КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405188 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 146380
Пользователей - 92069
Загрузка...

Впечатления

lionby про Корчевский: Спецназ всегда Спецназ (Боевая фантастика)

Такое ощущение что читаешь о приключениях терминатора.
Всё получается, препятствий нет, всё может и всё умеет.
Какое-то героическое фентези.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
greysed про Эрленеков: Скала (Фэнтези)

можно почитать ,попаданец ,рояли ,гаремы,альтернатива ,магия, морские путешествия , тд и тп.читается легко.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
RATIBOR про Кинг: Противостояние (Ужасы)

Шедевр настоящего мастера! Прочитав эту книгу о постапокалипсисе - все остальные можно не читать! Лучше Кинга никто не напишет...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
greysed про Бочков: Казнить! (Боевая фантастика)

почитал отзывы ,прям интересно стало что за жуть ,да норм читать можно таких книг десятки,

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Архимед про Findroid: Неудачник в школе магии или Академия тысячи наслаждений (Фэнтези)

Спасибо за произведение. Давно не встречал подобное. Читается на одном дыхании. Отличный сюжет и постельные сцены.
Лёхкого пера и вдохновения.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Зуев-Ордынец: Злая земля (Исторические приключения)

Небольшие исправления и доработанная обложка. Огромное спасибо моему украинскому другу Аркадию!

А книжка очень хорошая. Мне понравилась.
Рекомендую всем кто любит жанры Историческая проза и Исторические приключения.
И вообще Зуев-Ордынцев очень здорово писал. Жаль, что прожил не долго.

P.S. Возможно, уже в конце этого месяца я вас еще порадую - сделаю фб2 очень хорошей и раритетной книжки Строковского - в жанре исторической прозы. Сам еще не читал, но мой друг Миша из Днепропетровска, который мне прислал скан, говорит, что просто замечательная вещь!

Рейтинг: +5 ( 7 за, 2 против).
Stribog73 про Лем: Лунариум (Космическая фантастика)

Читал еще в далеком 1983 году, в бумаге. Отличнейшая книга! Просто превосходнейшая!
Рекомендую всем!

P.S. Посмотрел данный фб2 - немножко отформатировано кривовато, но я могу поправить, если хотите, и перезалить.
Не очень люблю (вернее даже - очень не люблю) править чужие файлы, но ради очень хорошей книжки - можно.

Рейтинг: +7 ( 8 за, 1 против).
загрузка...

Танго самоубийц (СИ) (fb2)

- Танго самоубийц (СИ) 5.3 Мб, 1591с. (скачать fb2) - (Лорд Хаукарль)

Настройки текста:



========== Глава 1. Голубиная почта с монетами счастья ==========


Здравствуй, маленький грустный Пьеро,

Расскажи мне, чем дышит твой город?

В нем посеяно просо и шепчущий дикий овес,

В нем пророщено небо сквозь золото спелых колосьев,

В нем дышать и легко и так тесно,

Что бьется стекло.

Расскажи мне, о чем ты задумался, где ты блуждаешь?

У каких берегов был фрегат твой затерян-пленен?

Старый город молчит, старый город ответов не знает,

Дремлет тихо, скрипит шестеренками ржавыми сон.


Странный господин поселился в их невзрачном домике почти на самом пересечении Карловой и Лилиова сравнительно недавно, каких-нибудь две или три недели назад, но появление его не осталось незамеченным, как случается с иными непримечательными работягами либо пропащими забулдыгами, время от времени снимающими чисто за символическую плату чердачный закуток и исчезающими мимолетно и молчаливо, точно блеклые тени. Одни из них сгорали обычным мартовским днем от чахотки, другие замерзали на улицах, упившись вусмерть и прикорнув в обнимку с фонарным столбом, а третьи отправлялись в долговую тюрьму, окончательно превращаясь в неплатежеспособное и непригодное для общества мясо. Бедолаги эти, хоть и приводили Кея Уайта в необъяснимый трепет, а все-таки не оставляли в памяти и следа о себе, чего нельзя было сказать о господине Без Имени, совершенно не годившемся в жильцы их захолустного строения.

У господина были темные волосы и внимательные глаза, цепко посматривающие из-под полей расхлябанной шляпы-цилиндра — шляпа заместо тесьмы носила на тулье лихо нахлобученные очки сумасшедшего механика с битыми толстыми линзами, и солнечный свет, преломляясь в них, посылал взапуски рыжих зайчиков, — начищенные до глянцевого блеска лакированные туфли, клетчатый жилет, кичащийся потертой медью карманных часов, иногда поблескивающих за полами бесформенного пальто, деловой костюм и высокий рост.

Настолько он был высокий, этот безымянный — Сэр, мистер, мсье? — что Уайт едва ли доставал макушкой ему до плеч. Впрочем, наверняка проверить не доводилось случая, потому что по обыкновению встречи с господином ничего хорошего за собой не несли.

Дом, где их столкнула судьба, назывался Блошиным дворцом и имел в себе пять этажей; Уайт жил на пятом, под самой крышей, а выше него помещался на временное проживание люмпен, сменяющий друг друга оборванный люд с заплывшими и помятыми лицами, часто подолгу задерживающий сальный взгляд на пригожем юноше. С этими взглядами приходилось мириться, и хотя Кей относился к соседям с верхнего этажа с понятной опаской, к жизни такой он давно уже привык и обращал на них внимания не больше, чем на птичий помет, покрывающий карниз неровным слоем природных белил.

Окна его маленькой квартирки с единственной комнатой и тесной кухонькой выходили на непрезентабельный внутренний дворик: распахивались настежь, впуская внутрь серый дождь, мокрый снег, туманную дымку или тянущийся от чадящих городских труб горклый и душный смог. Прямо под окном обретался чугунный французский балкончик с замысловатой решеткой, узорами напоминающей летнее разнотравье — Кей так давно не видел в этом городе настоящих пряных трав, что поглядывал с тоской на стальные завитки. От балкончика к балкону соседнего дома тянулась двойная бельевая веревка, уродующая весь вид и постоянно полнящаяся стираным тряпьем чьих-то многочисленных домочадцев, и юноше каждое утро с тоскливой и кислой миной приходилось созерцать поношенные и выцветшие панталоны, детские рубашонки и бесчисленное множество носков, напоминающих гномьи, каждый на своей прищепке. Вечером угрюмая и брюзгливая дама-котовладелица, заочно невзлюбившая Уайта, с которым ни разу даже не заговаривала, волокла к себе просушенные платья, со скрипом протаскивая веревку по кругу и приводя «составы» на конечную станцию, а к утру эти сомнительные монорельсы уже заполнялись новыми гольфами и кружевными трусами.

Ниже монорельса бельевого находились рельсы настоящие, стальные, петляющие меж домов, и небольшой паровоз с вереницей дружных деревянных вагонов, проносящийся по ним в четыре, шесть и девять часов утра, окутывал нижние этажи клубами густейшего пара со взвесью сажи и щепоткой угольной золы. До пятого этажа дымная завеса умудрялась рассеиваться, и панталоны мадам оставались почти незапятнанно белыми, а вот обитателям наземного яруса везло меньше — их окна покрывались непроницаемой антрацитовой пленкой, которую заботливые хозяйки оттирали по выходным щетками из грубой конской щетины. В следующий раз паровоз пробегал по рельсам вечером, в шесть и восемь пополудни и в полночь, но уже в обратную сторону, принося с собой закатную медовую пыльцу и запахи скошенной травы, припорошенной росой.

Домик с этой стороны выглядел неказисто и обшарпанно: стены в копоти, то и дело срывающаяся с крыши черепица, пьяные вопли надравшихся валерианы котов из редких кустов акации и жимолости и куда более гадкий ор налакавшихся людей, составляющих котам негласную компанию, лужи помоев в маленьком дворике, тухнущие под солнцем или подмерзающие по зиме опасной льдистой коркой, трескотня кумушек со спицами и снова, снова и снова — гул бегущего поезда, громыхающего колесами по рельсовому железу. В одном только этом стальном бегунке, изредка навевающем грезы полевых цветов, Уайт и находил для себя отраду.

А между тем с фасада дела обстояли сильно иначе: не было там ни мышастого налета, ни расшатанной кровли, ни облупившейся штукатурки. Были, если выглянуть в окно с той стороны, черные лантерны фонарей на витых перемычках, торчащие прямо над мощеной улицей, богатая лепнина и пышное убранство зданий, терракотовые стены дорогого ресторана, коронованная золотая змея и каменная скульптура грудастой русалки — говорят, хозяин когда-то держал ее в бочке и показывал за деньги, пока хвостатая дева не сбежала вместе с его сыночком, — смуглый носатый чудак с кофейником на голове, по-цирковому низко кланяющийся и предлагающий достопочтенным горожанам отведать бодрящего напитка, и кукольный музей со страшноватыми, но по-своему завораживающими и привлекающими внимание Уайта фигурами Смерти в мешковатом средневековом балахоне и носатого карлы с нелепыми ангельскими крыльями. Иногда, возвращаясь домой с прогулки, Кей подолгу мог разглядывать выставленные в окнах экспонаты, изучая пожелтевшие от времени лики с потрескавшейся краской и запылившиеся парчовые наряды музейных обитателей.

В прежние, спокойные и размеренные дни он неторопливо выстукивал по брусчатке приятный звонкий ритм каблуками высоких ботфортов, украшенных крупными серебристыми пряжками и опоясанных кожаными ремешками, пересекал степенную Влтаву шестнадцатиарочным каменным мостом, облицованным тесаными блоками из песчаника, часто останавливался посередине и смотрел, как величаво проплывают внизу парусники и небольшие пароходы с громоздкими колесами, вдвое больше самого судна, как налегают на весла заваленных снастями нидерландских одномачтовых ааков, плоскодонных и похожих на ставриду, припозднившиеся рыбаки, и тает заходящее солнце, осыпаясь тонкой рябью одуванчиковых лепестков и сусальной позолотой на дно реки. Шел дальше, без приключений добирался до своего домика, к этому времени уже дремотного и укутанного в сумеречные тени, и поднимался по гулкой лестнице с гнутыми перилами на пятый этаж.

Все это осталось в прошлом: с тех самых пор, как в Блошином дворце поселился безымянный сударь Шляпник, непонятно с какой блажи забронировавший в нем третьесортные апартаменты этажом ниже и вбивший себе в голову, что может теперь безнаказанно нарушать уединение Уайта самым бесцеремонным образом, от беспечных прогулок не осталось и следа.

Порой, если обстоятельства складывались наименее удачно для Кея, сударь этот не позволял парадным дверям даже закрыться за спиной юноши — останавливал вовремя подставленной стопой до того, как те коснутся расхлябанного косяка, и, распахнув навстречу сырому вечернему воздуху, взбегал вслед за ним по лестничным маршам, равняясь и приставая с досужей болтовней.

— Вы только с прогулки, маленький грустный Пьеро? От вас пахнет рекой и — дайте-ка угадаю, — одиночеством. Я в этом деле большой специалист и легко различаю такие тонкие запахи.

— Специалист по одиночеству? — недовольно огрызался Уайт, демонстративно поводя плечом и негласно обозначая свое личное пространство, точно линию незримую в воздухе рисовал. — От вас разит табаком и выпивкой, так что держитесь от меня подальше!

— Можно сказать, что и по одиночеству тоже, — согласно кивал, ничуть не обижаясь, безымянный господин. — По крайней мере, спутника жизни у меня не имеется. А вот у вас нюх совсем не чуткий, иначе вы бы поняли, что табак и выпивка — это самые сиротливые запахи. Это, можно сказать, запахи зрелого одиночества. Что же до реки и свежего ветра, то они, если только туда не примешался какой-нибудь слащавый и едкий женский парфюм, сопутствуют одиночеству юному. А когда два одиночества встречаются, почему бы им не…

…Уайт ускорял шаг, прилагая все усилия, чтобы только оторваться от невозможного болтуна — перепрыгивал через ступени, отталкивался от скользких перил руками, но все равно проигрывал широким шагам рослого мужчины, не иначе как из жалости оставляющего между ними тридцать дюймов форы.

— Да отцепитесь же! — в конце концов с мольбой требовал Кей, искренне не понимающий, чего этому типу от него понадобилось, но чующий странное, пугающее и волнительное. — Чего вы привязались?! Идите к черту по своим делам!

Господин на это лишь смеялся, уверяя, что дела свои закончил еще засветло и что приятные беседы с соседским мальчиком — это тоже часть весьма для него важного дела.

Тогда у Уайта приключалась истерика, и он, несмотря на острое желание развернуться рывком и двинуть прилипалу по башке, отправляя эту его очкастую шляпу в долгий полет между лестничными пролетами, каменел в плечах, не умея даже остановиться и банально обругать. Торопливо отмыкал под внимательным взглядом дверь своей квартирки и исчезал в ней, не оборачиваясь напоследок, а потом еще долго бродил по комнатам, пока прыгучий чайник, норовящий выплескать пузырящуюся воду прямо на огонь, кипятился на керосиновой латунной горелке, и размышлял о странном человеке, которого так и не удосужился как следует разглядеть. Все, что осело в памяти — это меднозеленые молодые глаза, как будто бы смеющиеся сеточкой мелких морщин — стало быть, человеку было навскидку около тридцати лет, — вычурная помятая шляпа, судя по гармошке складок, не раз и не два скомканная небрежной рукой, дым больших городов, тянущийся шлейфом табачного смога, и душок крепленого бренди с миндалем.

Иногда, впрочем, случалось и хуже — господин Без Имени решал, что устроить на лестнице небольшие пятнашки будет замечательной идеей, и, если видел, что мальчишка успел уже одолеть пару пролетов, оторвавшись от своего преследователя на целый этаж, бежал за ним следом, провоцируя естественное для любого человека желание — не дать себя догнать.

При этом с отменной сволочистостью кричал Уайту вслед, словно тот взял и сам решил побегать здесь степенным будним деньком:

— Куда же вы, славный Пьеро?! Спонтанные пробежки по лестницам вредны для сердечных ритмов! Вас этому не учили? Вижу, что не учили, — печально заключал обычно он, когда дверь с грохотом захлопывалась после подобных выходок прямо перед его носом.

Уайт, с трудом пытаясь отдышаться, приваливался спиной к местами подранной кожаной обивке и сгибался пополам, заходясь судорожным кашлем — в последней своей реплике господин этот был совершенно прав: здоровье у юноши было слабое и беготня эта на пользу ему не шла.

Сударь Шляпник, по всей видимости, в ближайшее время съезжать никуда не собирался, и прогулки Кея, обычно необременительные и приятные, превратились в настоящую полосу препятствий, которую даже если и удавалось преодолеть, то с сопутствующим нервным тиком в придачу, и юноша решил выбираться из дома пореже — благо что ему не нужно было каждое утро в строго назначенное время вскакивать и, подобно прочим горожанам, бежать на постылую работу.

Работы в привычном понимании слова у Уайта не было, но существовала одна несложная обязанность, выполняя которую он оплачивал свое проживание и получал сверху еще несколько десятков крон с двухвостым белым львом на никелевом и медно-ржавом напылении, имитирующем серебро и позолоту — достаточно, чтобы прокормиться и прикупить иногда новую вещицу на смену износившейся. Обязанность эта досталась ему от тетки-домоправительницы в первый же день его приезда.


— А что, — спрашивала огненно-рыжая дама, по-хозяйски решительно отдергивая шторы и впуская в затхлую комнатушку скудный уличный свет, отбрасывающий длинные тени на приземистый и скрипучий пыльный диван, застеленный бурым вязаным пледом, на ореховый секретер, заваленный потрепанными свитками и вскрытыми почтовыми конвертами, со всех сторон облепленными марками, и на истершийся иранский ковер со схематичным изображением Мирового древа под ногами, — вы уже куда-нибудь устроились, молодой господин? Вы здесь по протекции или просто так?

Последнее она произнесла с нажимом и внушительной паузой, подчеркивая, что просто так здесь лучше бы не находиться никому — дармоедов и без Уайта хватает.

— Я еще не нашел ничего, — бесхитростно отозвался Кей — врать он никогда не умел.

— Откуда вы?

— Из Цюриха.

— Родились там? — с сомнением покосилась на него хозяйка, скептически приподняв одну бровь да так её изогнув, что над ней собралась целая кипа морщин. — Имя-то у вас совсем не тамошнее.

— Я вырос в пансионе, — пояснил Уайт, запрокидывая голову и хмуро вслушиваясь в грузный топот, доносящийся с чердака — переборки Блошиного дворца обладали изумительной звукопроницаемостью. — Родителей у меня нет, так что без понятия, откуда имя.

— Вот оно что, значится! — с деланным сочувствием закивала домоправительница, уперев в бока дородные холеные руки, так щедро увешанные браслетами, словно она собиралась исполнять сложный акробатический танец. — А сюда каким ветром занесло?

— Да нас просто выставляют оттуда, и все! — пожал плечами Уайт, не ожидав такого тщательного допроса и чуточку растерявшись, а оттого начиная понемногу раздражаться. — Дают билет и деньги на первое время. Ты не выбираешь, куда тебе ехать.

— Значит, тебя направили куда-то на работу, — мысленно сложив одно к другому и быстро сделав должные выводы, заключила мадам, одарив юношу очередным пытливым взглядом и выуживая из кармана широченных брючин шелкового комбинезона маленькую лакированную табакерку, расписанную яркими красками по черному дереву. Со щелчком открыла крышку, зачерпнула щепоть мясистыми пальцами с длинными ногтями, вызывающими у Уайта одним только своим видом тошноту и омерзение, и поднесла неведомое снадобье поочередно к правой и левой ноздре, шумно вдыхая и шмыгая носом. — У тебя при себе должно быть рекомендательное письмо из твоего… заведения. Покажи-ка мне его!

Окажись на месте Уайта кто-нибудь постарше и поопытнее, она бы ни за что не посмела держать себя с подобным нахальством, но с мальчишкой, едва переступившим приютский порог, не имеющим за душой ни гроша, а за спиной — ни единого живого человека, способного при необходимости вступиться, можно было обращаться как со щенком, которого в ближайшие пару часов собираются утопить в сточной канаве.

— Нет у меня никакого письма! — огрызнулся Кей, запоздало прикидывая, что дама-то, наверное, права, и письмо должно было быть, да только вот упорно не припоминая, чтобы ему при отъезде из Цюриха вручали хоть что-то подобное. От мыслей этих он постепенно начинал беситься, подумывая о том, что комнатушка, несмотря на дешевизну, все же не стоит потраченного времени и сил. — Не понимаю вообще, за кой-черт оно вам сдалось! Не смогу платить — и сам съеду, а остальное не ваше дело! Найду работу как-нибудь…

В последнем утверждении он сильно сомневался, и домоправительница, мгновенно углядев в нем наметанным глазом неиссякаемый источник искренности, ответственности, педантичности и аскетизма, вдруг засуетилась, оживилась и полезла куда-то в недра большого темного шифоньера, хранящего в своей утробе всевозможную рухлядь и домашний хлам, полезный и не очень: от нескольких смен постельного белья, проеденных молью шерстяных клубков, плетеных корзин с затерявшимися на дне прошлогодними дубовыми листьями и зачитанных книг до швейной машинки, позабытых кем-то из прежних жильцов солений десятилетней давности и тяжелого литого револьвера с отломанным барабаном.

— Кстати, раз уж работу ты себе еще не нашел, — приглушенно донеслось из шкафа, пока дама копалась в нем, выставив наружу один только объемистый зад, обтянутый темно-синими помпезными шелками, — то могу ее тебе предложить. Если ты, конечно, заинтересован.

— Что за работа? — недоверчиво спросил Уайт, заранее готовясь принять любое предложение в штыки. — Мне не нужно ничего криминального.

Хозяйка на мгновение высунулась из своей сокровищницы, скорчила пренебрежительную мину, презрительно фыркнула и, вытащив следом увесистую трехлитровую банку, накрытую папиросной бумагой и перевязанную по горлышку грубой шпагатной нитью, водрузила ее перед Уайтом на секретер, решительно смахнув все хранящиеся на нем бумаги и письма.

— Упаси меня святые угодники, — сказала она, убирая со лба взъерошенные рудые кудряшки. — Я еще не совсем из ума выжила, чтобы втягивать в криминал недорощенных сопляков. Дело в том, что комната, которую я тебе сдаю, всегда была несколько… особенная. Человек, который проживал в ней прежде — он, кстати, тривиально съехал, если ты вдруг рассчитываешь услышать о какой-нибудь чудовищной кончине, — выполнял эту необременительную работу, а взамен бесплатно квартировался и получал еще немного денег сверху.

— И что это за работа? — осторожно оглядывая банку, доверху заполненную железными деньгами и больше похожую на копилку, поинтересовался Кей, не сводя глаз с крупных пальцев, разматывающих бечевку.

— Каждое утро сюда прилетает почтовый голубь, — ответила дама, снимая шуршащую папиросную бумагу, запуская пятерню в горлышко и доставая на свет одинокую монету — китайскую дырявую монетку, по поверью приносящую своему обладателю счастье. — Обыкновенный голубь, ручной, так что гоняться за ним по комнате не придется. К лапке у него прилажен на ремешке пустой холщовый мешочек. Твоя задача, господин Кей Уайт, будет заключаться в том, чтобы положить в этот мешочек одну, ровно одну монету, крепко завязать тесьму и отпустить голубя обратно. Все. Больше от тебя ничего не потребуется. На мой взгляд, с этой задачей справился бы даже последний идиот, и единственное условие — это неукоснительное ее выполнение. Мне нет дела, чем ты занимаешься в свободное время и где его проводишь, но утром около восьми прилетает почтовый голубь, и ты должен будешь его ждать. Годится такая работа? Если да, то вот тебе задаток.

Она порылась в карманах своих безразмерных шароваров и достала пару бумажек по десять крон, одну за другой опуская их на секретер рядом с банкой. Выждала паузу и, наблюдая, как Уайт коротко и чуточку растерянно кивает, забирая деньги там, где полагалось их заплатить, развернулась и вышла из комнаты, громко выстукивая высоченными каблуками грозный марш и поигрывая в пальцах связкой домовых ключей.

Тут только Уайт сообразил, что банка-то не бездонная, и деньгам в ней, сколько бы тех ни было, рано или поздно придет конец, и закричал даме вслед, бегом вылетая на лестницу и свешиваясь через перила:

— Погодите! А что мне делать, когда монеты закончатся?

Домоправительница замерла, качнулась, приподняла голову, прошибая выстрелом взгляда навылет, и спокойно ответила:

— За это не беспокойся. Я принесу еще.

Кей остался наедине с самим собой, своим новым жильем и таинственной банкой, до краев забитой счастливыми монетами без адресата, с той поры уносящимися каждое утро с сизокрылым почтальоном в седую хмарь прокуренных заводским дымом небес.


Утро Уайта по обыкновению начиналось в семь часов вместе с дребезжащим будильником. Кей опускал ладонь на старательный молоточек, скачущий от левого полого барабана к правому, и задвигал защелку, прекращая настойчивый железный звон. Щурил глаза сквозь предрассветную мглу, пытаясь разглядеть, как стрелки ползут по прозрачному циферблату от одного деления к другому, бездумно скользил взглядом по шестеренкам внутренностей и, отставив часы на тумбочку с потрескавшейся полиролью, садился на постели, поочередно вытягивая кверху руки и чувствуя, как холодит кожу шелковая ночная рубашка.

Потом сползал на самый край, стоически сражаясь с пониженным давлением, кое-как давал себе мысленного пинка и, пошатываясь, поднимался с места, тощей сомнамбулой принимаясь бродить по дому. Косился за окно, но почтовой птицы на балкончике еще не было — слишком рано, да и Уайт успел уже привыкнуть, что голуби эти исключительно пунктуальны и не заставляют ни ждать, ни торопиться.

Медленно, придерживаясь ладонью за стены, Кей влачился на кухню, где, убирая с лица взъерошенные пряди волос, чтобы по неосторожности не подпалить концы, тратил несколько минут на то, чтобы разжечь упрямую керосиновую горелку, только с третьего или четвертого раза прекращающую свои капризы и занимающуюся ровным огоньком рыжего пламени. Опускал на огонь доставшийся вместе с жилищем старенький чайник, сохранивший на своих пузатых боках изображения городских крыш и острогранных соборных шпилей, и, пока тот усердно кипятил воду, шел приводить себя в порядок.

Из личных вещей у Кея был один только дорожный саквояж, с которым он выехал из Цюриха. В саквояже этом не хранилось почти ничего ценного, и сейчас он пустовал, покрываясь пылью и паутиной в углу. Уайт привез с собой всего пару смен одежды, и его небогатый гардероб большого выбора не предполагал — господин Без Имени, не пропускающий и дня, чтобы не прицепиться и не поболтать с молодым соседом, наверняка должен был это понимать, и от мысли этой всякий раз делалось гадко и неуютно.

Под старческое брюзжание чайника и уютное шипение горелки, согревающей воздух и разбивающей вдребезги одинокую тишину, окутанную со всех сторон шумами пробудившегося дома, Кей чистил зубы, долго плескал в лицо холодной водой, прогоняя из глаз последние крупицы сна, расчесывал гребнем темно-русые, почти пепельные волосы, длиной обещающие скоро перегнать лопатки, и забирал их в тугой низкий хвост, перехватывая лентой. Надевал на смену шелковой ночной сорочке дневную, хлопковую, с просторными и длинными кружевными манжетами и высоким воротником-стойкой, натягивал серые гетры, а поверх них — узкие черные брюки, накидывал на плечи приталенный синий сюртук из мягкого бархата и возвращался на свою крохотную кухоньку, больше напоминающую кладовку или закуток.

Кипяток подхватывал со дна заварочного чайника свежие китайские листья, кружил их, заставляя чаинки распрямляться и оседать на дно; у Кея всегда имелось в доме несколько вещей: свежий хлеб, сливочное масло, молоко и чай, составляющие обычно его завтрак, что же до обедов и ужинов, то юноша любил купить у уличных торговцев вблизи рыночной площади тушеной картошки и кусок копченого окорока и уединиться где-нибудь в безлюдном парке, когда погода позволяла. Если же лил проливной дождь или валил зачарованными хлопьями январский снег, Кей возвращался домой и, подтащив к подоконнику кресло, обтянутое линялым бордовым плюшем, смотрел, как пробегает неустанный паровоз, проносясь под окном вереницей теплых огней, и как загораются огни статичные, городские, оживляя пражские пейзажи от самой верхней башни до самого отдаленного кособокого флигеля.

Отправка счастливых монет голубиной почтой занимала в его жизни так мало времени, что давно уже превратилась в нечто настолько привычное и незаметное, как чистка зубов или утренний чай; голуби прилетали в основном сизые, с переливчатым горлышком и темными маховыми перьями — Кей встречал их распахнутой форточкой, подхватывал на руки, ловко устраивал на локтевом сгибе и, ослабив завязки холщового мешочка, прилаженного к натруженной лапе, клал внутрь заранее припасенную монетку из бездонной банки.

Он помнил, как еще в первый год по приезду, после Рождества ему было абсолютно нечем заняться вечером: за окном мело снежными вихрями так, что дребезжали стекла, а мелкая индевелая крошка иногда залетала в незаконопаченные щели, и Уайт, высыпав из банки на ковер все ее содержимое, от скуки решил подсчитать, на сколько времени хватит ему этих монет — выходило, что на девять с половиной лет, и даже маленькая поправка на високосные года никак не могла исказить этого факта. Почему-то перепугавшись такой внушительной цифры, Кей быстро сгреб все счастливые монетки обратно и вернул банку на секретер, стараясь с тех пор не касаться ее лишний раз. Его беззаботная тюрьма держала крепко, и он не мог даже никуда из нее отлучиться по-настоящему — так, чтобы на несколько дней, чтобы сам себе хозяин, чтобы ветром и облаками, свободными и никому не подвластными.

Где-то за городом отцветали полевые травы, и паровоз все реже приносил их запах, напитавшись дымом осенних костров и мозглыми испарениями лиственного перегноя, и за ним тянулось эхо далекой тишины, нарушаемой только треском падающих в лесном безмолвии спелых желудей.

҉ ҉ ҉

— Пьеро!

Кей обернулся на зов, прекрасно усвоив за минувшее время — а прошел уже почти месяц с того момента, как сударь Шляпник поселился в Блошином дворце, — что окликать его может так лишь один-единственный человек; обернулся беззлобно, привыкнув и больше не чураясь, а принимая досаждающее ему внимание с удивленным любопытством.

— Чего тебе? — не зная, как к нему обращаться, а потому перескакивая с «вы» на «ты» и обратно, спросил он, выглядывая с безопасной верхней площадки и облокачиваясь о перила — безымянный господин находился этажом ниже, дверь в квартиру оставалась отперта, и можно было беспрепятственно в нее шмыгнуть, тут же захлопывая за собой и одним быстрым щелчком запирая на засов, если только за болтовней последует попытка приблизиться.

— Сливы, Пьеро! — по-идиотски сверкая во весь рот совсем не отталкивающей и не неприятной, а вполне даже очаровательной белозубой улыбкой, пояснил мужчина, вскидывая шуршащий бумажный пакет, доверху заполненный густо-синими, спелыми и крупными плодами. — Я купил целый пакет слив. Очень вкусных, между прочим! Не желаешь ли угоститься?

— Да что с вами не так? — искренне не понимая истоков чудачеств — а по его меркам все эти выходки причислялись именно к чудачествам, — малознакомого, хоть уже и примелькавшегося человека, спросил Кей, болезненно прикусывая губы и понимая, что впервые за все это время решился по-настоящему с ним заговорить. От этой мысли диковатому и нелюдимому ему делалось немного страшно и неуютно, и он не замечал, как сильнее впивается пальцами в лестничные перила, а зубами — в мягкую краснеющую плоть. — Что вообще вы забыли в этом захолустье? Вы разорились или что?

— Или что, — радостно отозвался господин неопределенного рода занятий, тоже ошарашенный тем, что ему наконец-то соблаговолили по-человечески ответить. — Я ничуть не на мели, если тебя тревожит моя платежеспособность.

— Плевал я на нее! — немного уязвленный таким ответом, огрызнулся Кей. И, почему-то раз за разом возвращаясь взглядом к злополучным сливам, когда в действительности хотелось как следует разглядеть подбитое трехдневной щетиной лицо над обмотанным вокруг шеи небрежным каштановым платком, добавил: — От меня-то вам что понадобилось?

Мужчина устроил пакет, то и дело норовящий выскользнуть и разлететься по плиточному орнаменту россыпью индиговых самоцветов, поудобнее у себя под мышкой и, не сводя с юноши цепких зеленых глаз, заговорил — медленно, боясь спугнуть любым жестом и словом, а потому подбирая их на сей раз особенно тщательно:

— Да ведь я тебе уже об этом говорил, нелюдимый Пьеро! Мне скучно и грустно в моем одиночестве, и я пытаюсь познакомиться с тобой.

— Почему со мной? — настороженно откликнулся Кей, хмуря обычно спокойные, неприспособленные к такой мимике и неохотно сползающиеся к переносице гуттаперчевые брови.

— Потому что ты мне приглянулся, — чуть не выронив в очередной раз сливы, развел руками сударь Шляпник, сегодня отчего-то решивший пренебречь шляпной традицией и выйти наружу с непокрытой головой — благодаря этому маленькому обстоятельству Уайт сумел как следует разглядеть взлохмаченную макушку и свисающие на лоб неровные патлы. — Мне казалось это очевидным.

Ответ его Кею ничуть не понравился и в чем-то даже напугал, наталкивая на строго определенные и наверняка абсолютно верные мысли. Он отшатнулся от лестничных перил, выпрямляясь и отступая на шаг к квартирной двери.

У почти знакомого незнакомца разом сошла с лица улыбка, не оставив и воспоминания о себе, а уголки губ печально поникли, рисуя одновременно с грустью еще и легкое недовольство.

— Ты так и не угостился, — напомнил он, кивком указывая на набитый доверху сливовый пакет — явно купленный импульсом, необдуманным порывом, нелепым и дурацким желанием подкараулить мальчишку на лестнице и попытаться с этой чудодейственной, но крайне ненадежной помощью расположить к себе.

— И не угощусь, — отрезал напоследок Кей, хватаясь за дверную ручку. — Может, ты маньяк какой-нибудь, и они у тебя отравлены? Вот сам их и ешь!

Дверца захлопнулась, снова, как и десятки раз прежде, оставляя безымянного господина с подозрительными содомическими наклонностям, легко угадываемыми за всеми его поползновениями, в постылом одиночестве и тишине гулкого подъездного эха, а Уайт, прильнув к небольшому окуляру-глазку, долго щурился, сам не зная что пытаясь разглядеть в фокусе мутного стёклышка, отражающего лестничные перила, пустую площадку и сумеречную мгу по ловчим углам прикорнувшей к ночи Блошиной обители.

҉ ҉ ҉

Дни летели палой листвой, неслись чередой оторванных календарных страниц, перекатывались по рельсам гремучими вагонами веселого поезда, исправно следующего по своему маршруту в четыре, шесть и девять часов утра, повторяя обратный путь в восемнадцать, двадцать и в полночь, а сентябрь истлел в золотистой и рдяной золе, опускаясь под ноги октябрю шкурой палевой бездомной собаки.

Кей исправно встречал голубей, к этому времени неожиданно для себя научившись их различать и узнавать, а потом зачем-то решил дать каждому из них имя — по дням недели: семь разных птиц прилетало в свой черед, но иногда, очень редко, появлялась птица восьмая, непонятная и неприкаянная. Уайту, играющему в шарады с самим собой, пришлось назвать ее Домиником, потому что «Солнечный день» был уже занят.

Доминик был единственным белым голубем: породистым, красивым, с морозно снежным узором расфуфыренного и как будто бы завитого округлого хвоста, с горделивой шеей и грудкой-колесом, хохолком и умильными черными бусинами глуповатых глаз, и Кей раз за разом поражался, как это декоративное существо умудряется нигде не заблудиться, не шандарахнуться пустой пригожей башкой об фонарный столб и не сбиться с пути, замерзнув где-нибудь в Карпатских горах или швейцарских Альпах.

Уайт почти не разбирался в породах почтовых голубей, но даже ему краем уха доводилось слышать и об английских карьерах с длинной шеей и кочанчиками-наростами на сильных клювах, и о скалистых голубях, и о голландских тюмлерах, но никогда и нигде — о том, чтобы такие вот нежные порфеточные создания отправлялись в дальний путь, еще и запоминая при этом обратную дорогу. Единственный вывод, к которому он сумел прийти, подолгу любуясь выбивающимся среди семерки сородичей Домиником: голубь прибывает из окрестностей города, иначе бы ему ни за что не выдержать перелета.

Ночи стали холоднее, а топить паровые трубы, подкармливая распахнутые зевы котельных печей каменным углем, никто как будто бы и не спешил начинать; Кей выползал поутру из постели неохотно и тащил за собой волоком шерстяное одеяло, оборачиваясь им как мантией, и в таком продрогше-царственном виде шатался по своей крошечной квартирке, цепляясь полами за попадающиеся на пути предметы и иногда сворачивая, неловко пошатнувшись и невовремя выставив острый локоть, подвернувшуюся под руку этажерку, рассыпающую дешевые бульварные книги, засушенные венки из тиса и дуба, мандариновые корки в ракушечной вазочке, крошащейся перламутром, и фигурки выточенных из кости индийских слонов, один другого меньше.

