесть как держащийся на плаву. Если не присматриваться.

Если же отбросить вечные жалобы, глуповатый вид и неуместное для взрослого мужика прозвище, картина получалась достаточно интересной. От обратного шёл Володинька. Не привычные русские понты, а совсем даже наоборот.

Выиграл? Помалкивай, а ещё лучше, сделай тут же какую-нибудь глупость — чтобы все поняли, что выиграл случайно. Ну вот повезло… в этот раз, бывает.

Проиграл? Вопи погромче и… снова выставляй себя не слишком умным. Не «терпилой», но персонажем откровенно лоховатым.

«Коронкой» у него была саморазрушительная неловкость. Кофе себе в район паха пролить… остывший, разумеется. Брюки, лопнувшие по шву в районе задницы. Ну комический же персонаж!

Володенька на плаву больше двадцати лет, скорее даже под тридцать. Вечно жалующийся, дурковатый, практически чаплиновский персонаж, только придурошней.

Ага… четырежды женатый, шесть детей. И всех обеспечивал, между прочим. Хорошо обеспечивал, по европейским меркам хорошо.

Очень удобно, если задуматься. Не слишком почётно, но… До таких крайностей мне доходить не нужно, да и не поверят.

— А недогадливого сыграть? Этакого, — Делаю взмах рукой, зажав воображаемую саблю, — кавалериста. Неглупого, но явно далёкого от мира придворных интриг?

Задумываюсь всерьёз. Потяну ли?

— А пожалуй, что и да, — Заключаю несколько минут спустя. Именно такого решительного везунчика-«кавалериста» отыгрываю в братстве. Чуть-чуть другой характер показываю, но в общем и в целом — вполне.

Главное здесь — оказаться достаточно решительным и непонятливым одновременно. Этакий Маугли, который хорош в джунглях и рейдерских захватах, но в целом — дикарь, воспитанный стаей волков.

Перелистываю воспоминания, не перестарался ли с вживаемостью в светское общество? Со смесью досады и облегчения понимаю — нет, не перестарался. Не получилось вжиться.

— Действительно Маугли! — Мотаю головой, отключая воспоминания, — Другое дело, что воспитали меня не джунгли и трущобы Латинской Америки, а толерантный мир Европы двадцать первого века. Но результат тот же.

Многие нормы этикета накрепко вбиты с верха до низа. Чем ниже, тем их меньше и тем они искажённей, но некие «общечеловеческие» или «общеевропейские» понятия вбиты накрепко.

Да взять хотя бы головные уборы, обязательные в это время. Выставляемая напоказ маскулинность[91], небрежно-снисходительное отношение к женщинам и прочее.

Соблюдаю? Не всё и не всегда… не всегда и понимаю, к слову — что же именно я не соблюдаю в конкретный момент. Так что Маугли. И это, пожалуй, к лучшему.

— Что мне нужно от власти? А пожалуй, денег… Давно ношусь с идеей внедрить «Лего» в детские сады и школы, как развивающие игрушки. Чем я могу поделиться?

По всему получается, что делиться нужно деньгами… Взятка? Ну что вы! Благотворительность, фонды всякие… а что управляет ими аристократическая верхушка государства, так это случайность! Лучшие люди!

Чувствую лёгкую зависть… и не подкопаешься ведь! Это даже не «борзыми щенками»[92], много тоньше.

Программа внедрения «Лего» в качестве хотя бы «рекомендованных развивающих игрушек» расписана давным-давно в десятках вариантах. Выгодно, как ни крути. А главное, очень надёжно, как и любой бизнес на детях. Мда…

А что у меня из ненадёжных активов? Пожалуй, хостелы. Проиграем, съедят бизнес. Выиграем… Лонга иногда заносит, может и национализировать. К крупному бизнесу он настроен жёстко, а хостелы вполне себе крупный, к тому же социально значимый.

Отжать в пользу государству процентов этак пятьдесят… легко. Скорее даже — ожидаемо.

— А вот если раскидать? — В голове возник ещё зыбкий, но кажется — вполне реальный план, — Десять процентов личных акций на благотворительность университету Копенгагена, пожалуй. Дальше…

Глава 33


Лидеры и активисты Центристской партии потихонечку заходят в небольшой зал для совещаний, наполняя его гулом голосом. Старые товарищи, давным-давно знакомые и чаще всего приятельствующие, они вели себя непринуждённо, без лишнего официоза.

Вильгельм Маркс перемещался в этом хаосе, общаясь со старыми товарищами и ничуть не важничая. Первый среди равных умел учиться на ошибках…

Наконец все расселись за овальным столом из полированного ореха, и рейхсканцлер постучал карандашом по хрустальному графину с водой, прерывая разговоры.

— Успеем ещё наговориться, — чуть улыбаясь в седые усы, мягко сказал он, — на повестке дня всего несколько вопросов, которые в скором времени будут обсуждаться в Рейхстаге. Итак… первым на повестке стоит Рейхсвер. Кто желает высказаться?

— Пожалуй, я возьму слово, — Встал заместитель рейхсканцлера и его товарищ по партии, Йозеф Вирт, — Вкратце — предлагаю не звенеть металлом, пугая соседей и настораживая врагов, а пойти другим путём. Прошу…

Помощник раздал присутствующим бумаги.

— Усилить подготовку резервистов, не усиливая официально Рейхсвер? — Поднял голову от документов немолодой Бюлов, — А есть ли в этом смысл? С подготовкой резервистов у нас всё более чем благополучно, вплоть до подготовки пилотов.

— Отсрочка, — Парировал Вирт, наставив на старого приятеля указательный палец, как пистолет, — Тебе ли говорить, как нервно реагируют наши «заклятые друзья» на усиление немецкой армии? Объявив о создании полноценной армии, мы получим сперва полноценную истерику в Париже, а потом и другие последствия. И я не берусь предугадать, чем нам аукнется эта торопливость!

— С такой точки зрения… — Бюлов ещё раз пробежался взглядом по документу, чуть прищурив изрядно выцветшие серые глаза, — согласен. Мера половинчатая, но с учётом изменения нашей политики, вполне резонная. Лишившись фактического сюзеренитета англосаксов, мы должны играть осторожней.

Резкое высказывание Бюлова о сюзеренитете вызвало недовольный гул голосов, что не смутило немолодого политика. Несколько минут Центристы потратили на препирательства, выясняя — где заканчиваются границы сотрудничеств, и начинаются границы вассалитета.

— Вопрос по резервистским организациям, — Поднял руку, как на уроке, молодой долговязый Ленц. Ветераны с трудом сдержали улыбки… впрочем, не все. Ленц покраснел слегка, но упрямо набычил русую лобастую голову с ранней, но вполне заметной сединой на висках и макушке. Школу он окончил всего пару лет назад, но успел показать себя как опытным агитатором и организатором, так и стойким товарищем, став в итоге одним из лидеров молодёжного крыла Центристов.

— По резервистским организациям, — Повторил он упрямо, — Я правильно понял, что каждая из них станет по сути этакой копией рейхсвера?

— Совершенно верно, — Благожелательно кивнул Маркс, — а части рейхсвера возьмут на себя функции Генерального Штаба и гвардии. Такой подход позволит воскресить армию пусть с некоторой задержкой, зато и без «детских болезней», в виде несогласованных действий между родами войск и несовершенной техники, поступающей в войска.

— В таком случае согласен, — Решительно кивнул Ленц, — В свою очередь, предлагаю продумать агитационную и разъяснительную работу среди молодёжи по вопросам реформы. В этой среде много горячих голов, и нужно толком объяснить политику партии, чтобы не вызвать разочарования.

— А сам-то? — Поинтересовался один из политиков постарше, — Ты же за молодёжь отвечаешь!

— За молодёжь — я, — Кивнул Ленц, — но за политику партии в целом — вы, старшее поколение. Так что определитесь сперва с политикой вообще, чтобы я мог говорить чеканно, а не заниматься словоблудием.

— Резонно, — Успокоился ветеран, и уже тише, обращаясь к соседям:

— Я-то думал, зассал мальчик, ответственность переложить хочет. А он просто умный…

Ленц снова покраснел и сжал тонкие губы, закопавшись в бумаги.

Приняв несколько поправок к проекту о Рейхсвере, Центристы отложили документы в стороны. Короткий перерыв на кофе и сигареты, и снова работа.


— Следующий вопрос — сближение с Советами, — Объявил Маркс, — От былой политики Мировой Революции там отошли, и по-видимому — всерьёз, что меня лично радует. Отношения между нашими странами сильно потеплели, особенно когда у нас прижали крайне правых, а у Советов — крайне левых.

— И… — Рейхсканцлер смущённо кашлянул, — с еврейским вопросом. Я не антисемит, как вы знаете, но даже меня несколько пугала концентрация евреев во властных сферах СССР. Теперь же, почистив ряды от чрезмерной концентрации инородцев, большевики дали чёткий сигнал, что нацелены на построение национального государства.

— Всё несколько сложней, — Негромко сказал Брюнинг, представляющий правое крыло Центристов, — Национальное государство с превеликим множеством национальных автономий, это немного иное… Но в целом верно, курс на размывание наций и безоглядный интернационализм свёрнут.

— Хочу заметить, что сама коммунистическая идеология предполагает интернационализм, так что не обольщайтесь. — Брюнинг, не прерывая речи, налил воды в стакан, — Сталин додумался наконец отменить положительную дискриминацию по отношению к национальным меньшинствам. Настоящее равноправие, а не прежний идиотизм. Умный, и главное — своевременный ход. Одним действием привлёк русское большинство и оторвал от власти троцкистскую оппозицию.

Он чуть поколебался, поджав губы…

— Политику сближения с Советами поддерживаю, — Сказал он решительно, и присутствующие выдохнули. Брюнинг, несмотря ни на что, оставался сильным политиком, пользующимся изрядной поддержкой наиболее консервативной части партии, да в народе поддержка имелась. Потихонечку, но вполне грамотно, Генрих «переключает» на себя былых сторонников Гитлера.

— Бросаться в объятия большевиков мы, разумеется, не будем, — Продолжил он, жадно отпив половину стакана, — но в целом, я поддерживаю усиления сотрудничества не только в части экономической, но и в культурной.

— А я бы усилил! — Внезапно добавил Ленц, подняв голову и чуть прищурившись, — Сами подумайте — именно сейчас, когда Сталин свернул весь этот… интернационализм, мы имеем все шансы занять часть оставленных позиций. Как камрады по… гм, социалистическому лагерю…

Присутствующие заулыбались, будто услышав хороший анекдот, весело переглядываясь. Социализм они восприняли ровно в той мере, в какой он полезен для Германии и немецкого народа. Но социалистическая риторика бывает полезной…

— … и как европейцы, — Продолжил молодой политик, — Предлагаю начать экспансию с разных сторон. Этакое просачивание — сперва экономическое, теперь культурное.

— Молодой человек дело говорит, — Брюннинг даже встал, — немецкое влияние в России всегда было сильным, и потеряли мы его с началом Великой Войны. Позднее нам удалось отвоевать ряд позиций, но совершенно недостаточно. Сконцентрировавшись на идее, что русских и немцев, два родственных народа… — Снова улыбки… — стравливали веками, а вот теперь, без англосаксонского влияния, мы сможем вместе построить единый мир.

— Здесь, — Брюннинг вышел из-за стола, принявшись расхаживать, — важно напирать на чувства и исторические факты, поданные в нужном свете. При достаточно слаженных действиях, мы имеем все шансы получить что-то вроде пайзцы[93] на действия в России. От самих же русских, что характерно.

Закончив, садиться он не стал, встав книжного шкафа.

— Зная русских, — Маркс кинул на Брюннинга задумчивый взгляд, — с фразой о стравливании двух братских народов мы можем… очень многое можем. «Перестаралась» наша разведка в СССР — англичане… Да, интересно. Кто за?

Приняли единогласно.


— Следующий пункт, — Маркс взял слово, — Болгария в частности и Баканы вообще. В настоящее время там сложилась достаточно интересная ситуация, и мы имеем все шансы получить контроль над этими землями.

— Болгария — да, — Весомо сказал Брюннинг, — верхушка страны традиционно пронемецкая, сложности могли возникнуть только с простонародьем, столь же традиционно прорусским. Но теперь, когда мы дружим с Советами, ситуация стала для нас исключительно благоприятной. Но я бы рекомендовал ограничиваться захватом стратегически важных направлений, а никак не тотальным контролем. Германия потому воспринимается болгарским простонародьем враждебно, что они ощущают наше присутствие в регионе, как избыточное.

Присутствующие покивали глубокомысленно, делая пометки.

— С Югославией я бы порекомендовал воздержаться от резких движений. Империя Южных Славян, — Произнёс он с нескрываемым сарказмом, — слишком лоскутное образование, чтобы быть договороспособным. Они не могут договориться и меж собой, так что не стоит лезть в этот хаос. Как бы мы не поступили, с кем бы не заключили союз в этой клятой стране, прочие тотчас станут нам врагами.

— Нейтралитет? — Предложил Ленц, видя, что Брюннинг замолк, — Умеренное экономическое сотрудничество и может быть, по советскому варианту? Показать, что мы воспринимаем их как равных и… как братьев. Кузенов.

— Эк вы… — Начал было Маркс и замолк.

— А ведь может сработать, — Нехотя признал он с полминуты спустя, — примитивные народы падки на лесть. Братство… да, согласен. Здесь нужно подключить специалистов, чтобы выработать полноценный план, но в первом приближении годно.

— Богатая культура, — Развил Ленц, — этнографические экспедиции, поиск общих предков. Народная самодеятельность в ту же строку.

— Разовьёте потом ваши идеи, — Приказал Вирт.


— Венгрия, — Маркс окинул взглядом соратников, — есть мысли?

— Нейтралитет, — Подал голос Брюннинг, — националистические настроения там сильны чрезмерно, как и территориальные претензии едва ли не ко всем государствам Восточной Европы, и отчасти Австрии.

— Не согласен! — Отозвался фон Кюстов, впервые подавший голос, — Националистическая и антикоммунистическая настроенность Венгрии имеет свои плюсы. В частности, мы покажем миру, что не ориентируемся исключительно на славян, и не стали чрезмерно социалистическими. Не стоит забывать и об Италии, имеющей тесные связи с венгерским королевством! Союз!

— Против! — Высказался Ленц, — Венгерские правители настроены реакционно и могут выкинуть любой фортель. Хорти[94], Бетлен[95], Гёмбёш[96] — все правые, и все, решительно все, проводят политику удавки на народной шее!

Кроме фон Кюстова, имевшего в Венгрии коммерческие интересы, другие Центристы высказались против союзнических отношений, решив ограничиться нейтралитетом.


— Последний вопрос на повестке дня, — Сказал Маркс, еле заметно нервничая, — сугубо партийный…

Рейхсканцлер говорил негромко и все невольно притихли, прислушиваясь.

— … и весьма щепетильный. Так что…

Он сделал паузу, показав глазами на дверь, но никто не ушёл.

— Крайне правые, — Вильгельм Маркс облизал пересохшие губы, — с ними нужно что-то делать.

— Что-то… — Лен стукнул слегка кулаком по открытой ладони, глядя на рейхсканцлера, и тот кивнул.

— Именно так, молодой человек. Закон… все они побывали в тюрьме, да не по разу. Все вышли, и только чудом не стали во главе Германии. Чем это могло закончиться для Фатерлянда, говорить не нужно.

Присутствующие помрачнели, ситуация в те дни висела на волоске. Приход нацистов к власти, поддерживаемых англосаксами, означало неминуемую войну с Россией. Снова.

Мало кто сомневался, что Германии по силам выиграть эту войну, но… не для себя. Как это бывало не раз и не два, плодами немецких побед воспользовался бы Альбион. Или США, что один чёрт…

— Удачный переворот, и некогда опальные политики уже на троне из чужеземных штыков, — Образно сказал Ленц, мрачнея, — Это… может быть проблемой. Готов взяться, но не знаю, как подступиться, нет ни идей, ни… соответствующего опыта.

— Я возьмусь! — Тяжело встал Брюнниг, — Камрад прав — удачный переворот может изменить всё! Нам не нужны оппозиционные лидеры, ниточки от которых тянутся за пределы Германии.

— Я думаю, — Ленц бледный, но настроен решительно, — это наше общее дело. В… санации должны поучаствовать все мы, пусть и не обязательно… буквально.

Никто из Центристов не опустил взгляда, чистоплюи до политических вершин не добираются.

— Единогласно, — Подытожил Маркс, не скрывая облегчение.

Глава 34


— Машенька! — Обрадовался рыбак девчушке лет восьми, приближавшейся по тропинке с холщовым узелком, — Ты как раз вовремя свеженького хлебушка принесла, у меня и уха аккурат поспела! Садись поснедай!

Разлив наваристую жидкость по металлическим мискам, немолодой мужчина выложил на листы лопуха крупные куски вареной рыбы, чтоб остыли, и принялся несколько назойливо потчевать гостью. Как это бывает у мужчин, он суетился вокруг ребёнка, сам не притрагиваясь к миске.

— Ты ешь-ешь! — Суетился он, — С травками! Вы в деревне и не едали никогда такую!

Пятнадцать минут спустя девочка вприпрыжку бежала по тропинке, ведущей в деревню, а Порфирий Иванович смотрел вслед с лёгкой улыбкой. Старый филер с равным успехом мог стать незаметным или выпятить часть внешности или характера так, что цельный образ решительно не задерживался в памяти.

Образ словоохотливого зануды, от общения с которым даже у терпеливых людей начинали ломить зубы несколько минут спустя, хорошо ложился на облик канцелярской крыски.

Сослуживцы не удивятся, случись им выслушать характеристику Иваныча от деревенских. Ну, выбрался в кои-то веки горожанин на природу… он и так-то та ещё зуда. Да и преувеличивают, наверное, мужики — не показался им человек, бывает!

Дополнял образ человека, с которым хочется как можно меньше общаться, старательно подобранное местечко для лагеря, полное комарья. По всей Карелии такое искать будешь, а гаже не найдёшь! Но красиво, это да. И уха… с травками. Редкая гадость на самом деле.

Усмехнувшись, Иваныч выплеснул остатки из котелка.