Кею было так холодно, что он даже не оглядывался на обрушенные подвижные полки, а лишь заученно перешагивал через ринувшуюся под ноги слоновью братию, чтобы поскорее добраться до кухни и затеплить керосиновую горелку. Был понедельник, который у почтальонов-голубей иногда считался и днем восьмым — тем самым, несуществующим, принесенным в жертву глуповатому белоперому Доминику: прилетало это чудо иной раз с небольшим опозданием, и юноша небеспочвенно начинал подозревать за бедолагой некоторый топографический кретинизм.

Он приготовил себе отмерзающими до ногтевой синевы руками корявый масляный бутерброд, залил кипятком даже не чашку, а целый глиняный котелок, найденный в закромах доставшейся ему кухни — в котелке полагалось варить каши, но Уайт с кулинарными премудростями не дружил, а дорогостоящий керосин в горелке к ним еще и не располагал, — сгрудил весь свой завтрак на поднос и, не выползая из одеяла, побрел обратно в комнату с твердым намерением просидеть этот день дома, выбравшись лишь ближе к обеду ради порции горячей еды. Накидал в плюшевое кресло пледов с подушками, поставил поднос с едой на подоконник и забрался в этот трон, неловко подтаскивая к себе длинные и нескладные ноги. Укутался в одеяло по самый нос, покосился за окно — там ветрило трепал панталоны и нижние юбки соседской мадам, и Кею мстительно подумалось, что было бы неплохо, сорви он весь этот ансамбль исподних штандартов и зашвырни к чертовой матери в паровозную трубу аккурат в тот момент, когда поезд будет проходить под окнами. Ему представилось, как стальной зверь с ревом уносится в поля, развевая за собой интимное бельевое знамя, и на лице против воли сама собой заиграла довольная улыбка — правда, погостила она всего секунду, а затем растаяла, возвращая чертам привычный, спокойный и чуточку печальный облик. Кей был вечным одиночкой, но, в отличии от множества подобных себе бирюков, не имел обыкновения разговаривать вслух, вместо этого подолгу размышляя обо всем на свете. Учитывая, что посоветоваться и обсудить собственные мысли было решительно не с кем, выводы и умозаключения у него иной раз случались самые нездоровые.

Пока он сидел и щурил глаза на серую пыль, поднятую ураганными вихрями с земли, время тихонько перекатило стрелки за восемь часов и появился Доминик; Кей интуитивно почему-то ожидал сегодня именно его — наверное, потому что погода была исключительно не лётная, а этот голубь выделялся среди прочих отменной тупостью, и ему на роду было написано окончить свои дни, угодив в сердцевину какого-нибудь природного катаклизма.

Голубь казался потрепанным и помятым, а оперение его из белоснежного сделалось цветом похожим на грязную речную пену, когда шторм поднимает со дна ил, ветки, сор и иногда — утопленников, сброшенных милосердными горожанами неподалеку от Императорского луга, на Смиховской пристани с одноэтажными рыбацкими домиками из почернелого дерева, заросшей ракитником и ивами. Птица от ветра разлохматилась, становясь точь в точь как снежный шар или голова снеговика, оторванная от туловища и усаженная на карниз.

Кей поднялся, быстро стащил с подоконника поднос с наполовину съеденными бутербродами и дымящимся чаем, и, выхватив из банки причитающуюся монетку, второпях распахнул форточку, не на шутку перепугавшись за несчастного Доминика.

— Лети сюда! — позвал его он, безуспешно пытаясь перекричать ветер и яростно жестикулируя. — Да сюда же, безмозглая ты птица!

Доминик, оседлавший карниз соседнего здания прямо под окнами мадам Брюзги, только лупил в ответ черничные перчинки глаз и продолжал переминаться с лапы на лапу, то ли повредив себе крыло и временно разучившись летать, то ли небезосновательно полагая, что в такую ураганную погоду при первой же попытке взлететь его подхватит и унесет так далеко отсюда, что отыскать обратную дорогу будет уже затруднительно.

Юноша помаячил в оконном проеме запеленатой в одеяло фигурой, покусал бессильно губы да закрыл форточку: ветер давно уже гулял по комнате, срывая с полок все, что мог унести, перебрасываясь бумажками, где Кей рисовал вечерами дирижабли и парусные корабли, и закручиваясь в вихри квартирного листопада. Решив, что просто подождет, когда бешеные порывы хоть немного утихнут, он прикорнул на подоконнике, поглядывая на несчастного голубя, топорщащегося белым пухом под боковиной соседского балкона.

И быть может, все еще как-нибудь бы обошлось, если бы через некоторое время из приоткрытой балконной дверцы, непонятно кем оставленной в преддверии шторма расхлябанно болтаться на несмазанных петлях, не высунулся один из многочисленных кошаков угрюмой мадам. Вальяжно прошелся на мягких лапах под ветром, дыбя ржавую, камышового окраса шерсть, повел из стороны в сторону блюдцами пронзительно зеленых глаз, и вдруг заприметил торчащий у самого края птичий хохолок, трепещущий нежным оперением на ветру.

Потрясенно и неверяще замер, обнаружив эту находку, вмиг пробудился от сытой будничной скуки, вытянулся напряженной тетивой и, крадучись, пополз на брюхе к голубю.

Увидев это, Кей встрепенулся, подскочил, уже плюя на холод и решительно отшвыривая одеяло прочь, и снова распахнул окно, воинственно высовываясь наружу, свешиваясь и дергая натянутую струной бельевую веревку.

— Пошел вон оттуда! — заорал он. — Брысь, брысь!

Котяра на эти жалкие потуги лишь удостоил его короткого взгляда вскользь и как ни в чем не бывало продолжил охоту: припал на передние лапы, отклячив пушистый зад, и, недовольно повиливая линялым хвостом, просунул когтистую лапу меж балконных решеток, вытягивая ее как можно дальше и стараясь подцепить ничего не замечающего голубя.

— Ах ты, скотина! — взревел Уайт и бросился в дом; заметался взглядом, в панике отыскивая любой пригодный для броска предмет, но, как назло, ничего подходящего не находилось. В конце концов он остановился на оплывшем нагаром подсвечнике — схватил его, выдрал припаянную воском свечу и, добежав обратно до подоконника, размахнулся, не глядя зашвыривая этим смехотворным снарядом в обнаглевшую животину.

С меткостью у Кея дела всегда обстояли неплохо, но наскочивший порыв ветра он не учел, и свеча с подставкой пролетели мимо, лишь слегка зацепив кончик кошачьего хвоста и прогромыхав по плитке. Кот удивленно обернулся, тряхнул головой, дернул обиженно ушами и невозмутимо вернулся к своему увлекательному занятию.

— Поганец, — зарычал Уайт, вознамерившись во что бы то ни стало прогнать котяру, спрыгнул с подоконника, инспектируя свою квартиру и набирая в охапку все, чего не было жалко и чего домоправительница, однажды заглянув в арендованное юношей жилье, не пожалеет, недосчитавшись. Стащил с этажерки пять недоношенных томиков бульварных романов, прихватил с кухни чашку с отломанной ручкой и щербатыми стенками, выудил из-под обувной полки чей-то позабытый ботинок: стоптанный, расшнурованный и разинувший зубастый зев оторванной с гвоздями подошвы. Ринулся назад, всей душой уповая на то, что кот еще не успел дотянуться до Доминика, потому что, если это все-таки произойдет, обязанности по отправке счастливой монеты сегодня выполнить уже не удастся.

Когда он взгромоздился на подоконник, тяжело дыша, то с ужасом обнаружил, что его кошмар вершится прямо на глазах: кот впивал когти и зубы в трепещущее крыло, голубь бился, размахивая крылом свободным в смехотворной попытке вырваться и взлететь; их разделяла преграда узкой боковой решетки, последний рубеж, за которым птица переломает все кости, если только коту удастся протащить ее сквозь частые прутья.

Кей распахнул глаза, матерно заорал, надрывая голос, чуть не вывалился из окна, поскользнувшись на забрызганном моросью подоконнике, и принялся швыряться в паршивого кота всем, что притащил с собой, уже не тратя драгоценные секунды на прицеливание. Балкон мадам Брюзги пополнился тремя томиками дамских романов — два из них пролетели мимо, опустившись засаленными страницами на рельсы, — ботинком, угодившим наконец-то в кошака, и калечной чашкой, разлетевшейся вдребезги осколочным дождем глиняного крошева прямо над головой усатого неприятеля. Тот зашипел, выплюнул голубиное крыло, совершил кувырок через гибкую спину, метнулся влево, врезаясь в оштукатуренную стену дома, переполошился и ломанулся вправо, впечатываясь плюшевым боком в чугунные завитки, а затем, к вящей истерике Кея, съехал задними лапами с балконного пятачка, царапая когтями мозаичную плитку и грозясь рухнуть следом за незадачливым голубем.

Кей впился пальцами в подоконник, глядя, как тает внизу белое пятно голубиного тельца, швыряемое во все стороны разъярившейся стихией, и замирает на мостовой; долю секунды смотрел, затаив дыхание, на сражающегося с гравитацией и оглашающего окрестности зверским мявом кота, проследил, как лапы последнего окончательно съезжают, распрощавшись с надежной твердью, в хтоническом ужасе отыскивают единственный возможный упор в виде полощущейся на ветру накрахмаленной скатерти, со скатерти перемахивают на полотенце, до предела натягивая «монорельс», отталкиваются от него, благополучно возвращаясь на балкон, и срывают окончательно и без того ветхую и перетершуюся от бесчисленной просушки тряпья веревку, отправляя все белье в печальный, долгий и предвкушаемый полет до подоспевшего девятичасового паровоза, оживляющего квартал упредительным гудком и заволакивающего видимость густыми клубами пара, вырывающегося из трубы.

В это мгновение Кей отчетливо осознал масштаб случившейся катастрофы, сдернул со спинки стула оставленные там с вечера брюки, поспешно натянул, от нервной трясучки не попадая с первого раза в штанины, и вылетел на лестницу как был, босиком и в шелковой ночной рубашке, кубарем сбегая по ступенями на первый этаж.

Распахнул дверь черного хода, выскакивая на затянутый дымовой завесой внутренний дворик, влетел стопами в грязевое месиво, пронесся, запинаясь, до самых рельсов, и только там замер, загнанно дыша и затравленно пересчитывая взглядом проносящиеся мимо деревянные вагоны.

Когда последний из них прогрохотал, исчезнув вдалеке и петляя змеиным хвостом, смог все еще висел, набрякнув от сырости и не торопясь рассеиваться. Уайт наощупь переступил через рельсы, морщась и кусая губы от боли, когда острые галечные камни впивались в чувствительную кожу, и, оказавшись на другой стороне, склонился, выискивая полуживую голубиную тушку.

Пока он ползал там, согнувшись в три погибели, из Блошиного дворца, привлеченный шумом и, очевидно, постоянно занятый слежкой за своим юным соседом, показался сударь Шляпник — тоже одетый небрежно, успевший лишь натянуть штаны, застегнуть на пару пуговиц рубашку и набросить на плечи теплый вязаный свитер. Свитер этот торчал во все стороны колючей овечьей шерстью, придавая мужчине вид совсем домашний и даже немного воробьиный: взъерошенный, нахохлившийся, напуганный.

— Пьеро! — окликнул он Кея, вытягивая шею и силясь разглядеть сквозь клубящуюся пелену, что происходит за рельсовым полотном. — У тебя что-то стряслось?

Уайт, уперев ладони в колени, не отзывался — все шарил взглядом по брусчатке, медленно переступая, чтобы не напороться на какой-нибудь некстати подвернувшийся бутылочный осколок, и господин Без Имени, испытывая явное беспокойство, зашагал к нему, ёжась от холода и промозглой сырости.

К тому моменту воздух посвежел, туман растворился, утекая в водосточные решетки и подвальные окна, и Кей наконец-то обнаружил то, что осталось от Доминика, лежащим в выбоине у водосточного желоба: тушка валялась, неестественно вскинув к небу вывернутое крыло, а повсюду вокруг нее перекатывались шестеренки, винтики и гайки. Уайт присел на корточки, подхватывая блеснувший чернильный камешек, и с изумлением угадал в нем вывалившийся голубиный глаз.

— Черт, — ругнулся он, торопливо сгребая механические останки в охапку и засовывая под рубашку — ему почему-то показалось, что посторонним этого видеть не следовало, а сударь Шляпник с навязчивой заботой и аморальными поползновениями в его представлении был человеком особенно посторонним, которому лучше бы не доверять никогда и ничего. Понимая, что на вопрос ждут ответа, громко крикнул, прижимая голубя к груди: — Все в порядке!

Безымянный господин остановился, окинул юношу недоверчивым взглядом и резонно заметил:

— Если в порядке, то почему тогда ты вылетаешь на собачий холод практически неглиже, скачешь босыми пятками по грязи, а потом копаешься в соседней сточной канаве?

Объяснить все это так, чтобы прозвучало убедительно, было практически невозможно, и Кей, теряя нить ускользающих мыслей, а вместе с ней — и последнее терпение, озлобленно огрызнулся:

— А вам какое дело?! Скачу я по грязи или копаюсь в канаве — какая вам, к дьяволу, разница? Я же не прошу вас присоединяться ко мне!

— А я почти готов был присоединиться, — то ли в шутку, то ли с полной серьезностью возразил ему уже настолько примелькавшийся сударь, что назвать его малознакомым не поворачивался язык. — Если вместе с тобой, Пьеро, то можно и по грязи поскакать в удовольствие.

— Совсем чокнутый, — пробормотал Кей, чувствуя, как высыпаются из-под рубашки отдельные винтики и с ужасом думая, что вот сейчас, вот прямо в следующую секунду человек этот что-нибудь заметит и, чего доброго, еще решит, будто винтики эти сыплются из Кея.

Почему-то ему очень не хотелось, чтобы в нем начали подозревать бездушное механическое существо, вычеркнув из числа живых людей и вместе с этим разом растеряв весь назойливый, но льстящий интерес.

— О, нет, Пьеро, — осторожно, чтобы не спугнуть, приближаясь к нему медленными и деликатными шажками, снова оспорил его слова безымянный господин. — Ты уж меня извини великодушно, но сейчас из нас двоих чокнутым выглядишь все-таки именно ты. Это не оскорбление и не комплимент, а констатация очевидного факта. И все же, ответь еще раз: в порядке ли ты?

— В полном! — рявкнул Уайт, вскакивая с места, резко разворачиваясь и почти бегом перескакивая через рельсы: пару раз он споткнулся, ободрал себе пальцы на ногах об острые камни и растерял еще несколько деталей поломанной птицы, но зато ему удалось сбежать от сударя Шляпника, так и оставшегося недоуменно стоять по ту сторону железной дороги, провожая худощавого мальчишку с гривой взъерошенных пепельных волос и пронзительно-синими напуганными глазами, умеющими метать апрельские молнии, долгим внимательным взглядом.

҉ ҉ ҉

Когда Кей поднялся к себе в квартиру и накрепко запер дверь, то первым делом подхватил с засаленного трюмо подсвечник и, чиркая ломкими спичками, затеплил провощенный фитиль, озаряя осенние утренние сумерки, растянутые на целый день и медленно переползающие в сумерки вечерние, дрожащим рыжим огоньком. Высыпал на пол разваливающийся прямо у него в руках на мелкие детали и перья механический трупик и, опустившись подле него на корточки, посветил со всех сторон, внимательно разглядывая и пытаясь понять, сколько процентов мяса было в Доминике.

Пальцы, испуганно и брезгливо забирающиеся в продырявленную грудку, старательно изучали внутренности — Кей морщился, кривил болезненно рот, заставляя себя проделывать эту неприятную, но необходимую процедуру, и то с отвращением натыкался на шматки совершенно не кровоточащего, но все-таки мяса, то с облегчением находил подушечками войлок, железо, винтики-болтики, деревянный каркас, пульсар горячего моторчика и миниатюрные насосные клапаны. За клапанами и трубками, снова отгороженные пластом холодной и липкой плоти, шли острыми наконечниками ряды впаянных в голубиную шкуру перьев, стальная горловая трубка, тянущаяся к крошечной птичьей голове, и больше ничего.

Был ли Доминик живым, дышал ли, думал ли о чем-то своими скудными голубиными мозгами, ощущал ли запрятанной в грудке птичьей душой собственное существование, пробуждался ли с рассветом, засыпал ли с закатом, сунув голову под теплое крыло — все это осталось для Кея вечной загадкой. От мяса, вшитого в шестеренки, на пальцах осел гадостный формалиновый запах, такой стойкий, что не смывался даже с мылом и горячей водой, и Уайт вместе с первородным ужасом, которого успел хлебнуть сегодня с утра, испытывал по беспутному голубю странную, необъяснимую печаль, как по живому.

Аккуратно собрав останки птицы в выуженный с полки шелковый шейный платок, юноша завязал его узелком и положил на трюмо вместе с заляпанным копотью подсвечником, а сам плюхнулся рядом в плетеное кресло на коротких, как у мопса, колченогих приземистых ножках, упирая локти в колени, а ладонями обхватывая лоб.

Он еще не до конца осознал все случившееся, но уже чуял, что ничем хорошим для него это не закончится. Ему бы отыскать домоправительницу и сообщить ей о несчастье, постигшем маленького почтальона, но Кей не знал, где искать эту даму, редко оделяющую своим вниманием Блошиный дворец и делающую это исключительно по личному, спонтанному графику. Уайт, каких-нибудь полгода или год назад покинувший свой сиротский пансион, имел крайне смутное представление о том, какие способы, хитрости и уловки используют люди, чтобы упростить собственную жизнь — он твердо верил, что жизнь такая, какая есть, и упрощению не подлежит, а потому неприглядная реальность предстала перед ним во всей своей ужасающей полноте: голубь сломался и вернуть его неизвестному владельцу было невозможно, монетка куда-то укатилась и потерялась, работу он не выполнил.

Поначалу Кей почти впал в истерику и долго наматывал по квартирке бешеные круги, отчего у соседей снизу наверняка осыпалась с потолка известка, и даже потерял аппетит, позабыв и о недоеденном завтраке, и о грядущем обеде с ужином, но потом утомился психовать и потихоньку успокоился. В груди у него все еще осталось сидеть занозой неясное волнение, отравляющее кровавой цикутой каждый вдох, однако время шло своим чередом, и ближе к шести часам вечера юноша понял, что давно уже голоден, да и ветер за стенами улегся, утих, располагая к короткой прогулке, чтобы проветрить чугунную голову.

Он дошел до ларька пирожника, успев почти к самому закрытию, и купил пару последних остывших пирожков с картошкой и мясом, постоял немного на углу дома, одетого в речную сырость, поглазел на загорающийся вечерними огнями мост, по которому катились запоздалые омнибусы и сменяющие их в поздний час частные экипажи, померз, кутаясь в собственные объятья и грея локтями сквозь тонкий сюртук отмерзающие бока, и нехотя побрел домой, куда именно сегодня возвращаться до чертиков не хотелось.

Возвращение его даже немного страшило, потому что на трюмо продолжал валяться завернутый в посмертный шелковый саван почтальон-Доминик, и Кею чудилось, что он укрывает в своей квартире чей-то нетленный труп; что было еще хуже, труп мог оказаться далеко не нетленным и рано или поздно начать разлагаться, требуя немедленно предать себя земле или огню.

В конце концов холод пересилил, подгоняя моросящим дождем и легким, но пугающим покашливанием в горле, и пришлось сдаться, сворачивая в темный дворик, распахивая дверь черного хода и поднимаясь по раскатистым лестницам Блошиного дворца на пятый этаж.

Жилище встретило Уайта мирной тишиной, но ему было настолько зябко и настолько не по себе, что он шарахался от каждой тени и шороха, опасаясь даже зажигать уютные свечи. Еще раз вернулся к голубю, размотал тряпицу, окинул сожалеющим взглядом, огладил топорщащееся оперенье и, закутав обратно, перенес из прихожей в комнату, оставив рядом с монетной банкой на секретере. Истощенный от взвинченных нервов и измотанный за этот день — вероятно, самый неудачный за последний год, — Кей быстро разделся, накинул на плечи ночную рубашку и нырнул в постель, сразу же проваливаясь в спасительный сон.


Он проснулся от дребезга стекол — рывком подскочил, садясь на постели, вперил невидящие глаза, где еще плескались остатки сна, в окно, выхватил ошарашенным взглядом квадрат ночной черноты, фонарные тени, клубящийся туман, вползающий в комнату, и чужеродный силуэт, взгромоздившийся на подоконник, точно крупная птица — на крепкую ветку или жердь.

Уайт ощутил, как дыхание застревает в груди, пару раз отчаянно втянул воздуха, пытаясь протолкнуть его сквозь сведенную трахею, и инстинктивно попятился, отползая и вжимаясь лопатками в высокую стальную спинку кровати. Та отозвалась двумя визгливыми скрипами в просаженном матрасе и расшатанным звоном пружин, и от этих пронзительно живых, осязаемых звуков повеяло настоящим, совсем не дремотным флером наведавшегося кошмара. Существо на подоконнике шевельнулось, зашуршало полами просторного аспидного плаща, и медленно повернуло голову, выделяя юноше мгновение на то, чтобы разглядеть пожаловавшего к нему гостя.

У визитера был увесистый клюв музейного птеродактиля, сложенный из стальных пластин и отливающий тоскливой луной — длинный, крепкий, с редкими квадратными зубьями, смыкающими птичью пасть. Глаза скрывались под округлыми окулярами впаянных в маску очков, а вместо ушных дужек к вискам тянулось по паре блестящих никелевых трубок. Крепилась эта личина чумного доктора на кожаных ремешках, из-под которых торчали жидкие и сальные черные волосы, скупо прикрывающие лысину, и Кею без фантастических догадок стало ясно, что за вороньей маской скрывается живой человек, зачем-то — а впрочем, он без лишних вопросов знал, зачем, — явившийся к нему в самом глухом часу. За разбитым окном заходились лаем редкие бездомные собаки, подвывая на драное перистое небо, свежий ветер ворвался в дом и окутал мертвенным холодком, напоминая о том, что молодые умирают всегда непредвиденно и в одиночку, и Кей вдруг с отчаянием осознал себя настолько слабым, тщедушным и ничтожным, что тело его моментально сковал паралич, спаивая мышцы, схватывая судорогой костенеющие сухожилия и лишая возможности даже пошевелиться.

Чумной доктор спустил на пол одну ногу в высоком сапоге из грубой свиной кожи — толстую, обхватистую, почти слоновью, — и, что-то с хрустом раздавив, грузно выпрямился во весь свой рост, оказавшись пусть и не высоким, но пугающе коренастым и плечистым.

Кей, беспомощно хватающий ртом воздух и неспособный даже выдавить мышиного писка, открыл было рот, пытаясь рассказать вторженцу про голубя, но тот разобрался и сам, скользнув невидимым взглядом по откидной крышке секретера, где среди карандашных набросков, обломков угольного грифеля и гладких речных камней, зализанных водой, обреталась банка со счастливыми монетками и покоился, завернутый в тряпицу, поломанный голубь. Отпихнул банку здоровенной лапищей, утянутой в черную перчатку, роняя набок и заставляя откликнуться встревоженным монетным звоном, подхватил край шелкового платка, разматывая и вываливая шестереночное содержимое на пол, проследил, как опадают с оглушительным шорохом и стуком перья и винтики, и, отшвырнув ненужную погребальную тряпку, сунул руку в карман плаща.

На этом жесте Кея охватил ужас такой силы, что в тело его моментально вернулась способность двигаться: он, краем глаза успев заметить, как на скудный полночный свет из чужого кармана появляется длинная цепь на гибких звеньях со множеством остро отточенных акульих зубцов, с невиданной для себя прытью выскочил из постели, отшвыривая одеяло, цепляясь за него ногой, падая и вскакивая, и бросился в коридор, лихорадочно вспоминая, что ключи — нужные как воздух, жизненно необходимые сейчас, — по давней привычке должны торчать в замочной скважине, препятствуя ушлым домушникам пробраться в чужое жилище, сняв слепок и изготовив отмычку-дубликат.

Комната за спиной разразилась роковым грохотом сорвавшихся с места шагов, и Кей, краем сознания удивляясь, что картинка перед ним сузилась до скудного обзора зашоренной лошади, смертельно загнанной на скачках, еле переставляющей копыта и хрипящей желтой пеной, хлобыстнул за собой дверью, медленно-медленно, как сквозь наркотический дурман, ухватил тощими трясущимися руками столик трюмо, выдирая вросшие за десятки лет в древесину ножки, и дернул его на себя, роняя к порогу и преграждая преследователю путь. Высокое зеркало, покачнувшись, не выдержало, оторвалось, вылетая из пазов, и рухнуло на пол, с громовым грохотом разлетаясь на осколки ртутного серебра и наверняка пробуждая разом весь дом.

Впрочем, Кей не сомневался: проснись сейчас хоть целый квартал, на помощь ему не придет ни один человек, и даже сударь Шляпник, в обычные дни таскающийся по следу перепутавшим гендерные ориентиры повесой, наверняка затаится в своей норушке, будто впавший в спячку еж, поэтому даже и не пытался кричать, бесплодно напрягая сведенные судорогой голосовые связки. Задыхаясь от ужаса и чувствуя, как за спиной пронзительно скрипят половицы под набитыми до отказа ящиками опрокинутого трюмо, как в узкую щель просовывается крупная пятерня и шарит в пустоте, пытаясь сдвинуть преграду, Уайт лихорадочно ухватился за ключ, намертво засевший в замке и отказывающийся поворачиваться с привычной легкостью.

Кое-как справился, вывалился в утробную пустоту подъездной клети, практически оседая на подгибающихся ногах: перед глазами все плыло, в груди колотилось, чернота уходящих вниз ступеней двоилась и уводила прямиком в ад, за спиной уже преодолели смехотворное препятствие, и по пятам шла смерть. Над Кеем словно кто-то издевался, впрыснув в кровь пару унций сна, когда бежишь со всех ног, а движешься всё через густой, замедляющий время кисель, а дом, проклятый Блошиный дворец, в котором по обыкновению теплилась ночами какая-то жизнь, застыл терновыми чертогами, где все обитатели замерли в безвременной летаргии. Всё молчало: и квартирки соседей, лупящие линзы глазков в равнодушном безмолвии, и четвертый этаж, оживленный по утрам вдохновенным трепом безымянного господина, слишком осмотрительного, чтобы высунуться сейчас, когда юноша так нуждался в чьей угодно помощи.

Кей слетел по ступеням почти кувырком, оскальзываясь, оступаясь, хватаясь дрожащими пальцами за перила, и уже площадкой ниже, где витая лестница делала крюк, угодил прямиком в чьи-то руки, обхватившие со спины и с неожиданной силой сдавившие пятерней рот: забрыкался, в панике попытался то ли сбросить захват, то ли заорать, но его быстро втащили в закуток одной из квартир; дверца бесшумно коснулась притолоки, отрезая от единственного пути к спасению, и сомкнулась мраком, принявшим в свои объятья.

Кей все еще бился попавшейся в силки птицей, ощущая мозолистые пальцы на своих губах, но отчего-то уже не решался даже мычать — его похититель затаился, взволнованно дыша ему на ухо и прислушиваясь, и юноша, сверкая расширенными от страха глазами над крупной ладонью, стиснувшей разом нос и рот, тоже притих, шестым чувством, седьмым, восьмым — сколько их там было, этих никем не доказанных чувств? — понимая, что здесь его никто не собирается убивать.

— Замри, — поспешно шепнули ему на ухо знакомым голосом, от которого сердце колотнулось так осатанело, что едва не прошибло грудную клетку, и Уайт, почти распрощавшийся со своей недолгой вешней жизнью, вдруг воспрял, завидя перед собой слабый проблеск надежды.

По ту сторону хлипких стен с лестницы доносились увесистые и неспешные шаги; уже зная, что жертва куда-то ускользнула, человек в маске чумного доктора замер перед тройкой совершенно одинаковых дверей, ведущих в притихшие квартиры с не дремлющими, а дрожащими по своим углам обитателями, прошелся взад-вперед, точно играясь с шутливой детской считалочкой, наугад указующей на первого неудачника, а потом поочередно подтек к каждому входу, прислоняясь птичьим ухом и вслушиваясь в доносящиеся изнутри предательские шорохи.

Никелевые прутья личины царапали дверную обшивку, толстые мясницкие пальцы ощупывали стыки и стальную пластину замка с гнездом замочной скважины, а Кей уже не трепыхался в руках похитившего его спасителя, опасаясь даже дышать и только чутко отслеживая взглядом все незримые перемещения человека в маске. Он почему-то ожидал, что человек этот, столкнувшись с подобными трудностями, попросту уйдет, не решившись тревожить покой ни к чему не причастных людей, но в следующую же секунду, услышав знакомый звон припасенной в кармане цепи, понял, что все намного серьезнее, чем можно было представить.

Цепь с лязгом вошла в невидимые пазы, кулак пару раз скрипнул кожаной перчаткой, сомкнулся и разомкнулся, проверяя, ладно ли легло оружие, а затем раздался короткий щелчок и визгливый скрежет: по плитке разлетелись сполохом искры, заскочили в квартиру сквозь дверную щель и прокатились по прихожей, замирая у самых ног дымящимися угольками, а слева донесся грохот рухнувшей на пол коробки замка, начисто срезанной вместе с куском древесины.

Всего этого Кей не видел, но так отчетливо слышал, заходясь крупной дрожью полуживого тела, что не понадобилось даже угадывать значение каждого звука. Пока тончайшие переборки, тоже грозящиеся вот-вот полечь под режущими зубьями цепи, пропускали чужие истошные вопли и агонию простыней, господин Без Имени, которого Кей уже узнавал и по запаху сигарет с миндальным бренди, и по короткому приказу, бьющему ударами в висках, и по росту, такому высокому, что юноша едва доставал ему макушкой до подбородка — только теперь он окончательно это выяснил, — разжал пальцы, выпуская на пугающую свободу, но тут же быстро сцапал за запястье и потащил за собой в глубины своей квартирки.

Мимо пронеслись полированные шкафы, непритязательные стены в серо-зеленых обоях, оклеенные календарями и картинами, сплошь принадлежащими хозяйке Блошиного дворца, скраденная сумраком постель с перевернутым одеялом, распахнутый дорожный чемодан, совершенно пустой — все это Кей замечал мельком и тут же забывал. Сударь Шляпник выдернул пару ящиков секретера, в точности такого же, как и обретающийся в комнатке Уайта, выхватил оттуда какие-то бумажки, пачку денег и связку ключей, скомкивая все это и распихивая по карманам, метнулся к чемодану, забирая брошенный рядом с ним зонтик-трость, и, подлетев к окну, распахнул настежь рамы, поспешно взгромождаясь на подоконник.

— Быстрее! — подогнал он Уайта, спотыкающегося и не способного заставить собственные ноги сгибаться и разгибаться. Дернул кверху, практически втаскивая за собой на последний рубеж и, застыв ненадолго, согнувшись в три погибели, с великодушным садизмом предоставил секунду полюбоваться головокружительной высотой четвертого этажа над железнодорожными рельсами и тихим внутренним двориком с прикорнувшим сбоку мусорным баком.

— Мы что… мы же разобьемся… — выдохнул Уайт, костенея и впиваясь пальцами в сюртук наспех одетого мужчины. — Вы с ума сошли… — на грани потери сознания взмолился он, когда оба они покачнулись и шагнули в эту костеломную пропасть, на секунду отдаваясь бескрылому падению…

…А потом их словно подбросило, подхватило: раздался короткий хлопок, и над головами раскрылся зонтичный шатер на крепких стальных спицах. Кей повис под тяжестью собственного тела, еще крепче вонзил пальцы в чужие плечи, не замечая, что наверняка сдирает безымянному господину кожу до кровавых ссадин, и прокусил себе губы, чувствуя, как по подбородку тянется тоненькая струйка, а ветер срывает соленые капли.

Их парящая эскапада закончилась так же быстро, как и началась: мостовая спружинила под ногами, больно ударила по босым пяткам Кея морозной брусчаткой — он покачнулся вместе со своим спасителем и едва не упал. Успел разглядеть мощную ручку зонта, где пальцы мужчины спешно нажали кнопку, возвращая увесистую трость в первоначальное состояние и превращая обратно в самый обыкновенный непримечательный зонтик, призванный спасать от таких стихийных бедствий, как солнце и дождь, но уж никак не от падений с четвертых этажей. Вскинул голову кверху, шалым взглядом мазнул по распахнутому угловому окну, полощущему вырвавшимся наружу тюлем, поднял глаза выше, где стекла средней квартирки скалились неровными острыми зубьями, и, загнанно дыша, переступил с ноги на ногу.

— Быстрее, — снова поторопил его мужчина, хватая за локоть и утаскивая за собой мимо покосившихся старых домов, следуя за петляющими рельсами. — Господи, да ты босиком, Пьеро, и практически с голой задницей! Уж прости, но придется потерпеть, если не хочешь, чтобы твоя красивая головка встретила свое утро, перекатываясь где-нибудь в сточной канаве рядом с выпотрошенным телом, — говорил он, торопливо стаскивая с себя длинный сюртук и сбивчиво набрасывая на плечи юноше. — Все же не хочешь такого исхода? Тогда беги очень быстро, даже если что-нибудь и вопьется тебе в пятки — я потом залатаю, клятвенно обещаю тебе это.

Кею было все равно: он не чувствовал ни холода, ни ног, ни всего тела, пребывая в том состоянии накаленных до предела нервов, когда они перестают ощущать что-либо вообще, и послушно бежал, проскальзывая в дворовые арки и ныряя за сударем Шляпником то в одну подворотню, то в другую; бежал, хрипло втягивая легкими студеный воздух и с трудом выдыхая, крепко стискивая чужую горячую ладонь и еще с опаской, но понемногу оживая. В груди у него так неистово стучало сердце, что казалось — оно вот-вот выскочит наружу через горло: он вырвался из страшной западни, хоть и сам не понимал, как ему это удалось. Переулки змеились, но они ни разу не пересекали моста, оставаясь все по ту же сторону Влтавы, и это немного беспокоило Кея, которому хотелось убраться как можно дальше и от Блошиного дворца, и от всего этого места, где голуби уносили прочь счастливые монетки, а приносили обратно на почтовых крыльях несчастливый роковой жребий.

҉ ҉ ҉

— Сядь!

Руки надавили на плечи ласково, но приказующе, и Уайт упал обратно на потертый и драный кожаный диван, отчаянно кутаясь в тонкий сюртук и бешено стуча зубами от разом пробравшего в какой-то миг до костей октябрьского сырого холода. Вскинул взгляд на нависшего над ним мужчину, взволнованно дыша — ему все никак не удавалось утихомирить собственное тело, — и послушно замер, не сводя стекленеющих синих глаз со своего спасителя.

Он все еще боялся, что их каким-нибудь невероятным образом отыщут здесь, в этом захолустном круглосуточном баре на окраине Праги, и каждые пять минут, стоило только дверям распахнуться, впуская в прокуренное помещение бодрящего уличного ветра и какого-нибудь пошатывающегося гуляку, порывался вскочить и броситься сломя голову прочь.