— Всё для дорогих гостей, — Пробормотал он негромко, — Интересно, чем же девчуля провинилась, что её ко мне послали?

Уверенный, что в ближайшие пару дней деревенские его не потревожат, он за полчаса «расставил декорации» таким образом, чтобы не слишком внимательный следопыт искренне уверился — Иваныч здесь где-то рыбачит, только отошёл ненадолго. Пару «стратегических» проходов он «заминировал» — естественным образом, так сказать.

— Старею, — Вздохнул он, — не нужно ведь всё это, в самом-то деле!


* * *

Притопив в прибрежных кустах долблёнку, Порфирий Иванович аккуратно сошёл на берег, ступая сапогами по упавшему древесному стволу.

— Опаздывает, — Пробормотал он, сидя в кустах у железнодорожного полотна, и поглядывая на карманные часы в корпусе из меди. Но тут, как по заказу, послышался паровозный гудок. Длинный состав товарняка, пыхтя, начал заворачивать на повороте.

Только тень мелькнула, и вот Порфирий Иванович устраивается в собачьем ящике[97] под вагоном. Привычно.

Пару часов спустя в предместьях Ленинграда сошёл типичный пролетарий из тех, что берутся за любую, не слишком квалифицированную работу. Умеренно работящий и не слишком умеренно пьющий. Не самый приятный типаж, но несомненно благонадёжный.


Филер умел быть как невидимым, так и мастерски попадаться на глаза — в нужное время и в нужном месте.

— Стой! Да погоди ты, чёртушко! — Порфирий Иваныч послушно остановился и позволил себя догнать молодому ещё, но сильно одышливому, одутловатому мужчине со слипшимися от пота волосами, — Фу ты…

Утирая пот большим несвежим платком в крупную клетку, конторский служащий перевёл дух, шумно выдыхая воздух через толстогубый обветренный рот.

— Ты это… не плотник случаем?

— И плотник тоже, — С достоинством потомственного пролетария, отозвался филер надтреснутым голосом профессионально пьющего человека, — а так и слесарить могём!

— А чего тогда… так? — Одышливый повёл рукой неопределённо, но как-то очень понятно.

— Тебе дело или личный интерес? — Иваныч сделал суровое лицо, подхватив ящик с инструментом.

— Пьёшь, значит, — Успокоился чинуша. Осколки мозаики встали на место — ну кто ещё, кроме страдающих алкогольной зависимостью кустарей в поисках работы, будет разгуливать среди бела дня?

— На свои! — Огрызнулся филер, насупившись.

— Да хоть упейся! — Замахал пухлыми ручками чиновник, — Взрослый ведь человек, не мне тебя учить! Работа нужна? Рамы рассохлись, поправить надо. Справишься?

— Обижаешь! — Прозвучало с достоинством, — Это когда я запое, то да… но и так-то — откажусь, чем нагадить! Не таков я! Так сейчас-то нетути! Тверёзый! Ты у любого спроси за Сидора Карпыча…


— Начало положено, — Негромко пробормотал Порфирий Иванович, принимаясь за работу. Рамы и правда рассохлись, а прежнему плотнику за такую халтуру руки бы отбить!

Опытный филер, он не стал устраиваться в самое «логово» исследуемого объекта. Зачем? Трест столовых по соседству, для сбора информации лучше и не придумать. Люди, независимо от должности, кушать должны. И продукты, опять же…

Это значит — с колхозами-совхозами связь, с медициной — куда ж без неё… Проще перечислить, куда НЕ тянутся ниточки комбината питания. Опытному человеку — раздолье! И главное, никаких подозрений.

Несколько дней спустя он уже владел базовой информацией, позволяющей подобраться к объекту. Несложно для столь опытного человека, откровенно говоря. Да и не на пустом месте слежка начиналась.


— Так это… — Мялся он перед нанимателем, — Работу выполнил, — пора и бы того…

Сглотнув кадыком, филер уставился на чиновника. Печальный вздох был ему ответом.

— На! Распишись в получении! Ты как, после выходных приедешь? Ждать?

— Того-этого… не знаю пока.

— Ясно! — Безнадёжно отозвался завхоз, — Запойный, значит. Жаль! Я уж думал на постоянную ставку тебя. Ещё б не пил…


— Перестарался, — Бубнил себе под нос Порфирий Иванович, возвращаясь в назад в собачьем ящике, — маскировка эта дурная… Да кто ж знал, что так просто всё окажется? Охраняют хорошо, да бестолково. ДНДшники… ха!

— К самому близко и не подберёшься, а вот к окружению легче лёгкого. Щеглы!

Показавшись в деревне, навёл тоску на отловленного председателя, предложившего «Зуде» крайне интересный и протяжённый маршрут всего через пять минут общения. Обидевшись, забрал узелок с хлебом и пирогом, да выменял бутылку мутноватого первача, и снова растворился в кустах.

— Хороший ведь человек, — В сердцах сказал председатель, глядя вслед, — но какая же зараза, прости господи! Такой если в деревне заведётся, так хоть самому съезжай, потому как жизни никакой не будет!

— С другой стороны, — Задумался мужчина, — ежели фонды выбивать, да проверяющие всякие… так и нужный ведь человек получается. Плешь проест, а своё возьмёт!


— Я это, я, — Ворчливо сказала тень, становясь человеком, продолжая удерживать согнутого в три погибели охранника, — Не узнал, Мироныч?

— Чуть сердце не остановилось! — Сплюнул тот, — Наган-то Петровичу отдай.

— Отдай, — Всё так же ворчливо пробурчал Старый, который в лесном антураже как нельзя больше походил на лешего. Поздний вечер, свет костра… и этакая лохматая тень из кустов, — а пользоваться-то умеет?


* * *

Петрович промолчал, одарив «лешего» выразительным взглядом.

Какой там охранник… так, механик из «дворцового» гаража, взятый на рыбалку за умение варить первоклассную уху да травить байки. Ну и старый большевик, не без этого. Проверенный, лично преданный и умеющий держать язык за зубами.

Повинуясь взгляду Кирова, механик забрал револьвер и отошёл к костру, а Старый присел рядом с главой Ленинграда.

— Для начала вот, — В руку Сергея Мироновича ткнулась увесистая тетрадь в чёрной обложке, — выкладки и размышления. Теперь по объекту… подобраться близко не удалось, да собственно, и не стремился. Охраняют его параноидально, стрельбу по любой тени учинить могут.

Киров только молча кивнул, учитывая информацию. Параноидальность охраны, она не всегда к месту. Парочка провокаций, и последствия могут быть очень интересные как для охранников, так и для охраняемого.

— Да собственно, я и не испугался, — Продолжил Порфирий Иванович, поглаживая колючую накладную бороду, способную разве что в сумерках сойти за настоящую, — смысла просто не видел. Напрямую его разрабатывать долго и муторно, ежели одному. В тетрадке имена и адреса людей, которым объект ноги оттоптал. Вкратце — есть любовницы обиженные, а среди них и те, кого к сожительству принудили.

— Эге, — Озадачился Киров, — не ожидал такого от «Стального Макса».

— Эге, — Согласился Старый, — скурвился, думаешь? Не… курвой и был, изначально. Я в Революцию на таких насмотрелся. Урла бывшая, которую революционной романтикой подхватило. Год-два они на романтике выдерживали порой, а потом — снова урла. Сам таких знаешь.

— Думаешь?

— Уверен! — Отрезал филер, — Почему он с романтикой Революции припозднился, сказать не могу. Может, сидел где-то, далеко. Штаты там или ещё где. А освободился, и вот… Но всё, романтика заканчивается — действует как Иван[98], оказавшийся во власти. Чем дальше, чем больше. Цвет другой, но масть та же — тот же мокрушник, только что Робин Гудом нравится себя считать.

— По косвенным, говоришь, — Задумчиво повторил Киров, качнув на ладони увесистую тетрадь.

— Угум. Он кого обидит если, около себя не держит, баб особенно. С повышением, но куда-нибудь в Тьмутаракань отселяет. А после Питера это, знаешь ли…

— Знаю. Только как?

— Через старые кадры, — Понял его Старый, — мало ли толковых и честных среди них? А их всех под одну гребёнку… приятно? Чистка рядов, понимаешь ли! Списочек там есть, да с раскладами, вот с адресами похуже. Всех, считай, за пределы области.

— С этим справлюсь, — Кивнул Сергей Мироныч, — а вот как поговорить с ними…

— Отмечено, — Незримо усмехнулся филер, — Есть там парочка ребят с моими талантами. Написал, где живут, да на что давить при разговоре. Тебе к ним порученца отправить — из доверенных-проверенных. Опера Ленинградские таких в лицо знают, не могут не знать. Значит, к письму или записочке отнесутся всерьёз. Командировка в нужное место, а там как бы по пути заскочат. А дальше сами поговорят с кем нужно.

— Не учи отца… спасибо, Старый. Старый? Вот леший! — Киров кривовато усмехнулся, — И ни одна веточка под ногами не хрустнула! Дал же бог талантов человеку — что в городе, что в лесу раствориться может!


— Леший, — Усмехнулся молча Порфирий Иванович, отступая в кусты, — Простейшие фокусы ведь! Выждать, когда собеседник отвернётся, а в костре взметнётся пламя костра, да начнут трещать дрова. С другой стороны, вся работа из таких вот фокусов и состоит. Каждый в отдельности — тьфу! А вместе, так и вполне серьёзно.

Да и Сергею Миронычу стоило напомнить, кто такой Старый! Освежить старые воспоминания, так сказать. Хе-хе!

Осторожно отступив, дошёл до притопленой долблёнки, с трудом вытащил её на берег, вычерпал воду и отчалил несколько минут спустя. Своё дело он сделал, но не мешает напоследок продемонстрировать в деревне опухшую от самогона и комарья рожу. Последний штрих, так сказать.

Оно вроде бы и не нужно, но хороший образ получился. Такой, что и через десять лет деревенские «Зуду» вспомнят. Мало ли… алиби и вообще…


* * *

Десять процентов в пользу университета Копенгагена в процессе торговли превратились в пятнадцать, но «Лего» получило рекомендацию от министерства образования и лично от Его Величества. С нового учебного года головоломки «Лего» в детских садах и начальных классах школы получили статус учебных пособий.

Стыдно? Вот ещё… головоломки прекрасно развивают интеллект, так что вреда от них однозначно не будет. А что в кармане прибавится денег… и что? Тот случай, когда все в плюсе.

Университет, королевская семья, детишки… ну и я. А опосредованно Родригес, Лонг и далее.


* * *

Вся эта торгашеская суета оставила чувство лёгкой неловкости. Ощущения, что я упустил что-то важное…

Скорее всего, это именно ощущение, за которым не стоит ничего. Аристократия так умеет — глазами этак скосят, моргнут недоумевающее… и стоишь как оплёванный, чувствуешь себя говном.

Хотя по факту говном является этот… моргунчик. И подошёл ты к нему, чтобы потребовать долг или объяснение по какому-то серьёзному проступку.

Умеют, да… Я тоже умею — учили, но сильно похуже. В этой среде расти надо, с детства тренироваться. Ну или талант. Увы…

Знаю, понимаю, осознаю… и всё равно трачу время, пытаясь понять — ну что же я упустил?!

Помимо пятнадцати процентов, снова воткнули в делегацию в СССР, но уже как официальное лицо. Ожидаемо.

Как-никак, русский «выучил» и вообще — ценный экземпляр «почти социалистического буржуя», олимпийца и кинорежиссёра. Дураком надо быть, чтобы не воспользоваться таким ресурсом, как я. А Его Величество кто угодно… но точно не дурак.

Дания хочет получить своё кусок советских концессий, и для этого готова на очень, очень многое. Но осторожно. Копенгагирование[99] там помнят, и действуют с оглядкой на Британию.

Хреновая ситуация, если честно. Выгодно, намёков от Его Величества полно… но и попадать под санкции, если что, именно мне, а не Его Величества. Первый же и объявит, если что, по окрику из Лондона.

И Вашингтон… пока Гувер президентом, телодвижения в сторону Союза делать нельзя. Санкции.

А надо… хотя бы продемонстрировать желание заключить договор с Советами. Такой, чтоб не вызвал гнева Вашингтона и Лондона, но принёс денежки если не мне, так Дании.

Надо не только Его Величеству, но и лично мне. Продемонстрировать, что не зря в университет на экономиста учился, не зря в братстве состою.

Экзамен такой, своеобразный. И как выкручиваться, не знаю.

Альтернатив две.

Первая — слить поручение, но тогда и репутация в минус уйдёт. Удачливый нувориш, не более. Опасно, такого лоха могут и попытаться ощипать.

Вторая — бросить всё и уехать в Штаты. Предвыборная компания, то-сё… Поймут. Но участвовать придётся всерьёз. А там Гувер… оба Гувера, которые объявили мне войну.

Вилы…

СССР в этом плане побезопасней — если не выкручусь в полной мере, так хоть живым останусь.

Глава 35


— Однако! — Выдохнул Брюнинг, ознакомившись с предложением Ленца, — Растёт смена.

Прикрыв глаза, он отложил бумаги, ненадолго задумался и решительно взялся за телефон.

— Йозеф? Генрих беспокоит. Свободен? Не утруждайся, сам подъеду.

Положив трубку, мужчина сгрёб бумаги и поколебавшись немного, взял пистолет из ящика письменного стола. Зажав папку подмышкой, профессионально проверил наличие патронов, и сунул оружие в карман пиджака.

— Герр… — Начал было вставать личный помощник в приёмной.

— Собирайся, Алекс.

Отставной гауптман коротко кивнул и привычно экипировался, одев под пиджак бронежилет и сбрую с двумя пистолетами. Поколебавшись, посмотрел на серьёзное лицо патрона и подхватил автомат, для которого в автомобиле есть специальная стойка.

Правые в Германии притихли после недавних событий, но народ это резкий и способный на самые решительные действия. Брюнинга они ненавидели особо, почитая предателем, и несколько покушений сорвалось буквально на подступах к политику.

— Со мной, — Коротко бросил Брюннинг, когда автомобиль подъехал к резиденции Вирта.

— Эге, — Подумал отставной вояка, закончивший Великую Войну командиром роты штурмовиков. После демобилизации для него мало что изменилось. Сперва командованием одним из «партийных» штурмовых отрядов, а потом открылся талант диверсанта, — похоже, нужна моя консультация.

И он не ошибся.

— Ознакомься, — Брюнинг передал Вирту документы, — молодой наш отличился.

— Подленько, но эффективно, — Оценил Вирт после прочтения, — Твоё мнение?

Он вопросительно уставился на гауптмана, ознакомившегося с документами ещё в автомобиле.

— Хм… волчонок растёт, — Усмехнулся военный уголком рта, — такого натаскать как следует, и будет прекрасный штабной.

— Хотя… — Он ещё раз пробежал по документам глазами, — скорее офицер разведки. Ну или, хм, политик. Убить этого… Шикльгрубера несложно, но чревато осложнениями. А так… красиво, как ни крути. И главное, просто.

— У вас есть люди в его окружении? — Требовательно уставился Брюнинг на подчинённого.

— Разумеется, — Тот даже немного обиделся, — В близком круге несколько осведомителей. Слабоваты в коленках, но информацию поставляют исправно. Доверить им что-то серьёзнее доносов нельзя, но и… пожалуй, и не нужно.

— И каков будет план? — Осведомился Вирт, встав к небольшому бару, замаскированному под книжную полку, — шнапс?

— На травах, — Согласился офицер, принимая не только стакан с алкоголем, но и ответственность за операцию, — Достаточно простой. Компрометация и наркотики, значит? Прозит!

— Ближнее окружение Адольфа трогать не будем, — Гауптманн, смакуя, отпил глоток, — здесь молодой прав, за каждым из них десятки глаз следят. А на косвенных красиво можно сыграть.


* * *

— Где я ошибся? — Напряжённо думал Адольф, обоими руками вцепившись в пивную кружку. Рядом галдели друзья и соратники, количество которых изрядно уменьшилось после той неудачи, — Где?!

Покосившись на окружение с изрядной злобой, сдержал вспышку гнева. В последнее время перепады настроения стали значительно чаще.

Глаза поймали деловитую белокурую официантку, тащившую к соседнему столику десяток кружек, забавно высунув кончик розового язычка, и несостоявшийся рейхсканцлер улыбнулся невольно.

— Да… вот такие милые фройляйн и становятся потом прекрасными жёнами и матерями, рожая и воспитывая настоящих арийцев!

— Славная девица, — Согласился Геринг, проследив за взглядом вождя и друга. Адольф снова погасил вспышку раздражения, в последнее время с языка срываются мысли. Не раз уже… может, стоит принять предложение и подлечиться?

— Дружище! — Потеснив Геринга, уселся на скамью Томас Плютцер, приобняв Адольфа за плечи громадной ручищей, — Отбрось на сегодня все тревоги! Сегодня ты среди товарищей по партии и просто хороших людей. Да, сорвалось… зато ты знаешь теперь цену тем, кто ушёл. С тобой остались те, кто верят в тебя! Те, кто любят тебя!

— Хох! Хох! Хох! — Зазвучало в пивной, партайгеноссе сочли слова Томаса достойным тостом, дружно опустошив кружки.

Кривовато улыбнувшись, несостоявшийся рейхсканцлер поддержал их и почувствовал, что его отпускает это дикое напряжение… Славный всё-таки парень, этот Плютцер! Настоящий ариец!


* * *

Поймав взгляд куратора, Мартина чуть улыбнулась, высунув кончик розового язычка. Правое крыло НСДАП она, дочь убитого депутата Баварской Советской Республики[100], искренне ненавидела, и с полным на то основанием считала Гитлера предателем[101], виня его в смерти отца.

Предложение гауптмана о мести, студентка фармакологического отделения приняла с восторгом, и даже подала несколько ценных идей. Помимо банальных наркотиков есть и более интересные вещества…

Куратор еле заметно кивнул в ответ, полезная девочка… и не «красная», что характерно. Скорее «розовая», но больше в память об отце, да отчасти из-за понимания, что на старых имперских идеях далеко не уедешь, а стоять на месте тоже нельзя.

Изображая скуповатого человека, приходящего в мюнхенскую пивную скорее за «фоном», чем за пивом, куратор отпивал время от времени крохотный глоток и пыхал трубкой, попутно отслеживая лидеров и активистов отколовшегося от НСДАП правого крыла. Интересные люди… особенно с препаратами.

Потихонечку, по чуть-чуть… и не вполне адекватное поведение видно всем, кроме самих партайгеноссе[102]. Геринг, правда, что-то там подозревает, но он сам наркоман со стажем, и не видит ничего страшного в том, что товарищи разделяют с ним «небольшой порок». А что отрицают… так он, Герман, тоже отрицает!

Лёгкая неадекватность видна и постоянным посетителям пивной. А ещё кафе, баварского ресторанчика, кегельбана… Плотно обложили, да. В каждом из заведений, любимых вождями нацистов, свои люди.

Кельнер[103], повар, полотёр… Способов донести препараты до адресата полно. Для человека понимающего.

И… куратор усмехнулся… окружение. Новые люди среди нацистов, такие бравые парни… только «слабозадые». Многие педики неровно дышат к военной форме, маршировке и прочим атрибутам мужественности. И к мужественным борцам… за что бы то ни было. Главное здесь — униформа и аура мужественности.

Предпочтения не выпячивают, да и… кого этим удивишь? После Рёма?

А чуть погодя может получиться очень, очень интересно. Куратор усмехнулся… и почти тут же насторожился. Что его напрягло, он и сам поначалу не понял.

— Дружище! — Плютцер придерживал Адольфа, которого изрядно развезло, — А давай ко мне?

Лицо гиганта дышало искренней заботой и симпатией, а голос… воркующий.

Куратор перевёл взгляд на фройляйн, которая смотрела на это торжествующим взглядом.

— Дура… — Простонал он, вспоминая, что девице всего девятнадцать, и понятия о дисциплине у неё нет… Впрочем, как нет и понятия о конечной цели акции. Компрометация? Ну вот она… на глазах.

Что ещё нужно? Подвернулся шанс, она и воспользовалась, ломая тем самым сложную многоходовку.

Резким жестом мужина подозвал фройляйн.

— Тёмного, к нему колбасок! — И уже много тише, — что подсыпала?

— Диу…

— Что будет в результате!? — Рыкнул куратор.

— Педику — возбуждение и снятие тормозов! Предателю, — В голосе звенит торжество, — заторможенность сознания и покорность.

Мужчина простонал сквозь зубы… впрочем, ещё не всё потеряно. Что-то такое они и намеревались сделать, просто чуть позже и не наспех.

Выскользнув из пивной, он подал условленный знак наблюдателям. Наспех, всё наспех…


* * *

— Перестарались любовнички, — С суховатой брезгливостью констатировал криминалист, снимая перчатки.

— Вы хотите сказать…

— Я сказал ровно то, что хотел, — Отрезал криминалист, собирая инструменты, — После вскрытия могут всплыть какие-то подробности, но насилия не было, всё по… хм, любви. Сфинктер смазан, во время акта был расслаблен, синяков и царапин нет.

— А от чего тогда подох?

— Скорее всего, наркота, — Пожал плечами криминалист, — Намешали всякой гадости, и вышла передозировка. Или сердце слабое, а его амфетаминами и кокаином подстегнули. Частое явление в этой среде.

— По самоубийце что?

— Застрелился, — Усмехнулся криминалист, поправив перед зеркалом в прихожей седые усы щёточкой, — Точнее только патологоанатом скажет, но предварительно.

— Герр комиссар! — Косясь на вредного криминалиста, доложил сотрудник, установили личность затрах… убитого. Некий Гитлер…

— Дева Мария, — Выдохнул комиссар, представивший себе груз ответственности. Сейчас начнётся… чтобы он ни сделал, а недовольные в таком деле будут всегда. Политик, чтоб его!

Покосившись на искажённое лицо убитого, «поплывшее» от жары, с трудом удержался от ругательств.

— Политическая полиция, Мюллер[104]! — В квартиру вошёл невысокий кареглазый человек, бритый почти наголо. Только небольшой пучок волос, разделённый прямым пробором, «украшал» голову, — мы забираем это дело!

— На здоровье, — Не скрывая облегчения, сказал по-русски комиссар, отсидевший два года в плену, — удачи!


* * *

— Твою мать! — Выругался сквозь зубы Дан, сворачивая к обочине, — Извини, милая.

Хорошенькая блондинка чуть смущённо кивнула, принимая извинения. Встречаться они начали недавно, но молоденькой барышне из хорошей семьи отчаянно нравился порой грубоватый, но очень искренний мужчина.

— Подойду поближе, — Сказал он, вылезая из автомобиля, — Посиди пока тут ладно? Гляну, много ли там народа, а то в объезд уж больно долго.

— Здорово, парни! — Сдвинув шляпу на затылок, издали поздоровался он с взвинченными копами, преграждающими путь демонстрантам. Чемпиона Олимпийских игр по тяжёлой атлетике в звании лейтенанта полиции узнали, и немного успокоились.

Поздоровавшись с каждым за руку и рассказав несколько коротких баек для сброса напряжения, Дан Ларсен пробился к лейтенанту Эйбу, возглавляющему полицейских.

— Что там?

— Коммуняки, — Выплюнул Эйб, — глянь!

Дан легко влез наверх импровизированной баррикады, за которой стояли полицейские, и присвистнул. Красных флагов и впрямь избыток… Не то чтобы там сплошь коммунисты или хотя бы социалисты, вот уж нет!


* * *

Спасибо университетским знакомым, в политике теперь Дан разбирает недурственно.

Настоящих социалистов там — раз-два и обчёлся. Флаги здесь скорее символ сопротивления ненавистному режиму. Хотя… кто знает!

— Мда… — Шляпа ещё больше сдвинулась на затылок и Дан спрыгнул, — поеду я, пожалуй… или нет.

Вздохнув, Ларсен покосился на Эйба, с ненавистью вглядывающегося в приближающихся демонстрантов. Крови будет много… порукой тому автоматы в руках копов, и хорошо известная жестокость Эйба Винслоу, люто ненавидящего «комми».

— Слышь, Эйб, — Тронул он копа за плечо, — А давай я с ними поговорю? Может, и послушают.

Щека Винслоу дёрнулась, но после короткого раздумья он кивнул. Жестокость и ненависть к комми приветствуется властями… но и меру надо знать!

— Попробуй.


* * *

Вразвалочку выйдя за баррикаду, Дан снял шляпу и, обмахиваясь ей, направился к демонстрантам. Завидев переговорщика, да ещё столь именитого, передние ряды остановились.

— Дан…

— Дан Ларсен…

— Тот самый…

— Чемпион…

— Народ, — Начал коп, — все ваши требования я знаю и…

— Что ты знаешь? — Возмутился худой озлобленный мужчина, решительно раздвинувший ряды демонстрантов, выходя навстречу, — А знаешь, каково это, когда детям жрать нечего? Жрать, чемпион! Не мяса купить, а хлеба не на что?!

Худой, почти истощённый мужчина контрастно смотрелся с атлетичным Даном, и толпа начала заводиться.

— Куда ему!

— Гля какой здоровило! Этому и дубинки не нужно, чтобы народ гонять!

Ларсен вспотел… на такое отношение он никак не рассчитывал. Думалось почему-то, что выйдет, расскажет несколько баек, посочувствует немного, да и уговорит разойтись. С менее радикальной публикой это могло пройти, но не сейчас.

— Парни! — Упрямо набычился коп, пытаясь найти слова, и неожиданно нашёл…

— Не нарывайтесь! Сейчас, — Выделил он голосом, — не нарывайтесь.

— А то что?! — Истерично поинтересовались из толпы, — пулемёты? Нам, знаешь ли, всё равно помирать — от голода. Так лучше от пуль сдохнуть!

— Выборы! — Повысил голос Дан, — Выборы, народ! Среди вас найдётся кто-то, кто поддерживает Гувера? Нет!? Я почему-то так и думал!

Он поднял руки, пытаясь отыгрывать баптистского пастора.

— Я не прошу вас прекращать борьбу! Боритесь! Ведите агитацию в пользу кандидатов, которых считает своими. Разъясняйте… А с демонстрациями потерпите. Немного! Выборы скоро, тогда всё и решится!


Стоя навытяжку перед комиссаром полиции Нью-Йорка, Дан молчал. Молчал и комиссар. Выдохнув шумно, комиссар ожил и завозился с бумагами, перекладывая их на столе.

— Даже не знаю… — Сказал он наконец, подняв глаза на подчинённого, — Уговорил разойтись воинственно настроенную демонстрацию — молодец. А вот как… Нет, нарушений закона нет, молодец… Но резонанс… мда… Из контекста получается, что служащий полиции настроен против действующего президента.

— В другое бы время… — По спине Дана потекла струйка пота, но комиссар покачал головой, — Но нельзя…

Сцепив пальцы, комиссар уставился на нервничающего подчинённого, пытаясь принять решение.

— В провинцию, — Выдохнул он наконец, — агитационная поездка по штатам! И для полиции польза, и тебя, чемпиона, увольнять не придётся. Ступай!

Глава 36


— Рады приветствовать вас… — Распинался на скверном датском упитанный представитель СССР, то и дело щеривший в улыбке редкозубый рот. И кто ему сказал, что улыбка красит?! Так-то да… но не в его случае, однозначно. Выглядит как лягух, которому студенты зубного техникума смеха ради сделали щербатую вставную челюсть. Противно и самую малость смешно. Вот, опять щерится…

Нацепив отстранённо-вежливое выражение и даже не пытаясь делать вид, что слушаю, гляжу по сторонам, оглядывая знакомый-незнакомый вокзал.

Датская делегация в этот раз представлена максимально широко, почти сотней членов. Советская принимающая сторона пригнала за намиспециальный состав повышенной комфортности. Престиж страны! Кстати, действительно комфортный.

Олимпийцы из «лоялистов»… да, не всех допустили. Заведомо «красных» отмели ещё при отборе в сборную, но и «розовые» в стране Советов оказались не нужны. Леваков умеренного толка в Дании хватает, и сказать что-нибудь «лишнее» в интервью советской прессе могли бы запросто.

Социальные преобразования в СССР служат предметом неустанной гордости советских властей и чего скрывать — тараном для аналогичных преобразований на Западе. Похвалит какой-нибудь простодушный Янсен социалистическую пенсионную систему, да пожалуется на недостатки системы родной, и то-то радости будет советским газетам!

Хуже живут граждане СССР, пока хуже. Но… оптимистичней, что ли. Образование, санатории и пионерские лагеря — козырь мощный, перебить сложно. Даже при наличии коммуналок и карточной системы.

Вот чтобы не случилось неприятного для датских властей «нежданчика», в состав олимпийской делегации вошли кадры проверенные, вполне довольные существующим порядком вещей. В основном либо обеспеченные граждане, либо откровенно недалёкие патриоты, у которых при виде флага и звуке гимна наворачиваются слёзы гордости за страну.

Отдельно политики, экономисты и юристы. Все как один в возрасте, моложе сорока не найти.

Инженеры и технические специалисты вообще, включая десяток высококвалифицированных рабочих. Из тех, кто давно заработал не только на собственный уютный домик, но и детишкам на колледж. Консерваторы из консерваторов — даром, что передовым отрядом пролетариата числятся.

Ну и деятели культуры, куда же без них. Хм… нас. Кинорежиссёр, как ни крути, пусть даже всего один фильм за душой.

А ещё олимпиец, личный представитель Его Величества в делегации от датского парламента…

Правда, много от меня не ждут. Так… связующее звено и этакое воплощение «Датской мечты» на новый лад. Приманка для газетчиков.

— … автобусы отвезут вас в гостиницу, — Заканчивает щербатый, снова улыбаясь.


* * *

— Дорожная, — Слышу краем уха на русском бойкий тенорок, — авторства Стального Макса!

— Воины-интернационалисты, — Усмешливо говорит представитель посольства, еле заметно кивая на группу военных, — из Югославии[105] прибыли.

— Звенели колёса, летели вагоны

[106]

!



Начал бравый морпех[107] с орденом Красной Звезды на груди, растягивая гармошку.

— Гармошечка пела: вперёд!


— Шутили студенты, скучали «погоны».



Не прерывая игры, морпех приложил два пальца на петлицы, подмигивая зареготавшей публике.

— Дремал разночинный народ.


— Я думал о многом, я думал о разном,


— Смоля папироской во мгле.


— Я ехал в вагоне по самой прекрасной,


— По самой любимой земле!




Пел морячок здорово — пожалуй, куда получше Расторгуева. Или песня в его исполнении более уместна?

Накатило внезапно, и я почувствовал, как дёрнулась щека. Сука-ностальгия… вроде бы никогда не считал себя русским, а тут пожалуйста, такая тоска по Родине!

Скрывая нервный тик, перекосил губы в кривой усмешке и заспешил за ушедшей вперёд делегацией.


* * *

— Как Ларсена перекосило, заметил? — Негромко сказала Рахиль напарнику.

— Матёрый вражина, — «Согласился» тот, щуря светло серые глаза и затягиваясь напоследок «Казбеком».

— Матёрый? — Девушка чуть дёрнула костлявым плечом, но спорить не стала. Тот разговор в пионерском лагере, когда подруга предложила ей подмечать факты, а не заниматься преждевременным анализом, запал в память. А вот Толик… впрочем, его дело.

Тридцать лет мужику, а всё ефрейтор НКВД, и выше сержанта только к пенсии и поднимется. Может быть. Недаром старшей в паре её поставили, несмотря на стаж и вполне реальные заслуги напарника. Битый, резаный, стреляный… толку-то, если мозгов и амбиций нет.

Проводив взглядом делегацию, Рахиль кинула тоскливый взгляд на переполненную остановку общественного транспорта, и пошла в управление пешком. Толик, не задавая лишних вопросов, пристроился рядом и чуть сзади, охраняя молодую, но головастую напарницу от случайностей.

Зацепив взглядом сослуживцев, девушка мысленно усмехнулась: встречу датской делегации обеспечивало более полусотни сотрудников, не считая охраны и официальных лиц. Если знающий человек посмотрит сейчас на тянущихся к выходам людей… Неаккуратно. Надо будет составить предложение — отработать такие массовые… хм, эвакуации сотрудников.

По дороге в управление она снова и снова прокручивала в голове Ларсена и его окружение, стараясь вспомнить малейшие детали. Повезло… другие должны были отслеживать реакцию не единственного фигуранта, а трёх-пяти.

«Из пушки по воробьям»? Не без этого, но датская делегация важна для СССР, а официальная встреча в Москве много может дать подготовленному наблюдателю. Усталые после поездки люди значительно хуже «держат» эмоции, а тут ещё и «раздражителей» столько.

Она с Ларсеном пусть и «шапочно», но знакома по пионерскому лагерю. Повезло… Один-единственный «подопечный», то есть просмотреть что-то сложнее. И «жирный» при этом, перспективный.

Не друг Советского Союза, никак не друг… но интересный.

Внизу живота заныло, и Рахиль вздохнула. Вот какая же невезуха, а? Только встретишь интересного мужика, так или женат, или враг. Даже хуже, враждебный иностранец. Чёртово женское естество…

А может…

— Разыграть дурочку, запавшую на него ещё с той встречи? — Пробормотала она еле слышно, — Да можно в принципе. Даже, хм… играть не придётся почти. Да! Хороший можно будет канал для дезы устроить!

Воодушевившись, прибавила шаг, составляя на ходу аргументацию для начальства. Разумная инициатива у чекистов приветствуется, недаром товарищ Сталин сказал «Не согласен-критикуй, критикуешь-предлагай, предлагаешь-делай, делаешь-отвечай»[108]. А она, Рахиль Лифшиц, никогда не боялась ответственности!

Где-то в глубине подсознания мелькнуло, что если бы Эрик Ларсен выглядел несколько менее авантажным[109], план его разработки был бы составлен несколько иначе.


* * *

— Для рыбы… — Повторил Петер, нервно оглядывая столовые приборы и потея.

— На других смотри, — Подсказываю родичу.

— А…

— Знания этикета от тебя никто и не ждёт. Ты кто? Выходец из рабочих! Если в скатерть не сморкаешься, уже хорошо, а если не чавкаешь, так считай себя высококультурным человеком.

Петер фыркает, и идёт делиться шуткой с олимпийцами из тех, кто попроще.

Дав немного потолкаться по залу, начали рассаживать вразнобой, «разбавляя» советскими спортсменами, передовиками производства, деятелями науки и управленцами. Первый и последний раз, если верить программе, датская делегация собралась в полном составе, да ещё и столь демократично.

Соседи мои, русские легкоатлеты, держатся непринуждённо и с некоторым вызовом. Не чавкают, локти на стол не кладут, приборы используют правильно, но некоторое внутренне напряжение всё же чувствуется.

— Георгий Знаменский[110], — Представляется крепыш справа.

— Эрик Ларсен, — Протягиваю руку и… почти тут же оказываюсь «в плену». Будущая звезда советской и мировой лёгкой атлетики, не отпуская ладони, с жаром начинает выпытывать подробности Олимпиады и главное — тренировок.

— Штанга, говоришь? — Георгий многозначительно переглядывается с кем-то за моей спиной, — а…

— Отцепись от человека, — С лёгкой улыбкой приказывает сухощавый мужчина напротив.

— А? Да… извини, — Георгий смущённо кашляет и принимается за еду.

— Николай Старостин[111], — Представляется спаситель. Завязывается неторопливая беседа, к которой подключается всё моё окружение. Вот так-так… сплошь именитые спортсмены!

Резонно с одной стороны — «обложить» меня, выпытать подробности тренировок. Как-никак, но я не просто спортсмен, а некотором роде новатор. В условиях информационного голода такое непосредственное общение очень важно для советского спорта. А то получится очередной бой с тенью[112]

Спортивные рекорды, это не только престиж страны, но и хороший показатель среднего уровня спортсменов. Косвенно — здоровья нации и уровень готовности армии, как минимум к физическим нагрузкам.

Я же не просто спортсмен, а именно «новатор», так что всё понятно. Но…

… корёжит немного. Некий показатель, что меня воспринимают в первую очередь как олимпийца, а не успешного предпринимателя или политика.