— Сядь и успокойся, — с нажимом повторил безымянный господин, недоверчиво отнимая ладони от худых и острых мальчишеских плеч, будто все еще подозревал, что побеги продолжатся. — Мы уже оторвались, слышишь? Через пару часов рассвет, город проснется и у нас с тобой появится время на передышку.

Уайт резко кивнул, подышал немного на коченеющие пальцы и, еще плотнее укутавшись в едва прикрывающий ягодицы сюртук, переступил израненными стопами, оставляющими густые кровянистые разводы на заплеванном полу.

— Я сейчас возьму нам с тобой выпить чего-нибудь горячительного, — не допускающим возражений тоном продолжал мужчина, прожигая пристальным взглядом медно-зеленых глаз, и Уайт снова ответил потерянным и согласным кивком, принимая сейчас все, что бы ему ни велели сделать, — а потом ты мне расскажешь, что произошло. И я хочу услышать от тебя правдивую историю, Пьеро, — на всякий случай предупредил он.

Кей кивнул и в третий раз, не видя уже ни малейшей причины скрывать свою странную работу с голубиной почтой и счастливыми монетками, коль скоро уж он лишился и ее и жилья, а будущее сделалось ненадежным, будто затянутая туманом утренняя Влтава.

Сударь Шляпник ушел, направляясь к загаженной мушиным пометом и окутанной табачной завесой барной стойке, где хандрил одинокий печальный бармен, протирающий мутные стаканы вафельным полотенцем и подолгу заглядывающий в каждый из них, словно сквозь треснутое толстое донышко можно было увидеть последние звезды, тающие над рекой, и Кей смог немного оглядеться вокруг себя.

Помещение оказалось довольно просторным, но с низким и давящим потолком, с дырами в грубо отесанном дощатом полу, с приземистыми круглыми столиками, обтянутыми зеленым биллиардным сукном, кожаными диванчиками у стен и обыкновенными расшатанными стульями посреди зала, с коптящими свечными огарками, стекающими восковой слезой на столешницы, и круглыми медными сферами, подвешенными на цепях заместо светильников. У каждой из сфер было по четыре конечности-руки с шарнирными суставами и каждая удерживала в тонких скелетоподобных пальцах по оплетенному проволокой фонарю. Эти светильники располагались таким образом, чтобы лапка-робот с оттопыренными спицами, в которых покачивалось фонарное кольцо, помещалась аккурат над столиком, и Кею, постепенно плывущему от усталости и жалких крупиц тепла, худо-бедно согревающих продрогшее тело, начиналось казаться, что паучьи лапы начинают дирижировать в такт ненавязчивой музыке, льющейся из коробки старого граммофона с расшатанной иглой, то и дело выскакивающей из канавки и слетающей с пластинки.

Наконец безымянный господин вернулся, опуская на стол перед собой два высоких бокала с горячим индийским пуншем, беззастенчиво украденным британцами и переиначенным на свой лад. Пахнуло крепким ромом, лимонными корками, бодрящим чаем, гвоздикой и спелыми ягодами шиповника.

— Ты пьешь или не пьешь? — вдруг запоздало призадумался мужчина, очевидно, припоминая кое-какой разговор, когда его обвинили в резких алкогольных парах, следующих по пятам малоприятным шлейфом. Впрочем, решил он эту проблему быстро, одним махом разобравшись со всеми сомнениями: — Без разницы, это ты выпьешь, сегодня случай со всех сторон особенный. Оно тебя согреет и немного снимет боль. — Он покосился на босые стопы юноши, перемазанные в грязи и исколотые камнями и коркой льдистых лужиц, и прибавил: — Тебе наверняка сейчас должно быть очень больно. Потерпи еще немного, Пьеро… Кстати, Пьеро! А как тебя зовут?

Он плюхнулся напротив, умостил локти на столе и, обратившись во внимание, вперил в юношу выжидающий взгляд, где то ли медные изумруды, то ли морская вода под солнцем, то ли подернутая ряской трясина в погожий день.

— Кей, — признался тот, покусывая вспухшие и запекшиеся кровавой пленкой губы. — Меня зовут Кей Уайт.

— Красивое у тебя оказалось имя, — откликнулся сударь Шляпник, делая большой глоток и жестом предлагая мальчишке присоединяться. — Наконец-то я с тобой познакомился. И пусть не при самых приятных обстоятельствах, но я, признаться, благодарен им за это. Надо же извлечь хоть какую-то пользу из явившегося по твою душу убийцы с пилой.

— Это была цепь, — машинально поправил Кей, все еще слишком шокированный, чтобы нормально соображать, и отхлебнул немного горячего пунша, непроизвольно скривившись от крепкого градуса.

Мужчина неопределенно хмыкнул, сделал еще глоток, а затем вдруг поднялся со своего места, склоняясь над перепугавшимся до чертиков Уайтом, поначалу решившим, что его собираются раздеть, и оттого крепче вцепившимся в накинутый поверх ночной рубашки чужой сюртук.

— Да тише ты, — попытался успокоить его сударь Шляпник. — Не дергайся так, я всего лишь хочу забрать свои сигареты… вот они, кстати, — он сунул руку в карман и выудил оттуда измятую пачку с исчирканным коробком, где перекатывалось несколько жалких спичек. Вернулся обратно и, сосредоточенно высекая искру вымоченным в сере кончиком, спросил: — Надеюсь, у тебя не осталось в той квартирке ничего особенно ценного? Потому что вернуться, как ты понимаешь, за этим уже не получится.

Кей подумал немного, а после потерянно мотнул головой, чувствуя, как рассыпаются по плечам перепутанные волосы, наверняка делая его похожим на нечто крайне сомнительной половой принадлежности, но сейчас на это было настолько плевать, что он даже не попытался скрутить их в узел, убрав под воротник.

— Меня зовут Лэндон Валентайн, — сообщил наконец мужчина, из господина Без Имени, незнакомца — Сэра, мистера, мсье? — становясь человеком знакомым, по-своему привычным и по-своему даже приятным; по крайней мере, Кей, глоток за глотком цедящий из здоровенного бокала пьяный пунш и хмелеющий на глазах, ощущал сейчас слишком уютное тепло, растекающееся по венам, чтобы беспокоиться о некоторых пугающих наклонностях этого Валентайна. — А теперь расскажи-ка мне подробно, что с тобой приключилось, мой маленький Пьеро, чтобы я смог решить, как нам быть дальше.

Комментарий к Глава 1. Голубиная почта с монетами счастья

**Sunday, Dominical day, Lord’s day** — воскресенье.


========== Глава 2. Поезд на Хальштатт ==========


В тесной каморке было душно и сумрачно, а воздух, струящийся в распахнутое окно, с трудом просачивался сквозь ветки сирени, густо посаженной вдоль деревянных стен неказистого строения.

Им сдали на сутки комнату с обратной стороны бара — оказывается, его черный ход вместе с немногочисленными жилыми пристройками выводил в тихий дворик, поросший птичьей гречихой: к утру ее окропило морозной росой, и Кей впервые за эту бесконечную и безумную ночь почувствовал, как горящие стопы остужает ласковая щекотка муравы.

Потом травянистый покров сменился прогретым пыльным полом, а брезжащий рассвет — засевшими по дальним углам тенями, свившими в сумрачной каморке паучье гнездо, и пока Кей потерянно шатался по единственной комнате, застеленной дорожкой половика, заставленной рассохшимися тумбочками и комодами с сотканными полвека назад кружевными салфетками, где просыпаны толченые листья крапивы, крошки пасхальных кексов и сахарная пудра, его взрослый спутник куда-то отлучился, а вернулся, заставляя мальчишку невольно вздрогнуть от стука каблуков по просаженным половицам, уже с дымящимся ведром.

Силком усадил Кея на прогнувшуюся скрипучую софу и, опустившись на корточки, под ошарашенным взглядом принялся за его ноги, перемазанные грязью вперемешку с кровью: медленно отирал их горячей водой, внимательно осматривал подошвы, и если находил порезы, то промывал их с особой тщательностью, вытаскивая занозы и мелкие осколки из рассеченной плоти. Руки господина Валентайна были крепкими и немного загрубелыми, а пальцы, ощупывающие Кею пятки и не пропускающие ни одной мельчайшей щепки, ни одной колючки, оказались чуткими и внимательными.

Возился он с ним довольно долго и успел за это время закурить, отлучившись на мгновение и выудив из серванта с замутненными стеклами первую попавшуюся под руку фарфоровую чашку, приспособив ее под пепельницу. Уайт вынужденно дышал табачным дымом, упрямо отказывающимся утекать в распахнутое окно, вместо этого плавая под потолком туманной завесой, но ни словом не посмел одернуть мужчину. Кусал и без того истерзанные губы, распухшие и покрытые твердой коркой сукровицы, ощущая себя до крайности неуютно, когда чужие кисти бережно оглаживали его ноги, то ли смывая с них всю боль и пытаясь успокоить, то ли собирая от этой процедуры странное, нездоровое наслаждение и руководствуясь в первую очередь больным своим эгоизмом, а уже во вторую — желанием помочь и облегчить страдания.

— Значит, ты выскочил тогда за голубем, мой Пьеро, — стойко игнорируя настоящее имя мальчишки и приберегая его для особого случая, заговорил Валентайн в попытке разогнать повисшую тишину. — Я так и подумал, что ты выронил нечто важное для себя, раз уж столь поспешно вылетел из дома, даже не потрудившись обуться. Это, кстати, начинает у тебя входить в дурную привычку…

— Я что, виноват? — буркнул Кей, недовольно дернув ногой, плеснув на пол остывающей воды и одарив сударя Шляпника возмущенным взглядом, находя его шутливые упреки несправедливыми и незаслуженными.

— Ты не виноват ни в чем, разумеется, — согласился с ним Лэндон. И, поразмыслив немного, добавил: — Кроме того, что не рассказал мне в тот самый миг о приключившейся с тобой беде. Будем считать, что это небольшое тебе наказание с небес.

— Я должен был доверять всякому встречному?

— Ты мог бы познакомиться со мной гораздо раньше, и тогда я уже не был бы для тебя всяким встречным, — спокойно, но совершенно твердо возразил мужчина. И, закончив с его ногами, вытер насухо полотенцем, поочередно подталкивая каждую стопу кверху, чтобы Кей забрался на софу целиком. — Мне бы не хотелось теперь оставлять тебя здесь одного, но, боюсь, у меня попросту нет выбора. — Заметив, как испуганно вскинулся Уайт, распахнув глаза и хлебнув новый глоток ужаса, поспешно пояснил: — Не тащить же тебя за собой в город, когда ты в таком виде? Я отлучусь ненадолго и тут же вернусь, как только со всем закончу. Постарайся за это время хотя бы поспать.

— Издеваетесь? — выдохнул Кей с истеричным смешком. — Кто в такой ситуации сможет уснуть?

— Я бы смог, — с уверенностью сообщил ему господин Валентайн. Раскатал обратно завернутые рукава рубашки, сдвинул в сторону ногой ведро с почерневшей водой и, откинув край невзрачного серого пледа, дернул за выцветший зеленый угол торчащего под ним одеяла, вынуждая Уайта перебираться с одного края софы на другой и вытаскивая теплую тряпицу на скудный утренний свет. — И давай уже без официоза. Я для тебя сейчас ближе, чем любой из возможных родственников, и мы оба это прекрасно понимаем. Так что простое «Лэн» или «Лэндон» меня бы вполне устроило. А теперь снимай мой сюртук, Пьеро, не то я, пожалуй, совсем задубею в этой ранней осени.

Кей, только-только отошедший от пережитого ночного кошмара и теперь окунающийся в кошмар новый, хоть и не такой страшный, но зато более продолжительный и неопределенный, трясущимися от нервов руками стащил с себя теплую одежду, тут же получив взамен колкое шерстяное одеяло. Лэндон чуть сдавил ладонями его острые плечи, склоняясь волнующе близко и заглядывая в глаза долгим испытующим взглядом, а затем, не торопясь отстраняться и тем самым лишь нагоняя жути, лениво произнес, растягивая губы в озорной улыбке — ему, конечно, было легко сейчас их рисовать, ведь это не за ним охотился чумной убийца с акульей цепью:

— Я тут вдруг подумал, Пьеро, что имею полное право просить с тебя за спасение поцелуй, как то полагается требовать с принцесс. Всего один, не переживай.

Уайта словно окатили ледяной до кипятка водой из того самого ведра, выплеснув прямиком на макушку: сердце испуганно колотнуло в груди, дыхание перехватило у горла, точно утянутого подарочной ленточкой и завязанного фривольным бантом, а руки похолодели и покрылись студеной испариной.

Он прекрасно понимал, что сударь Шляпник вправе просить и большего, что спасенная жизнь, очевидно, стоит даже не десяти и не сотни поцелуев, а уже иных, куда более серьезных вещей, и сейчас к нему проявляют своеобразное снисхождение, от которого становилось унизительно и сладко тянуло под ложечкой. Ничего не отвечая и ничего не делая, он продолжал обреченно смотреть мужчине в глаза, пока тот склонялся к его губам, и лишь когда между ними осталась какая-нибудь пара жалких сантиметров — интуитивно прикрыл веки, принимая свой первый в жизни, странный и невовремя случившийся поцелуй со смиренным предвкушением.

Уже у самого его лица Лэндон вдруг замер, потерся кончиком носа об нос мальчишки, вызвав волнующие мурашки по спине, и прошептал, обдавая теплым и прокуренным дыханием:

— Я ведь буду первым, да? — И, получив в ответ еле различимый кивок, преодолел оставшееся расстояние, разомкнув языком запекшиеся кровавой коркой губы и скользнув в горячий рот.

От этой близости, дурманной, жаркой, табачной и с привкусом алкоголя на двоих Кея прошибло лихорадочной дрожью, а температура подскочила как при огневице. Чужой язык пощекотал самую кромку его языка и протолкнулся дальше, забираясь как можно глубже, пугая теснотой, лишая воздуха и самой способности дышать, сплетаясь в непривычном танце, лаская, изучая и заставляя голову кружиться от неизведанного наслаждения. Еще сутки назад Кей и помыслить не мог, что смешивать с кем-то слюну, лизаться, сосаться или как там еще называли это действо его недоросли-сверстники, активно, впрочем, все это практикующие с девицами легкого поведения, может оказаться настолько приятно, что он почти забудется и даже начнет робко и неумело отвечать, следуя заложенному в каждом человеке природному инстинкту. Лэндон обхватил его пятерней за затылок, стиснул легонько волосы, сжимая их в кулаке, и выпустил, отстранившись и обрывая этот короткий, но глубокий поцелуй. Все случилось так быстро, что Уайт не успел ничего сообразить, запоздало распахивая глаза и растерянно уставившись уходящему мужчине в спину.

— Жди меня, — велел господин Валентайн, обернувшись напоследок. — Я скоро вернусь, Пьеро. Отдыхай и ничего не бойся.


Лэндон ушел, а Кей еще долго кутался в одеяло, долго непроизвольно раскачивался взад-вперед, не в силах оправиться от творящихся с ним и вокруг него безумств, долго таращился в окно, задернутое драпировкой горклых сиреневых листьев, и касался подушечками пальцев обласканных поцелуем губ, раз за разом воскрешая в памяти пьянящие ощущения и раз за разом чувствуя, как тело его непроизвольно отзывается там, где иногда твердело и стояло по утрам от красочных, но забывающихся сразу же по пробуждении снов.

Что являлось к нему в этих грезах — Кей представлял весьма смутно, но зрелых мужчин с колючей щетиной, табачным дыханием и властными руками там однозначно не водилось. Не водилось, впрочем, и тонких девичьих фигурок с хрупкой красотою жаворонков и зимородков: картинки, способные его возбудить, всегда оставались размытыми и неопределенными, приходили в едва случившиеся восемнадцать припозднившемуся мальчишке, заплутавшему где-то в снегах, крайне редко, и через пару дней стирались из памяти, не оставив за собой и следа.

Однако если такое вдруг случалось, Кей с молодым бесстыдством позволял себе прикрывать глаза трепещущими веками, запускал руки под одеяло, не выбираясь из постели, тянулся ниже, нащупывал кромку белья, спускал его с тощих бедер и, обхватив тонкими пальцами такой же утонченный ствол скользкого от смазки члена, принимался медленно водить ладонью вверх-вниз, запрокидывая голову и учащенно дыша.

Когда пальцы становилась совсем мокрыми и липкими, а бархатная головка начинала болезненно пульсировать, он ускорял движения, метался по простыням, тихо и сдавленно стонал сквозь плотно стиснутые зубы, жмурился, стискивал вместе ноги, иногда совсем уж дурея и обхватывая второй рукой аккуратную мошонку, и доводил себя до последнего импульса, прогибаясь в пояснице и с дрожью кончая в подставленную ладонь.

После этого он некоторое время лежал и пытался отдышаться, недовольно хмурясь и кусая губы, а затем высовывал из-под одеяла голые ноги, поднимался, тенью пойманного вора пробирался в ванную и там, отвинтив гудящий кран, торопливо смывал следы совершённого непотребства, делая это так неловко и сбивчиво, словно его могли застукать в собственной квартире, где к тому же кроме него никто не жил.

Но это все, по твердому убеждению Уайта, было позволительно вытворять при обычных обстоятельствах, в спокойные и мирные будни после эротических снов, а сейчас бы он и пальцем не пошевелил, даже если бы встало до невыносимой боли. Он поерзал немного, силясь прогнать возбуждение, и уже внимательнее огляделся по сторонам, изучая нищий интерьер выделенной им за символическую плату каморки. Будучи предоставлен на неопределенное время самому себе, но не имея возможности ступить с софы на грязный пол, Кей подполз к самому краю своего ложа, свесился, ухватив нижний ящик примыкающей к его боковине серой тумбочки, настолько старой, что разваливалась от сырости и гнили, и выдвинул до упора, чуть не выронив из пазов.

Внутри не обнаружилось никаких особенных ценностей: заляпанный рыбьим клеем циркуль, хромой на одну из ножек, смятые листы линованной бумаги, исписанной корявым мелким почерком, размагниченный медный компас с отломанной крышкой на расхлябанной пружине, тонны мусорных фантиков и матовые, точно бледные майские жуки, плоды лещины с засушенными резными листьями и крошащимися коронками ободков. Подхватив несколько орехов, Кей потряс их в воздухе, убеждаясь, что зерно в скорлупке давно ссохлось и скукожилось, и теперь перекатывалось в полой пустоте на манер погремушки.

Вернув ящик на место, он сунулся в другой, в третий, находя все ту же никому не нужную рухлядь и ровным счетом ничего интересного. Окончательно разочаровавшись в тумбочке, задвинул все ее отделения и снова обвел комнату расфокусированным взглядом, где плескалась нездоровая бодрость, накатившая к рассвету. Добрался до окна, вглядываясь в мышастую серость, в порошинки осенней пыльцы, парящие в воздухе, и безжизненную пустоту заброшенного дворика с единственным обитателем-дворнягой, белоухой, драной и такой же бессонной.

Собака тихо вздыхала, фыркая и пряча нос под линялую лапу, и Кей, впервые за все это время кое-как сумев поверить в тишину, ощутил тяжелую усталость, граничащую с нервным истощением: он прикорнул, подтянув ноги повыше к груди в неосознанном защитном порыве, свернулся под одеялом и незаметно уснул, рухнув в пустоту без сновидений.

҉ ҉ ҉

Очнулся он, вынырнув из бездонной целительной ямы, от прохладных рук, оглаживающих его лицо и легонько тормошащих за плечо. Вскинул голову и почти вскочил, прошибленный внезапным паническим приступом от макушки до самых пят, но был остановлен и настойчиво уложен обратно.

— Тише, Пьеро, — проговорил знакомый голос, и Кей, запоздало разлепив глаза, заплывшие то ли от ветра, основательно надувшего, пока бегал по городу в легкой рубашке, то ли от целого бокала алкоголя, к которому не имел привычки, вполне ожидаемо увидел склонившегося над ним сударя Шляпника — в конце концов, почему бы ему было и не сохранить для знакомого теперь господина это примечательное прозвище, раз уж тот и сам не спешил называть своего юного спутника по имени?

— Вы… — начал Кей, опомнился и хмуро поправился, хоть такое обращение пока и резало ему самому слух: — Ты вернулся?

— Очевидно, да, — ответил на этот риторический вопрос мужчина, присаживаясь на край софы и опуская на пол прямо перед собой картонную коробку. — Принес тебе обувь и кое-какую одежду. Скоро наступят настоящие холода, а мы с тобой одеты малость не по погоде.

Тут только Кей понял, что Лэндон на смену тонкому сюртуку облачился в длиннополое черное пальто, плотное и тяжелое, с овечьим воротником и крупными медными пуговицами. Рядом с ним, снятая с головы и оставленная на хламной тумбочке, покоилась новенькая шляпа-цилиндр, только вот вместо очков вокруг ее тульи на сей раз красовалась позолоченная никелевая цепь, да и костюм этот импозантный чудак сменил на другой, из темно-серой шерстяной ткани, но уже без лишних изысков. Туфли его снова кичились полированным блеском, и Кею снова, как и десятки раз прежде, сделалось неуютно и до отвращения неловко сознавать рядом с его обеспеченностью собственную малопривлекательную нищету.

Господин Валентайн, между тем, не замечая ни стеснения мальчишки, ни повисшей неловкой тишины — а может и наоборот, прекрасно все понимая, — вдруг заговорил, как показалось Уайту, невпопад:

— Я вот что подумал, Пьеро… — Выдержал долгую паузу и, собравшись то ли с мыслями, то ли с духом, решительно сказал: — Первый и ключевой вопрос перед тем, как нам продолжить путь: есть ли у тебя кто-нибудь, кто мог бы позаботиться о тебе и к кому ты хотел бы обратиться за помощью? Я видел, что ты живешь совершенно один, но все-таки… Все-таки, если такой человек имеется…

Он выговаривал это нехотя и вынужденно, обегая меднозелеными глазами заспанное мальчишеское лицо, чуть припухшее и раскрасневшееся, и Уайт, плохо разобрав, к чему вели его слова, истолковал все по-своему и отозвался резко, неприязненно, мгновенно отчуждаясь от своего спасителя:

— Никого у меня нет! Но если хочешь, я и так уйду. Мне не нужно, чтобы ты таска…

Ладонь легла ему на рот, сжимая твердо, с силой, достаточной, чтобы заныло в скулах, и Кей заткнулся, грубо и некрасиво оборванный на полуслове. Что-то промычал, вскинул руку, хватаясь за запястье мужчины, и кое-как сорвал пятерню со своего лица, дико и ошалело выпучив глаза и ровным счетом ничего не понимая.

— Я не спрашивал, хочешь ли ты, чтобы я таскался — поправь меня, если я ошибся и неверно расшифровал последнее, что пытались сказать твои прелестные губки, — за тобой по следу, — очень серьезно, разом ставя мальчишку на причитающееся ему место, которого тот еще не сознавал, ответил Лэндон, все так же глядя в упор и приводя последнего в полнейшее смятение. — Я спросил совершенно иное: есть ли у тебя кто-нибудь из родственников, друзей, опекунов, кому бы ты по-настоящему мог довериться?

Уайт, осаженный и припугнутый впервые проявленной по отношению к нему жесткостью, отрицательно мотнул головой, а господин Валентайн, получив такой ответ, кажется, обрадовался ему и просиял, разом приходя в доброе расположение духа.

— Что ж, — хмыкнул он, — раз никого больше нет, забираю тебя себе. Это не оспаривается, Пьеро, — сразу предупредил он. — Ты обязан мне жизнью, изволь возвращать свой долг. Ничего особенного я с тебя не потребую, кроме того, чтобы сопровождать меня в пути. Учитывая, что кто-то отправил за тобой наемного убийцу, а податься тебе некуда, вариант этот устроит нас обоих.

Он просто хотел его вытащить, не налагая на мальчишку дальнейших обязательств и не превращая в должника еще большего, и то, что наверняка швырнуло бы Кея в новый неоплатный долг, обратил в выплату долга первого, а Уайт, слишком потерянный и напуганный, чтобы хоть что-нибудь соображать, лишь коротко кивнул, мешая страх и ликование в одно волнительное чувство.

— Значит, собираемся! — объявил Валентайн. — Время не ждет.

И, обрывая нить тончайшего дорожного волшебства, пахнущего пылью, кожаными чемоданами, бархатной обивкой кресел, лошадиным потом и паровозным дымом, ловким движением фокусника-иллюзиониста встряхнул бумажный сверток, все это время припрятанный у него под мышкой, высыпая на софу кипу новеньких тряпок.

Кей с опаской покосился на это подношение, медленно подхватил светлый кружевной рукав шелковой рубашки — просторный, длинный, обшитый в несколько рядов пышными оборками, — и подтащил вещицу к себе, встряхивая и изумленно таращась на нее.

Рубашка оказалась без преувеличений дорогая, из хорошей атласной ткани и с поблескивающими стекляшками белых пуговиц, и юноша, все меньше понимая, что забыл в их Блошином дворце этот явно обеспеченный господин, непроизвольно нахмурился.

— Ты сам справишься или тебе помочь? — спросил Лэндон, нетерпеливо теребя в пальцах ободок своей высокой шляпы, мечтая, кажется, нахлобучить ее на голову да поскорее покинуть затхлую комнатушку.

— Не надо мне помогать! — опомнился Кей, вздрагивая и чуть не выронив сорочку из рук. Огляделся по сторонам, поджал губы и велел: — Выйди отсюда. — На лице Валентайна не отразилось ни единой эмоции, ни даже намека на то, что он сейчас же выполнит эту естественную просьбу, и пришлось добавить: — Пожалуйста.

— Пожалуйста, одевайся при мне, — в тон ему отозвался мужчина. — Или я решу, что ты девочка, которая только притворяется мальчиком… чего же ты смотришь на меня так недоверчиво? Такое встречается сплошь и рядом: мальчику, видишь ли, легче жить в нашем недружелюбном мире, и девочки — те из них, что не желают играть по общим правилам, — прекрасно это понимают. Одевайся, Пьеро. Должен же я понять, впору ли тебе эти вещи.

Пришлось подчиниться и на глазах у господина Валентайна расстегнуть замызганную в городских подворотнях ночную рубашку, скидывая на пол и с облегчением освобождаясь от запаха липкого пота и невесомых отпечатков костлявых пальцев старухи с косой. Оставив на себе последнюю крошечную деталь нижнего белья и ощутив беспомощную наготу, Кей под пристальным взглядом мужчины принялся торопливо натягивать черные шерстяные гетры, стойко сражаясь со странным дежавю, нашептанным этим невесомым Утром, что на перекрестке миров, где он точно так же сидел рядом с мужчиной на постели и точно так же одевался, только нити, связующие их, были уже короче и прочнее, а бедра горели стыдливыми лепестками порочной страсти.

— Я уверен, что угадал с размером обуви, — беззастенчиво сообщил Валентайн, скидывая с картонной коробки крышку и вытаскивая оттуда высокие черные сапоги на меху. Поймав удивленный взгляд мальчишки, пояснил: — Зима уже не за горами, а место, куда мы с тобой направимся, если и не севернее, то климатом всяко холоднее. — А после прибавил, возвращаясь к первой фразе и подробно объясняя, что под ней подразумевал: — У меня была возможность почти четверть часа изучать твои ноги, и я прекрасно запомнил их форму и величину. У моих пальцев память отменная.

Кей внутренне передернулся от такого откровения, но внешне и виду не подал: поднялся в полный рост прямо на софе, униженно облачаясь на глазах у мужчины, надел брюки, обнаружив, что те оказались с высокой посадкой и застегивались на талии наподобие корсета, заправил в них полы сорочки и, укоренившейся дурной привычкой кусая от волнения губы, что вдруг да окажется толще, чем кое-кто думает, без особого труда застегнул все пуговицы ширинки, испытав при этом немалое облегчение.

Оглядел самого себя, не узнавая в этом новом и определенно куда более привлекательном облике, и встретился беспокойным взглядом с Лэндоном.

— Замечательно, — кивнул тот, вроде бы удовлетворившись результатом. — А теперь давай-ка обувайся.

Пока Уайт возился с сапогами, морщась от боли, когда вспухшие и покрасневшие стопы соприкасались с обувной стелькой, хоть и покрытой тонким пушистым ворсом, а все равно достаточно твердой, чтобы причинить неудобства израненным пяткам, господин Валентайн вышел в крошечный предбанник их тусклой каморки и вернулся с пальто в руках, почти таким же как и у него, только с глубоким меховым капюшоном. Набросил юноше на плечи, как той роковой ночью — собственный сюртук, и, высвободив зажатые воротом темные волосы, отливающие пеплом, объявил:

— Вот теперь, Пьеро, ты готов к путешествию. Едем мы практически налегке — есть пара вещей, которые мне нужно забрать из сейфа, но хранилище находится совсем рядом с вокзалом, и дело это займет всего десять минут. Я все еще рассчитываю успеть на десятичасовой поезд.

— Погодите, — окончательно растерявшись, пробормотал Кей. — Скажите хоть, куда мы?..

Его жизнь, спокойная как озерная заводь, как укрытая ото всех ветров гавань, куда даже никогда не заходят грузовые корабли, как валик шарманки, где всего одна неизменная мелодия вращается изо дня в день по кругу, и заслушанная до дыр «Прекрасная Катрин» теряет весь свой смысл, становясь не более чем набором ладно сложенных случайных нот, срывалась с насиженного хворостяного гнезда и уносилась перелетными птицами за отроги северных гор.

Его жизнь больше ему не принадлежала, и распоряжаться ей по собственному усмотрению Кей не мог — впрочем, с этой стороны ничего кардинально не изменилось, и в глубине души он испытывал непередаваемое облегчение от одной только мысли, что привычного ему «завтра» с голубиными монетами никогда не наступит, что новый день не будет похож на предыдущий, и что он — господи, как же так бывает, что одним случайным утром начинаешь понимать, насколько постылым до этого самого момента было твое существование? — на этом свете уже не один.

— Сюрприз, мой Пьеро, — ласково улыбаясь, ответил ему Лэндон. — Впрочем, я отчего-то уверен, что тебе там понравится.

҉ ҉ ҉

Утро в Праге часто туманное, с терракотом воробьиных крыш, с бирюзой усталых куполов и розовой дымкой нежных небес. Утро осеннее — по-особенному дивное: плетут силки облетевшие кроны, черными росчерками линуют серость облачных лилий; в парке так тихо, что слышно, как шуршат вдалеке забытые ветром листья; бледнеют фонари, медленно тая в наступающем дне, на дорожке под ногами похрустывает гравий, и если замолчать, остановиться и затаить дыхание, то может показаться, что где-то за отсырелыми стволами деревьев, продрогнув от дождя, бредут по следу конфетных камушков заплутавшие Гензель и Гретель.

Город пробуждается затемно, и уже с шести часов открываются лавочки, а хлеб и молоко начинают развозить по жилым кварталам еще с четырех. Тут же выползает на работу помятый и угрюмый фабричный люд, проклиная слякоть и пробирающий до костей собачий холод, а вслед за ними выбираются и оборванные побирушки-христарадники, осаждая рынки и вокзалы. Сходит опасная ночная хмарь, и черные как дно подворотни оживляет смех детворы, надсадные крики осипших от простуды хозяек и лай бездомных собак. Воротины дворов, оклеенные плакатами заезжего цирка шапито, еще августом покинувшего Прагу и отправившегося дальше кочевать по просторам Европы, отворяются, впуская и выпуская жильцов, с грохотом тяжелых створок распахиваются ставни и тянется в небо из печных труб клубящийся дым, вливаясь в тонкую завесу тумана и густую пелену заводского смога. По булыжным мостовым принимаются выбивать звонкий марш лошадиные копыта, а вслед за частными извозчиками, окутывая паром и подмигивая керосиновыми или свечными фарами, появляются первые омнибусы, где на дощатых скамьях, прикорнув щекой к окну, дремлют немногочисленные ранние пассажиры. Редкие из них читают газету, еще более редкие — ведут с кем-то шепотом неторопливую беседу, а призрачная повозка катится сквозь туман от одной еле различимой остановки и до другой, разгоняя дымную мглу желтками горящих глаз.

Лэндон и его юный спутник, подкараулив омнибус на остановке, тоже нырнули в его утробу, к этому времени уже наполовину заполненную народом. Прошли по качающемуся вагону, отыскали пустующее место, показавшееся уютным — тут господин Валентайн посторонился, учтивым жестом пропуская Кея, а после забрался за ним следом, усаживаясь волнительно близко, своим бедром обжигая худощавое мальчишеское бедро даже сквозь плотную ткань верхней одежды и вынуждая с отчаянием уставиться в окно, будто наружные пейзажи могли хоть как-то спасти от того, что творилось внутри.

Старенькие улочки с теснящимися строениями вились и плутали, следуя хитрыми путями, и в какой-то миг Кею показалось, будто бы они даже миновали Блошиный дворец. За ним промелькнул и приметный музей кукол, охраняемый все тем же крылатым карлой, и стало ясно, что внушающее жуть место с битым стеклом и головокружительными прыжками с четвертого этажа действительно находилось в опасной близости. Он напрягся, но Лэндон, угадав его тревогу, стиснул пальцами плечо и тихонько прошептал:

— Спокойно, Пьеро. Никто не будет тебя здесь караулить с тупым упрямством сторожевого пса.

Уайта это не особенно успокоило, но они все ехали, беспрепятственно оставляя за спиной один дом за другим, и вскоре добрались до речки Чертовки, бойкой и кривой как бесовская дорожка, с вырастающими прямо из укрепленных гранитом берегов сарайчиками, каменными ступенями, сбегающими к воде, и раскидистыми кронами деревьев, летними деньками укрывающими русло густейшей тенью. Преодолели и ее, напомнив Кею, как июльскими вечерами воздух желтеет до слепящей белизны, как отражают свет стёкла прогретых мансард и томно кружат над ряской ленивые стрекозы, и, оставив в сердце легкую тоску, выкатились к набережной Влтавы.

Вдоль побережья город тянулся шпилистый, неровный, точно зачарованный спокойным руслом реки: вырастал фундаментом из свинцово-синей воды, радовал устричной, охровой и лазурной облицовкой безмолвных зданий, встречал позолотой шпилей и криками серокрылых моевок, кружащих над рябой гладью волн. По трапециям крыш начинали скользить первые солнечные лучи, слабые и блеклые, озаряя аккуратные и стройные оконные ряды. Омнибус въехал на Карлов мост, пересекая реку, внизу за стальными перилами заплескалась позолоченная зыбь черной воды, и чем дальше за спиной оставался Блошиный дворец с шатающимся где-то по улицам чумным убийцей, тем легче становилось дышать встревоженному Кею.

— Мне столько раз хотелось пригласить тебя на прогулку по набережной, — признался Валентайн, склоняясь к юноше так низко, что опалил дыханием кромку его уха, и Уайт в отчаянии только крепче вцепился в тонкую рейку, едва не отодрав ее от стены омнибуса. — Так и не удалось и никогда уже не удастся — ты слишком быстро убегал, Пьеро. Поэтому уже где-нибудь в другом месте обязательно отправимся с тобой на прогулку, как только покинем этот город. Я искренне надеюсь, что нам удастся покинуть его без неприятных происшествий, — осторожно прибавил он.

— Ты думаешь, меня будут искать? — тут же встрепенулся Уайт, резко оборачиваясь от окна к мужчине.

— Думаю, что будут, — немного поразмыслив, с предельной честностью отозвался тот. — До сих пор не понимаю, чего такого смертельного ты натворил, угробив эту несчастную голубиную игрушку, но, видно, провинность твоя достаточно велика, чтобы без колебаний вскрывать и потрошить чужие квартиры.

Кей прикусил язык: он так сбивчиво и отрывисто пересказал Лэндону, пока они были в баре, свою непримечательную историю, что напрочь позабыл сообщить одну немаловажную деталь, касающуюся голубя, и теперь не знал, как выдавить из себя остатки правды, по нелепой случайности оставшиеся утаенными. Язык не поворачивался сказать, что голубь внутри состоял не только из винтиков, шурупов и болтов, как то наверняка предполагал мужчина, но еще из кусков проформалиненного мяса, липкого и гадостно разящего моргом. Уайт дураком не был и прекрасно понимал, что мышцы на шестеренках не растут — сейчас, когда прошлый день остался в памяти подернутым мутной завесой, ему уже не верилось, что это произошло с ним взаправду. Он и сам почти готов был поверить, будто ему все только привиделось, если бы не накрепко засевшее в голове воспоминание о том, как целый десяток минут яростно отмывал пропахшие отравой пальцы горячей водой с дегтярным мылом.

Поведать Лэндону такое означало выставить себя посмешищем, от пережитого кошмара повредившимся рассудком, с одной стороны. Со стороны же другой, Кей прекрасно понимал, что это, вероятно, и есть та самая причина, по которой вскрывались и потрошились чужие квартиры.

Он опасливо огляделся, натыкаясь взглядом на других пассажиров, и мигом почувствовал себя нервозно и неуютно.

— Я потом тебе расскажу, — пообещал, обернувшись обратно к мужчине и подняв на него покрасневшие после безумной ночи глаза. — Когда мы будем одни. Я… кажется, забыл об этом упомянуть там, в баре.

Сказал — и тут же испугался, что сударь Шляпник немедля потребует остановить омнибус, потащит куда-нибудь в подворотни, вызнает сперва все до мельчайшей подробности, и уж затем заново решит, брать с собой проблемного мальчишку или оставить подыхать на пражских улицах, но ошибся: господин Валентайн лишь согласно кивнул, только посерьезнев, и больше не сделал ничего, оставив опасные разговоры до более удобного случая.


Они вышли на площади перед вокзалом, где омнибус, давно растерявший свой призрачный саван и в свете порозовевшего неба обернувшийся обыкновенным городским транспортом, покатил себе дальше, звеня колокольчиком и распугивая зазевавшихся возниц, пускающих упряжки лошадей наперерез и прямиком под колеса.

Вокзал встречал печальной радостью и перевернутой улыбкой арочного свода, увенчанного треугольной крышей, смотрел на путников, собирающихся покинуть город, входными дверьми из черного дерева, такими солидными, что к ним сам собой напрашивался почтенный швейцар, тянулся к небу двумя башнями чугунного цвета по бокам, украшенными то ли распятыми фигурами страдальцев, то ли атлантами, поддерживающими декоративные прозрачные купола.

Там, где башни соединялись с корпусом здания, становясь с ним одним целым, по обеим сторонам в них были вмурованы большие круглые часы с белым циферблатом и узорными стрелками, и Кей, скользнув по ним коротким взглядом, узнал, что времени было без двадцати минут десять.

— Идем, — сказал господин Валентайн, хватая мальчишку за руку так крепко, словно подозревал в такой нелепости, как бессмысленная и никому не нужная попытка к бегству. — Кстати, накинь капюшон, — посоветовал он. — Мало ли кто может поджидать нас с тобой.

Уайт поспешно выполнил его просьбу, и они вместе двинулись к каменной пристройке рядом с вокзалом, где имелась маленькая дверца, хоть и неказистая, но зато явно укрепленная несколькими прослойками стали. Лэндон постучал пару раз приделанным к ней кнокером, и их пустили в прокуренную и пропахшую гербовой бумагой темноту.

Там сударь Шляпник, облокотившись на пыльную стойку у зарешеченного окна, отрывисто и быстро заполнил размашистым почерком предложенную ему квитанцию и протянул клерку вместе с ней измятую бумажку — очевидно, одну из тех, что скомкал впопыхах, спасая мальчишку из коварного Блошиного дворца. Их с Уайтом проводили в комнату-хранилище, где вдоль стен от пола до самого потолка высились стальные и увесистые сейфы, и выдали несколько вещей.

Во-первых, это был небольшой саквояж из темной кожи, настолько непрактичный, что годился для перевозок разве что книг, да и то — всего двух-трех томиков, больше в него при всем желании бы не уместилось. Саквояж был застегнут на ремешок и украшен именной биркой, где среди знакомых Кею инициалов «Л» и «В» затесалась еще одна загадочная буква «Б», значение которой он не знал, а спросить, в силу их непродолжительного знакомства, пока не мог.

Во-вторых, из сейфа не без труда выудили футляр для виолончели, твердый, покрытый потрескавшимся лаком и явно увесистый, судя по тому, как надувал от натуги щеки старательный клерк.

И, в-третьих, последней вещицей на приглушенный подвальный свет появился маленький стеклянный куб с запрятанными внутри прозрачными лабиринтами, где перекатывался стальной шарик размером с горошину. Лэндон вручил кубик Кею, и тот от неожиданности едва его не выронил, запоздало подхватив и бережно стиснув в пальцах.

Этим исчерпывался весь их дорожный скарб, и Лэндон не обманул, когда утверждал, что поедут они налегке: подхватил виолончельный футляр за ремень, закидывая себе на спину через плечо, взял саквояж с верным зонтом-тростью и вместе с мальчишкой покинул хранилище, отправляясь навстречу дорогам, у которых ни начала, ни конца, ни края.

҉ ҉ ҉

Поезд, что увозил их из Праги, был выкрашен хвойно-зеленой краской, ворчал, пыхтел и, будто пробудившийся в недрах горы дракон, нетерпеливо дышал густым паром. Кею было страшно, что их в любой момент могут остановить, разлучить, незаметно подтечь и всадить под ребра нож, и он поминутно оглядывался, дергаясь от каждого звука, пока Лэндон торопливо тащил его по заполненному людьми перрону и вталкивал в нужный вагон.

Впрочем, радостное оживление в конце концов победило тревогу, и Уайт, зачарованный вторым в своей жизни путешествием и возбужденный беготней пассажиров и носильщиков с пирамидами чемоданов на тележках, на какой-то миг позабыл о преследовании и не заметил, как поезд издал упредительно-прощальный гудок, скрежетнул колесами, рывком дернулся с места и тронулся, плавно плывя по рельсам.

Мимо потянулась платформа, где кто-то кому-то махал на прощанье рукой, кто-то бежал за ускоряющимся стальным зверем, а кто-то просто смотрел ему вслед со щемящей смесью надежды и тоски. Уайт прильнул к стеклу, глядя на покинутый город, проносящийся мимо стенами домов и облетающими скверами, а Лэндон понимающе молчал, деликатно предоставив возможность проститься с Прагой, прикипевшей к сердцу или же нет, но все-таки породнившейся с мальчишкой, обжитой.

Билеты были куплены в купе, и никого кроме них двоих в нем больше не было. Уайт, ехавший из Швейцарии в Чехию третьим классом, этого еще не понимал и смутно ждал, что кто-нибудь к ним вскоре подсядет. Когда же наконец понял, что других пассажиров в их уединенном салоне не предвидится и на протяжении всего пути до таинственного конечного пункта гарантирован люксовый интим, моментально подобрался и заметно напрягся.

К счастью, в этот момент к ним заглянул проводник в строгой синей форме — предложить горячий чай в высоких серебряных подстаканниках и миндальное печенье, и Кей, страшно оголодавший после бесконечной ночи, плавно перешедшей в день, согласился и на то и на другое, прилагая все усилия, чтобы не набрасываться на еду и не давиться ей. Однако, заметив, как окидывает сожалеющим взглядом их скудный завтрак Лэндон, по дурости и спешке затащивший мальчишку в поезд настолько «налегке», что даже не додумался купить чего-нибудь в дорогу у привокзальных торговцев, расслабился и махнул на все рукой, на пару со своим взрослым спутником безо всяких манер обжигаясь горячим напитком.

Сиденья, обитые красным бархатом, приятно пружинили и были такими длинными, что на них можно было даже лечь, забравшись с ногами, вот только воздух в вагоне оказался довольно прохладным, и иного способа согреться, кроме чаепития, не имелось, но по осеннему деньку, когда солнце решило вдруг расщедриться и опалить с небес прощальным теплом, в меховом пальто, наброшенном на плечи, было уютно и хорошо. Кей разомлел, расслабился и потянулся к доверенному ему на хранение стеклянному кубу, с интересом его изучая.

— Что это? — спросил он, не замечая, как рядом с Лэндоном помалу теряет свою вынужденную взрослость, выпуская на волю детскую непосредственность, с которой распрощался, переступив приютский порог и очутившись в средоточии смертельной воронки под названием «свободная жизнь».

— Это головоломка, — охотно откликнулся мужчина, забирая куб из рук мальчишки и приподнимая так, чтобы можно было получше разглядеть. — Видишь шарик внутри? Его нужно провести через все этажи лабиринта до самого низа, и тогда эта штука начнет светиться. По крайней мере, так мне обещал один человек, но… — Он покачал куб, швыряя звонкий подшипник от стенки к стенке, и Уайт без труда догадался, что вещица эта попортила Лэндону немало крови. — То ли я последний идиот, то ли проклятый куб с подвохом, а только мне так ни разу и не удалось этого сделать. Иначе он, полагаю, уже работал бы на меня бесплатным светильником.

— Может быть, тебя обманули? — невинно предположил Кей и получил в ответ долгий насмешливый взгляд.

— Я похож на того, кого легко заставить поверить в детские сказки и накормить пустыми обещаниями? — резонно заметил господин Валентайн, возвращая головоломку обратно на столик. — Если бы этот кубик принес мне ты и заявил, что тебе посулили, будто бы однажды он загорится, стоит только решить загадку — вот тогда, вероятно, все это было бы одним сплошным обманом. Или ты думаешь, я стану таскать с собой и хранить в сейфе детские игрушки?

— Нет, — насупился Уайт, немного обидевшись и с каждой минутой, проведенной рядом с сударем Шляпником, все лучше начиная понимать, что спутник ему достался с характером непростым, по-своему скотским и деспотичным, и издеваться умел очень тонко. Решив оставить злосчастный куб в покое, он задал другой интересующий его вопрос, кивком указав на прислоненный к стене лакированный футляр: — А там что?

— Виолончель, — вполне логично отозвался Лэндон. — А ты что подумал?

— Подумал, что оружие какое-нибудь, — признался Кей, памятуя о зонтике. — Можно взглянуть?

— Конечно, — кивнул господин Валентайн и, подтащив футляр за ремень, с резким щелчком вскрыл два замка на пружине и откинул крышку.

Внутри, в обитом сиреневым бархатом углублении, действительно находился стройный инструмент с утонченным грифом и плавными изгибами темного корпуса, четырьмя крупными колками для настройки, затертыми и позеленевшими от времени, и прилагающимся к нему смычком, вот только…

Вот только корпус был треснутый, будто бы разломанный на три части, и грубо скрепленный в местах разлома ржавыми скобами, прикрученными обыкновенными болтами. Изуродованная, лишенная первозданной красоты, виолончель напоминала балерину с отрезанными ногами, замененными протезами на шарнирах, и одним своим видом вызывала горькую жалость.

— Можешь не спрашивать, играю ли я, — предваряя возможные расспросы, устало произнес Лэндон. — Уже не играю, как видишь.

— Что с ней случилось? — обводя инструмент недоуменным и ошарашенным взглядом, выдохнул Кей.

— Я ее сломал, — сообщил сударь Шляпник. — Не спрашивай, почему, Пьеро. Однажды я и сам тебе расскажу, сегодня просто не тот день. Кстати, скажи-ка мне вот что…

Он закрыл обратно футляр, защелкнул замочки и, вернув его на место у стены, поинтересовался, уперев локти в столик, переплетя пальцы и умостив на них подбородок:

— Ты сегодня утром говорил, что тебе не к кому обратиться. А как же твое семейство? Мать, отец, братья-сестры?..

— Я вырос в пансионе, — недовольно ответил Кей — ему почему-то казалось это настолько очевидным, что предположения о возможных родственниках, которых никогда не существовало и в помине, неизменно его бесили. — У меня нет никаких братьев-сестер, и родителей тоже нет. Думаешь, я жил бы в этом занюханном домишке, будь у меня хоть кто-нибудь?

— Всякое в жизни случается, — рассудительно пожал плечами Лэндон. — А ты думаешь, в занюханных домишках живут только сироты? Вот у меня, к примеру, есть живые и здравствующие родичи, но я, как видишь, пренебрегаю их обществом и квартируюсь по дешевым комнатушкам с тараканами и молью.

Кей осекся, не выдержал пристального взгляда, где слишком много кошачьей мяты, отвернулся, нарочито уставившись в окно, за которым мелькали бесконечные дома, кроны редких деревьев, заводские трубы, высокие кирпичные стены, исписанные краской по облупленным белилам, и открывались во всей своей неприглядной красе пражские захолустья. Помялся немного и, все так же не глядя на господина Валентайна, спросил:

— Почему ты называешь меня Пьеро?

Лэндон, подмечающий каждый жест, каждый порыв не умеющего толком скрывать свои чувства мальчишки и читающий по ним как по раскрытой книге, ответил, не спеша никуда отводить своего невыносимого взгляда:

— Потому что ты всегда спокоен или грустишь. Ни разу не припомню, чтобы видел тебя улыбающимся.

— А чему я должен был улыбаться? — возмущенно огрызнулся Кей.

— Чему улыбаются твои сверстники? — швырнулся обратно вопросом на вопрос Лэндон. — А над чем они ржут как кони с утра до ночи? Жизнь у них зачастую бывает сложнее той, что досталась тебе, значит, рассудил я, печаль у тебя в крови. Ты меланхолик, Пьеро, и поэтому ты — Пьеро.

— Ладно, — зарычал Уайт, рядом с этим человеком неожиданно обнаруживая в своем характере такие качества, о которых раньше и не подозревал, и первой пробуждалась беспричинная ярость. — Тогда ты будешь Шляпником, умник, если не способен выучить моего имени! Ты и так им был, если хочешь знать!

Про уважительного «сударя» он мстительно умолчал, и следующие пару секунд с удовольствием наблюдал, как вытягивается лицо мужчины, ползут книзу уголки губ, а зеленые кошачьи глаза прищуриваются, обретая когтистый блеск.

— Я твое имя прекрасно запомнил, маленький паршивец, — сказал тот, поднимаясь с места и нависая над мгновенно перепугавшимся Кеем, не ожидавшим такого крутого поворота. — А скажи пожалуйста, ты сам хоть раз назвал меня по имени? — Поезд качнуло, и господин Валентайн пошатнулся, к вящему ужасу мальчишки хватаясь за спинку его сиденья одной рукой и преграждая выход, а другой опираясь о столик. Склонился как можно ниже и, искривив губы в циничной улыбке, стащил цилиндр с головы, отшвыривая его куда-то за спину. — Шляпа, мальчик, дело такое: снял — и больше ее нет, а характер не снимешь, не сбудешь по дешевке, не обменяешь на новый. Я назову тебя по имени, когда ты меня примешь. Понимаешь это?

— Нет, — пролепетал Кей, вжавшись в мягкую обивку окаменевшими плечами.

— Ну, надо же! — картинно всплеснув руками, воскликнул Лэндон. Выпустил на мгновение загнанного в угол Уайта, но лишь для того, чтобы сделать два шага к купейной двери и коротким щелчком запереть ее на внутренний засов. Обернулся, встретившись глаза в глаза с теперь уже по-настоящему перепуганным пареньком, и спросил: — А так становится понятнее?

— Только попробуй!.. — стиснув в пальцах до бескровной белизны столешницу и распахнув ошалелые глаза, выпалил Кей, выдавая себя с головой.

— Ах, вот оно что! — хмыкнул господин Валентайн и тут же невозмутимо отпер дверь, возвращаясь на свое место. — Все ты прекрасно понимаешь, Пьеро. Не придуривайся.

— Я парень, — севшим голосом выдохнул Кей, убедившись, что никто его трогать пока что не собирается, и медленно успокаиваясь, но зато тут же перескакивая обратно к позабытому было «вы» и выстраивая между собой и своим спасителем давешнюю стену, отделявшую их друг от друга еще в Блошином дворце: — Вы как минимум ненормальны, если домогаетесь парня!

На это Лэндон ответил таким взглядом, что лучше бы Уайту было никогда его не видеть. Там смешалось все: и усталость, и высокомерие, и снисходительное презрение, и еще целая гамма не поддающихся определению эмоций, окативших мальчишку таким ледяным водопадом, что он мгновенно призаткнулся и сник.

— Как минимум я ненормален, а как максимум — давай уж сразу оценим мои отклонения должным образом — аморален, — сухо сообщил ему Лэндон, поджав губы и раздраженно перекатывая в пальцах давно уже выуженный из кармана коробок спичек и крошащуюся молотым табачным листом сигарету. — Все так, Пьеро. И что же дальше?

Он признал это так просто, что у Кея не осталось больше слов. Он, что-то пробурчав себе под нос, отвернулся к окну, прижавшись носом к стеклу и упрямо уставившись на набившие оскомину пейзажи городских предместий с сельскими домиками, а господин Валентайн, так и не дождавшись никакой реакции, поднялся и вышел, хлопнув дверью и отправившись, видно, вытравливать куревом из груди их первую ссору.

҉ ҉ ҉

С этого момента дорога потянулась уныло и бесконечно долго; Уайт все таращился в окно, демонстративно игнорируя мужчину и в глубине души испытывая жгучий стыд за их размолвку, в которой косвенно, но все-таки был повинен.

С другой стороны, чтобы не ссориться с господином Валентайном, следовало согласиться играть в странную и пугающую игру по его правилам, а Кей не знал ни этих правил, ни исхода игры, однако небезосновательно подозревал, что других победителей, кроме сударя Шляпника, она и не предусматривает, как ты ни старайся.

Лэндон часто выходил на площадку курить и возвращался растрепанным, пропахшим табаком, паровозным дымом и осенним ветром. В конце концов он, первым утомившись от угнетающей и удушливой тишины, в одно из своих возвращений плюхнулся на сиденье как будто повеселевшим, махнувшим на стычку рукой, и спросил:

— Отчего же ты не интересуешься, куда мы едем, Пьеро?

Кей оторвался от своего окна, давно превращенного в добровольную тюрьму, так охотно и быстро, что сам себя потом мысленно отругал, когда на лице мужчины заиграла понимающая улыбка.

— Вы сказали, что это сюрприз, — ответил он. — Если сюрприз, то какой смысл спрашивать?

— Мальчики твоего возраста обычно более любознательны, — заметил Лэндон, поудобнее устраиваясь для новой беседы. — Если бы ты спросил, я бы непременно тебе ответил — беда в том, что ты не спрашиваешь. Кстати, ты можешь задавать мне любые вопросы, без исключений. Если я по какой-то причине не смогу тебе ответить на них сразу, то непременно пообещаю сделать это позже, но такого, чтобы таить какие-то страшные секреты, никогда не случится, уверяю тебя. Так что же, тебя интересует конечный наш пункт?

— Интересует, — кивнул Кей, все еще держась обособленно и настороженно и следя за каждым жестом мужчины. — И что же это за место?

— Очень глухое и изолированное, — произнес господин Валентайн, вытаскивая из кармана билеты и протягивая один из них мальчишке. — Городок в предгорьях под названием Хальштатт. Вряд ли тебе о чем-нибудь говорит это название, если только тебе не посчастливилось когда-либо бывать в Австрии. Впрочем, даже и тогда велик шанс упустить из виду это замечательное уединенное местечко, больше похожее, признаться, на деревню, чем на город.

— Но здесь написано, что конечная остановка Вена, — возразил Уайт, внимательно изучая надорванный проводником билет. — А дальше как?

— Как ты понимаешь, прямых поездов до Хальштатта нет, — пояснил мужчина, забирая билет обратно и убирая во внутренний карман пальто. — Нам придется сделать пересадку в столице, доехать до конечной станции, а оттуда пройтись немного пешком.

— Почему мы едем именно туда? — спросил Кей, не очень понимая, по какому принципу из сотни глухих и обособленных городков Европы сударем Шляпником был избран именно этот.

— Я проживал там одно время, — сказал Лэндон, задумчиво пожевав губы. — И могу сказать, что это место — одно из самых спокойных, что я видел. Жизнь Хальштатта словно застыла на месте. Очень надеюсь, что никто не додумается там тебя искать. К тому же, это первое, что пришло мне на ум: выбор утренних поездов довольно невелик, а ближайший шел до Вены, и я посчитал, что в такой шаткой и ненадежной ситуации лучше отправиться по известному пути, чем покорять неизвестные. А ты, должно быть, путешественник не особенно опытный, Пьеро? Ты из Праги?

— Нет, я родился в Цюрихе — отозвался Кей, и господин Валентайн, услышав это, обрадовался и воодушевился.

— Вот же удача! А я как раз никогда не видел Цюриха, — признался он. — Расскажи-ка мне про него.

И пока Уайт, собравшись с духом и мыслями, выуживал из памяти обрывистые картинки казенного детства, колючие леденцы по пять сантимов и тянучки из черной лакрицы на таинственное Рождество, скупую январскую метель в незаконопаченные окна, изумрудный город в оправе белых ледников, резные шпили, пронзающие небо, и затерянные за озером гномьи холмы, паровоз бойко стучал стальными колесами, покидая предместья Праги и выбираясь на дикие земли, где только редкие поля, вскрытые к зиме, деревеньки, пустоши да глухие леса.


Ехали долго: поезд подкатывался к какой-нибудь станции и, остановив составы с визгом несмазанных тормозов, замирал у нее на полчаса, а иногда и на целый час. Господин Валентайн сверялся с расписанием и, если видел, что стоянка долгая, тащил за собой упирающегося Кея на улицу — проветриться и немного размять затекшие от сидения ноги. Кей упрямился и всеми силами пытался остаться в вагоне, словно стены, сшитые из стали и древесины, могли как-то защитить от возможного нападения.

Приходилось выталкивать его силой и, подгоняя шутливой попыткой обнять, кое-как выводить на перрон, где мужчина выискивал безлюдное местечко у стены ближайшего дома и, прислонившись к нему, флегматично курил, скользя цепким и внимательным взглядом по пассажирам и горожанам. Уайт вынужденно травился едкой табачной горечью, но отходить от своего спасителя не рисковал даже на пару метров, околачиваясь в приятной для сударя Шляпника близости.

В Пардубице платформу оккупировали торговцы, продающие горячую еду, и господин Валентайн со своим юным спутником смогли пообедать, купив жаркого с индюшатиной и кусок большого рыбного пирога. Уайт наконец-то понял, что в саквояже, забранном из привокзального сейфа, хранились деньги, а вовсе не два-три томика книг; впрочем, если мерить денежными купюрами вместо пресловутых томиков, то выходило куда как внушительнее.

Ничего особенного с ними не происходило, а путешествие настолько умиротворяло и настраивало на мечтательно-романтичный лад, что Кей не заметил, как совсем расслабился, выкинув из головы все мысли о преследовании и наемном убийце в чумной маске. Поезд оставил позади очередной крупный город, где они делали обязательную остановку, и, встречая ранние сумерки, въехал в лесную чащу, сомкнувшуюся вокруг такой непроглядной теменью, что разом показалось, будто наступила ночь.

Лэндон, которому проводник как раз принес запрошенную коробку с шахматами, под любопытным взглядом Уайта сгреб с клетчатой доски едва расставленные фигуры и убрал их обратно в коробку, закрывая ту на крошечный замок. Обвел купе мутным взглядом, покосился за окно, прижимаясь щетинистой щекой к стеклу — там мелькали корявые сучья и ровные стволы исполинских елей, укрывающих черную землю хвойным шатром, — и сказал, подавив зевок:

— Так стемнеет уже совсем скоро, Пьеро. Можно было бы попросить у них свечей, но мне не очень нравится мысль ломать глаза, когда мы оба чертовски устали. Советую тебе хоть немного поспать, иначе в Хальштатт мы прибудем загнанными клячами, а ведь нам еще придется порядком пройтись пешком.

Он скинул обувь, забираясь на свое сиденье, но ложиться не стал, а лишь прислонился спиной к стене, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Поплотнее укутался в меховое пальто от вечерней сырости — к ночи заметно похолодало, — и, запрокинув голову, закрыл глаза, не оставив Кею иного выбора, кроме как последовать его совету.

Уайт еще немного посидел в растерянности, открыл шахматную коробку, оглядел запрятанные в нее тяжеловесные фигуры, выполненные из литой стали и усаженные на гаечные подставки, выудил примеченного среди них коня с топорщащимися завитками стружки-гривы и, понимая, что без сударя Шляпника ему не понять ни смысла этой игры, ни значения железных фигурок, с сожалением сунул его обратно.

Покосился за окно, где сильнее сгущались непролазные дебри, крадя остатки скудного октябрьского света, а ели постепенно перемежались дубами и частым ольшаником, успел увидеть двух угольных воронов с широким размахом рваных крыльев, спикировавших на толстую ветку, заметил промелькнувшие в зарослях угольки хищных глаз, но поезд несся дальше, оставляя лесных обитателей позади. Пейзаж менялся, хвойные деревья вскоре уступили место лиственным, и те нависли над рельсами туннельным сводом; по земле раскинулся ковер высоких трав, а кустарник разросся так пышно, что спускался к самому железнодорожному полотну и хватался за колеса и вагонное железо ободранными и израненными перстами. Иногда ветками хлестало и било по стеклам, но чащоба по ту сторону парового зверя обернулась не более чем жутковатым антуражем древнего Самайна, когда собирают последний урожай и уходят за невозвратный край те, кто нарушил гейсы. Кей, чувствуя страшную усталость, зевнул, расстегнул вслед за господином Валентайном сапоги, высвобождая вспухшие от ходьбы и мелких ранок ноги, и забрался на свое сиденье, укладываясь на него целиком и не видя больше того, что творилось за окнами.

҉ ҉ ҉

Проснулся он с ощущением неясной тревоги в стесненной груди; сел, растерянно моргая заспанными глазами, и обвел вокруг себя расфокусированным взглядом, никак не в силах разобрать, что же было не так.

Купе заливало безжизненным лунным светом, сумрак колебался и подрагивал от уличного ветра длинными тенями; сударь Шляпник спал, безмятежно откинувшись и свесив одну руку с сиденья, и его беспомощная уязвимость сейчас никоим образом не подбодрила Кея. Он выглянул за окно и понял, что поезд зачем-то остановился прямо посреди леса, и ни платформы, ни городских построек, ни огней отдаленного селения в пределах видимости не было. Был только перегной палых листьев у застывших колес, шум сомкнувшихся птичьей клеткой ветвей, неясный свет паровозного фонаря далеко впереди, где еле дымилась труба угольной печи, и шорохи пробудившихся пассажиров по соседним местам.

Кто-то открыл в вагоне дверь и громко хлопнул ею, кто-то прошелся по коридору со скрипом старых рассохшихся сапогов, у кого-то надрывно заплакал ребенок, а вслед за его пронзительным плачем раздался громкий женский шепот и басистая мужская ругань.

Кей встрепенулся, вынырнув из оцепенения, с отчаянно колотящимся в груди слабым сердцем бросился к купейной двери, поспешно запирая ее на засов, будто это могло хоть как-то спасти, и встревоженно дыша. От двери метнулся обратно на свое сиденье и, забравшись с ногами, прильнул к окну, вжимаясь в него носом и оглядывая бурелом диких яблонь, подступающих вплотную к замершему посреди чащи составу.

Замшелые коряги торчали из сплетения трав, поблескивая в темноте зелеными гнилушками, над головой хрипло каркала какая-то неусыпная ворона, разбуженная грохотанием металла, прыгала по крыше вагона, скребя когтистыми лапами, в кронах гулял ветер, то налетая порывами, то стихая, и Кею все казалось, что кто-то ходит вокруг поезда незримой фигурой.

Он отполз подальше от окна и замер на своем сиденье между ним и дверью, чувствуя себя загнанным в ловушку и боясь даже шелохнуться. В панике уставился на Лэндона, мирно сопящего напротив, и вдруг с ужасом осознал, что спутник его, хоть и сумел тогда вытащить из Блошиного дворца, а все-таки оставался самым обыкновенным смертным человеком, таким же хрупким, как и Кей, и далеко не всемогущим. Кей смотрел на него и думал, что сейчас они оба, запертые посреди леса в деревянном вагончике, будут одинаково бессильны, окажись здесь убийца в чумной маске.

За окном что-то вспыхнуло, и Уайт, пересилив себя, вновь осторожно потянулся к нему, заглядывая за мутное и покрытое копотью стекло.

От паровоза шли двое: тот, кто позади, высоко держал фонарь, и светильник покачивался в его руке, то озаряя яблоневые стволы, то тая за спиной впередиидущего. Они двигались медленно, оглядывая вагоны один за другим, и Кея шибануло таким лихорадочным ужасом, что он похолодел как мертвец, отшатываясь от окна и сползая с сиденья на пол.

Снова уткнулся взглядом в спящего мужчину, и тут к нему запоздало пришло второе осознание: пусть господин Валентайн и был самым обычным человеком — никого иного, кто решился бы рискнуть своей жизнью и защитить приютского мальчишку, вляпавшегося в дурную историю, поблизости все равно не имелось.

Постигая эту простую истину, Кей бросился к своему спутнику и, разом разбудив и до чертиков его перепугав, вцепился в плечи, яростно тормоша.

Лэндон подскочил, едва не врезавшись макушкой в багажную полку, бешено заозирался и, ничего вокруг себя не обнаружив, уставил ошалелый взгляд на побледневшего юнца.

— Что случилось? — выпалил он, ничего не понимая.

— Мы остановились, — выдохнул Кей, еле ворочая губами — его сковывал шоковый паралич.

— Что? — переспросил Лэндон, плохо соображая, что ему говорят.

— Мы остановились, — шепотом повторил Уайт, бросая на окно затравленные взгляды. — И там кто-то есть!

— Да погоди же ты! — понемногу начиная приходить в себя, велел мужчина, хватая его за запястья и срывая с плеч силки вцепившихся рук. — Успокойся! — сказал он, усаживая мальчишку рядом с собой и осторожно приподнимаясь, чтобы разглядеть, что происходит снаружи. — Мы просто остановились или что-то еще?

— Мы остановились посреди леса! — дрожащим голосом выговорил Кей, с трудом справляясь с собственным дыханием. — Здесь ничего нет, ни перрона, ни станции; там какие-то люди ходят вдоль поезда с фонарем…

— И только? — хмыкнул Лэндон, вытягивая шею и пытаясь получше разобрать в лесной темноте отдаленные движения призрачных фигур. — Ну, ты и паникер, Пьеро. Может, у поезда что-нибудь сломалось, и машинист со своим помощником выбрались, чтобы починить.

— Почему такое совпадение? — почти в истерике взмолился Кей, терзая только-только зажившие губы следами новых укусов. — Именно сейчас в нем что-то сломалось, разве это не кажется странным?

— Всякое бывает, — отозвался господин Валентайн, продолжая высматривать за стеклами причины для настоящей тревоги. — Но давай-ка порассуждаем логически, Пьеро. Чтобы устроить нам здесь засаду и остановить каким-то образом поезд, для начала нужно было нас обогнать. Сделать это затруднительно, если только у наемного убийцы в распоряжении нет собственного дирижабля. Опять-таки, если он у него имеется, то нет ничего проще, чем добраться до ближайшей станции по маршруту следования и преспокойно сесть на поезд, не устраивая лишних сложностей с засадами, а мы благополучно миновали уже порядком станций и скоро прибудем в австрийскую столицу. Да и куда как меньше хлопот встретить нас на вокзале в Вене, чем караулить посреди леса. А если бы мы вдруг вздумали сойти, не доехав до конечного пункта, никому все равно не узнать, где и когда мы решим это сделать. — Он помолчал немного и прибавил уже резонное, опускающее с жутковатых небес на спокойную и бренную землю: — К тому же, уж прости меня, Пьеро, но я не думаю, что ты настолько важная персона, чтобы отправлять за тобой больше одного человека. Кем бы ни был этот наемник, но он не всесилен, и общие законы нашего мира на него распространяются тоже. Успокойся, прошу тебя, и давай просто подождем и посмотрим, что будет дальше.

Он беспрепятственно оплел Кея рукой за талию и подтянул поближе к себе, уже вдвоем с ним выглядывая в окно и напряженно следя за парой подозрительных личностей, продолжающих брести с фонарем вдоль состава, а юноша был сейчас слишком напуган, чтобы противиться и испытывать от этой близости хоть какую-то неприязнь — наоборот, ему казалось, что от груди мужчины струится и вливается в него спасительное тепло.

— Гляди-ка, Пьеро, — хмыкнул господин Валентайн, внимательно отслеживая каждый шаг неизвестных. — Тебе не кажется, что для тех, кто явился по твою душу, эти слишком уж увальни?

— Не знаю я… — насупился Уайт. — Зачем они тогда там ходят?

— Может, забирают у кого-нибудь контрабанду? — предположил мужчина. — Мир не вертится вокруг тебя одного, мальчик-ключик. А сейчас как раз самое время для тайных сделок и воровства. Расслабься, они же просто бродят вдоль поезда и что-то выискивают. Это не к нам. — Еще немного понаблюдав за тем, как двое с фонарем замирают подле одного из вагонов и усаживаются на корточки возле рельсов, высвечивая ряд стальных колес, он прибавил уже совершенно спокойно: — Ну, вот: кажется, господа эти и впрямь честные трудяги, ведущие наш состав в австрийскую столицу и обеспокоенные какой-то неисправностью. Похоже, у поезда повреждена колесная пара.

После его слов Уайт действительно заметно угомонился, обмякнув и выравнивая вдохи.

— Я не рассказал тебе, — прошептал он, — про этого голубя… с ним было все сильно не так. Я не знаю, поверишь ли ты мне, но там были не только шестеренки… он был не вполне механический…

— Да? — заинтересованно вклинился Лэндон. Обернулся к мальчишке, почти касаясь губами его щеки, и спросил, не отводя жадного взгляда: — И что за беда все-таки с этим чертовым голубем?

— В нем было мясо, куски мяса и жил, нашитые прямо на стальной каркас и разящие какой-то мерзостной отравой, — поведал ему Уайт, понемногу перетекая ужасом от того, что проходило снаружи вагона, к тому, что начинало происходить в их купе, и без особого успеха попытался вывернуться из-под руки.

— Значит, он был полумеханическим, но живым? — уточнил господин Валентайн, не до конца понимая, что пытается сказать ему мальчишка.