* * *

Выходя из банкетного зала, краем глаза цепляю знакомое лицо. Как её… Рахиль! Своеобразный типаж, такую трудно с кем-то перепутать.

— Пожалуй, лишнее выпил, — Задумчиво сообщаю в пространство и решаю… пошалить.

— Рахиль? — Делаю шаг, — Вы-то мне и нужны!

Пользуясь растерянностью девушки, беру её ладошку в руки и сообщаю проникновенно, глядя в глаза:

— Доложите товарисчщам комиссарам, что я охотно проведу серию тренировок с лекциями, и для этого не нужно было окружать меня на банкете. Достаточно просто попросить.

Чуть наклонившись, целую руку, пахнущую оружейной смазкой, и ухожу не слишком уверенными шагами.


* * *

Выдохнув, Киров положил на стол Сталину папку с документами.

— Читай. До конца читай, — Подрагивающим голосом попросил он.

Бросив на друга и сподвижника короткий взгляд, Иосиф Виссарионович открыл папку. Несколько минут спустя он молча отложил документы, и взял пачку «Герцеговины»[113] и стал набивать трубку.

— Случайно, — Поняв взгляд Вождя, начал рассказ Киров, — Отражение в стекле заметил. Ненависть такая… Думал, показалось, но плохим бы я был подпольщиком, если б не проверил. Проверил, а всё равно… не хотелось верить, знаешь ли. Ценный кадр, порядок в Ленинграде навёл.

— Не в Мильде дело! — Заспешил Сергей Мироныч, поняв тяжёлое молчание Вождя, — Это ладно… история известная — не мы первые, не мы последние. Сколько таких… да хоть в ЦК?! Кто из-за женщины волком на другого смотрит, кто не может забыть и простить партийный склоки двадцатилетней давности.

— Бонапартик, значит, — Вздохнул Иосиф Виссарионович, — Культ личности? Были сигналы, были… «Стальной Макс», ну надо же! Чёрт с ним, с бонапартизмом, в некоторой степени он даже полезен. А вот перерожденец… уверен?

— Насколько вообще можно быть уверенным в чём-либо! — Горячечно сказал Киров, — Данные собирал проверенный кадр. Профессионал высочайшего класса, но…

— Проверим! — Сталин подвинул папку поближе, — Перерожденец, надо же. Всего ничего времени прошло, а уже девицы… и ладно бы просто бабник, а тут ещё и признак насильственных действий. Бози тха[114]! Зачем?!

— Сам не понял поначалу, Коба, — Ссутулившись, вяло ответил Киров, — потом только дошло. Власть! Ломать женщин понравилось. Потому…

Киров открыл папку и пролистал её до нужного места, положив перед собеседником.

— … и поверил информации. Если человек способен принуждать девушку к постели, то это мразь. На всё способная мразь. А девушку легко проверить было, Прахин даже не пытался как-то скрыть всерьёз. Даже не считает, похоже, что-то нехорошее сделал.


Киров ушёл, а Сталин всё сидел, мрачно уставившись перед собой.

— Что же тебе не хватало, сукин ты сын… — Сказал он, с отвращением глядя на папку.

Глава 37


— Никакой политики, — Собрав всех в одном купе, одышливо поучал спортсменов глава группы, водя перед собой артритным пальцем, жёлтым от табака, — никакой! На провокационные вопросы не отвечать!

— А если не провокационный, а так… непонятный, — Озадачился недалёкий Флечтли, сдвинув фетровую шляпу на набриолиненные волосы, — то чё?

— Улыбаемся и машем, — Негромко процитировал прижатый к окну Дан дальнего родича.

— Вот! — Мистер Лебовски назидательно ткнул в сторону копа палец, — Золотые слова! Не знаешь, что сказать? Молчи, за умного сойдёшь! Улыбайся и делай вид, что не расслышал или не понял вопроса, а сам отвечай на следующий. Или просто начинай рассказывать, как тебе понравилась встреча, и какие здесь милые девушки.

— А ты, — Выцветшие глаза с желтоватой склерой уставились на Ларсена, — чтобы так и отвечал! Чтоб никакой самодеятельности, вроде той демонстрации!

— Да я…

— Ты! Чудом отвели тебя от статьи за агитацию! Всё понимаю, но и сам ты не маленький. Подставился, и крепко подставился!

Состав начал останавливаться, и спортсмены разошлись по своим купе за чемоданами, натягивая на лица улыбки.

Первым на перрон вышел Дан. Рослый, атлетичный, с правильными чертами лица, да ещё и олимпийский чемпион… Ход беспроигрышный, толпа радостно взревела, а небольшой духовой оркестр заиграл гимн.

Олимпийцы, остановившись где стояли, дослушали его до конца.

— Неувязочка, — Мелькнула мысль у Дана, нахватавшегося в университете левых идей и ставшего несколько циничней, — гимн попозже надо было начать.

— Чарльстон приветствует славных сынов Америки! — Восторженно начал мэр, позируя перед фотографами и оператором, — Славные олимпийцы…

Дан слушал краем уха, только чтобы не пропустить, если вдруг обратятся к нему лично. Что там нового услышит? Одиннадцатая остановка, меняется только антураж, да и то незначительно.

После речи мэра на перрон высыпали девушки с букетами и венками, и пару минут спустя олимпийцы напоминали ходячую цветочную лавку. Коди Брайан привычно расчихался — аллергик чёртов. Привычные извинения со ссылками на аллергию, привычные извинения мэра…


— С места в карьер, — Бурчал вечером Дан, вытираясь после душа, — помыться с дороги толком не дали. И банкет этот… что за манеры у людей — впихнуть непременно лишний кусок?

— А мне нравится, — Отозвался дежуривший под дверью Флечтли, — Давай, быстрей выходи!

Услышав бурчание в животе борца, Дан поморщился, но накинул халат и вышел. Флечтли тут же залетел в ванную и заперся.

— Нравится ему, — Пробубнил под нос коп, — а сам до сортира еле добегает. Жрать незнакомые блюда, да вперемешку… эх! Просил же Майлза в напарники! Делить номер с этим засранцем… тфу ты! Ни девушку привести, ни… а!

Махнув рукой, он прошёл в комнату и включил радио погромче, настроившись на местную волну. Ожидаемо, главным событием было прибытие в город олимпийской делегации. Ведущий донельзя скучен и пафосен, и Дан сам не заметил, как его сморил сон.


Утром у дверей отеля их ждали. Подхватив сумки с вещами, гордые донельзя мальчишки потащили их до стадиона, от восторга дыша через раз и страшно задаваясь перед провожающими их сверстниками, которым не досталось такой чести.

Переодевшись, Дан вышел на поле и махнул рукой.

— Тяжелоатлеты, ко мне!

Несколько десятков человек подбежали, выстроившись в шеренгу и преданно поедая его глазами.

— Каждой твари по паре, — Про себя усмехнулся Дан, глядя на пёстрый состав.

— Запомните как аксиому! — Начал он занятие, — Лучше разминка без тренировки, чем тренировка без разминки! Поленившись потратить пятнадцать минут на полноценную разминку, вы практически гарантированно приобретаете травмы. Не провели разминку как подобает, и вот уже у вас захрустело колено или побаливает локоть.

— Я и с травмами занимаюсь! — Вякнул в глубине строя коренастый крепыш с рыжеватой бородкой.

— До поры, — Согласился Ларсен, — и не так эффективно, как без них?

— Ну да! — Заулыбался крепыш солнечной улыбкой дауна.

— А если травм не будет? — Дану стало интересно.

— Без них лучше, — Согласился крепыш, поморщив некоторое время лоб.

Обведя глазами преданно глядящих спортсменов, вздохнул… тяжело будет.


В конце тренировки чарлстонские тяжелоатлеты запалено дышали, пропотев насквозь. Дан выглядел лишь хорошо размявшимся, было хорошо видно, что тренировка, в которой он принял участие наравне с городскими атлетами — пустяк для него.

— Да уж… — Пробормотал кто-то из тяжелоатлетов, глядя на свежего, полного сил олимпийца, — теперь понятно, как надо пахать, чтобы на Олимпиаду попасть! Обычному человеку такое не сдюжить.

Рядом загудели согласно.

— Отлично, — Подбодрил их Дан, сделавший вид, что не слышит разговора, — Теперь заминка… Да-да, без неё никак!

— Ну всё, — Констатировал коп десять минут спустя, — жду вас завтра в это же время, будем проводить тренировку для ног.

Сфотографировавшись со всеми желающими, оставил несколько сотен (для родни, друзей и сослуживцев) автографов. Помывшись под душем, Дан переоделся в чистое и кинул сумки ребятне.

— Завезите в отель и… погодите, — Покопавшись в карманах, достал доллар, — Держи! На мороженое. Всякий труд должен быть вознаграждён!


* * *

Вечером следующего дня делегация загрузилась в вагоны, и состав тронулся под звуки гимна.

— Чёртов кофе! — Дан решительно сел, сбрасывая одеяло, — Да ты спи, спи… Ничего не случилось, просто не спится.

— А… — Сонно проворчал сосед, отворачиваясь к стене, — ну давай…

Сев у окна, коп начал бездумно смотреть на медленно проплывающие пейзажи.

— Дурное состояние, — Думалось ему, — устал ведь, а сна ни в одном глазу.

Состав начал притормаживать, но Дан не успел увидеть название станции, отвлёкшись на соседа, разговорившегося во сне. Несколько человек сошло, и состав снова тронулся. На выезде он заметил женщину с тремя детишками, от трёх до семи лет примерно. Сидя на узлах с мертвым лицом, она держала в руках картонку:

— Продам детей. Нечем кормить[115].

Дан отвернулся. Стыдно и больно так, будто он сам виноват в бедственном положении страны. А он всего лишь коп…

— Разве? — Возразило ехидное подсознание, пробуждённое университетскими лекциями, — Разве не ты разгонял демонстрации, которые выступают против таких вот вопиющих случаев? Чем ты лучше штрейкбрехера?

Колёса постукивали по стыкам рельсов, а Дан вспоминал…

— Сука… — Зло сказал он, нашаривая в кармане соседского пиджака папиросы и закуривая впервые за несколько месяцев, — как же хорошо было жить без мозгов и без совести, не думая! Был простым громилой-копом — без перспектив, зато совершенно счастливым. А сейчас? Нет, образование — зло, а думать — вредно! Чёртов университет!


* * *

— Доктрина Монро[116] — безусловное благо для Америки, — Убеждённо вещал молодой Уоррингтон перед молодёжной аудиторией в одном из лекционных залов Гарварда, — и мы должны жёстко и последовательно придерживаться её, не отвлекаясь на сиюминутные политические выгоды. Мыслить надо глобально, на десятилетия вперёд, не размениваясь на иллюзии «здесь и сейчас».

Сделав паузу, он обвёл взглядом слушателей, давая им время «переварить» тезисы.

— Политика изоляционизма не исключает вовсе участие США в экономической и политической жизни других стран. Нет и ещё раз нет! Мы демократическая страна и не можем жёстко ограничивать инициативу наших граждан!

В зале зааплодировали — не столько даже самой речи, сколько грамотно составленной фразе, в которой Дюк увязал Демократическую партию и демократические идеалы страны. Гарвардские студенты всегда ценили подобные лингвистические конструкции.

— Поддержка инициативе граждан? Да! Государственная политика? Нет!

— Все мы помним, — Дюк вскинул руку, как бы накрывая аудиторию, — историю участия Америки в Мировой войне. Славные страницы доблести, славы и чести[117].

Снова аплодисменты, аудитория «разогрета», а Уоррингтон прекрасный оратор.

— Послевоенное восстановление Европы не обошлось без нас. Мы крепко вложились в экономику старушки-Европы, изрядно похорошевшей от притока американского золота. И что мы получили в качестве благодарности? Дефолт! Англия и Франция задолжали нам суммарно свыше двадцати одного миллиарда долларов[118]! Все вы помните эти цифры, но сейчас попробуйте представить не стопки ассигнаций и слитки золота…

Уоррингтон перевёл дыхание и обвёл слушателей горящим взглядом.

— Не золото, — Ещё раз повторил он театральным громким шёпотом, — а дороги, мосты, километры железнодорожных путей, верфи… Миллионы рабочих мест!

— Случайность? — Дюк наклонился к залу, чуть понижая голос, — Или заговор?

— Я не призываю вас к паранойе! — Выпрямился он, а голос его загремел литаврами, — Я призываю вас думать! Возможно, мои выкладки частично неверны, и вы поправите их или вовсе их опровергнете. Размышляйте, ройтесь в архивах, обсуждайте. Думайте.

— Дефолт! — Голос снова повышен, короткая пауза… — Как не вовремя… или вовремя? Идеально просчитанное время, идеально просчитанная ситуация. Америка, начавшая было с превеликим трудом выкарабкиваться из тяжелейшего кризиса, поражена ударом в спину…

— Снова! — Голос взлетает под самые своды лекционного зала, — Как раньше… Америка никому, кроме самих американцев, не нужна сильной, богатой и независимой!

— Миллионы рабочих мест для наших сограждан… — Голос снова упал, челюсти крепко сжаты — так, чтобы передние ряды видели бугрящиеся желваки, — их нет! Просто подумайте, насколько проще было бы все нам, если бы не предательский удар в спину.

— Я часто слышу тезисы о некоем братстве народов — то англосаксонских, то более обще — европеоидного происхождения. Братство это якобы должно противостоять азиатской угрозе с Востока… Должно, понимаете?!

Дюк зло усмехнулся, давая аудитории время.

— Раньше я воспринимал это как должное… а потом повзрослел. И задумался: а кому мы успели задолжать?

По аудитории пронеслись смешки и посыпались короткие, местами удачные реплики. Молодости свойственна злая критичность, и фраза Дюка пришлась как нельзя кстати.

— Задумался и об азиатской угрозе, которой мы «должны», — Выделил он голосом, — противостоять в этом «братстве». Я не благодушествую, поверьте! Мне не нравится коммунистическая, полуазиатская Россия, не нравится Китай и Азия вообще. Но воспринимать их настолько серьёзно?!

— Китай? — Снова пауза, — Несколько дивизий любой из европейских стран пройдут эту страну без лишних затруднений!

— Россия? Да, — Как бы нехотя признал он, — Это уже серьёзней. Но опасна эта страна скорее своей исковерканной идеологией да колоссальными просторами, в которых может затеряться любая армия. Воспринимать же всерьёз, что эта нищая страна вот-вот пошлёт свои азиатские орды на завоевание Европы, может только малограмотный обыватель.

— Не я! И не вы! Колоссальные размеры этой страны имеют не только преимущества, но и недостатки. Логистика! А технологическая отсталость? Нет, господа… орд с Востока нам бояться не нужно, — Усмехнулся он, замолкнув ненадолго, — Завалить трупами какую-нибудь… Польшу большевики способны. Победить? Маловероятно, да и победа эта будет Пирровой[119]. Объединённая же Европа легко расправится с большевистской угрозой.

— Так в чём же причина нагнетания антибольшевистской истерии? — Уоррингтон сейчас напоминал не политика, а скорее профессора, — Ответить на этот вопрос можно без труда, если задуматься — а кому опасны эти орды? Великобритании! Отчасти Франции и любой колониальной державе.

— Да, господа! Я не оговорился! — Дюк замолк, переводя дух, — Индия, Афганистан… Полуазиатская орда вполне способна сокрушить орду азиатскую! Буквально завалив телами, но способна! История показала, что большевики, захватившие Россию, совершенно не ценят жизни своих граждан. Хотя назвать их гражданами…

Молодой политик махнул рукой с безнадёжным видом.

— Но нам-то, господа, нам чего бояться? Сокрушить Индию и Афганистан большевистская орда способна. Большой кровью, но способна. А удержать? Помимо идеологии, которую разделяют далеко не все русские, есть ещё и технологии, снабжение… расовые различия, наконец.

— Навести хаос они способны, — Дополнили его из передних рядов, — а не удержать.

— Верно! — Одобрительно кивнул Дюк, — Хаос! Гражданскую войну, которая может перекинуться на саму Россию. Такой сценарий страшен самой России!

— Нам ли страшиться войне в Азии?! — Патетично воскликнул он, — Потеря одной из колоний может стать началом конца для Великобритании… но нам-то чего бояться?! Хватит играть на стороне англичан, французов и прочих! Есть только интересы Америки и американцев. Нас с вами!

— Пытаясь отвоевать плацдарм в Старом Свете, мы наступаем на подготовленные позиции и хуже того, играем по чужим правилам! — Дюк набычил голову, сжав кулаки — поза, которую отрабатывал под руководством Джокера. Само воплощение воинственности! — Может, пора начать играть по своим правилам?

— Я не призываю вас отказаться от антибольшевистской борьбы, — Подался он в зал, — недооценивать идеологическую опасность коммунизма попросту глупо! Но и переоценивать Советы тоже нельзя. Англия! Старая недобрая Англия — кукловод, а Советы, всего лишь нелепая марионетка, возомнившая себя самостоятельной.

— Думайте, господа, — Сказал он, сгребая с кафедры бумаги, — Думайте! Сами, своей головой. Без навязанных клише.


Прощаясь, он торопливо шёл по коридору, всем своим видом показывая, что торопится. Деловитость доброго христианина, пытающегося вытащить Америку из тяжелейшего положения…

— Удачное выступление, — Подумал он, захлопывая дверцу автомобиля, — и Англия как образ врага… Джокер воистину хорош. Сколько можно обсасывать проблемы с Советами и нашими, американскими левыми? А тут свежо, ярко… не захочешь, а запомнишь!

Глава 38


— Ситуация в шахтёрских городках накалена до предела, — Рассказывал Сергей, спрятав усталое лицо за пивной кружкой, — но битва у горы Блэр[120] местным памятна.

— Боятся? — Негромко поинтересовался Родригес, бросая в рот орешек и едва успев придержать пиво на пошатнувшемся столе, — Да тише ты, дурень кривой!

Нетрезвый работяга, расшалившийся с товарищами и едва не опрокинувший стол, смущённо улыбнулся и отошёл. В другое время и с другими людьми он затеял бы драку, но Сергея шахтёры знали как человека, связанного с профсоюзом, а «паровозом» с ним шёл и Родригес.