— Он не был никогда живым, — коротко мотнул головой Кей. — Он долгое время казался мне живым, но там, во дворике, когда я его подобрал — голубь был холодный и кровь в нем не текла. Кровь — это ведь жизнь?.. Так нас учили в воскресной школе… — потерянно закончил он, отчего-то сильно сомневаясь в том, что аморальный сударь Шляпник согласится с тем, что могли сказать на церковных уроках.

Лэндон немного помолчал, а затем медленно произнес, будто за минувшую минуту успел пересмотреть весь незатейливый план их поспешного бегства:

— Никогда не встречал ничего подобного, Пьеро, и звучит это в равной степени фантастически и бессмысленно. Однако, если все действительно так, то… уж прости, но я бы накинул твоей персоне важности. — И, приводя мальчишку в крайнюю степень отчаяния, безжалостно прибавил: — Беру свои слова назад — боюсь, что за тобой в ближайшее время могут отправить и кого-нибудь еще. Надо нам поскорее добраться до Хальштатта.


========== Глава 3. Во владениях короля Дроздоборода ==========


Остались позади яблочные мшаники с коряжьими западёнками, и паровоз, усердно чадя в небеса туманным дымком, въехал в предместья Вены. Долго трясся, покачивая сытыми пузатыми боками, среди затихших с наступлением темноты хуторских домиков, бежал мимо напоенных солнцем виноградников и подсолнечных полей, отдавших по осенней поре весь свой урожай, и незаметно для Кея, утомленно прикорнувшего щекой к окну, и его взрослого спутника, беспробудно спящего с их короткой непредвиденной остановки, добрался до австрийской столицы.

Вена — чуточку более праздничная, нежели готическая, холодная, черепично-дворцовая, — прикладывала незримый палец к излучине дунайских губ, рисовала блуждающую улыбку скромной северной Джоконды, незримо играющую в густых сумерках середки осени, тыквенного месяца. Вена встречала прибывших гостей ненавязчивым гостеприимством, но господин Валентайн с Кеем спали и не видели ровным счетом ничего: ни выбеленных известью домов и заросших красной и черной рябиной внутренних двориков, вдоль которых пробегал их усталый состав, ни зябкого медяного света зажженных в богатых кварталах к ночи газовых фонарей, у которых кружила редкая поздняя мошкара, ни парадных ежовых шпилей. Лишь когда поезд, преодолев последний рубеж и плавно снижая ход, облегченно вкатился под неприглядный пирамидальный свод вокзала Вестбанхоф, охраняемый двумя турами граненых башен, Лэндон, чутко уловив перемены в мягком и убаюкивающем стуке колес и инстинктивно предчувствуя скорое окончание их путешествия от одной столицы до другой, вздрогнул, встрепенулся и, разлепив припухшие от не самого здорового сна веки, стер ладонью с лица остатки дремоты.

Следом за ним пробудился и Кей: изможденно повел затекшими плечами, убрал со лба пепельно-шелковые волосы, лишившиеся ленты да так и не получившие взамен новой — сударю Шляпнику, очевидно, нравилась такая ветреная распущенность, потому что он педантично позаботился обо всем, кроме этой маленькой, но важной детали, — и прильнул к закопченному стеклу, щуря глаза в заоконную черноту.

— Собирайся, мой маленький Пьеро, — хрипловато — что-то у него неладное творилось с голосовыми связками спросонья, заметил Уайт, — произнес Лэндон, подхватывая с сиденья свой дорожный саквояж, закидывая на плечо виолончельный футляр и сунув под мышку зонт-трость. — Мы прибыли. Поздоровайся быстренько с Веной перед тем, как двинем на Зальцбург.

— Зальцбург? — наморщил лоб Кей, плохо понимая, о чем ему вещают, но послушно застегивая пришедшееся аккурат по фигуре пальто на все пуговицы и подхватывая со столика стеклянный куб. Чуялось, что в оконные щели еле ощутимо, но все же тянет промозглой и дождистой сыростью.

— Ну да, — кивнул ему мужчина, уже загодя зажимая в зубах долгожданную сигарету и катая в пальцах взятый наизготовку спичечный коробок. — А потом Бад-Ишль. С пересадками, я же говорил.

Они покинули вагон, учтиво попрощавшись с проводником, и по звонким ступеням спустились на платформу. Господин Валентайн, вроде бы сама невозмутимость, первым делом нервно огляделся, этим коротким жестом выдавая себя с головой, и Кей, только уж было успокоившийся, почуял возвращающуюся обратно истерику.

Лэндон покрутился немного у поезда, рассеянно нахлобучил на голову свой цепной цилиндр и, наконец-то заприметив поодаль окошко билетной кассы, уверенно зашагал к ней, а Уайт, все еще опасаясь отстать на лишний шаг, заторопился следом, попутно думая, что какая там Вена, какие приветствия — если этот человек не покинет пределы вокзала, то и он ни за какие коврижки наружу не сунется.

Толпа пассажиров понемногу рассеивалась: растекалась ручьями, кого-то подхватывали вездесущие ушлые извозчики и уносили закрытым экипажем навстречу чарующей ночи, кого-то принимали в свои объятья безмолвные улицы, выкуривая из головы ватный дурман крепкой табачной затяжкой, прелой листвой, нанесенной ветром моросью с берегов Дуная. Их всех кто-то привечал хотя бы ничейным холодом простыней в снятой наспех квартире, а Кея с Лэндоном никто нигде не ждал — только дороги, дороги, бесконечные неразгаданные дороги.

— Бад-Ишль? — спросил Кей, замирая рядом с господином Валентайном подле кромки платформ, у самого обрыва, где заканчивалась вокзальная крыша и простирались улицы с разбегающимися и вихляющими по галечной насыпи стальными лентами рельсов. Название показалось ему до странности чуждым, восточным почти; ждать им, судя по вальяжному виду Лэндона, прислонившегося к стене и флегматично созерцающего полуночную пустоту с каменной каемкой обступающих Вестбанхоф городских стен, предстояло еще довольно долго, а раскуренная мужчиной сигаретка почему-то по-особенному располагала к разговорам. — Что это за место?

— А черт его знает, — подумав немного, признался в собственной неосведомленности Лэндон. — Деревня такая. Я там никогда надолго не задерживался, так что известно мне о ней ровно то, что торгуют они грязью и солью… да, грязью при должном умении тоже можно торговать, Ключик, не делай такое изумленное лицо. Говорят, их грязи лечебные и кого-то из монарших особ даже исцелили от бесплодия… впрочем, тебе такие безобразные подробности знать не обязательно.

— Ключик?.. — возмущенно выдохнул Кей, только сейчас окончательно осознав свое новое прозвище и кроме него ничего больше из речи мужчины не вынесший. — Да сколько же можно…

— А ты отстаешь ровно на один счет, — ехидно заметил Лэндон — он, похоже, обиделся тогда в поезде, чего за ним даже при самом богатом воображении невозможно было бы заподозрить. — Советую тебе поторопиться и придумать что-нибудь еще кроме банального и пошлого «Шляпника», иначе проиграешь эту занимательную детскую игру. — И пока Уайт щерился в немом недовольстве, невозмутимо добавил: — Про Бад-Ишль вполне будет достаточно того, что это — конечный наш пункт перед Хальштаттом, оттуда пойдем пешком. Я, конечно, найму какую-нибудь повозку, но конная дорога довольно быстро обрывается, и дальше придется добираться по тропе.

— Этот Хальштатт и впрямь в самой глуши, — признал Уайт, уже успев мысленно заплутать среди всех этих названий.

— И именно поэтому я искренне уповаю на то, что никому не придет в голову нас там искать, — согласно кивнул сударь Шляпник, стряхивая с кончика сигареты летучий пепел. — Кстати, наш поезд через час. Пойдем, выпьем чего-нибудь горячительного.

— Горячительного? — округлил и тут же сузил глаза Кей, неосознанно растягивая это слово по слогам, точно заправская ищейка из Скотланд-Ярда. — Ты что, собрался пить, когда мы… когда за нами… да ты совсем больной?

— «Совсем больной, Лэндон?», пожалуйста, — невозмутимо поправил господин Валентайн. — И если ты думаешь, что я был абсолютно трезв вчерашней ночью, то сильно ошибаешься. Более того, бокал вина или рюмка коньяка еще ни разу не лишали меня здравого рассудка.

— Ты алкоголик? — в отчаянии выдохнул Кей. — Ты пьешь каждый день!

— Не каждый, — возразил Лэндон, снова оскорбившись. — Вот тут ты заблуждаешься, Пьеро. И я не пью, а выпиваю, делая это исключительно тогда, когда мне тоскливо или же банально холодно. Сейчас мне холодно, — прибавил он и поторопил: — Пойдем!

— Не пойдем, — уперся его юный спутник, отказываясь двигаться с места. — Не смей, пока не… пока хотя бы до этого Хальштатта не доберемся.

Он почти просил, и сударь Шляпник, устало вздохнув, неожиданно легко согласился.

Правда, не преминул съязвить:

— Ты мнишь за мной больше грехов, чем имеется в действительности, Ключик. Очевидно, сейчас ты полагал, что я пойду и упьюсь в стельку, оставив тебя одиноким и беспомощным и опоздав к отправлению… Но, ей-богу, я не собирался. Просто сто лет не был в Австрии, а в Зальцбурге, между прочим, делают изумительные ликеры… — поймал укоряющий взгляд, где явственно читалось, что мальчишка все еще твердо верит в пропущенный по пьяной лавочке поезд, и уже с обреченным смирением вымолвил: — Чай, Пьеро. Идем пить чай. И запомни хорошенько, что я исполняю твои прихоти — однажды я за это взыщу.

Его последнее обещание Кею совершенно не понравилось, но сейчас он был слишком обеспокоен их поспешным бегством из Праги, чтобы обращать внимание на менее насущные глупости.

҉ ҉ ҉

Их поезд назывался «Вестбан» — серая стальная гусеница с двумя синими полосками по бокам так ловко ползла меж обглоданных гранитных круч, где одни только парящие и крылатые сосны, древние исполинские кедры и шумящие ели, где вырастает из кладовых недр, заботливо оберегаемых старыми подземными карликами, непокорный людям mons Cetius, а звезды осыпаются в ущелья из карманов бездонного неба, что Кей при всей своей усталости так и не смог уснуть: смотрел сквозь прокоптелое стекло, как проносятся мимо незначительные полустанки, обступленные двумя-тремя одинокими домиками с дерновыми или черепичными кровлями, и как окна то и дело заволакивает густым черным дымом под случайным порывом непредсказуемого ветра. Пейзаж неуловимо менялся на гористый, и все чаще вдоль рельсов мелькали поросшие травой валуны, а далеко на пролитой ночной синеве вырастали пологие и курчавые, точно шевелюра цыгана, непроглядные хмурые холмы.

Пока они с Лэндоном ходили пить чай, нарвались на неприятности в баре — он все-таки потащил их в бар, этот паршивец, мотивируя свой выбор тем, что в полночный час при всем желании согреться все равно было больше негде, и оказался, разумеется, прав.

Впрочем, обещание свое держал и к спиртному не притронулся, только приглядел на барной витрине бутыль того самого, излюбленного белого ликера. Купил, сунул в глубокий карман пальто, а потом…

Вспоминая, что было потом, Кей всей душой радовался, что им удалось каким-то чудом благополучно сесть на этот поезд и доехать до нагорно-крепостного Зальцбурга, потому что боком им как раз вышел именно чай, злополучный можжевеловый чай, заказывать который в баре, когда на часах без четверти двенадцать, оказалось дурным тоном и опасным делом.


Сквозь завесу алкогольных паров и табачного дыма едва ли удавалось разобрать очертания людей — Кей морщился аж до рези в слезящихся глазах и вымученно кашлял, пряча чувствительный к такой вони нос в меховой воротник. Публика в баре собралась самая разнообразная, и место это, притулившееся под боком у Западного вокзала, разительно отличалось от того, куда Лэндон отвел их после бегства из Блошиного дворца.

Здесь было не только шумно, но и тесно, и им пришлось просачиваться сквозь толчею, чтобы только пробраться в самую ее сердцевину. Горели удушливым чадом под потолком округлые газовые фонари, поблескивали матовым стеклом натертые стаканы на полках, дышали пылью выдержанные вина в зеленом змеином стекле, покачивались на звонких цепях вытесанные из черного дерева и покрытые лаком фигурки нравных скаковых лошадок; бессонный люд толкался у стойки, буквально разрывая бармена на части, а из угла, где свет делался приглушенным и поскрипывали подмостки дешевой, сколоченной из ящиков сцены, лилась, раздирая душу, заунывная цыганская скрипка, уступая очередь то беззаветно лихой скрипке еврейской, то простому, с деревенским налетом, венгерскому шрамли.

Они с Лэндоном кое-как пробились к бару, изрядно помятые столпотворением, и господин Валентайн, зорким взглядом обведя витрину, практически уткнулся глазами в заветную пузатую бутылку, а Уайт, проследив за ним, прошипел, хватая за плечо и разворачивая почти рывком:

— Эй! Ты обещал!..

— «Ты обещал, Лэндон», — новоявленной привычкой поправил его мужчина. И, поудобнее устраиваясь у стойки, где решительно все лимитированные сидячие места были заняты и остались только нелимитированные стоячие, распределяемые по принципу «кто успел впихнуться», утратив всякую надежду на понимание, устало пояснил: — Послушай, малёк, я и не нарушаю своего обещания, уверяю тебя. Однако я ведь уже говорил, что Хальштатт — это глушь, и за хорошую выпивку там заломят большие деньги, а дешевое пойло я не пью, так что напрасно ты подозреваешь во мне неразборчивого пьяницу. Я просто возьму бутыль сейчас, но не притронусь к ней до самого приезда… Эй, любезный!..

Бармена, перетекающего туда-сюда вдоль стойки подобно капибаре жарким деньком в обмелевшем ручье, вовремя деликатно перехватили за локоть, привлекая его скользящее внимание.

— Подайте, пожалуйста, бутылку «Моцарта» — только, прошу, не вскрывайте пробку, это я возьму с собой, — а здесь, если можно, две чашки можжевелового чая. — Бармен недоверчиво уставился, будто ослышался, и сударю Шляпнику пришлось повторить: — Чаю, пожалуйста. Я видел его у вас в карте.

Он кивком указал на засаленное меню, истрепанное и помятое, и бедолага со вздохом полез исполнять непривычный заказ — ясное дело, что ему намного проще было откупорить пробку и плеснуть в бокал, чем возиться с заваркой и кипятком.

Уайт, чувствующий себя настолько неуместно, что успел уже пожалеть о своем чайном требовании, безотчетно жался к Лэндону, бросая по сторонам, где горланили небритые и обрюзгшие завсегдатаи, тиская прилагающихся к ночному веселью размалеванных шлюх в кринолине и кружевах, дикие и затравленные взгляды.

— Знаешь, чем ты мне приглянулся? — спросил вдруг господин Валентайн, закуривая сигарету и внося свою лепту в общее дымное дело. Убедившись, что завладел вниманием мальчишки, медленно, взвешивая каждое слово, произнес: — Этой своей невинностью. Чистотой. Я же не идиот, видел, что по злачным местам ты не шатаешься, домой возвращаешься всегда вовремя, до опасной темноты, и знакомств не то что дурных — вообще никаких не водишь, Пьеро. Мне подумалось: «Если не познакомлюсь с ним сейчас, потом всю жизнь буду жалеть. Быть может, конечно, он и одержим рыцарством у ног какой-нибудь пустоголовой птички — чистые сердцем частенько чем-то таким грезят, — но это все поправимо…». Не тревожься, мы выпьем чаю и уйдем. Мне тоже претит здешняя сутолока и шум, я привык пить в одиночестве и тишине.

Его странное и искреннее признание подействовало на Кея благотворно, удивительным образом успокоив и умиротворив. Он даже почти успел поверить, что все так и будет, что они просто отогреются и уйдут, даже малость поплыл на дурманных волнах сигаретного дыма и скрипичного угара, как бармен наконец подал заказ, опустив на стойку перед чудаковатыми клиентами два дымящихся стакана, среди творящегося вокруг дурдома претендующие не меньше чем на адское пойло с таким наикрепчайшим градусом, что аж пар шел.

Кей тут же ощутил навязчивое присутствие слева; не поднимая взгляда, ухватился подрагивающими пальцами за ручку подстаканника и поднес к губам, торопливо глотая, обжигаясь и морщась. Чужеродное внимание усилилось, делаясь откровенно невыносимым и уже не просто вторгаясь в зону комфорта, а забираясь липкими и грязными щупальцами в грудную клетку, чтобы проверить на прочность бешено колотящееся птичье сердце. Уайт, превозмогая ужас — сам он в подобные места никогда не хаживал и нежелательных столкновений всеми силами избегал, — скосил глаза налево и вверх, обнаруживая нависшего над собой с самым развязным видом здоровенного, щетинистого и не особенно опрятного детину, разящего спиртом похлеще, чем пустая винная бочка.

Детина, дождавшись, когда же его соизволят заметить, видимо обрадовался и воспрял, предвкушая веселье; относился он к тому сорту мерзких человеческих особей, что выбирают себе не противника даже, а жертву, заведомо слабее и беспомощнее, чтобы уж наверняка беспрепятственно над ней поглумиться, и никогда не связываются с теми, кто очевидно их превосходит.

— Что это? — указав кивком на чайный стакан, с сиплым смешком поинтересовался он. — Что у тебя в чашке, сопляк?

Лэндон, достаточно чуткий, чтобы с первой секунды уловить неладное, подался вперед, выглядывая из-за Кея и тоже напряженно уставившись на преткновенный стакан, только чудом не взорвавшийся от трех пытливых взглядов.

— Чай, — придушенно отозвался Уайт, проклиная и питье, и сударя Шляпника, и поздний час, когда открыты одни только бары.

— Ча-ай, — издевательски протянул мужик, складывая губы трубочкой и сюсюкая, как с маленьким. Господин Валентайн на эти гримасы лишь приподнял одну бровь, но ровным счетом ничего не сказал, жиденькой и зыбкой поддержкой дыша Кею куда-то в висок. — Чай, — повторил небритый гуляка, повышая тон и предсказуемо привлекая к их троице всеобщее внимание. — Какой-то нафуфыренный молокосос-аристократ заявляется сюда, в «Фартовую лошадку», чтобы под носом у меня испить чашечку чая! Думаешь, нас можно так унижать? Думаешь, мы все здесь идиоты?

— Ничего я не думаю… — начал было Кей, немного опешив от предъявленной ему аристократичности, которой и в помине не было.

— А мы тут все шваль, Ваше Светлейшество, — язвительно продолжал детина, с каждой секундой все распаляясь, заводя всех, кто успел скучиться в их непосредственной близости, и наполняя воздух грозовым предвкушением скорой драки. — Мы тут вонючую сивуху пьем под вашим изнеженным носом. Что, брезгуете выпить с простыми работягами?

— Я не пью, — пролепетал Кей, стискивая пальцами обжигающий жестяной подстаканник, и по многозначительному хмыканью Лэндона у себя за спиной мгновенно понял, что ответ был неправильный.

Ответ его был самой большой ошибкой из всех возможных.

— Так чего ты тогда приперся сюда, холеный щенок? — рявкнул мужик, с особенной злостью, граничащей почти что с ненавистью, зыркнув на неповинный чай из-под козырька помятой фабричной кепки. — Пришел побахвалиться собственной смелостью? Это ты очень зря — мы тут смелее, сосунок, и нас куда больше, — арьергард разразился согласным лошадиным ржанием, а Кей совсем похолодел, побелел и неловко застыл, угловато и напряженно приподняв острые плечи. Детина, просияв и дойдя скудным пропитым гипоталамусом до блестящей и гениальной идеи, в довершение своей речи харкнул, набрав полный рот гайморитных соплей и слюны, и смачно сплюнул прямо в стакан, а после, под всеобщий одобрительный гогот, «остроумно» припечатал: — Здесь бар, недоросток. Все с алкоголем. Вот, пей свой чай. В нем теперь крепчайший градус!

Кей, ощущая омерзение, тошноту и лютую смесь страха со злобой, скрипнул зубами, стиснул кулаки и уж было зарычал что-то ругательное, влезая в неравную стычку и нарываясь на неизбежные побои, как ему на плечо тут же, упреждая все опасные сумасбродства, легла успокаивающая ладонь Лэндона.

— Тише, тише, Пьеро, — прошептал он. — Не стоит метать молнии, здесь слишком тесно и может рвануть. Ты столкнулся с тем, что называют обычно безмозглым мудаком. Вот тебе мой чай. Пей и не обращай ни на что внимания.

С этими словами он брезгливо отодвинул оплеванный стакан и поставил на его место свой, из которого едва успел пригубить. Уайт обреченно выдохнул, все еще ощущая лопатками неотрывно следящий за ним взгляд, и, понадеявшись, что мужик, поглумившись и отведя душу, уймется и оставит его в покое, подхватил стакан господина Валентайна, запоздало думая, что не хочет уже никакого чая, ничего уже вообще не хочет — только вернуться на вокзал, дождаться поезда и забраться в уединенное купе, где никого кроме них с сударем Шляпником не будет. Почти отпил глоток, как его вдруг властно ухватили за локоть, останавливая крепким пленом тисков.

— Я сказал, чтобы ты пил нормальное бухло, — склоняясь к самому его лицу и обдавая убийственным крепленым перегаром, с нажимом и бешеным взглядом бычьих глаз велел мужик. — А иначе вылетишь отсюда, сосунок!

— Ну, хватит! — объявил вдруг Лэндон, резко поднимаясь и звонким ударом ладоней об стойку привлекая весь огонь на себя. — Мы и так уже уходим. Довольно этого сомнительного гостеприимства.

Он ухватил Кея за запястье, собираясь, не мешкая, быстро провести сквозь толпу до выхода, но разъяренный гуляка, чуя, как добыча юрким угрем ускользает прямо из рук, мгновенно уцепился за последние слова сударя Шляпника, одним махом доходя до точки кипения и краснея обрюзглым лицом.

— Гостеприимство? — прохрипел он. — Кому-то тут не по душе пришлось наше гостеприимство? Да эти заезжие рожи сами напросились!

Лэндона — даром что тот роста был немалого — схватили за грудки, явственно отрывая от пола и приподнимая на носки, а Кей в страхе отшатнулся, затравленно оглядываясь по сторонам и понимая, что бежать из круга, очерченного расступившимися как по команде завсегдатаями «Фартовой лошадки», при всем желании некуда — люди жаждали крови, глаза их алчно блестели в предвкушении зрелища, а ноздри подрагивали и нетерпеливо раздувались.

Господин Валентайн, задыхаясь от впившегося в горло воротника, выпустил запястье Кея и покачнулся, теряя равновесие. Кое-как удержал его и, отступив на полшага, подался назад, краем глаза косясь то ли на равнодушного к чужим разборкам бармена, то ли на стойку. Протанцевал на цыпочках, накренился почти, будто хотел уйти от здоровенных мясистых пальцев, крепко сграбаставших в горсти лацканы его пальто, а противник, безошибочно угадав в его порывах бессмысленную и безнадежную попытку ускользнуть, радостно насел, опрокидывая спиной на последний рубеж, до которого — озверевшее стадо людей, и впечатывая позвоночником в деревяшку.

Лэндон, ощутив врезавшийся под лопатки острый угол, потянулся обеими руками назад, лихорадочно нашаривая что-то на затертой до лакового блеска стойке, а когда нащупал, когда рывком вскинул их, возвращая обратно — с треском и леденцовым хрустом надломилось толстостенное стекло, вместе с узорной жестью подстаканников вминаясь в чужие виски, вспарывая кожу и ошпаряя можжевеловым кипятком. Брызнули осколки, засочилось по небритым и обожженным до красноты скулам багряным, а взгляд бедолаги, еще секунду назад угрожавшего залетным пташкам ужасной расправой, затуманился, поплыл, заставляя грузное тело мешком осесть на занюханный пол.

Поднялась суматоха, раздались женские крики; кто-то бросился Лэндону наперехват, но он вскинулся загнанной гончей, мазнул окровавленными осколками в смятых подстаканниках наугад, и толпа отшатнулась, подарив жалкую фору на то, чтобы, нырнув в смятенное людское море, бурное ближе к воронке у барной стойки, а по мере удаления от нее стихающее и равнодушное к чужим страстям, добраться до выхода и вылететь, как ошпаренные, на отрезвляющий осенний воздух.

Они споткнулись на скользкой, залитой нечистотами и слюдяной октябрьской грязью, брусчатке перед дверями бара, откуда разило преисподней; Лэндон ухватил Кея за шиворот, не давая упасть, и втолкнул в примыкающую к вокзальному зданию подворотню, ныряя следом и стараясь не влететь в набрякшие вязкой сыростью кучи бурого мусора. Протискиваясь под гнетом серых стен, забравших собой все небо, перешагивая через груды оберточной бумаги, размякшей и расползшейся ошметками, и перебираясь через сваленные здесь же ящики, они кое-как выбрались на вокзальную площадь и, торопливо вбежав под закоптелые своды, увидели поджидающий их спасительный поезд — Кей, по крайней мере, обрадовался ему как родному, а господин Валентайн, оправив пальто после мальчишеских прыжков по подворотням, торопливо затащил своего юного спутника в камеры хранения и так же спешно заскочил с ним в вагон, чтобы уже там обрести потерянное на какой-нибудь десяток опасных минут выражение степенного довольства.


— Тебя это не тревожит? — спросил, наконец, Кей, не выдержав равнодушной и невозмутимой мины сударя Шляпника — сам он все еще не мог прийти в себя: руки тряслись, в груди душевная субстанция скручивалась клубком удушливой пустоты, а перед глазами оседал на пол человек в кепке, кровянясь размозженными висками и тускнея остывающим белогорячечным взглядом.

— Что именно должно меня тревожить? — с неподдельным непониманием поинтересовался в свою очередь Лэндон и оставил в покое обувь, которую оттирал платком от налипшей грязи, поднимая на юношу недоумевающий взгляд.

— Что ты, возможно, его убил. Тебя это не беспокоит? — кусая обветренные губы, пояснил Уайт.

— Нет, — спокойно отозвался мужчина, пожимая плечами. — Почему меня должна беспокоить судьба какого-то недоумка?.. Так, погоди, Пьеро, давай-ка разъясним этот момент: избавь меня от своих милосердных моралей — каждый получает то, что заслужил, даже если не понимает, чем, и считает это несправедливым. Ты, очевидно, думаешь иначе? — не дождавшись ответа и безошибочно угадав за молчанием мальчишки несогласие, он ожесточился в чертах, стиснул губы в тонкую полоску и, серея глазами, резко сказал: — Отлично! Представим тогда ситуацию, где я не вмешиваюсь, продолжая следить за всем происходящим ленивым пацифистом… что тебе больше по душе, мальчик-ключик: пить чай с чужим плевком или чтобы твое красивое личико дешево и вульгарно разбили в мясо? Одно, впрочем, не исключает другое… Оставь свою наивность в стенах взрастившего тебя пансиона, хотя не думаю, что там тебе с твоим мягким характером приходилось очень сладко. Ублюдок получил по заслугам, и если помер — тоже поделом.

Кей пристыженно заткнулся и присмирел, глядя за окно, где проносился горный лес горбоносых карлов, хранящих самоцветы и заветы древних, а Лэндон, вернувшись к чистке туфель, исподтишка продолжал посматривать на него. Купе на сей раз им досталось не такое люксовое, с простым и незатейливым убранством, с мягким хлопком синих сидений и как будто бы еще более тесное, чем предыдущее; от тесноты этой кружилась голова, и деться друг от друга было решительно некуда.

Ближе к трем часам ночи Кею сделалось невесомо, тревожно и призрачно, в теле поселилась лживая бодрость, шепотом напевающая на ухо заунывный вальс, а горные маковки, пологие, сиротливые, онемевшие и безлюдные, спускали в долины морозное дыхание своих королей. Их слезы стекали по стеклу леденистой утренней росой, и отдаленные звуки надрывного танца доносились шаманьим камланием из самого сердца горных кладовых.

Колыбельная со вкусом соли, орешника, весенних проталин, старческих рук, пресной ржаной лепешки и ненарушенного обещания.


…Когда он очнулся от наваждения, вынырнул из дремы и заозирался по сторонам их маленького уютного купе, снаружи уже светлело, версты летели все медленнее, а впереди их встречал окаймленный гранитом Бад-Ишль с мраморной зеленью речной воды. Они с Лэндоном вышли в предрассветную сумеречную хмарь на пустынной станции, где кроме них не было ни души, и Уайт ощутил себя беспомощно зябким: он продрог за время пути до самых костей и теперь отчаянно кутался в меховое пальто, ежился, стучал зубами и выдыхал в мышастую темноту клубы легковесного пара.

Рельсы здесь обрывались, оканчиваясь тупиком, паровоз тихо пыхтел засыпающим усталым зверем, исторгая последние клочки угольного дыма, редкие пассажиры покидали перрон, и Господин Валентайн безошибочно повел своего юного спутника прямо к ступеням, сбегающим с низенькой платформы на застывшие улицы.

Кей успел заприметить чугунный столб с великим множеством — семь, восемь, десять их было? — новеньких указателей, рисующих названия улиц на смутно знакомом ему языке; к столбу был прилажен стальной ящик, где под стеклом подрагивали тонкими стрелками три круглых циферблата: барометра, гигрометра и термометра, последний сейчас показывал температуру, близкую к нулю, и юноша понял, почему Лэндон настаивал на теплой одежде. Среди гор ночи даже летом бывали холодными, снег мог выпасть и в середине июля, что уж говорить о поздней осени.

Столб торчал на перекрестке, а рядом прикорнули две повозки; господин Валентайн, опасаясь обе же и упустить, замешкавшись, быстрым шагом направился к ним договариваться о поездке и цене, а Уайт, улучив минутку, свернул на тротуар, прижимаясь ладонями к оконцу спящего магазинчика, не забранного ставнями — видно, кражи здесь были делом слишком редким, чтобы запираться на все засовы. Прильнул, вгляделся в застекольную темноту, различая в ней завитки бумажной мишуры и глянцевые коробки ликерных конфет, поблескивающие золотистой фольгой ярких фантиков.

— Пьеро! — окликнул его Лэндон от экипажа, и Кей, мгновенно отлипнув от витрины, присоединился к нему, залезая в кожаную и совершенно ледяную темноту кабинки, покачивающейся на просевших колесных рессорах. Господин Валентайн забрался следом, захлопнул дверцу, дрогнувшую мутным стеклом, потеснил мальчишку, прижимаясь к нему вплотную и заставляя своим соседством неловко деревенеть; возница стегнул лошадей и повозка тронулась, увозя их прочь из Бад-Ишля, так толком и не показавшегося на глаза, промелькнувшего сонным видением австрийских гор.

҉ ҉ ҉

Карета, старая, расхлябанная и потертая в обивке, с расслаивающейся древесиной кузова, не иначе как списанная в Бад-Ишль за непригодностью и непрезентабельностью, дребезжала по застывшей в дорожных колеях грязи, подпрыгивала на каждой кочке и то и дело норовила опрокинуться, завалившись набок беспомощным ламантином, выброшенным на скалистый берег — так, по крайней мере, чудилось Кею, пока они катились сквозь светающую темень в неизвестное. Снаружи метались отсветы бешено подскакивающего фонаря, дребезжал разлетающийся из-под колес гравий и затевал утреннюю песню разрозненный хор птичьих голосов, пробиваясь через завесу ночной лжи, но в заляпанные окна едва ли удавалось что-то разглядеть, отличить ветку от торчащего острым сколом угрюмого камня.

Кей не видел — скорее вдыхал и задыхался, плыл головой от слишком свежего воздуха и чувствовал, как вокруг них вырастает зеленый с просинью горный массив с тяжеловесным названием Дахштайн: Лэндон рассказал, и мальчишка запомнил, а теперь вот с затаенной дрожью ощущал скупо привечающего их неприветливого старика. Дахштайн прорезался прожилками сизой черноты по лесистым склонам, проступал наружу сердечными жилами, надтреснутыми и обнажающими его просоленное нутро; он безмолвно следил за новоприбывшими гостями, и когда повозка их остановилась, а пожилой извозчик объявил, что конец конному пути и дальше только пешком, Уайт с внутренним трепетом выбрался на свинцовый воздух и огляделся вокруг, со всех сторон находя одни только пологие горные пики, только их и высокое небо цвета выцветших и сгоревших до блеклой белизны незабудок.

Возница долго еще корячился за их спинами, кнутом и мольбами уговаривая пару строптивых лошадок перестать артачиться и согласиться развернуть экипаж в обратную сторону, а Лэндон с Кеем шли, то поднимаясь по сухой горной тропе на всхолмье, то сбегая по ней же в низину, и в конце концов охриплый надсаженный голос вместе с недовольным конским ржанием остался затихать в отдалении отголосками гулкого эха.

Господин Валентайн шагал споро, и Кей пытался поспевать за ним, но никак не мог; наконец он понял, что причиной тому была жгучая и воспаленная боль в стопах, отдающаяся огненной вспышкой при каждом шаге — последствия босой беготни по пражской грязи давали о себе знать, нарывали и, кажется, даже планировали в ближайшее время загноиться, если ничего не предпринять. Кусая губы и превозмогая боль, Уайт заставлял себя идти, но к ссадинам и порезам добавились еще и преподнесенные новой обувью мозоли, и ощущения с каждым шагом становились все невыносимее.

Закончилось тем, что он невольно начал прихрамывать и ожидаемо отстал, плетясь в трех метрах от Лэндона и норовя в любой момент некрасиво свалиться на подломившихся ступнях. Свои страдания он сносил молча, и когда сударь Шляпник, утомившись от тишины, коротко обернулся о чем-то спросить своего юного спутника, рядом с собой он его уже не обнаружил.

— Пьеро? — удивленно позвал он, застыв на месте, машинально поправляя на плече ремень виолончельного футляра и сплевывая себе под ноги окурок домученной сигареты. — Ты чего?

Вот тут Кей не выдержал и все-таки осел на землю, с виноватым отчаянием отказываясь куда-либо дальше идти.

Лэндон от этого перепугался не на шутку и, быстро преодолев расстояние между ними, склонился над юношей, обхватывая ладонями его лицо и участливо заглядывая ему в глаза.

— Что с тобой стряслось? — спросил он, и на Кея дохнуло крепким табаком, бессонной ночью и обычной человеческой усталостью. — Тебе плохо?

— Это всё ноги, — нехотя со стыдом признался Уайт, чувствуя себя обузой. — Я пытался, но они, кажется, разодраны уже до мяса, и я не могу… Я не знаю, как мне дойти.

Лэндон окинул его понимающим взглядом, стащил со спины виолончель, отставил в сторону саквояж с зонтом и, подхватив руками под мышки, кое-как поднял, помогая выровняться на пустынной тропе, где одни только елочки, недорощенные и кривоватые сосны и увесистые булыжники, а после, как только мальчишка худо-бедно принял вертикальное положение, бессердечно вручил ему в руки весь их багаж, обвешивая виолончелью с одной стороны, а саквояжем — с другой.

Кей открыл уже было рот, чтобы возмутиться такому изощренному издевательству, но в следующий миг его, нагруженного вещами, подхватили на руки и, неустойчиво покачнувшись, с трудом закинули и взгромоздили на левое плечо, укладывая там на манер пещерного трофея. Уайт успел только коротко вскрикнуть, едва не выронил виолончель и случайно заехал Лэндону саквояжем по лицу.

— Я же говорил — принцесса, — хмыкнул тот, сипловато дыша прокуренными легкими. — Так, Пьеро, быстро и бережно доставить я тебя не обещаю, потому что я, увы, не самый здоровый на свете человек, так что за ветками, каменными выступами и прочими непредвиденностями следи сам, если не хочешь получить чем-нибудь из этого по лицу.

— Я тяжелый, — только и смог невпопад сообщить ему Кей, покрепче перехватывая музыкальный инструмент, хоть и испорченный по неясным причинам самим сударем Шляпником, а все же вызывающий у юноши необъяснимую жалость. Тяжелым он себя никогда не считал, но надо же было как-то извиниться за доставленные неудобства?

— Конечно, тяжелый! — без зазрения совести согласился Лэндон. — Но я все-таки тебя тащу, Пьеро. И если ты полагаешь, будто несешь мои вещи сам, раз они у тебя в руках, то, увы, жестоко ошибаешься. Честно признаюсь, что во всей этой связке не так тяжел для меня ты, как эта несчастная виолончель — я даже начинаю всерьез подумывать о том, чтобы ее вышвырнуть, хоть она и дорога мне как память. Ну да ладно, — добавил он, поудобнее перехватывая свою ношу и беззастенчиво облапывая ей задницу, — если сдохну, ближе к Хальштатту выкину.

— Далеко до него? — осторожно уточнил Кей, решив пока игнорировать проехавшиеся по мягкому месту ладони.

— Полчаса пути, — бодро сообщил ему мужчина, и юноша почему-то небезосновательно начал подозревать, что сударь этот раз за разом прибедняется, прикидываясь больным, слабым, никчемным и немощным. — Но мы, наверное, будем добираться час. К рассвету, думаю, как раз должны прийти.

Только в этот момент Кей до самого конца со всей неотвратимостью осознал, что судьба его полностью перекроилась, из цельного полотна обернувшись кое-как заштопанной лоскутной тряпицей, зашвырнув вдобавок совершенно не туда, куда думалось, мечталось и грезилось, и его депрессия поползла, растекаясь черной грозовой тучей, так щедро заполняя все вокруг, что даже господин Валентайн нечаянно пошатнулся, будто массив Дахштайн раскололся и одной своей половиной рухнул ему на плечи, придавив всем весом к земле.

— Есть такая замечательная древняя сказка, — заговорил вдруг Лэндон, своим пространным трепом неожиданно чутко угодив в самую точку чужих терзаний, — «König Drosselbart» — может, слышал ее, малёк?

— Я знаю, к чему ты клонишь, — прорычал Кей, от злости скрипнув зубами. — Ничего общего я не нахожу, понял? И убери уже руки с моей задницы, поганый содомит!

— Какое гадкое слово, маленький пуританин, — видимо обиделся Лэндон, — но, так и быть, я прощу его тебе. И, отвечая на твое требование: нет, рук я не уберу, это небольшая компенсация за все мои труды.

В отместку он так пребольно ущипнул его за ягодицу, что Кей подавился вдохом от резкой и острой вспышки и на пару секунд призаткнулся, постигая и переваривая эту беспрецедентную ребяческую выходку.

— Так вот, я это к чему? — продолжал сударь Шляпник, превозмогая одышку. — Хальштатт — не самое худшее место, куда могла закинуть тебя жизнь, Пьеро, так что хватит изливать на мою голову реки уныния.

— Я просто устал, — огрызнулся Уайт, ни в какую не желая признаваться своему спасителю, что горный глухой городок уже самим своим существованием угнетает его еще до прибытия на место.

— А вот и нет, — уверенно возразил ему Лэндон. — И не спорь со мной, пожалуйста: я знаток по части людских эмоций. Помнишь, быть может, как я говорил, что от тебя пахнет рекой и одиночеством? Так вот, я действительно в этом специалист, и не стоит даже пытаться мне врать: как иные определяют крепость вина и сорт винограда по одному только запаху, так и я улавливаю малейшие перемены в чужих чувствах. А уж такие сильные, как у тебя сейчас, определяю за секунду. Тебе понравится Хальштатт, я ведь обещал. К тому же, мы туда не навсегда — отсидимся немного и двинем дальше.

— Правда? — оживившись, уточнил Кей, и мужчина кивнул. Не преминул, правда, пожурить:

— Ты мог бы просто спросить меня о том, что тебя беспокоит… но нет, ты этого делать, конечно же, не станешь, глупый мальчишка… Мне самому претит подолгу сидеть на одном месте, так что выждем немного, когда все утихнет, и переберемся в какой-нибудь город покрупнее — я предпочитаю столицы, конечно, но это все равно слишком далекие планы, чтобы строить их сейчас, когда я в любой момент могу переломать себе все ноги на этой кривой тропе. А впрочем… куда бы хотел податься ты, Ключик?

— Не знаю, — задумчиво отозвался Кей у него из-за спины. — Пока я еще жил в пансионе, мне хотелось остаться в Цюрихе, а когда ввязался во всю эту чертовщину со странными монетами и голубиной почтой, мечтал уехать в Лондон… но потом понял, что влип и вообще никуда оттуда убраться не могу.

— Погоди-ка, — Лэндона впервые, кажется, осенило, и он даже остановился. — Хочешь сказать, ты не понимал, что делаешь?

— А что я делал? — невинно и просто переспросил Кей, и господин Валентайн чуть его не выронил, решив картинно хлопнуть ладонью себе по лбу.

— Ну, ты даешь, Пьеро! — протянул он. — Я встречал за свою жизнь множество наивных и неискушенных созданий, но такое, как ты, вижу впервые. Хорошо, попробую начать издалека. Ты когда-нибудь слышал о Клокориуме?

— Часы, которые не идут? — тут же откликнулся мальчишка, и Лэндон хмыкнул, утвердительно кивая головой.

— Верно. Часы, которые не идут. Их создатель, Сэр Джонатан Клоксуорт, изрядным был чудаком и вещи сотворял непростые, с характером. Ни одно из его творений не работает за просто так и, по сути, если уж говорить откровенно, не работает вообще ни одно. Люди не понимали, чего хотел от них старый седой изобретатель, у которого в поехавшей голове давно зашли друг за дружку шестеренки. На свете имеется множество вещиц, вышедших из-под его руки, но большинство из них пылится в музеях ни к чему не пригодными экспонатами. С Клокориумом… история несколько иная. — Он остановился ненадолго, и Кей услышал, как шуршит сигаретная фольга и чиркает спичка, с треском высекая огонь. Лэндон закурил, потянуло, запуталось в тончайшей еловой хвое едким желтым дымом, обесценивая целительный и свежий горный воздух, а затем он снова зашагал вперед, с редкостным идиотизмом истязая собственные легкие удвоенной нагрузкой, и продолжил свой рассказ: — Монетки, которые ты отсылал каждое утро, называются «монетами счастья» — вам такие в пансион, разумеется, никогда не присылали, это только для обеспеченных семейств, — так что ничего удивительного в твоем неведении нет. Мы получали такие монетки с самого детства, день за днем, и бережно собирали в копилку… правда, я тут оказался печальным исключением, — господин Валентайн сунул руку под воротник — Кей не видел, но слышал шуршание ткани и легкий монетный перезвон. — У меня осталось ровно три штуки, остальные я вышвырнул к чертям, а эти оставил на память. В конце концов, я всегда считал, что везение кроется не в количестве, а в чем-то совершенно ином.

— Какое везение? — не понял Уайт. — Для чего вообще они нужны, эти монеты?

— У Клокориума весьма странное устройство часового механизма, — медленно и, как казалось мальчишке, совершенно невпопад заговорил Лэндон, дымя зажатой в зубах сигаретой и все так же безнаказанно и бессовестно забираясь наглыми руками под полы пальто, отыскивая тощие округлости и принимаясь водить щекочущим пальцем вверх-вниз по тонкому шву, проходящему ровнехонько между ягодиц, а Уайт постепенно начинал чувствовать, что от этой его выходки вот-вот сойдет с ума. — Как тебе известно, любые часы нужно заводить, а Клокориум — это огромная полая башня, врытая в твердь, и часовой механизм находится в самом низу. Почва под башней нестабильная, с каждым годом часы еще на долю дюйма уходят под землю; спуститься туда невозможно, потому что дно усеяно тончайшими иглами. Чтобы Клокориум сдвинулся с мертвой точки и начал отсчитывать секунды, достаточно всего одной дырявой монетки, если только та угодит точнехонько на игольное острие. Как видишь, Сэр Джонатан был эксцентриком и большим оригиналом.

— Зачем они, эти часы, если даже время нормально показать не могут? — еле справляясь с застревающим в горле дыханием, спросил Кей. Неловко вильнул задницей, силясь сбросить чужую лапу, дернул ногой, неизвестно кого стараясь лягнуть, но пятерня только крепче легла на ягодицы, стискивая и опаляя телесным жаром.

— Когда Клокориум работает, мир меняется, — неопределенно отозвался Лэндон. — Тот, кому удалось его завести, запустив механизм, может изменить почти все, что только захочет. Поэтому однажды появилась традиция — собирать монетки и на совершеннолетие высыпать их на дно башни. Люди верят, что какая-нибудь из монеток возьмет да и зацепится…

— Ни разу не слышал, чтобы эти часы работали, — скептически заметил Уайт. — «Безнадежно как звон лондонских часов».

Тропинка снова потянулась в гору, и они замедлились; господину Валентайну этот отрезок пути давался с заметным трудом, и юноша прекратил возмущенно ерзать, примирившись уже почти со всем. Небо светлело, исподволь делаясь практически бесцветным, и черные кедры по глотку цедили из воздуха утерянную за ночь хвойную зелень.

— Так принято говорить, — согласился сударь Шляпник, — и все-таки однажды их удалось завести. Это случилось, когда мне было пять. Была зима, близилось Рождество, мы тогда жили в Белгрэйвии, а Вестминстер с его часовой башней там совсем рядом. Помню, что пробудился ночью от яркого света, льющегося в окно, а когда выглянул наружу, то увидел целый сияющий столп, бьющий прямиком в небо. Люди повысыпали на улицы, кто в чем был, накинув только верхнюю одежду, и стояли, запрокинув головы и глядя на башенный шпиль. Это длилось, наверное, с минуту или две… не дольше, а потом все погасло. Не знаю, кто был тот счастливчик, но мир, говорят, с тех пор сделался чуточку иным.

— А ты? — спросил Кей. — Ты сам пытался с этими монетами…?

— Нет, Ключик, — качнул головой господин Валентайн. — В семнадцать я свалил из дома ко всем чертям, а монеты, образно выражаясь, спустил прямиком в сливную яму. Мне так и не довелось, но когда-нибудь и я непременно попробую — с тем, что у меня осталось… Кстати, вот мы и пришли.

Он осторожно поставил мальчишку на болезненно подкосившиеся ноги, а перед ними, за разлапистыми еловыми шатрами, за тонкими иссохшими ветками убитого морозом миндального дерева, за серой боковиной гранитного валуна раскинулась недвижимая зеркальная гладь ненастного и мрачного озера Хальштаттерзее, опоясанного горами и приютившего на дальнем берегу теплые утренние огни маленького городка, карабкающегося по лесистым склонам и встречающего путников уютным светильником в бесприютных и скупых владениях дроздового насмешника-короля.

Комментарий к Глава 3. Во владениях короля Дроздоборода

**Mons Cetius** — (кельтск.) горный лес.

**König Drosselbart** — (нем.) Король Дроздобород. Тот самый, что притворился нищим и перевоспитал капризную и изборчивую принцессу.

*Так уж получилось, что эти странные часы заменяют здесь Биг-Бен, которого в их реальности по причудам сюжета и судьбы не существует.


========== Глава 4. Горное моралите с экзекуцией ==========


Это горы седые — слышишь их вздох?

Ледниковый приют талых, поздних цветов,

Отраженье озерно-ночной высоты,

Только мы с тобой, только я и ты.

Здесь совсем глухомань, и тебя не поймут,

Лишь осенние ветры тихонько поют,

В небесах цеппелин одинокий парит,

И растет Иггдрасиль, прогрызая гранит.


В городе-картинке, глазастом гномьем селенье, задолго до рассвета начинающем подмигивать со своего неприступного берега редким гостям блудным светом коногонок из соляных копей, в городе, где одиноким суровым стражем торчал острый серый шпиль Евангелической кирхи, пронзая гранит опального неба, густо насевшего на Дахштайн массивами кучных облаков, в городе синезвездной хмари и курчавых горных лесов им досталась самая обыкновенная квартирка в доме под крутой черепичной крышей: в меру пыльная, в меру старая и — почти что в самую меру — просторная; имелось в ней целых три комнаты, одну из которых занимала хозяйская библиотека с присыпанными многолетним ветошным прахом книжными корешками, заставившая Кея расчихаться сразу же как открыл дверь, сунув любопытствующий нос в эту сонную обитель. Две другие комнаты ничем особенным на фоне библиотеки не выделялись, разве что оказались чуть лучше прибраны, и вездесущей вековой пыльцы в них водилось поменьше, зато водились, удивительным образом гармонируя со строгой меблировкой и выцветшими обоями в мелкую фиалковую полоску, рыболовные снасти, сгруженные в ничейном углу за рассохшимся старым комодом: потрепанные корабельные веревки, залатанные неводы, ржавые ведра и даже обнаруженный наблюдательным Кеем в первый же день по приезду увесистый якорь, списанный с корабельной службы в пенсионную отставку. Имелась в их роскошных по хальштаттским меркам апартаментах и кухня, хотя пользоваться ей ни один, ни другой из новоиспеченных временных владельцев не умел.

Квартирка эта находилась в непримечательном, но аккуратном каменном домике, по примеру прочих своих товарищей оседлавшем круто уходящий вверх гористый склон, и занимала собой целый этаж, а Кей, решительно не понимающий, для каких излишеств им сдалась еще и библиотека, но зато прекрасно уяснивший, что в денежных средствах его зрелый спутник стеснения не испытывает, благоразумно помалкивал, принимая все творящиеся вокруг и падающие с небес на голову события как неизбежную данность.

По утрам над Хальштаттом разносился колокольный звон, созывающий одних на службу, а других — на работу в соляных шахтах, и неизменно будил Уайта, чтобы тот после еще долго лежал в постели, тараща хлебнувшие болезненной бодрости глаза в окутанный предрассветными сумерками потолок. Лэндон спал в комнате соседней, с неожиданной деликатностью, которую за его безнравственными наклонностями сложно было заподозрить, предоставив мальчишке относительный покой и не настаивая на совместном ночепровождении, и Кей ему был за это безмолвно благодарен.

Вместе с надтреснутыми, сиплыми и простуженными колоколами поднимался и хальштаттский люд, один за другим слаженно выползая на улицу месить подбитыми стальными набойками сапогами горную хлябь и грязевую жижу, собирающуюся под ногами от просыпанной с небес снежной крошки. Снегом здесь порошило уже в октябре, на траве лежал сахарный иней, и изо рта, если только высунуться наружу из дома в такую рань, шел жестокий болезненный пар, раздирающий горло, но в комнатах уже топили камины, и Кей слышал, как господин Валентайн, нехотя выбравшись из постели на короткую дремотную минуту — подкинуть в огонь сухое трескучее полено, — недовольно шипел от холода, кутаясь в длиннополый шерстяной халат.

Потом он нырял обратно под одеяло — это тоже отчетливо доносилось сквозь тонкие стены, — немного ерзал, устраиваясь поудобнее в нагретых простынях, и снова засыпал, не торопясь начинать свое утро вместе с обыкновенными работягами и тружениками, вынужденными зарабатывать себе хлеб в поте лица. Камин в их совместном доме был один и находился в комнате большой, сразу же занятой Лэндоном, но Уайта это обстоятельство нисколько не смущало: во-первых, он привык до последнего терпеть ранние заморозки в экономном пансионе, а во-вторых, вариант с теплом негласно подразумевал под собой переезд в комнату мужчины и, как следствие, в его же кровать.

Учитывая, сколько поползновений делал сударь Шляпник за время их совместного пути и недолгого пока еще быта, Кею пришлось не раз и не два обдумать этот вариант, обмозговав его хорошенько, рассмотрев со всех сторон и во всех красках, но неизменно впадая в панический ужас от нарисованной в воображении картины. Картина эта, несмотря на все старания вышвырнуть из головы и забыть, никак не желала его оставлять, раз за разом возвращаясь на отведенное ей место, и юноша незаметно для себя начал воспринимать их возможные отношения с Лэндоном вовсе не чем-то запредельно-запретным, а вполне реальным и даже прозаическим, хоть и пугающим от этого ничуть не меньше.


— Как они достали меня своим пустопорожним звоном, — уже по традиции жаловался господин Валентайн, к полудню наконец-то выбираясь из своей берлоги на маленькую кухоньку, едва ли пригодную для того, чтобы в ней кухарничать. — Знаешь, Ключик, я успел напрочь позабыть эту маленькую неприятную деталь, раздражающую всякий раз, как приходилось останавливаться в здешних местах: они любят по утрам разводить трезвон. Ты можешь возразить, что ровно то же творится и в любом мало-мальски оживленном городишке, где имеется хотя бы одна церквушка с колокольней, но дело все в том, что здесь горы — а где горы, там и эхо. Думаю, ты и сам заметил, как гулко, протяжно и надрывно разносится над озером любой случайный звук, о звуках нарочитых я уже и не говорю.

Голос его по утрам был севший и осиплый, падая ниже на одну октаву прокуренных связок, и Кей, уже с неделю задающийся вопросом, какая напасть приключается с его взрослым спутником после безобидных, казалось бы, часов сна, в конце концов не выдержал и спросил прямо в лоб:

— Да что такое у тебя творится с голосом?

Лэндон, успевший, пока болтал, наполнить себе пузатую глиняную кружку кипятком из закипевшего — не без молчаливой и тайной помощи Уайта — аккурат к его пробуждению высокого стального чайника, удивленно вскинул голову, поплотнее кутая горло в карминный шарф, обвернутый в несколько раз согревающей удавкой.

— Это называется хронический тонзиллит, малёк, — хрипло отозвался он, делая из кружки большой обжигающий глоток. — А ты думал, кругом все здоровые?

— Не думал я ничего, — обиженно огрызнулся Кей. И, помешкав да помявшись немного, все же решился на еще одну попытку, недоуменно хмуря тонкие брови: — И что это такое… тонзиллит?

— Это когда у тебя просто нелады с горлом, и время от времени оно безо всяких на то причин болит. Вернее, наступившие морозы или сырой озерный ветер уже является достаточной на то причиной, — охотно пояснил ему сударь Шляпник, покачиваясь шатуном-гипотоником и обещая очухаться не раньше чем через час, после второй чашки крепчайшего кофе.

— Значит, мы паршивое место выбрали, чтобы податься в бега, — заметил Уайт — он понемногу приучился чувствовать себя в беседах с господином Валентайном свободнее, благо что к его тонким насмешкам, время от времени проскальзывающим по кромке слуха, оказалось не так уж сложно притереться, чтобы с завидным равнодушием пропускать их все мимо ушей.

Лэндон многозначительно хмыкнул, рывком отодвинул кресло и тяжело опустился за стол, вальяжно откинувшись на спинку, забросив ногу на ногу и вперив в Кея один из тех красноречивых взглядов, которые яснее ясного обещали: допрыгался ты, мальчик, нарвался — хотя и непонятно, когда только успел, — издевательства вот прямо сейчас и начнутся, готовься!

— Какая изумительно трогательная и неожиданная забота с твоей стороны, Пьеро! — с легкой улыбкой, блуждающей вдоль линии гибких губ, заметил он, покачивая в воздухе одной стопой и не замечая, как с той вот-вот сползет и шлепнется на пол бархатистый сиреневый слипер, утепленный овечьей шерстью и расшитый по мыску аляповатым узором из шелка. — А ты, должно быть, предпочел бы Тулузу, Марсель или Лион?

— Мне нормально и здесь, — отчеканил Уайт, отлично понимая, куда клонит мужчина.

— Не ври, — возразил ему господин Валентайн, со второй попытки вылавливая из пачки затерявшуюся там сигарету и размашисто чиркая спичками, чтобы выбить на серном кончике опасный искрящийся огонек. — Ты сюда даже идти отказывался, если не помнишь — мне пришлось тащить тебя волоком. Кстати, Марсель мы могли бы и обсудить, если только ты… — он приподнял голову, не давая вспыхнуть праведному возмущению и оглядывая мальчишку с головы до рук — ноги и все остальное было скрыто от внимательных глаз простой дубовой столешницей, за которой они оба сидели, но даже так сходу становилось очевидно, что Кей теперь стал излишне за собой следить, излишне для юноши и наверняка незаметно для самого себя: волосы он больше не забирал в тугой низкий хвост, оставляя свободно спадать, пепельными волнами обрамляя лицо, и к тому моменту, как его взрослый спутник пробуждался и выбирался на божий свет, был уже полностью собран и одет с иголочки, не допуская небрежности и грязных пятен ни у манжет, ни на воротнике. Оценив все это одним беглым взглядом за сотую долю секунды и выводы сделав единственно верные, сударь Шляпник закончил начатую фразу неизбежным, вызывающим у Уайта приступ трехминутной лихорадки и сердечной аритмии: — Если только ты наконец-то уже обдумаешь мое предложение и дашь утвердительный ответ.

— Я тебе уже сказал: «нет», и ничего с тех пор не изменилось! — на одном дыхании выпалил Кей, боясь одновременно как того, что господин Валентайн никогда не отстанет, так и того, что тот угомонится и оставит свои попытки очень быстро, растеряв весь интерес и подыскав для него объект новый, посговорчивее. — Я уже говорил, что это аморально!

— А я уже соглашался, что аморален, — кивал ему Лэндон, проторяя для их дискуссии русло глубокое, будничное, почти обыденное. — Ну, и что с того? Ладно, только не надо делать лицо оскорбленной сорокалетней экономки или гувернантки из женского лицея…

— Достал ты меня обзывать! — зашипел Уайт, злобно щуря глаза. — Сам ты гувернантка из женского лицея!

— Я не согласен на эту должность категорически, — подавившись глотком кофе и заходясь в задавленном кашле, весело отказался Лэндон. — Вот если ты предложишь мне равноценную должность в лицее для мальчиков…

— Пей молча, а то захлебнешься, — язвительно посоветовал ему Кей, за минувшее время поднаторев в цинизме у своего взрослого и распущенного спутника.

— Кстати, ты варишь неплохой кофе, — миролюбиво и сговорчиво оставив щекотливую тему в стороне, вдруг поведал господин Валентайн, этим незатейливым комплиментом в очередной раз выбивая у мальчишки из-под ног последние островки устойчивой почвы. Потянулся в скрипучем кресле, высоко вскидывая руки, зевнул, жмуря обрамленные темными ресницами глаза — он был шатеном, этот чудак с виолончелью, вырвавший Кея прямо из лап костлявой гостьи, пожаловавшей по его юную душу, — и, глядя в упор кошачьими своими радужками, стараниями Дахштайна вобравшими еще больше малахитовой зелени, спросил вдруг совершенно внезапное, хотя далеко и не безобидное: — А в твоем пансионе были дельные учителя, малёк? Какие-нибудь этакие состоявшиеся мужчины, вероятно, обремененные наскучившей им семьей, в которых твои сверстники имели несчастье неизбежно втрескиваться по самые уши?

— Что?.. — ахнул Кей, распахнув глаза и раскрывая рот. Память тут же услужливо подбросила пару-тройку отменно подходящих под описание картинок, где стайки мальчишек с горящими от возбуждения глазами шлейфом влюбленных фрейлин-фавориток тянулись по коридору следом за польщенным вниманием преподавателем, наперебой выбалтывая ему хвастливую чушь, сочиненную прямо на ходу; вспомнился мольберт, пахнущий лаком и красками, вспомнился маленький черный берет, позабытый на столе и украденный старшеклассниками, вспомнились неумелые рисунки углем, припрятанные по столам и тумбочкам. Уайт помолчал немного, а после честно — ложь он и сам не любил, а с сударем Шляпником она к тому же еще и не прокатывала, — признался: — Кажется, была парочка таких… всеобщих кумиров.

— И что же? — нетерпеливо подтолкнул его к продолжению Лэндон. — Ты сам ни разу в них не влюблялся?

— Я не знаю, — растерялся Кей. — Наверное, я восхищался ими, как и все, но… послушай, я не называл это… так! Есть же разница между восхищением и влюбленностью!

— Бесспорно, есть, — спокойно и железобетонно согласился господин Валентайн. — Первое — не более чем легкая форма последней. Грань между ними слишком зыбкая, и до помешательства всего один шаг. Удивительно, как ты не успел испробовать этого на собственном печальном опыте.

— Я всегда был серой тенью, — раздраженно скривив губы, выпалил Уайт, проклиная заевшую честность и мстя одновременно и себе и Лэндону за неизведанные чувства, что исподволь пытались в нем изо дня в день пробудиться, навсегда швырнув в пропасть для падших и отверженных. — Думаешь, у меня были шансы? У этих учителей всегда находились любимчики, куда более привлекательные и бойкие, так что я просто оставался стоять в стороне, не претендуя ни на чье внимание, да и…

— …Да и едва ли ты понимал, какого внимания от них хочешь, — закончил за него сударь Шляпник. Хлопнул ладонями по коленям, одним глотком допил свой кофе, морщась от горечи, и оставил юноше непостижимое, не укладывающееся в голове: — А вот про серую тень ты глупости говоришь, Ключик. Если не понимаешь сам — поверь мне на слово, а лучше сходи и поглядись-ка для общего развития в зеркало.

После этого он поднялся и покинул кухню, оставив Уайта в недоуменном одиночестве, а еще через десять минут собрался, нахлобучил на голову цепной цилиндр и куда-то вышел, аккуратно закрыв за собой дверь на ключ; Кей, еще слишком хорошо памятующий, как бывает страшно балансировать на кромке жизни и смерти — что на подоконнике четвертого этажа, не зная про спасительный зонт, — в его отсутствие никогда не решался высовываться на улицу и, если Лэндон по какой-то причине не звал его с собой, просто смиренно отправлялся в библиотеку читать книги.

Он и в этот раз направился привычным путем, но в коридоре запнулся у высокого зеркала, приставленного к стене, и замер, долго и послушно разглядывая в нем собственное отражение.

Уайт не привык любоваться собой и выискивать в себе особенную красоту, непонятно к чему пригодную, но сейчас, окидывая своего зеркального двойника с ног до головы долгим оценивающим взглядом, изумленно признал, что Лэндон, должно быть, не так уж сильно и ошибался, болтая о странной и непонятной для него привлекательности ничейного мальчишки из Блошиного дворца — осознал он это только теперь, когда взглянул на самого себя под другим углом.

Воспеваемой всеми эталонной мужественности в нем имелся ровный ноль, да только, вот же напасть, в случае с порочным сударем Шляпником это играло тому только на руку: мальчик-Пьеро, облаченный в белоснежную рубашку с невесомыми кружевными манжетами, обволакивающими кисти лебяжьим совершенством, мальчик, утянутый в полукорсет высоких строгих брюк из черного шелка, мальчик, умудрившийся зачем-то по причуде изменчивой моды и собственной лености отрастить волосы аж до самых лопаток, был тем что требовалось извращенцу, почему-то предпочитающему всем женским прелестям прелести юношеские.

Кей ругнулся, покусал с досады губы, забрал было волосы обратно в хвост, в отчаянном порыве рванул на кухню, распахивая ящики один за другим и наконец-то отыскивая болезненно необходимые сейчас ножницы, все так же продолжая стискивать в пятерне пепельные пряди; нашел, подержал в руке, словно взвешивая холод острой стали, пощелкал, вслушиваясь в кромсающие звуки, подводящие черту, но так и не решился, еще с большей обреченностью убирая их обратно и выпуская волосы на свободу.

Раньше он срезал бы их без сожалений, теперь же — не мог: было страшно, что вот тогда сударь Шляпник наверняка растеряет к нему всякий интерес и, чего доброго, бросит еще где-нибудь, вышвырнув за ненадобностью на улицу.

Волосы вкупе с новообретенной одеждой удерживали Кея в самой крепкой тюрьме, оставляя заложником и обстоятельств, и сумбурных чувств, и задушенных на корню, хрупких еще желаний, проклевывающихся робкими ростками в сухой и каменелой земле.


Тропинка вывела их к побережью, а Кей, с трудом и муками переступая с одной израненной ноги на другую, стоял и потрясенно смотрел на переливы синевы в неподвижной воде, застывшей под пологом неясной дымки.

В отрогах зеленых гор с гранитными проплешинами запутались тугими клочьями облака, так низко плывущие над землей, что их можно было набрать в горсть, слепить в снежок и убрать в бутылку до весны, если только оказаться сейчас каким-то чудом на одном из пологих склонов — Кей бы набрал, сохранил, запечатал тугой пробкой с сургучом и подолгу любовался потом обрывком пойманной мечты.

Здесь даже, если хорошенько в это поверить, наверняка можно было снять с неба и унести в кармане звезду, достаточно лишь, как говаривали выжившие из ума седые и беззубые старухи, подняться на вершину самой высокой горы в ясную ночь, протянуть руку и не побояться коснуться живого огня. Говаривали, что огонь этот холодный и не обжигает, но светит, покуда не наступит день, и Кей, краем неискушенного себя верящий в подобные россказни, потерянно и сонно думал, уживутся ли в одной бутылке звезда и облако, такие разные и непохожие: одна — постоянная, другое — изменчивое, одна — светит, другое — застилает свет, одна никогда не встречается с землей, если только не сорвется и не упадет, другое же зарождается на земле густыми и грустными пряными туманами…

Пока он думал, сударь Шляпник взял его за руку и медленно, со всей осторожностью, повел по разбитому каменистому берегу к небольшому причалу, где одиноким белым китом плавно покачивался на воде поджидающий всякого путешественника паром-пироскаф: с огромными гребными колесами, торчащими по бокам и возвышающимися над бортами сочленением механизмов и цепей, забранных в круглый деревянный каркас и отделенных от пассажиров деревянными же переборками.

На пироскафе было пусто — он дремал, погруженный в летаргию, и Кей, следом за Лэндоном поднимаясь по шатким мосткам, протянутым над озером, молчаливо изумлялся, почему никто не сторожит его, не спрашивает билеты, не преграждает дорогу внезапно нагрянувшим гостям.

— Кто им управляет? — наконец решился спросить, когда они прошлись по скрипучим доскам безлюдной палубы, мягко шатающейся под ногами, и остановились у одной из подернутых морозной росой скамеек. — Почему здесь никого нет? Похоже на корабль-призрак.

Лэндон удовлетворенно хмыкнул — сравнение ему явно понравилось, — устало опустился на скамью, прислонив к ней тяжелый виолончельный футляр, поморщился от ледяной сырости, и, глядя за борт, где плескалось так невесомо, что глаза за медленно и неохотно отступающими подводными сумерками почти различали чистейшее песчаное дно, заговорил, доставая очередную сигарету из помятой пачки:

— Раньше им управлял неразговорчивый такой старикан, бирюк и с виду настоящий морской волк, хоть, говорят, ни разу и не видел моря. Он живет во-он там, — господин Валентайн наклонился, ткнул зажженной сигаретиной куда-то в неопределенную точку на берегу, и Уайт, приглядевшись, сумел различить в отдалении нечто, очертаниями смутно напоминающее покосившуюся серую хибару. — По крайней мере, до воскресенья он здесь; нам повезло, что день сегодня будний, а то еще сутки прождали бы парома, если только не удалось бы привлечь внимание каких-нибудь случайных рыбаков. Что же до отсутствия других пассажиров… иногда ты искренне меня поражаешь, Ключик. Ты разве заметил у нас хоть каких-нибудь попутчиков? Не так много желающих посетить это сказочное захолустье, как видишь, так что весь паром сегодня в нашем полном распоряжении. Старикан обычно появляется ближе к отплытию, куда ему спешить? У нас есть еще около часа, можешь подремать, — он недвусмысленно похлопал себя по плечу, этим нехитрым жестом разрешая прислониться и прикорнуть — предложение, ввиду подкосившей Уайта усталости, довольно заманчивое, если бы не скрывающееся за ним потайное дно: касаться сударя Шляпника становилось с каждым часом — не днем даже — опаснее, и юноша хорошо это понимал.

— Нет уж, спасибо, — отказался он, осторожно присаживаясь на край их общей скамейки, покрытой талой изморосью, и хорошенько разглаживая полы длинного пальто, чтобы не промокнуть. — Я лучше так подожду.

Господин Валентайн на это лишь равнодушно пожал плечами, оставляя за Уайтом полную свободу выбора, и тот, неловко поерзав на своем месте и с трудом подавив зевок, стекленело уставился на хижину, намагниченно притягивая внимание того, кто в ней жил и кто должен был управлять пироскафом.

На другом берегу постепенно пробуждался город, облачаясь в дневной свет и вырастая перед взором белизной каменных стен, дубами, буками, пихтами, кедрами и елями, изумрудным ковром омытой утренней росою травы, будто бы и не собирающейся дряхлеть да сохнуть с приближением холодов, рудой и позолотой жухлых листьев, редкими вкраплениями разбавляющих вечнохвойную зелень, розовой лаской запоздалых солнечных ладоней, скользящих по гористым кручам амарантовыми и сусальными белилами, снежными, нераскрывшимися бутонами гибких красноклювых лебедей, парящих над печальной водой. Вырастал отдаленными пастушьими хижинами на отшибе, слепящей и бликующей рябью у самого подножья своей пристани, и седым смогом, понемногу тянущимся из оживших печных труб на одном из откосов Дахштайна.

— Что это? — спросил Кей, приглядевшись к трубам.

— Соляной завод, — тут же отозвался Лэндон, точно только и ждал, что какого-нибудь вопроса. — В Хальштатте добывают соль. Вид он немного портит, признаю, но это — то единственное, на чем держится городок.

Хальштаттские печи раскочегаривались, коптя светлое небо, ветер сносил дым вниз по склону, прибивая к воде и оставляя мелким порохом сажи и ошметками гари, но те быстро истлевали, тая и опускаясь на дно. Кей так увлекся разглядыванием городка, что не заметил, как от стариковской хижины отделилась тщедушная и долговязая фигура, направляясь к ним широким и решительным шагом, и очнулся, выныривая из собственных мыслей, лишь когда пироскаф зашатался, ощутив на себе тяжелую поступь рыбацких сапог, а мостки протяжно заскрипели, приветствуя капитана, который…

…Который оказался почему-то вовсе не стариком, а худощавым и длинным прыщавым юнцом со спесивым взглядом, каштановыми с рыжиной волосами, тонкими и острыми чертами бледного лица и густейшей россыпью конопушек по щекам, подбородку и лбу.

Лэндон явление юнца встретил недоумевающим взглядом, а тот, упорно не замечая направленного на него безмолвного вопроса, прошлепал прямиком к ним и остановился напротив, осматривая единственных своих пассажиров настолько оценивающе, что Уайту сделалось от этого нервозно и неуютно.

— Все, что ли? — спросил рыжий паренек по-немецки с дичайшим и очень странным акцентом, забирая причитающуюся плату и сунув деньги в карман бурой штормовки. — С вами никого больше не было?