— Боятся, — Согласился русский печально, — Да и как не бояться-то? Сколько убитых, сколько по тюрьмам… до сих пор аукается.

— Такой народный порыв и… Да что там говорить! — Испанец безнадёжно махнул рукой.

— Оглядываются друг на друга, — Продолжил собеседник, подняв кружку к губам и делая символический глоток, — Взорваться могут в любой момент, но…

— Детонаторы нужны? — Прищурился Хосе, — Да чтоб не только в округе Логан рвануло, а и в других местах?

— Угум, — Снова глоток. Сергей научен горьким, ещё дореволюционным опытом: у властей всегда может найтись человек, способный читать по губам. Каких товарищей тогда потерял…

— Восстать готовы все, — Продолжил он, — только уверенность должна быть, что именно ВСЕ встали. Не шахтёры одного округа, а как минимум в целом штате.

— Но… — Русский постучал пальцами по столу и выдохнул, — колеблются. Терять им нечего, но надежда на изменение к лучшему пока теплится. Многие на Лонга глядят, как на мессию. Дескать, нужно только потерпеть.

— Проходили, — Скривился Хосе, — как там в вас в России было? Добрый царь батюшка? Пока не дошло, что менять нужно всю систему, то на царя надеялись, то на нового министра. Так?

— Так, — Усмехнулся Сергей, — Шахтёры мне крепко русских напоминают. Терпят до последнего, но если уж встали, то всё — цунами, всех без разбора сметут.

— А если… — Заметив краем глаза любопытствующего в углу, Родригес последовал примеру русского, спрятав губы за пивной кружкой, — скоординировать их действия на случай введения военного положения Гувером?

— Эти могут, — Меланхолично согласился Сергей, — я бы даже сказал — точно попытаются. Верхушка армии по большей части откровенно профашистская, а режим чрезвычайного положения для «Защиты от коммунистической угрозы» — манна небесная для высших офицеров. Армия… этот аргумент может оказаться слишком серьёзным при подготовке отрядов. Помнят…

— А если армию не упоминать? — Предложил Хосе, чуть наклонившись вперёд, — Поначалу, по крайней мере. Готовить к битве с охранниками частных фирм и штрейкбрехерами.

— Хм… — Сергей не понаслышке знал шахтёрский труд и понимал хорошо понимал мышление работяг, — в таком ключе можно. Я бы, пожалуй, добавил ещё и помощь законно избранному президенту. В этой среде все за Лонга, но проблема с выборщиками проявится почти наверняка. Это как минимум.

— Значит? — Подтолкнул испанец замолчавшего товарища.

— Да! От нас требуется координация между профсоюзами, — Сергей поскрёб ногтями густо разбавленную сединой щетину на подбородке, — Это я на себя возьму, остались связи с былых времён. Эльзу с её ребятками мне в подчинение и… с Нортоном[121] придётся договариваться.

— Многовато у нас религиозных деятелей получается, — Озадаченно пробормотал Хосе, — но хорошо, других вариантов всё равно нет. Гордыня в данном случае хуже смертного греха. Хотя и соглашательство… бог с ним. Договорились, координация на тебе. С оружием… с оружием много хуже. Доступ в арсеналы есть, но нам не просто доступ нужен, а доставка по местам. С этим плохо. Совсем плохо.

— Москва, — Скривившись, выдавил Сергей, — Надо выходить на Коминтерн. Как бы я к ним не относился, но структуры Коминтерна пронизывают весь земной шар.

— Но, Серж, как же быть с еврейским вопросом?

Русский, не отвечая, потянулся за кисетом с табаков и начал крутить самокрутку[122].

— Не знаю, — Наконец сказал он, ухватив подрагивающими губами цигарку, — Умом понимаю, что нужно как-то использовать структуры Коминтерна, но получается, что вслепую. Блять! Вот поневоле антисемитом станешь! Интернационалист вроде, а как столкнусь…

Сделав несколько затяжек, Сергей замолчал. Ситуация с «еврейским вопросом», как выразился Хосе, стояла остро. Структуры Коминтерна опирались во многом на евреев, с их разветвлёнными родственными связями по всему миру.

Не только, и даже не столько на них, но… Сохранение информации в таком случае почти невозможно. А разобрать, кто там из тамошних евреев истинный интернационалист и борец за правое дело, а кто устроился ради возможности помогать родственникам, не способны, наверное, и сами евреи.

Сольют. Почти наверняка сольют. Шанс, что какой-нибудь комиссар Шломо чисто по-родственному предупредит нью-йоркского финансиста (и по совместительству кузена) Соломона, о грядущих неприятностях, приближается к абсолюту.

Собственно, вся история Коминтерна показала, что вреда для Советского государства от этой структуры чуть ли не больше, чем пользы. Информация «по-родственному» текла не только в Союз, но и из Союза.

— Недаром Сталин прижал их, ох недаром, — Пробормотал Сергей, — Блять! Получается, что нужно выходить либо напрямую на Кремль, минуя Коминтерн, либо договариваться с южанами?

— Я против Кремля! — Рубанул ладонью Хосе, — Москва любит подминать под себя революционные движения, а в нашем случае это скорее минус. Лонг на такой союз точно не пойдёт. Да и не факт, что наш договор с Кремлём пройдёт мимо Коминтерна. А в этом случае всё насмарку.

— Юг не лучше, — Русский мрачно выдохнул струю табачного дыма в сторону, мельком глянув на короткую драку в углу бара, — Лонг, несмотря на все свои христианские закидоны, вполне себе интернационалист, насколько это вообще возможно для южанина. А эти идейные потомки конфедератов сами те ещё фашисты. Замараемся, Хосе. Негры на каждом фонарном столбе висеть будут, да и к социалистам многие из них относятся немногим лучше.

— Здесь бы я поспорил, — Мотнул головой испанец, — Как бы к ним не относиться, но в парламенте Конфедерации заседали представители индейских племён, да и чёрные полки за них воевали, вполне себе добровольческие. Нет, Серж, ты не прав. Клише.

Русский усмехнулся, туша самокрутку в грязном блюдце, но промолчал.

— Проблема с Югом в другом, — Продолжил испанец, — слишком они… конфедераты. Единое командование? Забудь! В каждом округе свой главнокомандующий найдётся! А вот влиться в ряды, так сказать, они вполне способны. Когда… и если начнётся заваруха, они вполне способны взяться за оружие. Главное здесь — подготовить почву и «правильные» лозунги. Подготовить их, и на втором этапе они могут стать союзниками.

— Другое дело, что не хватает сил для первого этапа, — Мрачно подытожил Сергей, — точнее даже — оружия.

Снова воцарилось молчание.

— Значит, никаких союзников, — Задумчиво подытожил Хосе, — слишком ненадёжны. Скверно.

— Н-да… Хотя знаешь, — Мрачновато усмехнулся русский, — может, оно и к лучшему. Что Москва с её Коминтерном, что южане — всё это политическая проституция. Можно соглашаться на любые коалиции, но только до тех пор, пока они не вступают в противоречие с политическими убеждениями. Что Юг, что Москва…

Он усмехнулся молча, и закурив по новой, продолжил:

— История Революции в России показала, что для захвата власти нужна прежде всего революционная ситуация и решительная, боевитая партия с крепкой дисциплиной. Революционная ситуация в США назрела давно, но местные фашиствующие власти умело сеяли рознь в рабочей среде.

— Расовые проблемы не забудь, — Добавил Хосе, — Распоследний белый оборванец уверен, что он всяко лучше какого-нибудь итальяшки или «ниггера».

— Не без этого, — Согласился Сергей, затянувшись, — Революционная ситуация у нас есть, а вот с партийной дисциплиной и агитацией пока проблемы. Помню, сколько было эсеров… и где они? Власть перехватила небольшая партия большевиков.

— Предлагаешь сосредоточиться на агитации и партийной работе? — Подобрался испанец.

— А у нас есть другой выбор? — Вопросом на вопрос ответил Сергей. — С союзниками совсем плохо. Можно сказать — нет у нас союзников. Лонг и Нортон в лучшем случае попутчики, и то… Значит, усиление агитации, не просто вербовка, но и разъяснение политической программы.

— Время… — Родригес откинулся на спинку стула и задумался, — хотя ты прав, выбора у нас всё равно нет. Значит, все силы на агитацию.

— Побольше конкретных примеров, — Предложил русский, — местные любят графики, фотографии и списки. Концентрационные лагеря для беженцев из Оклахомы в Калифорнии[123], к примеру. Фотографии детей, списки людей с адресами, графики. Потом — Чикаго. Помнишь ту историю, когда голодные учителя штурмовали банки? Напомнить.

— И горы гниющих продуктов, закапываемых в землю, — Добавил Хосе, — Власти стравливают горожан с фермерами. А показать реальную ситуацию, так не друг на друга злиться будут, а на власть, на капиталистов. Успеем ли?

— А куда мы денемся? — Философски пожал плечами Сергей, — Нужно сейчас раскачать ситуацию до предела, чтобы Лонг с его христианским социализмом воспринимался обывателями как «меньшее зло». Иначе, дескать, новая Гражданская, только много хуже.

— Осталось только придумать, как нейтрализовать самых активных профашистских вояк, — Пробормотал Родригес, — иначе получим мы на свою голову правый переворот!

— А что тут думать? — Родригесу показалось, что в полумраке грязного бара глаза русского сверкнули красным, — Террор! Индивидуальный террор наиболее активных фашистов. Не только их самих, но и членов их семей! Помнишь? «Блажен, кто…»[124] Только так!

Сергей моргнул, и наваждение пропало… но озноб остался. Родригес понимал дикую, ветхозаветную правоту русского, но не принимал её душой.

Вроде бы и правильно — око за око… да и убийство полковника Эйзенхауэра с семьёй сильно остудило пыл фашиствующей армейской верхушки. Не привыкли они к тому, что чернь может поступать с ними так же — семьями, под корень…

Но…

— Я не могу позволить себе умереть! — Рявкнул немолодой мужчина за соседним столом, жахнув кулаком по дощатому столу, — Я заложил душу в корпоративной лавке!

Такая ярость и боль прозвучала в этих словах, что у Родригеса будто окунули в ледяную воду. Он прекрасно знал суть этих слов…

Можно ли назвать свободными американских шахтёров? Людей, которые не получают денег за свой труд, лишь «заботу» об их быте от угледобывающей компании. Жильё принадлежит компании. Ваучеры, расплатиться которыми можно только в корпоративных лавках по завышенным ценам. Корпоративные врачи, школы… система продуманная.

Работяга, как бы он не надрывался, постепенно влезал в долги и превращался в «угольного раба», не имея возможности даже бросить работу. И долги эти переходят по наследству[125]

— Я шахтёр, Хосе. Потомственный. — Одними губами сказал русский, глядя ему в глаза, и встал. Подойдя к самодеятельному музыканту с банджо, скучавшего у грубого подобия барной стойки, заказал выпивку.

С минуту они о чём-то разговаривали, потом Сергей засмеялся и хлопнул музыканта по плечу. Встал… и вот уже банджо наигрывает незатейливую мелодию. А русский, прищёлкивая пальцами, пошёл в центр бара, привлекая внимание.

— Они говорят: «человек — это грязь»

[126]

.


— Простой человек — это быдло и мразь.


— Быдло и мразь, знай, давай им пинка —


— Жилистые руки, тупая башка».



К концу первого куплета шахтёры замолкли, отбивать ритм ладонями по столу.

— Шестнадцать тонн выдаёшь на гора


— Ещё день жизни в минус и глубже в долгах,


— Не ждите, святые, хоть близок финал —


— Барыгам душу давно я продал.



Стук стал таким, что казалось, они хотят разбить столы вдребезги, лица светлые и злые одновременно.

— Я рождён хмурым утром едва солнце взошло,


— Слегка подрос — в шахту, в зубы кайло,


— Шестнадцать тонн за смену — упасть и не встать,


— А босс лишь хмыкнет: «Ништяк, твою мать»!


— Промозглым утром в дождь я родился тут


— Нарвись-на-неприятность — так меня зовут


— Меня воспитала старая львица


— Справиться со мною не нашлась девица


— Попадёшься навстречу — отвали, зашибу,


— Те, кто не понял — давно уж в гробу,


— Один кулак железный, второй — стальной,


— Одной рукой промажу — так достану другой.


— Даёшь шестнадцать тонн — и какой с того прок?


— сам старше на день и всё больше твой долг.


— не зови, святой Пётр, я не приду —


— я душу заложил, чтобы выжить в аду.



Песня закончилась… и вот её поют второй раз. Все… да как дружно…

Родригес поймал себя на том, что подпевает, и подумал с весёлым ужасом:

— В кои-то веки газетчики со своей вечной «русской угрозой» оказались бы правы. Русские идут!

Глава 39


— Вопрос непростой, товарищи, — Сталин обвёл присутствующих взглядом, — я бы даже сказал — архиважный! Все мы знаем товарища Прахина, речь сегодня пойдёт именно о нём.

— Стальной Макс? — Слегка удивился Чубарь, принятый недавно в состав Политбюро ЦК, — Не рано ли?

— Действительно, — Поддержал его Куйбышев, — Прахин человек яркий, но вводить его в ЦК, пусть даже и кандидатом, считаю преждевременно.

— Погоди, Валериан, — Остановил его нахмурившийся Калинин, — Кажется мне, что Иосиф Виссарионович имел в виду что-то иное.

— Спасибо, Михаил Иванович, — Сдержанно поблагодарил формального главу Советского государства[127] Сталин, — я бы даже сказал — совсем иное. Сергей…

Киров кашлянул и начал:

— Прахина называют «моим» человеком, что в корне неверно. Знаком я с ним…

История проникновения в квартиру впечатлила бывалых революционеров, не понаслышке знакомых с такими вещами.

— Сильно, — Выразил общее мнение Андреев, — более чем. Значит…

— А никто не знает, — Развёл руками Киров, — Появился человек из ниоткуда, но поскольку принёс уйму ценных сведений, решили закрыть глаза на некоторые несообразности его биографии.

— Не из бывших, значит, — Задумчиво подытожил Калинин, — Не из «Иванов» ли, случаем?

— Очень на то похоже, — На лице Кирова прорезалась кривая усмешка, — Он попросил не копаться в его прошлом, а сведения оказались такими важными, что решили удовлетворить просьбу, надеясь поработать с таким источником подольше.

— Постойте! — Чуть наклонился в азарте Куйбышев, — Технологический прорыв двадцать восьмого, это не он?

— Не только, но в том числе, — Кивнул Сергей Мироныч.

— Да… — Крутнул головой Куйбышев, — понимаю. Сведения действительно ценные и сверхценные, за такое можно глаза закрыть на многое. А после?

— После, — Киров оглянулся на Сталина и покривил душой. Редкий случай, когда Коба ошибся в человеке… — вроде бы проверили, но как оказалось…

— Вроде бы, — Закончил за него Андреев.

— Да. Офицер русского Генштаба, глубокая заброска и всё такое. А оказалось… — Киров снова развёл руками, принимая на себя ответственность, — что мы ничего о нём не знаем. Похоже, что все данные заботливо подброшены самим Прахиным.

— Вражина? — Калинин прихватил бородку в горсть, — Ах ж ты мать твою… красиво как! Как щенков слепых! Кинуть кость в виде ценнейших данных, потом нелепое, казалось бы, внедрение… И карьерный взлёт, сперва на ценных данных, а после на платформе ДНД! Ступеньки наверх!

— А теперь мы вынуждены проверять — сумел ли он внедрить своих людей, — Негромко добавил Киров. Ему было мучительно стыдно за такую выдумку, но… Не говорить же правду?

— Чей? — Деловито поинтересовался Петровский, сощурив серые глаза.

— Потому и проморгали, что похоже — собственный! — Мрачновато ответил Сталин, — Авантюрист, вроде…

Он проглотил слова, но все поняли, что имелся в виду покойный Тухачевский.

— Неожиданно, — Пробормотал Молотов, — Думал, авантюристы такого рода закончились к середине двадцатых, а тут надо же… да ещё и такой талантливый.

— Всплыл, — Подтвердил Киров, — Может, сидел где, может…

— Да не знаем мы, товарищи! — Вспылил он под взглядами партийцев, — В том-то и дело, что не знаем!

— А расспросить… начал было Калинин, — Ах да, Ленинград. Настолько всё серьёзно?


— Сложный вопрос, — Сморщился Киров, — подавляющее большинство в ДНД — ребята вполне благонамеренные, искренне преданные партии и Советскому государству. Но Прахин очень харизматичен, да и недавний, по сути, переворот в Ленинграде, ещё памятен. Могут и того… повторить сгоряча. Достаточно одного-двух крикунов, и народ поднимется.

— А ты? Как, не потянешь? — Остро глянул на него Андреев, — Противовесом-то?

— Потяну, как же не потянуть, — Суховато усмехнулся Киров, — но нужны ли нам в принципе беспорядке на улицах? Пусть даже теоретически.

— В городе Трёх Революций, — Калинин ослабил ворот рубахи, едва не задохнувшись от нахлынувших чувств, — нельзя! Это… это…

— Жопа, — Мрачно сказал Петровский, и никто его не одёрнул, — с армией как?

— Хреново с армией, — Снова покривил душой Киров, подталкивая Политбюро к нужному решению, — Войска Ленинградского округа в целом вполне благонадёжны, но отдельные командиры и подразделения могут «подняться» при аресте Прахина. Личность он, повторюсь, харизматичная, а командирам попроще сильно импонируют его умения стрелять и драться. Совместные пьянки, тренировки… да вы сами всё понимаете, товарищи.

Члены Политбюро помрачнели, Гражданская никак не хотело уходить в прошлое. На многих должностях, особенно в армии, сидели люди заслуженные. Часто некомпетентные, но заслуженные… Удачливые командиры и комиссары Гражданской цеплялись за остатки былой вольности, и крепко держались таких же «красных атаманов» и авторитарных лидеров.

Потихонечку таких вытесняют на периферию, но медленно, слишком медленно. Могут и «подняться», особенно если крикуны будут голосить о «провокации» или «диверсионной группе».