— Полагаю, что никого, — ответил господин Валентайн, и молодой капитан, недовольно сплюнув в воду, поплелся отвязывать швартовочные канаты.

Сударь Шляпник извернулся на скамье, недоверчиво глядя, как тот возится на пристани, часто скрываясь из виду за громадными колесами пироскафа, а Кей, проследив за его взглядом, опасливо поинтересовался тихим шепотом:

— И где же твой старик?

— Понятия не имею, — мужчина нарисовал губами ломаную дугу и потянулся в карман за новой сигаретой. — Может, заболел или помер с концами, кто его знает. Кстати, можешь не шептать — наш паромщик не поймет тебя, даже если услышит. Здесь глухомань, Ключик. Мало кто знает тут келтику — не удивляйся, если встреченные люди тебя не поймут. Хотя… — он припомнил что-то, догадливо сощурил глаза и уточнил: — Ты ведь говоришь по-немецки, не так ли?

— Как ты угадал? — искренне удивился Кей.

— Боже правый, надо быть полным идиотом, чтобы не угадать этого, Ключик. König Drosselbart, помнишь? Когда я заговорил с тобой про него, ты и глазом не сморгнул и даже не переспросил, что я имею в виду. Разумеется, ты знаешь немецкий, и довольно неплохо, раз уж так быстро сориентировался. — Лэндон устроился поудобнее, усаживаясь вполоборота к мальчишке, пироскаф, которому в утробу подбросили порцию угольного завтрака, начинал довольно урчать, вибрируя паровыми клапанами и выпуская из труб пахучий древесный дымок, и Кей даже обрадовался их спонтанной беседе, зародившейся из пары ничего не значащих слов. — А вас в приюте совсем неплохо подготовили, как я погляжу. Не зря говорят, что из сиротских пансионов выходят самые образованные люди. Что еще вы там изучали?

Уайт, которому не слишком понравилось, с какой пренебрежительностью Лэндон отозвался о его альма-матер, уязвленно вскинулся и, приберегая в рукаве задетую и разбереженную гордость, вызывающе сцедил:

— Немецкий, английский, французский, латынь и келтику, — и, с удовольствием наблюдая, как уважительно округлились глаза у его взрослого спутника, злорадно добавил, забивая последний гвоздь в крышку гроба чужого необоснованно раздутого самомнения: — А помимо этого — математику, литературу, географию, астрономию, музыку и живопись, и по выходным богословие.

— Ого! — присвистнул Лэндон, настолько потрясенный этим откровением, что еще долго сидел, тараща глаза и осмысливая услышанное. — Сдается мне, Пьеро, что ты куда образованнее меня будешь.

— Французский мне не очень давался, — хлебнув собственного минутного превосходства и охмеленный им, снисходительно признался Кей, силком выдавливая из себя обманчивую скромность. — И музыка тоже.

— Ну, в музыке тебе вряд ли удастся потягаться со мной, — самонадеянно и наверняка небезосновательно заявил господин Валентайн, на короткий миг начиная петушиться, будто вчерашний мальчишка. — Но пять языков, Ключик! Да ты чертов гений.

Уайт, польщенный до крайности таким заключением, смущенно прикусил губы и отвел в сторону взгляд, с запозданием начиная чувствовать себя неуютно и неловко, а пироскаф тем временем оторвался от берега и, отправляя к облакам и заводскому смогу хлипкие клубы смолистого пара, медленно двинулся, разрезая озерную гладь, на противоположную сторону Хальштаттерзее. Морозный ночной пар, идущий изо рта при каждом выдохе, поминутно таял, в воздухе теплело, солнце выбиралось из-за лесистых горных маковок начищенным золоченым боком, озаряя долину светом пусть и осенним, но таким ярким, что поневоле слепило усталые глаза.

— Эй! — окликнул вдруг Лэндон их веснушчатого капитана и, едва тот обернулся к нему от штурвала пироскафа, спросил, комкая тяжеловесные слова и сглаживая непривычный лающий акцент — кажется, рассудил Уайт, познания сударя Шляпника в языках были настолько скромными, что такой вот компаньон-полиглот, как он, в пути совсем бы не помешал. — Куда подевался ваш старик?

— Ему нездоровится, — отозвался новоиспеченный рулевой. — Теперь я временно управляю паромом. А может статься, и не временно, — глубокомысленно и с надеждой добавил он.

— Я не очень понимаю этот немецкий, — решился на еще одно откровение Кей, спустившись с высот фантомного пьедестала на бренную землю и смиренно возвращаясь в строй обыкновенных и ничем не примечательных. — Он как-то странно говорит, тот парень.

— Само собой, Ключик, — согласно кивнул ему Лэндон. — Знающие люди называют это австро-баварским или алеманским диалектом, здесь правит уйма разных диалектов, и я ни черта в них не разбираюсь, но когда ты отвечаешь по-немецки, тебя обычно всегда понимают. Гораздо важнее то, что английский фунт даже в самой глухой дыре все равно будет в ходу: уж поверь мне на слово, деньги стирают любые языковые преграды.

Он, безусловно, оказался прав, этот странный человек, в свои семнадцать покинувший стены отчего дома и с тех пор мотающийся по съемным квартирам, по притонам, которых в действительности было меньше, чем мнил подозрительный Уайт, и по росстаням дорог, ведущих из одного европейского городка в другой, и так — до бесконечности потерявших всякий смысл беспутных дней…

҉ ҉ ҉

Так уж получилось, что возвращение господина Валентайна поставило Кея в затруднительное положение: перед ним на столе, поблескивая омытыми озерной водой гладкими боками, на белом фарфоровом блюде перекатывался огромный спелый гранат; господин Валентайн принес его специально для своего юного спутника, но тот, ни разу в жизни этого фрукта в руках не державший, сидел и только таращил на гостинец глаза, не зная, с какой стороны к нему подступиться, и стыдясь признаться в этом открыто.

Лэндон же, будто назло, уселся прямо напротив, уперев локти в столешницу, устроив подбородок на сцепленных в замок пальцах и всем своим видом сигнализируя о том, что уходить в ближайший час никуда отсюда не собирается.

На стене тихо тикали ходики с никогда не показывающейся на глаза кукушкой, чей домик наглухо забаррикадировало просевшей в петлях и наполовину отвалившейся дверцей; быть может, кукушка там все еще и обитала, да только вот выскочить наружу, чтобы прокуковать отмеренное количество раз, уже больше не могла. За окном сыпал мелкой моросью дождь, делая открыточный Хальштатт ультимативно серым, мышастым, невзрачным и малопривлекательным, высовываться наружу в такую собачью погоду не хотелось ни Лэндону, ни его маленькому Пьеро, но первый все-таки выбрался еще с утра, чтобы прикупить где-то горячей еды, бутылку винного пойла, разящего кислой рябиной — даром только рассыпался в бахвальстве, уверяя, что дешевку пить не будет, — и вот этот злосчастный преткновенный гранат, будь он трижды, мрачно думал Кей, неладен.

— Знаешь, Ключик, там так неуютно и стыло, что я перепугался и набрал еды аж на три дня, — доверительно сообщил господин Валентайн, зябко поводя плечами в безотчетной попытке отогреться. — Придется нам ее съедать, если не распогодится — впрочем, там одни копчености, хлеб и немного зелени, так что портиться нечему. Еще я взял жаркое и чечевичный суп, вот с ними нужно разобраться первым делом.

Уайт украдкой испуганно покосился на гранат, понимая, что, сколько бы провизии ни принес с собой сударь Шляпник, рано или поздно дело дойдет и до странного фрукта, но согласно кивнул: ему тоже никуда не хотелось выходить, пока над озером сеет промозглый горный дождь.

— Я совсем не в курсе твоих предпочтений и вкусов, — продолжал болтать мужчина, неспешно скуривая сигарету из новенькой, незнакомой пачки, с куда более резким, горчащим и терпким запахом, чем предыдущие, к которым Кей успел уже притерпеться. — Полагаю, спрашивать, чем кормили вас в пансионе, бестактно и грешно, но, в таком случае, что тебе самому нравится, Пьеро?

Кей мотнул головой и еле заметно вскинул в недоумении плечи: вопрос показался ему неуместным — как будто он мог еще и диктовать своему попечителю собственные кулинарные вкусы! По сугубому мнению юноши, это было бы верхом неблагодарного скотского нахальства, но Лэндон не унимался, прожигая своими требовательными медными глазами, и пришлось сдаться, припоминая и со стыдом выкладывая одно за другим все пристрастия; от этого почему-то становилось неловко, так что Кей старался не пересекаться с сударем Шляпником смятенным взглядом.

— Лапша с курицей, например, — нехотя выговорил он, нервно кусая только-только оправившиеся от беспокойного путешествия и успевшие слегка зажить, затянувшись здоровой розовой кожицей, губы. — Что-нибудь из баранины… что угодно из баранины. Рыба, запеченная на огне, если это карп или форель, пироги с капустой, жаркое с телятиной и фасолью. Еще вот мороженое и шоколад, но они всегда оказывались слишком дорогими, чтобы покупать… да и вообще, не все ли равно?! — не выдержав, вспылил он. — Чего ты прицепился? Что принесешь, то и съем!

— Но я, допустим, хочу тебе угодить, — возразил господин Валентайн, творя вот этой своей заботой что-то ненормальное, противоестественное с Кеем, напрочь лишенным какой бы то ни было заботы от рождения и до недавних дней. — И уж лучше я принесу что-нибудь из приятной тебе еды, чем заставлю давиться едой малопривлекательной — деньги на нее есть, так, в самом деле, какая же мне разница, Ключик? С мороженым здесь, конечно, дела обстоят туго, но вот жареной бараниной и хорошим бельгийским шоколадом я в ближайшее время обещаюсь непременно тебя угостить.

Он почти сводил его с ума, и Уайту начинало казаться, что все это скоро рассыплется в прах, развалится, словно карточный домик: появится убийца в чумной маске и перережет ниточку их жизней, Лэндон устанет ждать своей желанной греховной взаимности, Лэндону надоест возиться с бесполезным и скучным мальчишкой, Лэндону…

…Лэндону просто надоест, и причин, начинающихся на «Л», было куда как больше в противовес сомнительному явлению чумного преследователя.

— Делай что хочешь, — бессильно отозвался Кей, поникая уголками и без того печальных губ.

— Какой же ты невозможный упрямец, — недовольно сообщил ему очевидную истину господин Валентайн, в раздражении хлебнув слишком много табачного дыма и морщась от глубокой и горькой затяжки. — Все мои старания сводишь к абсолютному нулю. Скажу тебе откровенно, ничто меня так не бесило по жизни, как эта вот ангельски-невинная блажь добровольного мученичества. Я, между прочим, мог бы еще и картофельные кнодели с грибами принести, если бы точно знал, что тебе они придутся по вкусу, но мне, очевидно, придется каждое слово из тебя калеными щипцами вытаскивать.

— Не надо грибов, — взмолился Кей. И добавил уже открыто-честное: — Когда нам в пансионе готовили что-нибудь из них, там всегда плавали мерзкие белые черви. Я на дух грибы не переношу.

— Должно быть, эти чопорные воротнички успели у тебя к куче еды вкус отбить, — догадливо заметил Лэндон, притушив разящий гарью окурок в пепельнице. — А мне вот они всегда нравились — я о грибах, разумеется. Помнится, в детстве я как-то нашел в саду грибницу белых поганок, набрал целый ворох и почти что ими отравился, но был доволен как последний кретин.

— Я никогда не видел, как они растут, — сознался Уайт. — Не представляю даже, чем отличаются ядовитые от съедобных.

— Постой-ка, ты никогда не был в лесу, что ли? — уточнил господин Валентайн.

— Только в городских парках, — кивнул юноша. — А когда я мог? Наш пансион ведь находился в городе.

— Покажи-ка мне, где именно, — велел сударь Шляпник, поднимаясь из-за стола и исчезая в тусклом коридоре их тихой квартирки, затянутом извечными дневными сумерками, с приближением вечера только густеющими, чтобы превратиться в осязаемую черноту. Голос его, приглушенный стенами, доносился из библиотеки — Кей без труда угадал, куда направился его взрослый спутник. — У них тут где-то должны храниться карты, мне казалось, я видел целую стопку, придавленную глобусом. Сейчас принесу!

Он долго с шумом перекладывал потрепанные фолианты, наверняка поднимая летучие цеппелины пыли, и через некоторое время возвратился, зажав под мышкой несколько пожелтевших свитков. Упал обратно в кресло, по привычке закинув ногу на ногу, зажал в зубах новую нераскуренную сигарету и, разворачивая свои многочисленные находки одну за другой, равнодушно отшвыривал их в сторону, на пустующее третье место, где так и остались дожидаться обеденного часа горячие котелки с едой, аккуратно сгруженные в бедняцкую холщовую сумку — Лэндон, когда собирался с ней на улицу, походил не то на обнищавшего аристократа, не то на вольного поэта, больше озабоченного собственной лощеной внешностью, нежели хлебом насущным.

Он перебрал почти все свитки, пока, наконец, не обнаружил искомое; развернул, разглаживая и раскладывая на столе между собой и мальчишкой, и спросил, удерживая за норовящие скрутиться обратно уголки:

— Вот он, Цюрих. Где ты здесь жил, Ключик?

Кей подался навстречу, вместе с мужчиной склоняясь над картой и чувствуя, как вопреки желанию согревается близким теплом, исходящим от чужого, здорового, крепкого и рослого тела. Окинул беглым взглядом длинное, вытянутое помятым жеваным носком Цюрихское озеро, окруженное сизыми склонами и глазурными шапками горных ледников, на секунду зацепился за темнеющую вершину Утлиберга и снова вернулся к городу, что на реке Лиммат. Сейчас, глядя на карту, все его строения, все ратуши, церкви, соборы, биржи, музеи, банки и школы казались не более чем схематичными квадратиками, треугольниками и кружочками, разделенными и испещренными линиями переулков и проспектов, но Уайт приблизительно помнил, где обретался домик, в котором он провел ранние годы своей жизни.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем, указывая в точку, где сходились две ничем не примечательные улочки. — На пересечении Цельтвег и Штайнвисштрассе. Это было угловое здание в три этажа, обнесенное стальной решеткой забора, с очень густым и тенистым садом…

— А гулять вас выпускали? — заинтересованно вклинился сударь Шляпник. — Или вы сидели в нем этакими затворниками до самого совершеннолетия?

— Эй! — возмутился Кей, злобно хмуря брови. — Мы же не преступники какие-нибудь! Мы спокойно уходили гулять в город. Правда, возвращаться следовало ко времени, иначе за самовольство в следующий раз так просто уже не отпустят. Были и те, кто сбегал без спросу, но…

— А ты, стало быть, был послушным мальчиком, Ключик? — уточнил Лэндон, перебивая и уже практически пожирая его взглядом безо всякого стеснения, мысленно то ли раздевая, то ли забираясь под самые кости, в сердцевину души. — Распорядок дня не нарушал?

— Я вообще редко выходил, — огрызнулся Кей. — Мне больше нравилось самому с собой. И что-нибудь рисовать в одиночестве…


Когда пироскаф пересек Хальштаттерзее, под мерное рокотание парового мотора плавно причаливая к крепким мосткам подгорного городка, стрелки наручных часов сударя Шляпника уже незаметно подползали к десяти, бодрость, накатившая после бесконечно долгого пути из Праги в Вену и дальше, глухими потаенными тропами, сделалась к этому моменту настолько нездоровой, что Уайт уже бездумно таращил хрусталики глаз, тщетно пытаясь объять взором открывшуюся перед ним панораму насевших друг на дружку пряничных домиков, взбегающих по склону и там же теряющихся бесследно козьих стежек, причесанных чинных зданий с увядающими цветами по оконным горшкам, на последнем издыхании распускающими поблекшие лепестки, и редко-редко курсирующих вдоль пристани местных жителей, степенно вышагивающих по своим делам.

Время здесь тянулось медовой патокой: неспешное, ленное, благосклонное ко всякому отринувшему суету, и путешественники, подчиняясь его законам, спокойно, неторопливо и без особого труда подыскали себе жилье, тут же его сняли и, покидав в новоиспеченной квартире весь свой небогатый багаж, с легкой руки господина Валентайна отправились завтракать в единственный имеющийся трактир, принимающий посетителей от случая к случаю и предлагающий в незатейливом меню ровно то, что и так было сготовлено с утра. Потом зашли в крохотную аптечную лавку, приветливо звякнувшую колокольчиком у двери и встретившую камфорным духом, и по возвращении измученному и изнуренному Кею снова пришлось пережить жгучий стыд, когда сударь Шляпник осматривал его ноги, вспухшие и покрасневшие, ощупывал длинными и мозолистыми музыкальными пальцами, тщательно натирая заживляющей мазью каждый порез.

Улочек в Хальштатте оказалось всего две, и прогулка по ним занимала не более десяти минут, а если совсем замедлиться и много говорить, можно было постараться растянуть и на половину часа, но не больше, что Лэндон с Кеем старательно и проделывали, постепенно все ближе и лучше узнавая друг друга. Первая неделя по приезду расщедрилась, радуя их чистым небом, хрустальным студеным воздухом по утрам и ночным антрацитовым куполом, щедро сбрызнутым парным альпийским молоком.

Деревянные лодочные сарайчики нависали над самой водой, чаще безмятежной, чем взрезанной тревожной рябью, по ним взбирался дикий виноград, оплетая густой сетью резных рдеющих листьев, сосны и кедры возвышались дремучей стеной, кое-где обнажая исподний гранит Дахштайна, мостовая приятно принимала стопы подогнанной кромка к кромке брусчаткой, пружинила будто даже, а по вечерам вдоль озера загорались лантерны подвесных фонарей, рыжим теплом разгоняя синюю туманную хмарь.

Доходили до небольшого водопада, бегущего с ледников, обязательно останавливались, чтобы посмотреть, как часть стремительных струй еще у самой вершины утеса попадает в грохочущий водопроводный желоб и несется вниз по трубам, где уже громоздкий городской насос, установленный на центральной хальштаттской площади, натужно чихая и кашляя, перекачивает их дальше в жилые дома и соляные копи. Подставляли сложенные горстью ладони, жмурясь от сведенных холодом зубов и бьющей в голову самым трезвым хмелем свежести, и пили кристальную воду. Смеялись, если брызги неловко разлетались, попадая за воротник или заливая целиком только просохшие после точно такой же недавней оплошности сапоги, смотрели друг другу в глаза чаще и дольше, и Кей на миг забывался, отвечая Лэндону открытой и искренней улыбкой.

Потом вспоминал, конечно, пугался, подбирался и долго шел рядом молчаливым встревоженным журавлем, прерванным на середине шального танца сводящей с ума весны.


Соляной завод чадил в небеса черными ржавыми соплами, но Кей приучился этого не замечать; раз в неделю к площадке на одном из горных склонов, поначалу принятой юношей за площадку смотровую, приставал дирижабль: подтекал, разворачивался пузатым дынным боком, выкрашенным в сияющую стальную краску, и зависал, сбрасывая книзу сразу несколько гайдропов, а у причальной вышки уже с готовностью подхватывали швартовочные тросы, связывали их с тросами другими, припаянными к каменной тверди, и лебедкой подтягивали весь дирижабль за нос к вершине мачты, а чтобы не вращался наподобие флюгера, подвешенную к аэростату с баллонетами гондолу и всю кормовую часть жестко крепили веревками к врезанным в скалы крючьям.

Дирижабль оставался болтаться над Хальштаттом до вечера, а в шесть часов отчаливал обратно, поднимаясь в небо и уносясь в неведомые дали выскользнувшим из пальцев шариком, доставшимся в подарок от печального клоуна из бродяжьего цирка, и Уайт провожал его долгим задумчивым взглядом, гадая, куда уходит воздушный странник.

«В Дублин, — как-то раз ответил на сорвавшийся с губ вопрос господин Валентайн. — Именно тот, что цвета стали, уходит в Дублин с грузом соли, а через некоторое время возвращается обратно за следующей партией».

Время от времени появлялись и другие дирижабли, не такие внушительные и ярче окрасом, но все они рядом с «Mactíre Bán» казались пестрыми, аляповатыми и крикливыми попугаями на фоне величавого и гордого орла.

Лэндон показал и тропу, ведущую ко входу в соляные шахты — она начиналась прямо за кладбищем часовни Святого Михаила, а в самой часовне Уайт с трепетом обнаружил целую тысячу черепов, не меньше: все они лежали на мореных деревянных полках безмолвными свидетелями зарождения и жизни Хальштатта, каждый из них был расписан узорами луговых цветов, каждый — с нанесенной чьей-то заботливой рукой датой ухода в иной мир обладателя той или иной черепушки. Место это насквозь пропиталось смертью, но смертью спокойной, навевающей грусть, а вовсе не страх; пахло ладаном, пахло драгоценными эфирными маслами, истлевшим до стерильности прахом, сыростью каменных стен и восковым нагаром оплавившихся свечей.

Господин Валентайн объяснил Уайту, что сначала умершего провожают по привычному церковному обряду, кладут в гроб и действительно зарывают в землю, но через некоторое время выкапывают обратно, просушивают оголившиеся и растерявшие остатки плоти кости и украшают таким вот странным образом, оставляя в часовне на вечное хранение.

«Пусть тебя не пугает подобное… варварство, Ключик, — говорил Лэндон, возвышаясь за спиной оторопевшего Уайта и с завидным равнодушием оглядывая убранство костницы. — Оно лишь на первый взгляд варварство, а при ближайшем рассмотрении — вынужденная и неизбежная мера: хоронить усопших здесь негде, кругом горы, а долбить в скале ради каждого почившего персональный склеп — дело затратное и способное свести прежде времени в могилу еще с десяток ни в чем не повинных человек».

Побывав в костнице, они поднимались вверх по тропе и заканчивали свою прогулку у черного зева шахты: внутрь тянулись рельсы для вагонетки, низкие давящие своды наседали на ненадежные деревянные балки, рассохшиеся от времени, где-то в глубине поблескивал шаткий фонарь, покачивающийся на сквозящем ветру, тянуло загробным холодом, и от одного только вида этой дыры, ведущей прямиком в преисподнюю, Кея до дрожи пробирало мурашками по спине.

Он смотрел и думал, что никогда не хотел бы спускаться в это жерло исполинского горного дракона, что обширная сеть коридоров, прорубленная жалкими муравьишками-людьми, однажды легко и непринужденно схлопнется, раздавив всех, кому не посчастливится оказаться в этот роковой момент внутри, размозжив в лепешку скелет и мясо или же замуровав в ловушке без хода и выхода, обрекая на медленную и мучительную смерть.


По вечерам Лэндон варил себе кофе, представляясь Уайту редкостным чудаком, напрочь попутавшим время суток, и, устроившись в глубоком кресле у себя в комнате, служившей им одновременно и гостиной для совместных посиделок, мешал тот с молочным ликером, наполняя их квартирку запахом крепленого сахара и бодрящих африканских зерен.

Уайт притыкался где-нибудь поблизости, на приземистом диване с потрепанной бархатной обивкой или прямо на полу, ближе к жаркому каминному огню, где потертый турецкий ковер, пляска пламенных отсветов по стенам, сполохи искр вверх по дымоходу и струящееся по жилам тепло. Он раскопал в библиотечных залежах чистые, хоть и пожелтелые, бумажные листы и обломок надкусанного и с чувством погрызенного кем-то грифельного карандаша, и мог теперь рисовать, временно погружаясь в одному ему ведомые волшебные миры.

Господин Валентайн тогда брал со столика книгу, тоже заимствованную из чужой библиотеки, и углублялся в чтение, хотя надолго его обычно не хватало — чтиво мужчине быстро надоедало, книга, едва ли изученная еще на пару страниц, возвращалась обратно, а все внимание неизменно приковывалось к соседствующему с ним мальчишке.

«Что ты там рисуешь, малёк?» — спросил он как-то раз, долго обласкивая его внимательным теплым взглядом.

Уайт вздрогнул, не ожидав подобного вопроса, твердо убежденный, что его увлечения сударя Шляпника волнуют не больше, чем кривой полет последней осенней мухи, но на него уже глядели с затаенным интересом, вопрос уже прозвучал, разбив обособленную тишину, и ничего другого не оставалось, кроме как, сгорая от стыда и стеснения, протянуть мужчине бумажный лист, где зарождался, собираясь в бесконечное дальнее плавание, воздушный корабль.

Воздушные корабли часто приходили теперь к Уайту во снах, и был ли тому виной покоривший его «Mactíre Bán» или выполнившая опасный акробатический кульбит трюкачка-судьба, но пальцы рисовали их сами собой, стоило только потянуться к грифелю, а грифелем — к бумаге.

Лэндон хвалил его корабли, Лэндону нравились его корабли, как и все, что выходило из-под художественных рук мальчишки, и через некоторое время Кей перестал смущаться собственных рисунков, охотно делясь ими со своим взрослым спутником.

А еще позже, когда Хальштатт совсем замирал, погружаясь в черноту горной ночи и гася огни в уснувших окнах, когда на двух его коротких улочках не оставалось ни души, и можно было услышать, как шепчутся повстречавшиеся ветры в древесных кронах, как журчит водопад, сладко плещется озерная вода и потрескивает от сырости оставленный до рассвета дежурный фонарь на пристани, Лэндон с Кеем выходили на прогулку, наслаждаясь уединением, добирались до границы города, где заканчивалась брусчатка и начиналась покрытая изморосью шелковая трава, смотрели на звезды, отражающиеся в непроницаемой глади Хальштаттерзее, и через некоторое время им начинало чудиться, будто именно здесь прорастает до сердцевины земли исполинский ясень Иггдрасиль, соединяя грядущее и былое, мир живых и мир тех, кто отмеренное им уже отжил.

И тогда Лэндон, уловив мгновение податливой беспомощности, обвивал махнувшего на все рукой Кея за плечи, притягивал к себе, согревая в будто бы случайных объятьях, а после, ухватив ладонью за затылок, мягко сминал занывшие от желания пряди, чуть тянул их книзу, заставляя запрокинуть голову, и со зрелой вседозволенностью целовал бесстыдно раскрывающиеся навстречу губы.


— Ты что, не любишь гранаты? — наконец — а рано или поздно это непременно должно было случиться — спросил господин Валентайн, после разделенного на двоих горячего обеда откупоривая с характерным хлопком выскочившей из заточения пробки и повеявшим в воздухе бражным душком припасенную бутылку вина. — Я же для тебя его принес. Молодому организму, вынужденному томиться в горах, особенно нужны свежие фрукты, разве же я не прав? Кстати, его не так-то просто было здесь купить, если ты думаешь, что это такой грошовый уличный фокус, взял да и вытащил из шляпы.

— Ты опять пьешь, — недовольно заметил Кей, враждебно косясь на бутылку — его опыт столкновения с пьяными людьми хоть и был небогатым, но ничего хорошего в себе не нес, и незримая звериная шерсть всякий раз поднималась дыбом на загривке, едва на горизонте появлялся нетрезвый и потенциально опасный человек.

— А что еще здесь делать? — невозмутимо развел руками сударь Шляпник, кивком указывая за запотелое окно, где клубилось грозовыми тучами Хальштаттерзее и гуляка-ветер, бросаясь вниз с утесов бесстрашным и бессмертным самоубийцей, завывал в печных и каминных трубах. — Развлеки меня — тогда я, пожалуй, и откажусь от такого сомнительного времяпровождения. И ты не ответил на мой вопрос, Ключик. Ты не любишь гранаты?

Пришлось сознаваться, чувствуя себя распоследним деревенским дурачком, а Уайт к этому времени начал постепенно отвыкать от прежнего никчемного существования и всякий раз ощущал себя уязвленным, когда то где-нибудь проскальзывало, в житейских мелочах неизбежно напоминая о себе:

— Я… не знаю.

Лэндон, хвала ему, мгновенно сообразил, в чем дело.

— Ты что же, никогда их не видел?

— Видел, конечно! — неприкрыто оскорбился Кей. — Но ни разу не пробовал.

— Тогда понятно все, — господин Валентайн отставил фужер и бутылку с вином в сторону и подтащил к себе блюдо, принимаясь за хитрый фрукт. — Так бы сразу и сказал, Пьеро. Сейчас объясню тебе, как с ним обращаться.

Он откинулся в кресле, опасно балансируя на покачнувшихся ножках, подхватил с разделочного столика возле очага кухонный нож и вернулся обратно, перекатывая гранат набок и срезая корону-чашелистик вместе с кругляшом бордовой корки. Сделал по кругу несколько неглубоких надрезов, обхватил руками, надавив и потянув в разные стороны, и вместе с треском спелых зерен, брызнувших багряным соком, разломил на несколько частей. Придвинул блюдо обратно, заставляя Кея все так же потерянно взирать на скопление полупрозрачных зернышек с белесой сердцевиной, похожих на кладезь рубинов в аллювиальной россыпи, и, понимая, что лучше всего будет показать на собственном примере, подхватил несколько штук, отправляя себе в рот.

— В общем, надеюсь, что тебе понравится, — рассеянно заключил он, несколько сбитый с толку тем, что принес мальчику-ключику неведомое чудо-юдо, экзотическое и ни разу не опробованное.

Уайт несмело потянулся, повторяя за ним, медленно прожевал, приняв вид до забавного сосредоточенный и выжидающий, и благодарно кивнул:

— Нравится. Спасибо!

— «Спасибо, Лэндон», — тут же, чтобы разом все испортить, поправил его сударь Шляпник. Заметив, как каменеет и вытягивается мальчишеское лицо, уже недовольно прибавил: — Можно ведь уже назвать меня по имени хотя бы раз, малёк. Мне, если ты вдруг сомневаешься, было бы приятно.

Кей назвал бы его по имени. Он назвал бы его как угодно уже сто раз и столько же часов назад, если бы только не одно существенное препятствие: господин Валентайн не был бескорыстным благодетелем, притязающим на роль отца, старшего брата, наставника или даже хозяина, волею судьбы подобравшего себе бесплатного и по гроб обязанного слугу — человек этот претендовал совсем на другую роль, пугающую мальчишку куда как больше, чем пожизненное рабство в услужении у своего случайного спасителя, поэтому и сейчас Кей оставался так же нем, как и на протяжении всего их совместного пребывания.

— Вот же черт, — выругался Лэндон, прибавляя туда же и парочку слов покрепче. — Неужели это так сложно, что ты всякий раз сидишь и таращишься на меня, будто рыба, вконец проглотившая немой язык? Чем тебе настолько не угодило мое имя? Оно вполне благозвучное — так, по крайней мере, мне всегда казалось… Ешь гранат!

— Не буду! — уперся все крепчающими бараньими рогами Уайт. — Обойдусь как-нибудь. Сам его ешь!

— Что-о? — протянул господин Валентайн, потрясенно вскидывая голову и мрачнея обычно располагающим к себе лицом, выдающим недовольство проступившими на скулах желваками и сталью в глубине ожесточившихся глаз. — Это еще что за выходки?

— Не буду есть твой гранат, — испуганно отчеканил упрямый Кей, по своей наивности решившийся вступить в открытое противостояние и не понимающий еще, что соперник ему достался явно не по зубам.

— Не будешь, значит, — подытожил Лэндон, поднимаясь из кресла, и это послужило для Уайта тревожным сигналом, заставившим подскочить с места, напряженно впиться пальцами в столешницу и замереть встревоженной ланью, в любую секунду готовой рвануть, непонятно куда и зачем.

Естественно, на сударя Шляпника его порыв подействовал точно так же, как подействовал бы и на любого хищника: если потенциальная жертва зачем-то убегает, надо перво-наперво ее схватить, а уж потом разбираться, в чем было дело. Он выбрался из-за стола, преграждая мальчишке выход из кухни, и Кей, в чьем неискушенно девственном воображении тут же замельтешили картинки одна страшнее другой, распахнул в ужасе глаза, отшатываясь и влипая спиной в обитую грубой древесиной стену.

На пол посыпались задетые им лакированные ложки, в строгом порядке развешенные по старшинству, слетел с вколоченного гвоздя домотканый узорчатый рушник, и когда Лэндон, праведно возмущенный несоизмеримой по масштабам со всем происходящим истерикой, решительно шагнул вперед, чтобы перехватить, встряхнуть и остановить мальчишку-ключика, тот уже дошел до кульминации в своем персональном кошмаре: чудом балансируя на проминающемся под ногами и пошатывающемся кресле, вскочил сначала на него, оттуда — на стол, ловко обогнул бутылку с фужером, переступил через опустевшие тарелки и нетронутый гранатовый плод раздора, постигая и шлифуя тонкое искусство ускользать от погони, быстро соскочил на пол и, поднырнув под вскинутую руку промахнувшегося мужчины, вылетел в коридор, вдруг со всем отчаянием понимая, что деваться-то ему, по сути, и некуда.

Даже если выбежать из квартиры на улицу, снова — хотя на сей раз это того и не стоило, угроза была смехотворно мала, — сбивая в кровь едва успевшие затянуться стопы, даже если одолеть все две улочки Хальштатта, все равно, как ты ни крути, некуда.

Где-то на задворках сознания понимая это, он не стал и пытаться, а всего лишь шмыгнул в гостиную, гонимый страхом оказаться пойманным и инстинктивно чуя, что тогда сударь Шляпник может сделать что-нибудь…

Что-нибудь такое, от чего при ясном рассудке, не замутненном ни яростью, ни азартом, ни алкоголем, всеми силами старался воздерживаться.

В гостиной уже сгустились бумазейные тени, переползая по стенам от одного края потрескивающего углями камина и до другого; Кей, загнанно вдыхая спертые сумеречные атмосферы, бросился в темноту, мгновенно осевшую на плечи и спеленавшую по рукам и ногам нехитрым жизненным правилом: догонялки, жмурки, пятнашки — все они закончатся безоговорочным поражением, коль затеял их с тем, кто заведомо сильнее тебя.

Конечно, если только не собираешься всерьез убегать.

Господин Валентайн замер на пороге, не торопясь входить в комнату, и, упершись ладонями в дверной косяк, впился взглядом в затравленно озирающегося мальчишку.

— Нет, мне все это даже по душе, Ключик, — заговорил вдруг он надломленным голосом, с которым явственно и безуспешно пытался сладить, — и мы непременно продолжим, но сперва все-таки объясни мне, какого черта ты от меня убегаешь?

Уайт и хотел бы объяснить, да не мог. Хотел бы поведать взрослому и повидавшему жизнь сударю Шляпнику, как последние дни балансирует на тонкой леске, натянутой над пропастью, как боится не только того, что вызволивший его из Блошиного дворца мужчина однажды потеряет терпение, но и того, что сам он, помешавшийся на своем спасителе, охотно и добровольно шагнет в эту черную и бездонную пустоту.

— Потому что ты бежишь за мной! — вместо этого огрызнулся он. — Какого черта ты бежишь за мной?! Не буду я есть твой гранат, сказал ведь уже! Чего еще тебе от меня надо?