— На чём попался хоть, — Разбивая тишину, мрачно поинтересовался Калинин. Встав, Сталин лично достал из шкафа бумаги и раздал их присутствующим.

— Ох ты… принуждение к сожительству? — Андреев не удержался и покосился на Калинина, известного женолюба. Тот смолчал, насупившись, камешек в его огород прилетел увесистый, — Вскрыл, значит, гнилое нутро. Кокаин, фабрикация уголовных дел… сильно, сильно.

— Знаете, товарищи, — Куйбышев с силой зажмурил глаза и несколько раз надавил на них пальцами, — Мне кажется, что медлить в этом случае нельзя. Прахин человек безусловно яркий и талантливый, и я бы даже сказал — отчасти гениальный. Внедриться, войти в доверие…

Валериан покачал головой.

— Сергей Мироныч человек не самый доверчивый, да и я, чего греха таить, поддался обаянию «Стального Макса». В доверие вошёл, подлец… Боюсь, ситуация может только усугубиться, и если её срочно не исправить, вразнос может пойти весь Ленинград.

— Представим… только представим на миг, какие могут быть последствия?! — Повысил он голос, — Пугающе получается, как по мне. В случае неудачного ареста мы получаем волнения в Ленинграде. Подавить их удастся, но то-то радости будет буржуазной прессе!

— Не забывайте про раскол в рядах партии, — Сумрачно добавил Андреев, — Есть у нас такие… товарищи, которые не совсем товарищи. Ситуацию с Прахиным они непременно используют против нас.

— Согласен, — Кивнул Валериан, — Да и с арестом не всё так гладко — волкодав тот ещё, может и вырваться. Последствия ещё веселей. Кронштадтский мятеж[128] всем памятен?

— Товарищи, — Андреев раздражённо встал, одёрнув френч, — давайте не будем ходить вокруг да около! Ясно, что мы имеем дело с врагом, проникнувшим в Колыбель Революции. Так же ясно, что арест его может вызвать массу проблем, вплоть до повторения Кронштадтского мятежа и чем чёрт не шутит — пограничных конфликтов на Балтике!

— Поэтому… — Он стукнул ладонью по столу, — трибунал! Тайный трибунал в составе Политбюро. Возможно, стоит привлечь кого-то из компетентных товарищей, того же Вышинского. И срочно!

— Согласен, — Поймав взгляд Сталина, вскочил Калинин — и как с Тухачевским! Трагедия советского народа, преждевременно оборвалась жизнь…

Присутствующие подняли руки.

— Единогласно, — Не скрывая удовлетворение, подытожил Киров.

— И чтобы таких ситуаций в будущем не повторилось, — Кавказский акцент у Сталина заметно усилился от сдерживаемого гнева, — требуется модернизировать Центральную Комиссию Контроля[129]! Бороться с коррупцией, пьянством, шкурничеством, деградацией членов низовых партийных организаций и злоупотреблением властью на местах они способны, но как видим, недостаточно!

— Отчасти виной тому формальная, а не реальная автономия, — Сказал Андреев с места, — Поскольку их деятельность согласовывается с президиумами партийных комитетов, члены Контрольной Комиссии превратились, по сути, в штатных сотрудников партийных аппаратов.

— Есть предложения? — Тяжёлый взгляд Сталина Андреев выдержал спокойно. Сам умеет глядеть не хуже…

— Есть, — Спокойно кивнул он, — Размышлял над этим и пришёл к выводу, что помимо автономии реальной, Центральной Комиссии Контроля требуется свой оперативный состав и аналитики. Вкратце — предлагаю поделить зоны ответственности.

— К примеру, — Воодушевился он, и стало понятно, что Андреев действительно много думал об этом, — группа Аз[130] — охрана существующего Советского строя как такового. Глаголь — слово написанное и слово изречённое, то есть контроль за печатными изданиями, радио и пропагандой вообще. Добро — контроль государственного имущества.

— Охрану высшего руководства страны наладить, — Добавил Киров, — а не заниматься самодеятельностью через голову руководства НКВД! Отдельная спецслужба нужна, и…

Палец Сергея Мироныча указал на Сталина.

— … кое-кому не мешает запомнить наконец, что его жизнь принадлежит Партии и народу! Сколько на тебя покушений было, Коба?

Сталин поморщился недовольно, но всё же нехотя кивнул. Вовсе отказываться от любимых им прогулок по Москве Вождь не собирался, но всё-таки, хотя бы на время придётся отказаться. Очень уж много покушений в последнее время. Вычистить надо эти Авгиевы конюшни с перерожденцами и агентами иностранных разведок в рядах Партии, потом уже и о прогулках задумываться можно будет.

— Жёсткое разграничение полномочий, — Замолкнувший было Андреев рубанул воздух рукой, — и карт-бланш[131] в рамках своих задач, позволит сделать структуру достаточно устойчивой, в тоже время не давая ей превратиться со временем в бюрократическую систему с диктаторскими полномочиями.

— Предлагаешь — делай, — Прищурился Сталин.

— Готов, Иосиф Виссарионович! — Вытянулся Андреев.

— Как вы считаете, товарищи? — Поинтересовался Вождь у присутствующих.

— Согласен, — Первым отреагировал Киров, — тем более, человек в теме. Доверяю!

Столь безоглядное доверие показало Политбюро, что ситуация с Прахиным не подстроена.

— Для начала, — Высказался Куйбышев неторопливо, — предлагаю товарищу Андрееву доказать нам, что он способен справиться с формированием новой Центральной Комиссии Контроля. Дать на доследование дело Прахина, поручив разобраться в кратчайшие сроки. По результатам и посмотрим.

— Я думаю, — Подытожил Валериан Владимирович, — что отсутствие ангажированности в этом вопросе у товарища Андреева очевидно. Без обид, Сергей.

— Какие обиды? — Вздохнул тот, — С гнильцой дельце, пованивает. Единственное — предлагаю дать ему полномочий и прикрепить надёжных товарищей. Быстро надо вопрос решать, и аккуратно. Не дай…

Киров не договорил, сжав губы. Да что там говорить? Всё и так понятно… очередной цейтнот[132] для руководителей Советского государства.


— Хорошо на московском просторе, светят звёзды Кремля в синеве[133], — Негромко напевал Прахин, поднимаясь по лестнице, — И как речки встречаются в море, так встречаются люди в Москве.

— Новому шедевру быть, — Сказал он и засмеялся негромко, — Эх, хорошо жить!

— А хорошо жить ещё лучше, — Добавил он, открывая дверь квартиры своим ключом. Новая любовница, юная и свежая… и такая сговорчивая!

В будущем, Макс помнил это точно, ей суждено было стать звездой, а пока… он «коллекционировал» таких. Именитых в настоящем или в будущем, со знаменитыми родителями. Приятно будет потом, под старость лет, когда кроме «кефира и клистира» не нужно будет ничего, вспоминать…


Удар в затылок бросил его вперёд, и жизнь попаданца закончилась. Тело тяжело распласталось на паркетном полу прихожей, а из разбитой головы не переставая текла кровь. Мёртвые глаза смотрели в зеркало, а на лице навечно застыла улыбка.

— Именем Союза Советских Социалистических Республик вы приговариваетесь к смерти, — Негромко сказал Лёшка Диколосов, часто моргая, — Приговор приведён в исполнение!

Несколько раз глубоко вздохнув, лучший ученик Стального Макса принялся должным образом расставлять декорации в квартире, не отвлекаясь более на переживания. Товарища Прахина убили злобные враги, заранее назначенные и даже уверенные, что…

… да, это они… не лично, но нашёптывали, вкладывали в руки оружие.

Схема сложная, но надёжная, предложенная товарищу Андрееву самим Диколосовым. Раз уж Стальной Макс оказался… тем, кем оказался, нужно извлечь из его казни как больше пользы государству.

Группа товарищей, которые не совсем товарищи, давно была на примете Центральной Комиссии Контроля. А теперь появилась возможность объединить их в одну группу с резонансным делом.

Подлые заговорщики… нет, Лёшка не жалел их, потому как знал, что они и без «убийства» Прахина давно заработали себе высшую меру социалистического наказания. Просто — резонанс. Общество нужно встряхнуть.

Как там… «Древо свободы нужно поливать время от времени кровью патриотов и тиранов». Хорошо сказано, умный всё-таки был мужик Томас Джефферсон.


Диколосов не знал ещё, что сталинская формула «… предлагаешь — делай, делаешь — отвечай» скажется на нём самым прямым образом.

Решением Политбюро отдел «Аз» получил руководителя и пока — единственного сотрудника.

Глава 40


— Мистер Эйвери, — Приветливо улыбнулась хорошенькая секретарша, вставая из-за стола, — ваш плащ…

— Хорошеете с каждым днём, Дженни, — Чуточку покровительственно улыбнулся немолодой мужчина, не оставивший надежды на ни к чему не обязывающий романчик с юной особой.

— Благодарю, мистер Эйвери, — Секретарша, немало научившаяся у своего босса, присела в еле заметном книксене, уместном разве что при приветствии заведомо старшего по возрасту, — Мистер Фаулз ждёт вас.

Хмыкнув чуть расстроено, мужчина снял наконец шляпу с лысеющей головы и самостоятельно повесил на вешалку, глянув мимоходом в зеркало — не сбилась ли прядь волос, прикрывающая плешь?

— Джим! — Фаулз живчиком вскочил из-за стола и заспешил навстречу.

— Лесли!

Обменявшись крепкими рукопожатиями, мужчины расположились в удобнейших креслах друг напротив друга и завели непринуждённую беседу. Несколько минут на разговоры «ни о чём», и Эйвери переместился на кушетку.

Выслушав пациента, делившегося проблемами в личной жизни и неприятностями на работе, Джокер сказал кодовое слово. Внешне не изменилось ничего, и потому последовала проверка.

Насвистев мотивчик из популярного пару лет назад кинофильма, Фаулз с удовлетворением отметил, что подопыт… ну пусть пациент, отозвался, начав подпевать и прищёлкивать пальцами, не вставая с кушетки.

— Замечательно, Джим! Я вижу, что прогресс налицо, — Прозвучала следующая часть кодовой фразы, и мужчина расслабился на кушетке, приготовившись внимать каждому слову, как откровению.

Удобно… но иногда бывают промахи. Фаулз не сразу догадался сделать качественную звукоизоляцию кабинета и отключить радио. А то неудобно вышло… на улице в голос заорали…

— Копы — свиньи!

… и безобиднейший мистер Дженери почти неделю пугал близких неожиданно появившимися анархическими выкриками.

Пришлось «чистить» память не только мистеру Дженери, но и близким. Благо, человек немолодой и одинокий, ведущий фактически жизнь затворника.

— Проблемы ваши решаемы, Джим, — Начал обволакивать сознание подопытного Джокер, — Всё, что зависело от вас, вы решили. Человек вы волевой и сильный — как говорится, правильной закалки. Родись вы лет этак на пятьдесят пораньше, вы бы стали покорителем Дикого Запада или героем Гражданской.

— С вашей супругой немного сложнее, — Продолжил Фаулз, мельком проверяя реакцию пациента, — женщины всё-таки слабее мужчин, в том числе и психологически. Одна из слабостей — нежелание признавать как свою вину, так и неприятную им реальность. Получается так, что в своих проблемах миссис Эйвери обвиняет вас, не желая видеть реальность.

Мужчина на кушетке размеренно кивал, внимая каждому слову, как откровению.

— Реальность же такова, что даже сильный мужчина вроде вас вынужден считаться с другими мужчинами. Правительство, увы, недосягаемо для разумения миссис Эйвери. Там, где нужно винить президента Гувера и директора ФБР, с их жестокосердной и неумной политикой, она винит вас — просто потому, что вы рядом и в досягаемости для её гнева.

Прямые установки Джокер, по некоторому размышлению, давать зарёкся. Некоторая прямолинейность мышления и «марионеточность» поведения в таких случаях нет-нет, да и проскальзывала.

Да и к тому же, кто может лучше знать свои возможности, как не сам человек? Общих установок и ярко выделенных врагов обычно хватало, а там уже сам, сам…

Пока результаты его установок относительно скромные… Впрочем, это как сказать! В нью-йоркском обществе произошёл ощутимый сдвиг в пользу Демократической партии, и он, Лесли Фаулз, сыграл в этом далеко не последнюю роль! Жаль только, похвастаться нельзя.

Колеблющиеся стали голосовать так, как нужно. Другие стали чуть щедрей делиться деньгами с Демократической партией…

Были третьи, и четвёртые… Подозрительно будет, если политик-республиканец внезапно переметнётся в стан демократов после сеанса у психолога. А вот если этот политик станет чуть менее сдержанным на язык в присутствии других, совершенно конкретных людей, то где в этом криминал?

Хотелось иногда рубануть наотмашь… но Джокер останавливал себя. Хотя были, были эксперименты… не с пациентами, разумеется.

Для этого есть метро, где наблюдательный человек легко заметит людей, спускающихся в подземку в одном и том же месте, в одно и то же время. Людей, на лицах которых написаны проблемы.

Пару раз кивнуть таким попутчикам, потом невнятно поздороваться, и вот уже через пару недель он считает тебя едва ли не приятелем, с которым можно поделиться проблемами. А ещё пару недель спустя шагает с крыши, искренне считая, что Бог даст ему крылья, как праведнику.

Пустой был человечек, право слово! Ни жены, ни детей, да и к тому же мужеложец, примелькавшийся в определённых кругах.

Зато его смерть аккурат на капоте машины известного журналиста, на корню купленного республиканцами, дала много поводов для сплетен. Тем паче, что журналиста пару видели в окружении… слабозадых. Скорее всего по служебным надобностям, но… кто знает?

Зато и результат. Одна всего лишь, но яркая смерть ничтожного человечка, и яркая звезда республиканской журналистики в депрессии и запое. Да и репортажам его в ближайшие пару лет отношение будет настороженно-брезгливое. Хоть сто раз оправдается, а осадок останется…

Жаль, не похвастаешься… Разве только Эрику. Тот немного чистоплюй, и пусть методы его работы ничуть не мягче, но эксперименты почему-то не одобряет.

Чистоплюй! Сам же рассказывал, что жестокие эксперименты над заключенным в нацистских концлагерях и американских тюрьмах дали медицине бесценные данные!


* * *

… — глава ФБР Гувер… — Донеслось через потрескивающий радиоприёмник, установленный в автомобиле.

Эйвери излишне резко переключил станцию, ругнувшись сквозь зубы.

Республиканцев Эйвери не любил, закономерно обвиняя их в проблемах Америки. Он, сильный человек старой закалки, вынужден плясать под дудку какого-то старого педика! Да весь этот ФБР — сборище лощёных педерастов, все в Штатах это знают!

— Попадись он мне, — Процедил мужчина сквозь зубы и любовно похлопал по подмышечной кобуре. С недавних пор он обзавёлся такой и не жалеет. Неспокойно нынче в Америке, без оружия WASP[134] чувствует себя некомфортно… Благодаря этому педику Гуверу! А может, и президент тоже педик? Попадись он мне…


* * *

— Никак, сэр, — Вспотевший от волнения водитель ещё раз тронул ключ зажигания, с тоской глядя в зеркало заднего вида на насупившегося шефа. Джон Эдгар Гувер молчал, и молчание это было красноречивей любых угроз.

Дорогой автомобиль, заглохший в Нижнем Ист-Сайде — не самом благополучном районе Нью-Йорка, успел привлечь внимание местных обитателей, начавших подтягиваться в жажде зрелищ. Ну раз с хлебом напряг, то хоть так…

— Надо пересесть, сэр, — Негромко произнес сидящий рядом с водителем охранник, с ненавистью покосившись на и без того паникующего водителя, — В машине сопровождения не так комфортно, да и потесниться придётся, но ваша безопасность важней.

Гувер кивнул, надвинул шляпу на глаза и открыл дверцу авто, не доживаясь, пока телохранитель подготовит эвакуацию. Всполошившись, тот подхватил закреплённый на дверце автомат с большим круглым диском, и вывалился вслед за шефом, поводя дулом по сторонам.

— Макаронники! — Прозвучал мальчишеский голос, и в директора ФБР влетел огрызок яблока, брошенного из толпы. Телохранитель, будучи на взводе, нажал на спуск, и на телах людей расцвели кровавые точки.

Толпа ахнула и подалась назад. Гувер, оскальзываясь на внезапно ослабевших ногах, поспешил к машине сопровождения. Почему-то ему казалось необыкновенно важным прятать своё лицо от людей, поэтому шёл он полубоком, отвернув голову и по крабьи переставляя ватные ноги.

— Убили… убили! — Раздался многоголосый вой. Толпа отхлынула в тесно стоящие дома-коммуналки, где в одной квартирке проживало по несколько семей, а на тротуаре остались тела, среди которых оказался и кинувший огрызок мальчишка.

Директор ФБР, почтительно поддерживаемый под локоть телохранителем, не осмеливающимся на большее после столь серьёзной оплошности, ввалился наконец в машину сопровождения. Завизжали шины…

… и почти тут же раздался глухой удар.

Один из местных жителей, ставший свидетелем произошедшего, как раз парковался. Он-то и бросил свой старенький «Фордик» наперерез, напрочь перегородив неширокую дорогу.

Телохранители открыли по храбрецу огонь прямо через лобовое стекло, и внутрь салона посыпались осколки стекла и горячие гильзы, остро воняющие сгоревшим порохом. Гувер взвизгнул и начал яростно ворочаться, пытаясь забиться куда-то вглубь.

— Да что ты… — Только и сказал в сердцах один из охранников, не решаясь отталкивать массивную тушу непосредственного начальника.

— Ааа!

Прошло много меньше минуты, а из дома-муравейника уже выкатываются люди-муравьи, вооружённые кто чем. В большинстве своём в руках они держали дробовики и дешёвые дрянные револьверы, покупаемые беднотой скорее ради самоуважения.

В домах начали открываться окна, и по автомобилям тяжело застучали револьверные пули и дробь. Телохранители ответили автоматными очередями, и тел на тротуаре прибавилось.

Почти тут же из окон начали стрелять люди не столь горячие, зато в большинстве имеющие боевой опыт. Эти знали пользу укрытий и умели оценить ситуацию.

Через минуту всё было кончено, малейшее сопротивление подавлено. В живых осталось только два телохранителя, один из которых уже «отходил», суча ногами на тротуаре и держась за простреленное горло.

— Ленни… ты убил моего Ленни! — Безумного вида женщина с всклокоченными волосами и окровавленной одеждой, вцепилась в лицо второго, которого держали крепкие мужчины, — Ленни! Всех, всех! Ааа…

Телохранитель выл в голос и дёргался так, что правая рука сломалась в локте, но женщина выцапарала ему глаза. Ослепшего, его кинули на дорогу, и разъярённые потерей близких и распалённые боем, люди-муравьи забили его ногами.

— Ещё… там ещё! — С восторженной злостью завопил мелкий авантюрный подросток, залезший в автомобиль с телами молодчества ради, — прячется!

Гувера вытащили и опознали, но легче от этого не стало.

— Линч! Линч! — Начала скандировать толпа. Увидев, что его ожидает, директор ФБР с шумом обделался, развеселив народ.

— Как есть слабозадый! — Заулюлюкали мальчишки, — Вонючка!

Так, под смешки, на Гувера насадили автомобильную шину, снятую с запаски его же авто. Шина эта крепко обхватила прижатые к телу руки, а мужчины уже деловито обливали его бензином, норовя плеснуть побольше в район обгаженных штанов.

Гувер завыл… и вой этот стал ещё громче после брошенной спички. Огромный факел, дико воя, начал кататься по тротуару в тщетной попытке затушить огонь. Довольно быстро бензин прогорел, но занялась резина.

Директор ФБР, широко открывая рот, выл обожжёнными лёгкими. На его лицо пузырились крупные ожоги. Умирал он долго… и сожалений никто из толпы не высказал.

— Баррикады! — Раздался женский голос, — К оружию, граждане!


* * *

— Ситуация в Нижнем Ист-Сайде продолжает оставаться опасной, — Взволнованно вещал диктор, — Ожесточённые уличные бои не утихают, волнения перекидываются на другие районы Нью-Йорка, поддавшиеся коммунистической заразе.

— Национальная гвардия при содействии Армии США планомерно давит мятеж, но накал боёв так велик, что не спасает даже присутствие лёгкой бронетехники. Командующий войсками…

Вещание прервалось ненадолго, и Фаулз с досадой закрутил ручками настройки.

— … неизвестной судьба тела директора ФБР Гувера. Известно только, что коммунистические изуверы убили достойного человека с жестокостью, поражающей воображение. Прах…

Дослушав до конца, Фаулз отошёл к окну, глядя на разгорающиеся вдали пожарища. Мятеж подавят, в этом он не сомневался.

Рано… случайное, по большому счёту, выступление доведённых до крайности людей. Нехватка оружия, медикаментов, продовольствия… лидеров, наконец. Да и отсутствие единой политической программы скажется самым печальным образом.

— Древо свободы время от времени должно орошаться кровью патриотов и тиранов, — Процитировал он, — Одним тираном и несколькими сотнями патриотов меньше… К добру ли?

Джокеру было жаль восставших. Аж самому удивительно… Впрочем, одно дело — ставить «острые» опыты на людях заведомо бесполезных или даже врагах, и совсем другое — вот так. Эти-то чем провинились?!

— Может быть, Ты всё-таки есть? — Фаулз поднял голову, глядя в сторону закатного солнца, — И если так, то всё мы делаем правильно…

Глава 41


Ломая гусеницами остатки асфальта, в переулок въехал лёгкий «Т1», рявкнув на ходу из кургузой пушки. Мелкокалиберный фугасный снаряд врезался в стену у подъезда, осыпав защитников каменной крошкой и оставив неглубокую выбоину в выщербленных пулями кирпичах. Под прикрытием танковой брони горохом рассыпались по переулку матерящиеся пехотинцы, спотыкаясь о кучи строительного мусора.

Заполошная стрельбы из винтовок куда-то вверх и по сторонам помогла им справиться со страхом, но не с реальными противниками. Из разбитого оконного проёма третьего этажа высунулась на мгновение худая рука, перевязанная грязными окровавленными тряпками, и вниз полетела стеклянная бутылка, заткнутая дымящимся тряпичным фитилём.

Миг, и лёгкий танк вспыхнул, а брызги горючей жидкости зацепили пехотинцев, раскатившихся в стороны. Защитники воспользовались оказией, высунувшись из щелей и подстрелив парочку неосторожных солдат.

— Как вам, суки, Гуверовский коктейль?! — Истеричным фальцетом донеслось сверху, — Досыта накормим, твари!

Пятясь, танк начал выезжать назад, надсадно рыча двигателем, натыкаясь на стены в узком переулке и давя разбегающуюся пехоту. Несколько томительных секунд, и вот люк отрылся, и из заглохшего танка вскочила дымящаяся фигура в комбинезоне, жадно хватая дымный воздух. Одна…

Сверху прилетела связка самодельной взрывчатки, примотанная к наполненной мелким металлическим сором стеклянной бутылке, рванув ещё в воздухе. Осколки мелким дождём просыпались на армейцев, спешно покинувших поле боя.

Такие вот сляпанные «на коленке» гранаты в условиях городского боя оказались эффективным и где-то даже страшным оружием. Редко давая летальный исход, они с почти сто процентной гарантией укладывали нападающих в госпиталь на много недель. Стеклянные осколки начинали блуждать по телу, вызывая неожиданные осложнения.

Среди пехотинцев ходили самые страшные слухи о последствиях, поэтому в плен грантомётчиков не брали принципиально. Или брали, но так… что живые очень быстро начинали завидовать мёртвым.

В переулке остались тела убитых, да агонизирующий танкист, хапнувший ядовитого дыма полной грудью. Он рвал себе горло, пытаясь вдохнуть воздух неработающими лёгкими, но тщетно. Томительные секунды боли и ужаса, и вот он затих навсегда, скрючившись в грязной выбоине.


* * *

Городские бои в Нью-Йорке с самого начала стали кровавым кошмаром. Власти, перепуганные и озлобленные страшной смертью директора ФБР, отдали приказ о максимальной зачистке виновных, не считаясь с жертвами среди непричастных.

Возможно… только возможно, что бунт удалось бы погасить на начальной стадии. Провести суд, признать состояние аффекта, осудить открывших стрельбу охранников Гувера. Несколько расстрелянных или повешенных, два десятка каторжан, и спокойствие в городе худо-бедно, но восстановлено.

К сожалению… или как считали наиболее радикальные представители Красного Сопротивления — к лучшему, всё случилось именно так, как случилось. Приказ войска получили и… перевыполнили, в лучших традициях умиротворения колоний.

Американцы, ничуть не протестующие против подобных методов по отношению к «не белым», пришли в ярость после первых же «акций». Скальпированные головы, расчленёнка и изнасилованные с особой жестокостью женщины напугали и ожесточили даже тех, кто не помышлял о сопротивление.

Армия США не делала особых различий между виноватыми, свидетелями и просто жителями соседних домов. Огороженные колючей проволокой импровизированные концлагеря прямо в городе, где фильтровали потенциально нелояльных граждан, и вот уже оружие берут обыватели, в принципе не помышлявшие о сопротивлении.

Бои в городе идут вторую неделю, а подавляемые очаги сопротивления то и дело разгораются уже в других районах. До властей слишком поздно дошло, что они перегнули палку, но попытки успокоить ситуацию пока ни к чему не приводят.

Жестокость породила ответную жестокость и желание подороже продать свою жизнь. А там, чем чёрт не шутит… может, и выгорит!

Подавление восстания осложнял тот факт, что власти Нью-Йорка в массе своей отказались сотрудничать с армией и Вашингтоном. Скорее напоказ перед выборами, да и не все… но коллапс в бюрократических структурах города вышел знатный.

Большая часть чиновников не стала становиться в горделивую позу, массово уйдя в отпуска или на больничный. В некоторых отделах не осталось и четверти сотрудников, всех «скосила эпидемия».

Самоустранилась и полиция, не горевшая желанием участвовать в городских боях, как того требовал генерал Макартур и официальный Вашингтон. Армейские отряды остались без проводников, знающих город досконально.

Винить в сложившейся ситуации можно только саму армию. Полицейские, согласившиеся на сотрудничество, оказались на острие атак. Чужие для армейцев, они не только выполняли роль проводников, но и, подпихиваемые штыками, выполняли роль штурмовых отрядов, а иногда и смертников. Нужно ли говорить, что патриотический пыл прореспубликански настроенных копов быстро закончился?

Полицейские, знающие город, не пытались воевать с армейцами, а просто уходили «крысиными тропами», залегая на дно. Говорят, что некоторые встали на сторону восставших… но вот это точно враки! Разговоры такие ходят, но никто не может назвать ни одного конкретного имени. Известно же — копы!


Макартур, привыкший подавлять мятежи в колониях, и потому казавшийся Вашингтону идеальным кандидатом для наведения порядка, человек исключительно жестокий. Садистски жестокий, по мнению некоторых.

Но дурак? Нет, командующий ведёт свою игру, усиливая роль армии и требуя всё больше и больше полномочий. Явно подводит ситуацию к диктатуре фашистского толка, и наверху есть немало тех, кто согласен на подобное развитие ситуации.

«Раскачивая» ситуацию и требуя себе всё больше и больше полномочий от Вашингтона, Макартур потихонечку отрезал Гуверу пути отхода. Власть сосредотачивается в руках военных, в руках потенциального диктатора.

Другое дело, получится ли? Армия в США сравнительно немногочисленна, и после кровавых городских боёв поддержка в народе маловероятна. С другой стороны, хватает отчаявшихся безработных, готовых на всё ради миски супа… в том числе и стрелять в народ. Хватает и мелких собственников, напуганных самоназванием восставших.

«Красное Сопротивление»… Обыватели, зомбированные СМИ, боялись наплыва «азиатских русских орд» и обобществления жён. Пропаганда…

Но и у «Сопротивления» хватает сторонников среди городской бедноты и разорившихся фермеров. Другое дело, что они страшно разобщены, и из оружия имеют разве что дешёвый дробовик да дедушкину винтовку времён Гражданской.

Всё сложно.


* * *

Бунт в Гарлеме стал большой неожиданностью. Чернокожее население США вообще и Нью-Йорка в частности, в подобных случаях старалось наглухо перекрыть границы своих территорий, не сотрудничая ни с мятежниками, ни с официальными властями — по возможности. Самое разумное поведение для дискриминируемого меньшинства…

… но так считали не все.


Поджог одной из баптистских церквей группой чернокожих стал шоком для белых прихожан. Церкви-то при чём?! И эти… чёрные… да какое они имеют право?!

Прихожане наскоро организовали группу вооружённой милиции, и сунулись было в Гарлем за объяснением, но там их встретили пулемётные очереди. Несколько десятков убитых всколыхнули город, и возник ещё один очаг возгорания — расовый.

Много позже стало достоверно известно, что поджог баптистской церкви организовали наиболее радикальные сторонники «Нации Ислама»[135]. Они же встретили милицию баптистов пулемётными очередями. Большая часть Гарлема знать не знала о грандиозной провокации земляков, но поскольку успела подготовиться к неприятностям «вообще», лёгкой прогулки у белых не получилось.

В суматохе как-то непонятно погиб основатель движения, Уоллес Фард Мухаммад. Случайно ли?

Руководство перехватил куда более одиозный и радикальный Мухаммад Элайджа, подозрительно хорошо подготовленный к ситуации. Поджог церкви и убийство основателя движения «Нация Ислама» объявили грандиозной провокацией белых расистов, нацеленной на физическое уничтожение наиболее передовой части чернокожего населения США.

В своих речах Мухаммад Элайджа призывал не умирать безропотно, а сопротивляться белым расистам, обещая мученикам рай, а выжившим — новую, более справедливую модель общества. Общество, в котором права чернокожего населения уравняются в правах с населением белым.

Так же Элайджа пропагандировал создание отдельной чёрной нации в рамках (пока?) США, с принятием этой нацией основанной на исламе религией[136] и признанием негров богоизбранным народом[137].


Расовые проблемы всколыхнули многонациональный город, добавив «огоньку». Соседи принялись «под шумок» сводить друг с другом счёты, пользуясь возможностью. Итальянская мафия влезла было в конфликт с чернокожими, пользуясь возможность расширить зону влияния при потакательстве властей.

Лёгкой прогулки не получилось во многом потому, что «страшно далеки они от народа»[138]. Предводители мафии оторвались от нужд большинства рядовых итальянцев и не получили поддержки. Правда, негритянская «Нация Ислама» не оценила жест простых итальянцев. Ответные рейды чернокожих радикалов, убивающих итальянцев без разбора на «чистых и нечистых», заставила их взяться за оружие.

Больше всего досталось азиатской общине, которых буквально выкуривали из Чайна-тауна. Среди поджигателей встречались представители самых разных расовых, национальных и социальных групп.

Цивилизационная и расовая инаковость азиатов, вкупе с их очевидными экономическими успехами и почти отсутствующей ассимиляцией, раздражала, как выяснилось, буквально всех. Не раз и не два случалось, что разные по национальному составу группы поджигателей демонстративно не замечали друг друга, встречаясь у границ китайского квартала.

Достаточно быстро, не без помощи умелых манипуляторов из Вашингтона, социалистическая направленность восстания в Нью-Йорке сменилась расовыми беспорядками. Войска, взломавшие наконец сопротивление, немалая часть населения воспринимала как «меньшее зло».


— Гляди-ка? — Удивился капрал, — Никак цветная сучка!

Замеченная армейским патрулём молоденькая, от силы лет пятнадцати, девушка, попыталась было скрыться в одном из сгоревших домов, но предупредительный выстрел заставил девушка сжаться, оставшись на месте.

— Руки за спину ей заверни, — Деловито командовал капрал одному из рядовых, — И пасть, пасть заткни… визжать небось будет.

— Нехорошо, — Вяло сказал известный моралист Чейни, не делая, впрочем попытки вмешаться. Долговязый загорелый сектант откуда-то с Юга, он без раздумий стрелял во время мятежа, не разбирая ни пол, ни возраст. Но это… — почти скотоложество.

— Гляди-ка, умник какой? — Вызверился капрал, — Скотоложество ему! Дырка есть дырка, а что другого цвета, так я ж не жениться собираюсь, а трахнуть! Всё не на сухую жезл в казарме полировать.

Пожав плечами, Чейни отошёл чуть поодаль и уселся с винтовкой в руках, охранять товарищей. Зорко поглядывая по сторонам, он бормотал молитвы, позевывая время от времени.

Сослуживцев он не слишком осуждал. Нехорошо, конечно… но и понять можно — столько дней без женщин! А тут хоть и не совсем человек, но да… похожа. Отчасти даже симпатичная…

Поймав себя на греховной мысли, Чейни сосредоточился на молитвах, стараясь не вслушиваться в приглушённые болезненные стоны.


Восстание в Нью-Йорке уже затихало, хотя отдельные мелкие отряды ещё вели борьбу. Хватало и отчаявшихся одиночек, готовых умереть в сражении.

Гувер издал очередной приказ о введении в городе военного положения на неограниченный срок, фактически развязав Макартуру руки. Военные патрули хватали подозрительных людей и… всё, чаще всего их потом не видели.

Поступило официальное заявление, что достоверное число погибших к двадцать девятому августа не превышает трёх тысяч человек. Количество пропавших без вести и покинувших город власти назвать затруднялись.

Верили этому разве что вовсе уж недалёкие обыватели. В одном только Гарлеме погибших было столько, что в сторону порта грузовики ездили колоннами.

Тридцать, сорок тысяч… никто не знал и скорее всего, не узнает точного числа погибших.


Военное положение в Нью-Йорке, объявленное Гувером, усилило было давление власть имущих на простых работяг по всей Америке. Все «пожароопасные» участки в стране усилили войсками, национальной гвардией и отрядами добровольцев. Казалось бы, задавили…

Вспыхнуло там, где не ждали. «Раскачивающиеся» работяги из относительно спокойных мест не успели поддержать нью-йоркское восстание, но наконец «раскачались».

Сотни, тысячи фермерских городков и шахтёрских посёлков восстали. В большинстве своём «демократически», просто выразив свои намерения вооружёнными митингами. Но встречались и самые жёсткие «сценарии» — с пулемётами по мятежникам и начисто вырезанными семьями штрейкбрехеров и карателей.

Америка уверенно вставала на путь Гражданской войны.

Глава 42


Прикусив желтоватыми зубами бумажный фильтр папиросы, Артур Христианович мерил шагами просторный кабинет с потёртой ковровой дорожкой на полу и книжными полками у стен. Табачный дым стоял в помещении, несмотря на приоткрытое окно. Бабья осень в Москве выдалась жаркая, душная и безветренная, что сказывалось на работоспособности и настроении.

— Быть иль не быть[139]? — Процитировал он и перекинул папиросу из одного угла рта в другой. Усмехнувшись, Артузов[140] достал из кармана монетку и подбросил, ловко поймав в воздухе, припечатав к ладони.

— Решка. Ну значит, так тому и быть, — Пожал он плечами с видом фаталиста и запечатал бумаги, написав на конверте «Иванову[141] лично в руки».

Несколько дней томительного ожидания, и вот она, долгожданная записка, переданная вульгарно накрашенной продавщицей вместе с горсткой липкой медной мелочи в хлебном. Мельком глянув время и адрес, Артур Христианович кинул монеты в карман, растёр бумажку влажными пальцами и бросил в лужу неподалёку от входа.


* * *

В обычной двухкомнатной квартире со скверным ремонтом, его встретил невысокий коренастый мужчина с лицом и повадками типичного интеллигентного рабочего. Впечатление несколько смазывалось из-за плавных движений, присущих опытному рукопашнику с серьёзным стажем, да взгляда, от которого по спине чекиста пробежали мурашки. Охлопав карманы, «рабочий» жестом пригласил пройти на кухню.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович[142], — Негромко поздоровался Артузов, с любопытством поглядывая по сторонам. Бедненько. Даже по меркам небогатого Советского государства бедненько. Ни дать ни взять, коммунальная квартира, только что комнат мало. Но и такие бывают, чего уж…

Мало пока жилого фонда, отчаянно мало. Бывает, что и по две семьи в одной комнате живут, разделённые только раскладывающимися на ночь ширмами. А что делать? Индустриализация, вся мощь советской экономики направлена на строительство производственных мощностей, быт отстаёт, и сильно. Потом, всё потом…

— Здравствуйте, Артур Христианович, — Не вставая, ответил Сталин доброжелательно, — присаживайтесь. На товарища Белого внимания не обращайте, ему я доверяю более чем полностью.

— Начну немного не по порядку, — Артузов уселся на табурет, отчётливо скрипнувший под не таким уж и серьёзным весом чекиста, — Действую я через голову Мессинга[143], и основания на то имеются. При всех своих достоинствах, Станислав Адамович обладает, на мой взгляд, очень серьёзным недостатком — не умеет признавать свои ошибки.

— Сделай-ка нам чайку, — Негромко сказал Иосиф Виссарионович ближнику, — Кажется мне, разговор будет долгим.

— Насколько всё серьёзно? — Уже к Артузову.

— Более чем, Иосиф Виссарионович. Более чем. Мессинг обладает хорошим политическим чутьём и умением ориентироваться в политической обстановке. Недурён как администратор, а как организатор — плох.

Артузов не назвал Мессинга «товарищем», а это более чем серьёзный знак, который Сталин не мог пропустить.

— И, повторюсь, не умеет признавать свои ошибки. В результате…

Беленький поставил на стол стаканы в подстаканниках (не забыв и себя), блюдца, фарфоровый заварочный чайник со сколотым носиком и большой, несколько помятый чайник из меди, полный клокочущего кипятка. Чуть погодя на столе оказалась баночка с клюквенным вареньем и баранки. Разговор ненадолго прервался, пока мужчины разливали кипяток, разбавляя заваркой по вкусу.

… — в результате накопилась масса ошибок, — Продолжил Артузов, — Как я считаю — критических.

Сталин спокойно кивнул, и Артур Христианович понял, что недостатки Мессинга не новость для Вождя. Другое дело — политическая необходимость…

— В частности, — Артузов попробовал губами чай… горячий! — решения Мессинга часто опираются на сиюминутный политический момент. В этой связи долговременная политика ИНО ОГПУ[144] оказалась под угрозой.

— Мы слышали другое, — Глаза Сталина полыхнули, на какой-то миг показавшись Артузову глазами крупного хищника.

— Умение ориентироваться в политической обстановке, — Спокойно кивнул Артузов, немного напоказ ломая баранку в кулаке, — качество полезное, но у руководителя должны иметься и другие таланты.

Взгляд Иосифа Виссарионовича стал насмешливо-одобрительным, он уважал сильных людей, способных отстаивать своё мнение.

— Вкратце, — Артур Христианович тронул пальцами лежащие на углу стола бумаги, — здесь. Кто, где, когда, где можно посмотреть весь набор документации по каждому случаю. Я продолжу?

— Продолжайте, — Кивнул Сталин, накладывая варенье.

— Проблем накопилось достаточно, но пока, — Выделил Артузов голосом, — ситуация не стала критической. Большую часть политических, сиюминутных решений Станислава Адамовича можно исправить.

— Что же стало последней соломинкой? — Осведомился Сталин, очень по домашнему облизав ложку.

— Фактический запрет на любые самостоятельные действия ИНО ОГПУ, — По лицу Артузова промелькнула тень раздражения, — «Трест»[145] и «Синдикат 2»[146] прошли успешно, и не в последнюю очередь потому, что отвечал за них непосредственно я, и я же принимал решения.

— В настоящее время… — Щека Артузова дёрнулась, — идёт операция «Тарантелла»[147], и ситуация сложилась парадоксальная. Отвечаю за операцию я… а решения принимает Станислав Адамович!

— Действительно? — Неприятно удивился Иосиф Виссарионович, — Мне докладывали… впрочем, об этом позже.

— Решения принимает Станислав Адамович то самостоятельно, то… — Артур Христианович рванул ворот рубахи, — коллегиально! Ситуация складывается такая, что можно говорить о саботаже.

— Нет, Иосиф Виссарионович, не настаиваю, — Понял он взгляд Вождя, — Может быть, виной тому просто некомпетентность и желание примазаться к настоящему делу. Выслужиться.

— Может быть, — Задумчиво кивнул Сталин, — но это нехороший звоночек. Политический момент… значит, считает это правильным? Англичане? Пора, пора менять Максима Максимовича[148]… Итак?

— Мировая Революция, товарищ Сталин, — Серьёзно сказал Артузов.

— Таак, — Протянул Сталин, — Не успокоились, значит?

Он начал привставать, вцепившись побелевшими руками в столешницу.

— Я договорю? — Внешне спокойно поинтересовался чекист.

— Давай, — Колюче посмотрел на него Сталин.

— Я прекрасно понимаю, что настоящая, — Выделил голосом Артузов, — Мировая Революция невозможна в ближайшие десятилетия. Религиозные, расовые, национальные предрассудки и особенности слишком велики. Но в настоящее время возможно точечное воздействие на США и Бразилию. Возможно — Мексику, но здесь не ручаюсь.

— Цель?

— Вывести из игры, — Откровенно сказал Артур Христианович, — это задача-минимум, где за результат могу ручаться. За несколько лет точно. В идеале — сломать складывающуюся банковскую систему, что сильно ослабит мобилизационные возможности мирового закулисья.

— Шени[149]…— Начал было Сталин, но остановился и мотнул головой, — Мировая, понимаешь ли…

— По результатам — никак не меньше, — Уже спокойней ответил внутренне ликующий Артузов. После такой провокационной встряски Сталин к его словам отнесётся как минимум серьёзно… Нет, очень серьёзно! Риск немалый, но просчитанный.

Сталин, при всем своём интеллекте, вполне предсказуем. Можно быть уверенным, что дело Мессинга будет рассмотрено в самое ближайшее время, а решение принято максимально быстро.

Может быть, Иосиф Виссарионович и положит камень за пазуху после провокации с Мировой Революцией… но дело прежде всего! Нет сейчас времени на раскачку, в противном случае критическая точка уйдёт безвозвратно.


Мессинга отстранили через два дня, а на третий день Артузов уже официально прибыл в Кремль на встречу со Сталиным. Синяки под глазами Вождя показывали, что за прошедшие дни он спал едва ли несколько часов.

— Дело Мессинга рассматривается, — Без приветствия начал Сталин, вставая из-за стола, — но есть мнение, что Станислав Адамович отделается выговором по партийной линии[150] и понижением с переводом на административную работу. Что вам требуется для начала… операции?

— Полномочия, — Выдохнул Артузов, — Максимальные! Отвечать готов головой!

— В такой ситуации иначе никак, — Жёстко усмехнулся Сталин, — так что могли бы и не добавлять… красивостей. План есть?

— Так точно! Для начала, — Артур Христианович открыл принесённый с собой тубус с картами, — Бразилия.

Карта с пометками легла на письменный стол, по углам чекист расставил пепельницу, пресс-папье и книги со стола Вождя.

— Станислав Адамович несколько ослабил вожжи, чем воспользовались товарищи из Коминтерна, начав масштабную, не одобренную в верхах авантюру в Бразилии, поставляя оружие бразильским коммунистам. Однако, — Артузов усмехнулся, — авантюра грамотная. Планировал её откровенный троцкист и можно даже сказать — вредитель, но человек безусловно умный.

— Главный её плюс… Можно? — Сталин кивнул и Артузов закурил, — втом, что коминтерновцы наладили канал поставок прямиком от складов армии США. Мы имеем возможность перенаправить этот поток во внутренние, проблемные районы Америки. В частности, шахтёрские посёлки.

— Глубинка? — Остро взглянул на него Иосиф Виссарионович, — Может, есть смысл направить оружие в города?

— А это следующая фаза операции, — Расплылся в злой улыбке Артур Христианович, — Насытив полноценным оружием шахтёрские и фермерские поселения, мы вынудим правительство США оттянуть часть войск от больших городов. Сперва, разумеется, на подавление бунтов отправятся служащие заводских полиций, штрейкбрехеры и фашиствующие добровольцы.

— Но шахтёры США уже доказали, что справиться с ними способна только армия США, — Глаза Сталина блеснули пониманием, — и отряды штрейкбрехеров станут топливом для народного гнева.

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Далее отряды восставших громят штрейкбрехеров, в чём мы нисколько не сомневаемся. Появляются территории, неподвластные правительству США. С опорой на эти территории, начинают восстание прочие недовольные. Вторым быть легче, а нарыв так велик, что при малейшем успехе восставших появятся десятки и сотни подражателей.

— В случае, если правительство сразу бросает армейские части на подавление восстаний, — Продолжил чекист, — мы также ничего не теряем. Армия США невелика, и ослабление военных гарнизонов у крупных городов скажется на настроениях безработных.

Сталин задумался ненадолго, замерев перед картой с пометками.

— А сумеем ли перехватить города? Слишком много там проблем с национализмом, как показал нью-йоркский мятеж.

— Сразу точно не сумеем, — Артузов чуть сожалеющее пожал плечами, — и… пожалуй, не стоит даже и пытаться. Погромы тех же китайских и негритянских кварталов будут непременно, а предотвратить их мы не сможем при всём желании. Только репутацию левого движения замараем.

— Левого, — Пробурчал Сталин не слишком внятно, прикусывая пустую трубку, — Там не всегда и разберёшь — где там левые, а где — националисты самого крайнего толка. В голове не укладывается, как можно мешать марксистские теории с расовыми!

— Так точно, Иосиф Виссарионович, — Согласился Артузов, — Поэтому предлагаю на начальном этапе, подготовив революционную ситуацию, пустить мятежи фактически на самотёк. Позже левые, как наиболее организованная сила, естественным образом встанут во главе восставших. Эксцессы первых дней не будут связанны с социалистами всех мастей, и нам это на руку.


— На первый взгляд выходит многообещающе, — Согласился Сталин, чуть отмякая, — По соседям что?

— Мексику придётся притормаживать, — Чуть сожалеюще сказал чекист, — вплоть до крайних мер к некоторым лидерам левого движения. Есть там горячие головы… Выступление мексиканцев может оказать на американское общество эффект холодного душа. Вы правильно сказали, что в США некоторые левые какие-то излишне правые. Наличие угрозы со стороны Мексики может оттолкнуть часть националистично настроенных левых в объятия властей. Нужно избежать такой ситуации хотя бы на начальном этапе восстания.

Иосиф Виссарионович кивнул и погрузился в размышления, поглаживая усы.

— Жаль, — Наконец сказал он, — но боюсь, вы правы, вплоть до крайних мер. США важнее. С Бразилией что? Престос выглядит весьма многообещающе, не скажется ли нехватка оружия на судьбе восстания?


— Никак нет, Иосиф Виссарионович! — Вытянулся Артузов, — В прошлом колонна Престоса потерпела поражение только под давлением сил извне. Если США будут заняты своими внутренними делами, власти соседних с Бразилией государств начнут руководствоваться прежде всего своими интересами, а не интересами Большого Брата.

— Большого Брата? — Усмехнулся Сталин, — Метко.

— Исключив США из внешней политики, — Продолжил чекист, — мы получим отсутствие политического давления, что почувствуют не только политики, но и бразильская беднота. Чисто психологически легче брать в руки оружие, когда ты идёшь воевать против «родных» угнетателей, а не всего капиталистического мира.

— В той же Боливии, — Артузов для наглядности провёл пальцем по карте, — как и по всей Латинской Америке, народный взрыв сдерживает, по сути, только местная компрадорская элита, опирающаяся на США и Англию. Убрать одну опору, и революции не замедлят произойти.

— Революции, — Чуть усмехнулся Сталин, — Сколько их там было… Только что задницы на креслах правителей поменяются.

— Поначалу — да, — Согласился Артур Христианович, — но при отсутствии политического, финансового и военного давления со стороны, народам Латинской Америки проще будет сделать правильный выбор.

— Англия?

Артузов замолк.

— Здесь… — Начал он медленно, — есть два пути. Первый — действуем косвенно, через Германию и Францию. Напомнить старые обиды, бойкот товаров и прочее. Французское общество в настоящее время без опаски глядит в сторону Германии. Обид же на Англию там предостаточно — как мнимых, так и действительных. Нам достаточно раскачать французское общество ровно настолько, чтобы сотрудничество с Великобританией в ближайшие годы стало невозможным.

— Этого хватит, чтобы немного отвлечь Георга от ситуации в Штатах, — Сталин смотрел на чекиста не мигая, — но явно недостаточно.

— Второй вариант, — Артузов дёрнул ставший вдруг тесный отворот гимнастёрки, — Арестовать всех известных нам британских агентов влияния в МИДе. Но это — прямая конфронтация.

— Сделать нам, — Артур Христианович, нервничая, налил себе воды из графина и отпил несколько глотков, — в военном отношении они ничего не смогут. Максимум — попытки карательных экспедиций в район Мурманска и Архангельска, да блокада на Балтике. Блокада торговая нам также не страшна, в настоящее время весь список необходимых товаров мы получаем из европейских стран. В случае морской блокады товары будут отправляться по железным дорогам. Чуть дольше и чуть дороже, но не критично.

— А вот… — Голос сорвался на писк и Артузов прокашлялся, — а вот с точки зрения системы более глобальной последствия такого решения могут оказаться для нас намного страшнее. В частности, вся мировая финансовая система зависит от лондонского Сити, а это…

— А это нам понятно, — Закончил за него задумчивый Сталин, — Спасибо, Артур Христианович. Посидите пока.

— Александр Николаевич[151]? — Поднял он трубку внутреннего телефона, — Политбюро на месте? Скажи, сейчас подойдём.

— Пойдёмте, Артур Христианович, — Сказал Иосиф Виссарионович, положив трубку, — пора вершить судьбы мира…

Глава 43


— Для вас приготовлен автомобиль, — С ноткой унылой безнадёги тянул куратор, семеня следом, — Мистер Ларсен, сэр…

— Вам есть что скрывать? — Остановившись, спрашиваю с суровым видом, нависнув башней над низеньким упитанным татарином, — В Москве всё так плохо, что водить приезжих можно только по обговоренным маршрутам?

— Советскому строю нечего скрывать! — Взвился татарин, подпрыгнув, и тут же поправляясь:

— Не считая секретных объектов.

— Московские улицы к ним относятся?

— Нет, но…

Отмахиваясь, иду на остановку общественного транспорта, и надувшемуся куратору не остаётся ничего другого, как спешить за мной. Мы как-то сразу не поладили, так что из вредности иду быстро, широкими шагами, отчего Айдар вынужден бежать за мной трусцой, на ходу давая отмашку приставленной охране.

Московский люд на остановке покосился на богато одетого иностранца, но потеснился, не выказав особого удивления. Эка невидаль, иностранец в Москве! Полным-полно сейчас — интуристы, торговые представители, иностранные специалисты на заработках и свежеиспечённые граждане.

Последние две категории очень многочисленные. Кризис бушует по планете, не думая утихать. Для какого-нибудь спеца, отчаявшегося получить работу, СССР выглядит вполне привлекательно. Условия для иностранных специалистов Советы предоставляют сильно получше, чем своим гражданам. Правда, и требования к иностранным спецам много выше.

Не знаю, как в той… ветви истории, но сейчас в СССР работает порядка ста двадцати — ста сорока тысяч иностранных специалистов[152] и порядка трёхсот тысяч человек получили советское гражданство. В советской прессе со смаком обсасываются злоключения людей в жестоком мире капитализма.

Разница между работающими по контракту спецами и новоявленными гражданами достаточно велика.

Первые в большинстве своём хотят заработать и вернуться на родину, когда минует кризис. Это специалисты высокого класса (а других не нанимают), потерявшие работу у себя дома по самым разным причинам, и не всегда из-за политических убеждений. Получать серпасто-молоткастый паспорт они не спешат, присматриваясь к реалиям. Реалии пока таковы, что выгоднее оставаться иностранным специалистом из-за более высокой оплаты. Своим гражданам СССР платит заметно поменьше, да и условия быта у иностранцев другие.

Новоявленные граждане СССР делятся на две категории. Леваки, получившие гражданство из-за политических убеждений. Это самая проблемная прослойка иммигрантов, так как их взгляды хоть и левые, но часто идут вразрез с политикой ВКП(б). Троцкисты, анархисты, марксисты самых непривычных для СССР течений и бог знает, кто ещё. Настоящий Ноев ковчег… по крайней мере, выражение «Каждой твари по паре» подходит к ним как нельзя лучше. Тварей и тварюшек среди этой публики предостаточно.

Часто лезут со своим «особо ценным» мнением в устоявшуюся жизнь страны… ну и огребают тоже нередко. Впрочем, мнение высказать — одно, и совсем другое — воплощать свои идеи в жизнь, или как минимум, планировать это сделать. А они, леваки эти, в массе своей привыкли действовать без оглядки на кого-либо. Постоянно какие-то междусобойчики, заговоры… В общем, живут активной, хотя подчас и бестолковой, политической жизнью. Революционеры перманентные[153].

Вторая категория — беженцы экономические. Они бы и рады поработать на правах иностранных специалистов, но квалификация не позволяет. Много чернорабочих и… не то чтобы откровенных рукожопов, но где-то рядом. Пролетарии классического образца, с квалификацией «Бери больше, кидай дальше, а пока летит — отдыхай», не составляют большинство, но пожалуй, добрую треть иммигрантов. Таких принимают не от нужды, а ради «хорошей мины». Объявило себя СССР государством победившего пролетариата? Получите!

Большинство — рабочие не слишком высоких разрядов, кустари, мелкие конторские служащие. Много «неблагонадёжных» с точки зрения родных государств. «Засветился» в манифестации, активист профсоюза, побывал в плену во время Мировой, представитель «не титульной» нации. В условиях Великой Депрессии они первые кандидаты на выбывание.

Едут преимущественно представители стран Восточной Европы, привычно тянущиеся к России во времена бедствий. Но есть и представители британского рабочего класса, в основном ирландцы и шотландцы. Неожиданно много итальянцев. Среди итальянских «экономических беженцев» большинство почему-то крестьяне с юга, котор