— Чего мне от тебя надо? — призадумавшись, хмыкнул Лэндон и, отлипая от дверного проема, сделал колеблющийся и опасный шаг вперед. — Хочешь знать, чего мне от тебя надо? Может, настало самое время поговорить начистоту, Ключик? Я расскажу тебе, чего хочется мне, чтобы между нами не оставалось больше недомолвок, раз уж ты упорно продолжаешь прикидываться наивным простачком. — Он двинулся дальше, облачаясь в темноту как в плащ из ночной холстины, а каминные сполохи, обгладывающие остатки головешек рыжими лисьими языками, лживыми мазками рисовали на его зрелом лице зловещие черты. — Мне надо, во-первых, послушания. И это не моя блажь, легкомысленный ты мальчишка, это — обязательное условие нашего с тобой совместного существования. Если будешь меня слушаться, то увидишь, что я всегда без исключения ласков, заботлив и стараюсь угодить тебе, в противном же случае… — Лэндон помолчал и, сцеживая сквозь зубы, сказал уже тверже, поясняя на примере: — Это значит, если я говорю: «ешь гранат» — значит, ешь этот чертов гранат и не смей мне перечить! Тебе ясно?

— Нет, — одурев от собственной дерзости, выпалил Кей, заметавшись глазами по комнате и спешно выискивая пути к отступлению. Он действительно не понимал, почему должен неукоснительно выполнять каждую команду, каждую прихоть этого человека, пускай и спасшего ему жизнь, но ведь не для того же, чтобы всю ее тут же таким своеобразным способом и отнять, зажав в волевом кулаке и ни на миг не выпуская больше на свободу. — Это ненормальное требование, и я не буду…

— Первое «нет» я приму к сведению, — перебив, дал ему пугающее обещание сударь Шляпник, — и с ним мы разберемся позже. Я еще не договорил, Пьеро, так что помолчи и послушай. Во-вторых — но тут я требовать не стану, к величайшему для меня сожалению, тут я могу лишь хотеть и уповать на взаимность, — мне нужен ты, пригожий мальчик. Я заболел тобой, еще пока ты убегал от меня в Блошином дворце… — Заметив, как столбенеет Уайт и вытягивается его лицо, схлынув до молочной белизны, он, превозмогая раздражение и обиду, добавил, делая каждое слово предельно понятным, предельно доступным и простым: — Тебе объяснить на пальцах? Мне нужно твое юное тело, твоя девственная попка, я хочу всаживать в нее свой член до тех пор, пока ты не начнешь стонать, извиваясь подо мной и умоляя о чем-нибудь: «сильнее, Лэндон» или «пожалуйста, хватит» — мне нет разницы.

Кей, и без того все понимающий слишком хорошо и в подобной азбуке не нуждающийся, почти что умер, костенея внутри каждой жилой, каждой клеточкой обезумевшего существа, охваченного незнакомой дрожью; на подкосившихся ногах, спотыкающийся и твердо убежденный, что вот теперь попадаться ни в коем случае нельзя, отступил еще на пару сбивчивых шагов, влез на кровать, запинаясь и путаясь в перевернутых одеялах, которые Лэндон не имел привычки по утрам застилать, и кое-как перебрался на противоположную сторону, двигаясь так мучительно медленно, что его ловчему не надо было даже торопиться, чтобы вновь преградить дорогу, выжидая, когда же беглец сам попадет в истосковавшиеся руки.

— Послушай, мальчик-ключик, — видя, что откровения его не просто не сработали, а еще и усугубили и без того непростую ситуацию, мужчина постарался воззвать к какому-то там рассудку, давно отправившемуся в дальнее плавание и оставившему своих владельцев в свободном помешательстве. — Разве тебе никогда не хотелось… твердой руки, назовем это так?

— Не хотелось! — быстро отрезал Уайт, напрочь игнорируя жалкие попытки к перемирию. — Не хотелось мне ничего! Я вообще никогда ни о чем таком не… не думал.

— Ну, так подумай, — посоветовал ему сударь Шляпник, чутко следя за каждым порывом и не давая проскочить, выбраться из ловушки и благоразумно запереться в собственной комнатке или библиотеке, пережидая бурю. — Самое время подумать об этом.

— От… отцепись, — промямлил Кей, заплетаясь предавшим языком. — Я сказал, что ты аморален… Я не знаю, как можно такого хотеть… — Он врал, он давно уже постигал и сам. Видя, что путь отрезан, вскарабкался обратно на кровать, насильно разгибая заржавевшие суставы, и быстро перелез назад к камину, чувствуя понемногу возвращающуюся в конечности скорость.

— Не понимаешь? — прорычал господин Валентайн. — Что же тогда так податливо открываешь свой рот, когда я беру и целую тебя?

— Потому что ты чокнутый, — в отчаянии выдохнул Уайт, взгромождаясь на диван и уховерткой выкручиваясь из-под цапнувшей воздух пятерни, пока еще даже не пытающейся всерьез его поймать, а лениво пробующей на вкус затеянную игру. — Ты чокнутый извращенец, содомит, а что я могу с этим сделать?! Я не хочу из-за тебя сгореть потом в аду!

— Ах, сгореть в аду, значит! — окончательно разозлившись, рявкнул Лэндон, бросаясь следом за мальчишкой и почти вцепившись ему в кружевной манжет — лебединое крыло взмахнуло, забилось в агонии силков и с треском рвущейся ткани выскользнуло на волю, а Кей, затравленно дыша, кубарем отлетел от преследователя на пять шагов, сшибая стулья, опрокидывая напольный подсвечник, перевернув саквояж и едва не уронив недовольно загудевшую виолончель. — Кара небесная, вот чего ты боишься! Предлагаешь мне гореть в постылом одиночестве? Какое жалкое лицемерие, Пьеро! Неужто ты думаешь, будто тебя в награду за притворство ждет блаженство в райских кущах? Думаешь, будто для этого достаточно просто не делать того, что сделать хочется, и по воскресеньям получать эти свои уроки богословия? Это не сработает, малёк, и никогда не работало! И, раз уж речь зашла о нарицательном Содоме, которым ты меня так охотно клеймишь…

Он вдруг оставил наскучившие ему вальсирующие и плавные танцы, позволяя запрятанной в жилах и мышцах взрослой мужской силе полностью проявить себя, разом лишая неоперившегося еще юнца всех обманчивых преимуществ, в какие тот успел самонадеянно уверовать — в две короткие секунды преодолел разделяющее их расстояние, поймал потерявшего равновесие Кея у каминной решетки, обхватил поперек туловища, не давая свалиться в тлеющий очаг, и, игнорируя вопли и без особого труда справляясь с брыкающейся и отбивающейся жертвой, яростно барахтающейся в жестком кольце сомкнувшихся на животе рук, швырнул на кровать, наседая сверху и вдавливая лицом в барханы одеял и подушек, терпко и пугающе пахнущих чужим возмужалым запахом, волнующим, горьковатым и хмельным, что кофе с ликером по вечерам.

— Поговорим об участи, постигшей непокаянный город, — оседлав его бедра, вальяжно устроившись сверху и обстоятельно заламывая мальчишке тонкие руки, чтобы перехватить запястья чуть ниже лопаток, заговорил Лэндон, явно довольный тем, что наконец-то изловил допрыгавшегося тощего и юркого кузнечика. — Устроим вечер духовных бесед, раз уж обстоятельства к ним располагают. И почему вы все как будто бы читаете, как будто бы видите, но упорно не желаете осмысливать то, что видят ваши зашоренные глаза? И за что же, по-твоему, Ключик, был стерт с лица земли несчастный Содом и все его жители?

— Ты сам знаешь, — промычал Уайт из подушек, но так тихо, что остался никем не услышанным. Пришлось прогнуться в спине, запрокинуть голову, жмурясь от лезущих в глаза и рот спутанных прядей, и, впрок хлебнув дефицитного воздуха, еще раз повторить.

— Я, быть может, знаю совсем не то, что знаешь ты, — возразил ему господин Валентайн, таким ответом совершенно не удовлетворенный. — Мне нужно, чтобы ты озвучил свою версию.

Кей хорошо понимал, что от него все равно не отстанут: крепкие колени стискивали бедра, палящие ладони пленяли кисти, под возвращающейся по каплям выдержкой начиная дразняще оглаживать нежную кожу на запястьях, большими пальцами выводя на них круги. Пришлось, дотла сгорая от стыда, вытолкать из себя запретный и мучительный ответ:

— За то, что мужчины… сношались с… с мужчинами.

— Где вы только все это берете, хотел бы я знать, — задумчиво хмыкнул Лэндон. Высвободил одну руку и устало отер вспотевший лоб. — А я вот отчетливо помню, что жители этого города вкупе с его собратом-Гоморрой погрязли в грехах: прелюбодействовали, нарушая супружескую верность, жили во лжи, потворствовали злодейству, притесняли слабых и неимущих… Так написано в Книге, которую ты читал по воскресеньям, Ключик, можешь поверить мне на слово, если не помнишь сам. А потом… — Он уселся поудобнее и, склонившись к юноше, заговорил ему на ухо доверительным шепотом: — …А потом к ним прибыли двое ангелов, и жители Содома, прознав о чужаках, захотели над ними поглумиться, изнасиловав, и вот тогда, конечно, город сгорел. Видишь ли, Бог не будет судить людей за взаимные чувства, но люди слишком тупы, чтобы это понять.

Уайт, вжатый в постель и полностью обездвиженный, продолжал лежать молча, и сударь Шляпник, чья тирада, должная произвести на мальчишку хоть какое-то впечатление, улетела в молоко, снова почувствовал, как теряет терпение и от шаткого спокойствия возвращается обратно к едва утихшей злости.

— А знаешь, Пьеро, я нашел для нас идеальный компромисс, — едко и желчно начал он, и Кей, ощутив неладное, завозился под ним, безнадежно мечтая выбраться. Господин Валентайн выждал, пока юноша прекратит ерзать, и озвучил самое больное, что только могло взбрести в пораженную изощренным недугом голову: — Изнасилование. Если я тебя изнасилую, ты останешься незапятнан и чист перед Богом, даже при условии, что исхитришься получить от этого некоторое удовольствие — вся вина за случившееся останется на мне. Такой вариант тебя устраивает?

Он потянулся, легонько стиснул пальцами пылающее алым пожарищем мальчишеское ухо, и принялся медленно оглаживать завитки ушной раковины, мягко массируя и сминая в умелых пальцах чувствительную мочку.

— Уберись от меня! — собравшись с последними силами, в безнадежной истерике, подкатывающей под самое горло, простонал — почти прокричал — измученный беготней и невыносимыми разговорами Кей. — Если посмеешь это сделать, я никогда тебя не прощу, понял?!

— Понял, — сухо отозвался Лэндон. Мигом похолодел, делаясь отчужденным и от этого пугающим вдвойне, резко поднялся с кровати, дергая следом за собой и мальчишку, и поволок его, уже совершенно не способного сопротивляться, куда-то в дальний угол комнаты, где скрутились кошачьим клубком подвижные чернильные тени. — Раз так, то вернемся к первому «нет», которым ты столь опрометчиво швырнулся в ответ на мое требование о послушании. Придется тебя наказать, чтобы ты хорошенько обдумал свое поведение и сделал соответствующие выводы.

Заслышав о наказании, Уайт запоздало встрепенулся, снова ошпаренный испугом, задергался, силясь высвободить руки, но не успел: господин Валентайн, отыскав в углу среди сброшенных рыбацких снастей не слишком толстую, но довольно прочную веревку, толкнул мальчишку, осаживая на пол, свел вместе его запястья и, не слушая воплей и возмущений, крепко-накрепко обмотал их вместе, соединяя для верности двойным узлом.

Дальнейшее сопротивление Кея было уже бесполезным в принципе: сколько бы он ни упирался, сколько бы ни бунтовал, сколько бы ни орал, проклиная своего оборзевшего спасителя — его волоком дотащили до двери, перекинули веревку через створку, заводя ее ближе к тому краю, где возмущенно поскрипывали от нагрузки старые петли, вздернули повыше, заставляя приподняться на цыпочки и практически уцепиться за верхнюю кромку дверного полотна, и оставили так ненадолго, продолжая по ту сторону таинственные и невидимые глазу манипуляции с ручкой.

Уайт на слух угадывал, что Лэндон обматывает веревку вокруг ручки; разобравшись с этим делом, мужчина возвратился обратно, уже на виду у обреченного пленника несколько раз протянул канат под его руками поперек двери, связывая в нескольких местах и окончательно закрепляя эту замысловатую, но вполне работоспособную пыточную конструкцию.

Больше он, к величайшему удивлению мальчишки, делать ничего не стал — вместо этого, оставив Кея переминаться на носках, балансируя и выравнивая равновесие, чтобы не повиснуть на стянутых запястных суставах, ненадолго вышел из гостиной, вскоре возвращаясь обратно с так и не тронутой бутылкой мерзкого винного пойла и пустым фужером.

Кей извернулся, проследил за ним, проводил косым взглядом до кресла с позабытой в нем книгой, и снова уткнулся носом в крашеную белизну дверного створа, постигая отмеренное ему наказание и пока еще толком не понимая, в чем оно заключается.

— Повиси так немного, — велел ему господин Валентайн, этим коротким приказом подводя черту и доходчиво объясняя, что больше ничего с ним делать не собирается. — Дай мне знать, когда раскаешься и осмыслишь свое поведение.

Ответом ему послужило фырканье, приглушенная ругань под нос и балетное топтание на цыпочках: мальчик-ключик все еще был уверен, что затея сударя Шляпника смехотворна и никаким наказанием вообще считаться не может, а потому готовился до победного простоять здесь в обнимку с дверью.

Лэндон тем временем подтащил сдвинутое во время беготни кресло поближе к камину, спокойно уселся в него, укрывая ноги пледом, наполнил бокал вином, оставляя бутылку рядом с собой на полу, и раскрыл книгу на заложенной странице, вынужденно принимаясь за нелюбимое занятие.


Сперва все было хорошо, и Кей выносливо стоял, переминался с ноги на ногу, разводил и стискивал в кулак немеющие пальцы, разгоняя в сосудах вяло текущую кровь. Было скучно и немного тянуло в напряженных стопах, познающих изысканные страдания повенчанных с пуантами балерин и балетчиков, но он терпел в надежде, что сударю Шляпнику эта забава наскучит прежде, чем удастся по-настоящему устать.

Лэндон же, время от времени поглядывающий на мальчишку со своего места, молча и хмуро цедил вино, выжидая переломного момента и прекрасно зная, что наступит он намного раньше, чем непокорный Пьеро рассчитывает.

На всякий случай все-таки не преминул поинтересоваться, тщетно надеясь побыстрее добиться желанной покладистости:

— Ты все осознал?

— Ничего я не осознал! — огрызнулся Кей растравленным злобным щенком.

— Тогда еще повиси, — с напускным равнодушием отозвался мужчина, пролистывая страницы и едва ли разбирая слова, в которые складывались прыгающие туда-сюда буквы.

В тишине ненастного вечера, сгущающегося черничным киселем, миновала еще половина часа, затем минуты незаметно замедлились, растягиваясь до бесконечности, а одуревший Уайт, уставший считать песчинки, сцеженные вселенскими песочными часами, все таращился в выбеленное дверное полотно, тянулся за ним следом, когда подвижные петли немного меняли приевшийся угол, то провисал на суставах, то вытягивался на носках, не понимая, почему уже почти не чувствует ни одного, ни другого, почему такой адской резью сводит сухожилия в стопах и почему чем дальше, тем сложнее становится отыскать хоть какое-нибудь мало-мальски удобное положение.

Еще через некоторое время, потерявшее самому себе счет, он, наконец, выяснил, что удобного положения больше быть не может, удобного положения здесь попросту не предусмотрено, а руки и ноги с каждым щелчком ходиков-метрономов охватывает разгорающаяся боль. Боль эта не стихала, как бы он ни старался извернуться, и только усиливалась, приводя в отчаяние.

Следовало прислушаться к совету Лэндона и попытаться уже что-нибудь осознать, но Уайт все еще хорохорился, отказываясь смиряться с таким скорым собственным поражением, пока не почувствовал, что ступни его ослабели до дрожи, жилы одеревенели, мышцы преодолели тот предел, до которого еще могли удерживать возложенный на них вес; он еще немного побарахтался, волевыми усилиями буквально вздергивая себя за шиворот и насильно возвращая в привычную стойку, но в конце концов стало невозможным и это — ноги подкосились, предали, и мальчишка повис на замотанных суставах, мгновенно отозвавшихся острой болевой вспышкой.

В глаза от боли и обиды набежали слезы, а в груди зародился недоуменный вопрос: для чего он терпит все эти издевательства? Разве не проще было бы вместо этого сейчас окликнуть сударя Шляпника, признать любую вину, освободиться от путов и отправиться на диван с так и не съеденным гранатом, проводя остаток вечера в безмятежном покое?

Кей постарался подняться обратно на ноги, и некоторое время действительно продержался на них, но после этого обессилел окончательно, рухнув бесполезным тюком, а слезы, все это время перекатывавшиеся у кромки ресниц, нарисовали по щекам мокрые дорожки, получив разрешение катиться и течь, не стыдясь.

Надо было как-то позвать мужчину, привлечь его внимание, в действительности и без того неотрывно прикованное к мальчишке встревоженным взглядом, застывшим между острых крылатых лопаток, но назвать его по имени, особенно после всего случившегося, Уайт категорически не мог.

Покатав на языке буквы запретного слова, да так и не сумев ими воспользоваться, он тихо, беспомощно и униженно позвал, срываясь на хрип севшим от натуги голосом:

— Господин Валентайн…

Лэндон, видно, настолько не ожидал подобного обращения, что поперхнулся, подавившись вином. Откашлялся, постучав себя кулаком по груди, отставил протекший бордовыми каплями фужер и, торопливо поднимаясь из кресла, откликнулся, тоже выдавливая из себя сплошь низкие ноты:

— Что, Пьеро?

— Я осознал, — пристыженно и беспомощно прошептал Кей. — Я буду вас слушаться. Пожалуйста, развяжите… меня.

Он не мог с ним больше даже на «ты», теряя рвущиеся нити-паутинки сблизившего их Хальштатта, и мужчина хорошо это понял. Подошел, обнимая со спины и удерживая от нового падения, ослабил сбивчивыми и неточными движениями узел на запястьях и высвободил затекшие руки, позволяя хлынуть в них мятному холодку, оставляющему на кончиках пальцев колючие перчинки.

Выпускать его из объятий, правда, не спешил, продолжая прижимать к груди и постепенно, но основательно разминая оцепеневшие конечности. Потянулся, потерся щетинистой скулой об висок, и зашептал на ухо с легким привкусом вина и вины:

— Послушай, малёк… я вовсе не хотел поступать с тобой так. Я всего лишь хотел, чтобы ты научился принимать мою заботу о тебе, если уж не можешь принимать меня. Наверное, я все испортил. И еще, вопреки всем моим ожиданиям, мне почему-то жаль… Мне жаль, что устроил тебе эту пытку.

Кею хотелось сказать, что больше так не будет, хотелось впервые, точно важному и дорогому человеку, которого в его жизни никогда не существовало, открыться раскаявшейся душой — раскаявшейся вовсе не в непослушании, а во всем этом ужасном, безвозвратно испорченном ими обоими дне, — но ничего-то он сделать не мог, и только слезы продолжали катиться по щекам апрельской капелью: плотину прорвало, и остановить их поток никак не удавалось.

Пальцы Лэндона, добравшись до щек и обнаружив там настоящий хальштаттский водопад, дрогнули, стирая теплые просоленные капли, а губы его, окончательно поникнув, с горечью выговорили немыслимые прежде слова:

— Прости… прости меня, Кей.

Звуки имени вонзились в сердечную мышцу раскаленной иголкой, и вот тогда мальчишка, скомканно и прерывисто втянув сведенными легкими воздуха, благодарно отозвался, хватаясь за разорванную паутину и соединяя ее обратно надежным и крепким узлом:

— И ты, Лэн… Лэндон. И ты, пожалуйста, меня прости.

Комментарий к Глава 4. Горное моралите с экзекуцией

**Келтика** — такой вот несуществующий в реальности язык, уходящий корнями к древним кельтам — в их мире что-то вроде универсального языка, понятного всем в крупных городах.

**Mactíre Bán** — (ирландск.) Белый Волк (дословно Волк Белый).


========== Глава 5. Соляные копи Дахштайна ==========


— Это всегда было и остается адовым делом, Ключик, пока ты живешь в такой невообразимой глуши, как Хальштатт, — едва ли не назидательным тоном говорил господин Валентайн, измученно опершись ладонями о стол поодаль от давным-давно вскипевшего котла; назидал он, очевидно, самого себя, потому как Кей в затее этой участия не принимал, предпочитая наблюдать за его мучениями издалека, устроившись в кухонном кресле и пытаясь в очередной безуспешный раз разгадать хитрость стеклянного кубика.

— Убьешь весь день на эти излишества, — заметил он, поджимая губы, удерживая прозрачные лабиринты перед глазами, безуспешно катая туда-сюда стальной подшипник и переворачивая куб то так, то этак, но продолжая топтаться на месте: проклятые ходы будто были намертво замурованы изнутри, и логическая задачка никакого решения не предусматривала.

— Это не излишества, — оскорбившись, ответил ему Лэндон, одарив многозначительным взглядом, так и оставшимся без внимания давно пообвыкшегося со всем арсеналом его взглядов мальчишки. Закатал повыше рукава рубашки и, зачерпнув еще ведро курящейся полынным паром воды, добавил: — Это ванна!

— И я не понимаю, зачем она тебе здесь сдалась, — согласно отозвался Уайт, успевший еще за полчаса до начала банной суеты привести себя в порядок и переодеться в простую и непритязательную домашнюю одежду. — Достаточно пары ведер кипятка, чтобы помыться, а ты уже второй котел греешь. С тебя пот ручьями льет. Это развлечение такое, испачкаться, пока готовишь ванну, чтобы было что смыть?..

Лэндон даже запнулся на полпути, не поленился вернуться обратно из коридора с полным ведром и, наградив мальчика-ключика долгой оценивающей паузой, вдруг довольно заметил:

— А ты неплохо отточил свой язычок, Пьеро. Я смотрю, он у тебя совсем острый стал. Не хочешь пустить его в ход вместе с болтливым ротиком, чтобы такое редкое дарование не пропадало впустую?

Кей подавился вдохом, стиснул пальцами стекло, едва не сломав хрупкие стенки, и, подняв глаза на сударя Шляпника, с вытянувшимся и оцепеневшим от возмущения лицом переспросил, где-то глубоко внутри уже догадываясь, о чем речь и каким сейчас будет ответ:

— О чем ты… что вообще ты несешь?

— Тебе прекрасно известно, что я несу, — раздраженно шмякнув об пол зазвеневшим ведром, заволновавшимся и расплескавшим через край склочные фонтаны дымящихся брызг, сцедил Лэндон. — Я уже битый час ношу эти ведра, а ты, вместо того чтобы мне помочь и принять со мной вместе ванну, расселся здесь и корчишь из себя этакого мистера Шутника — роль ни в коем разе не твоя, Ключик, если ты вдруг грешным делом успел возомнить подобную нелепость. И коль уж ты обнаруживаешь в себе такую похвальную смелость умничать, то давай поумничаем вдвоем. Уверен, ты почерпнешь много нового.

К тому моменту, как господин Валентайн сцедил последнюю каплю тончайшего яда, устало выуживая из кармана сигаретную пачку, облокачиваясь о дверной притвор и явственно собираясь устроить себе небольшую передышку, Уайт успел хорошенько пожалеть о том, что вообще рискнул высказаться. Вынужденно отставил в сторону головоломку-куб, подобрался и обреченно уставился на мужчину, заранее готовясь к издевательскому продолжению, но его, вопреки ожиданиям, так почему-то и не последовало.

Вместо этого Лэндон, неожиданно мягчея в чертах и расслабленно опуская затекшие плечи, почиркал спичкой, поморщился, втягивая горький воздух и помогая заняться сигаретному табаку, и уже добродушно спросил:

— Так что же, хочешь принять со мной ванну, Ключик?

— Совсем сбрендил? — опешил Уайт. — Это…

— …Аморально? — догадливо подсказал ему сударь Шляпник, без лишних раздумий подкидывая набившее оскомину слово. — Помилуй, чем? Разъясни-ка мне хорошенько, чтобы я понял. Давай, Пьеро. Я жду. Посвяти меня в аморальную сторону, скажем, общественных бань.

— Ты сам знаешь разницу, — прошипел возмущенно Кей. — Не прикидывайся невинной овечкой.

— Вот уж никогда и не думал, — парировал Лэндон. — Какие овцы, помилуй? Я самый невинный из волков. Пойдем, Ключик! Я потру тебе спинку. Тебе понравится!

— Иди отсюда! — в конце концов, неизбежно пунцовея, зарычал Уайт, хватая первый подвернувшийся под руку нетяжелый предмет — тяжелыми швыряться в сударя Шляпника было чревато, — и полушутливо-полуотчаянно запуская ему вдогонку домашними овчинными тапочками. Тот, конечно же, увернулся, тапочки осели белыми сиротливыми барашками на пороге, так и не добравшись до цели, а Кей остался на кухне в одиночестве — приводить в порядок взбудораженные нервы, успокаивать трясущиеся от возбуждения руки и уговаривать собственное тело прекратить так отзывчиво реагировать на все и каждую попытки мужчины, случающиеся не раз и не два на дню, а много, много чаще.

҉ ҉ ҉

Пока Лэндон неискоренимой бонвиванской привычкой валялся в ванне, аж два часа отмокая от мифической грязи, Уайт, который никогда не понимал, почему те, кому помыться бы следовало, навроде шахтеров или разнорабочих, делали это недопустимо редко, а те, кто и близко к грязи не подходил, все где-то умудрялись ее «находить», перебрался в гостиную — то есть, в комнату сударя Шляпника, поближе к каминному теплу.

Там-то он, возвращаясь всем своим вниманием обратно к стеклянному кубику, и обнаружил нечто, о чем немедленно захотел сообщить своему взрослому спутнику, благо что тот как раз успел закончить водные процедуры и показался на пороге, завернутый в свой длиннополый халат, купленный по прибытии в горный городок, и промокающий волосы большим пушистым полотенцем.

— Этот кубик, — не дожидаясь, когда Лэндон войдет и усядется в кресло, выпалил Кей, — он ведь тоже сделан… им?

— «Им»? — хмыкнул господин Валентайн, безыскусно притворяясь, будто не понимает, в чем дело. Прошел к камину, остановился перед мальчишкой и, подхватив из пальцев мозголомную стекляшку, не глядя продолжил: — Клоксуортом, ты имеешь в виду?

Уайт кивнул, не сводя взгляда с крошечной каллиграфической гравировки, аккуратно начертанной игольным острием на внутренней стороне одной из прозрачных стенок, уже давно замеченной им, но только сейчас до конца расшифрованной.

— Ну, да, — подтвердил Лэндон, с напускным равнодушием пожимая плечами. — Это тоже одно из его детищ. Столь же уникальное, сколь и… бесполезное. И, признаться, чем дальше, тем меньше я верю, что этот старикан хоть на что-нибудь когда-нибудь был способен. То есть, верить-то верю, но в том, что найдется рецепт или отмычка, чтобы заставить их работать — сомневаюсь. Сколько ты уже бьешься над этой дурной штуковиной?

— Около трех дней, — прикинув и подсчитав в уме, отозвался Кей. — Это если в общей сложности.

— А я — около трех лет, — доверительно поведал ему господин Валентайн, опускаясь в соседствующее кресло и поднимая со столика графин с арониевым соком, чтобы наполнить заранее припасенные стаканы. — Это тоже в общей сложности, Ключик. Так что попытаться ты, конечно же, можешь, но считаю своим долгом предупредить тебя: дело это гиблое. Время от времени появляется человек, один на тысячу или даже на десять тысяч, каким-то хитрым бесом делает, а после исчезает, не посчитав нужным поделиться с миром секретом своего успеха, но отчего-то мне думается, что человеком этим не стать, увы, ни тебе, ни мне.

Он вернул кубик обратно юноше, а тот обиженно и разочарованно отложил заковыристую игрушку на разделяющий их столик, взамен нее забирая наполненный соком стакан. Поразмыслил немного, помолчал, а затем заговорил:

— Я тут думал про эти часы, Лэн… ты преподнес это так, будто до механизма никак не добраться, но ведь, если проявить изобретательность, добраться при желании все-таки можно. Мы оба понимаем, что любой, кто хоть немного умеет обращаться с веревками и подъемными механизмами, мог бы с их помощью спуститься ко дну башни и без труда поместить китайскую монету аккурат на острие. Так почему же?..

— Почему никто до сих пор этого не сделал? — уточнил Лэндон. И, получив утвердительный кивок, насмешливо хмыкнул, искривив подвижные губы: — А ты совсем не разбираешься в людях, малёк.

— Что?.. — взвился Уайт, не ожидав такого ответа. И уязвленно уточнил: — С чего это?..

— С того, — продолжил господин Валентайн, отпивая медленными глотками сок и перекатывая в пальцах взятую наизготовку незажженную сигарету, — что если бы ты в них разбирался, никогда бы не задал подобный вопрос. Клокориум, помимо загадочной легенды, таит за собой целую череду бессмысленных, а порой и вовсе курьезных, смертей. Если хочешь, я мог бы даже попытаться припомнить самые знаменательные из них и поведать тебе.

Кей хотел, и сударь Шляпник, пожевав губы, начал Историю о Господине, который не смог изменить этот мир.


Жил однажды на свете очень богатый Господин, амбициозный и честолюбивый мечтатель, успевший до сорока лет сколотить огромное состояние и к зрелости своей ни в чем не нуждавшийся. Времени у Господина в распоряжении имелось очень много, смелых и дерзких идей — того больше, возможностей их осуществить — и подавно, да только было одно препятствие, мешающее его планам: мир, каким он встречал Господина каждое утро с рассветом и провожал вечерами с закатом, в текущем своем виде не мог вместить весь нерастраченный гений обеспеченного изобретателя.

Господин пробовал и так и этак, но чем больше старался, тем лучше понимал, что проекты его категорически невыполнимы в настоящий момент, и должно пройти еще лет сто-двести, а то и триста, чтобы претворение его мечты в жизнь стало, наконец, реальностью.

Разумеется, сроком таким Господин, будучи обычным смертным человеком, не располагал, а потому, пораскинув немного мозгами, решился на хитрость и вместе со своим помощником отправился в лондонскую часовую башню.

Все было готово к осуществлению его замысла: помощник собрал веревочную лестницу, приладил страховочный трос, несколько раз проверил крепления карабинов и узлов, и Господин, окрыленный и вдохновленный своей находчивостью, начал спускаться в жерло Клокориума.

Он проделал уже половину пути, как вдруг помощника, оставшегося наверху, охватили внезапные сомнения. У Господина было в его жизни все, чего только можно пожелать: особняки, кареты, прислуга, красивая жена, сонм любовниц, породистые лошади и даже личный автомобиль; у помощника же не было ничего, но за жизнь он проработал ничуть не меньше своего нанимателя и в глубине души считал такое положение дел крайне несправедливым.

«Послушайте! — позвал помощник, перекрикивая ветер, и Господин остановился, замирая на своей шаткой веревочной паутине, запрокидывая голову и тщательно вслушиваясь в доносящиеся сверху крики. — Послушайте, не могли бы вы и для меня самую малость изменить этот мир?».

«Вы с ума сошли! — заорал ему снизу Господин, надрывая голос и надсадно кашляя. — У меня всего лишь одна монета и один-единственный шанс, в котором я до конца не уверен; я хочу изменить целый мир, а вы просите, чтобы я занимался такой малостью, как ваша жизнь? По-вашему, я должен подстраивать этот мир исключительно под вас, тогда как у меня самого — грандиозные планы! Я не буду ничего делать ни для вас, ни для себя, я собираюсь поменять все устройство мироздания!».

Помощник таким ответом остался очень недоволен, но, порассуждав немного, решил, что в случае успешного осуществления их затеи и сам сможет потом без труда спуститься на дно часов, чтобы исполнить уже свое собственное желание.

Время медленно потянулось, сталкивая с заржавелых насестов заевшие шестеренки, и с каждой отмеренной ими секундой помощник постигал одну за другой незатейливые истины, падающие гранитными глыбами ему на плечи и навсегда, чтобы больше уже не подняться на ноги, прибивающие к земле своим непомерным грузом.

Человек, которому единожды удалось изменить этот мир, зная, что подобное может осуществить и любой другой его конкурент, никогда не допустит такой оплошности. Человек, изменяющий мир, будет менять его наверняка, исключая малейшую возможность вернуть все обратно. Человек, ни в чем не стесненный и изменяющий мир ради идеи, никогда не поверит, что кто-то другой может желать для себя сущей чепухи.

Человек, который собирается изменить мир, возможно, даже не отводит для вас места в этом обновленном мире…


— Думаю, объяснять, что случилось дальше, не требуется, — закончил историю Лэндон, наблюдая за пляской пламени сквозь каминную решетку. — Лестница со страховочным тросом были перерезаны, а Господин навсегда упокоился на дне часов, истлевая уходящими под землю костями. Случай этот — не единственный, но даже рисковых одиночек, отправившихся покорять неприступные часы, говорят, выслеживали какие-то бродяги, ошивавшиеся в окрестностях башни, и брали в заложники, требуя осуществления своих сокровенных желаний. Потом до этих тугоумных доходило, что человек с монетой, если только доберется до самого дна, будет равен божеству и вместо обещанного может попросту стереть своих обидчиков с лица земли, и они отнимали у бедолаги всю тщательно продуманную веревочную систему, а дальше… Дальше, как ты и сам должен понимать, Ключик, либо не справлялись с ней — но обычно до этого даже и не доходило, — либо не могли поделить друг между другом первенство и на почве повального недоверия устраивали прямо в башне резню… С некоторых пор Клокориум закрыт для простолюдинов, за ним следит Совет самых обеспеченных семей, охраняет специально обученная стража и посторонних туда больше не пропускают. Видишь ли, сильные мира сего хоть и не особенно верят, что часы когда-нибудь удастся завести, а все-таки не хотят, чтобы всякое отребье… уж прости мне этот нелестный эпитет… перекраивало мировое устройство по своим убогим меркам. Де-юре традиция собирать монетки и высыпать их на дно осталась, но де-факто она никому ничего не приносит: иглы часового механизма расставлены слишком редко, чтобы хоть одна из них могла зацепиться, и если вдруг повезет, то это действительно будет тот самый фатум, что свыше.

— Неужели люди настолько друг другу не доверяют? — наполовину севшим голосом спросил Кей, как только господин Валентайн закончил свой рассказ и воцарилась тишина.

Тот презрительно фыркнул, а затем уточнил:

— А ты сам, к примеру, доверяешь мне, Ключик? Вот он я, человек, спасший тебе жизнь — так что же, есть в тебе безграничное ко мне доверие?

Кей осекся и замолк, а потом нехотя и пристыженно выдавил, подчиняясь заложенной в него честности:

— Я тебе доверяю, но… но не во всем.

— Вот оно! — щелкнул пальцами сударь Шляпник. — «Не во всем», Ключик. Вот тебе и ответ. Никто не доверяет другому настолько, чтобы вручить ему в руки собственную судьбу там, где речь идет об осуществлении самой смелой и невероятной мечты. А что, если этот человек возьмет да и пожелает, чтобы тебя попросту никогда не существовало в его прекрасном и совершенном мире?

— Звучит жутко, — поежился Уайт. — Мне такое и в голову бы не пришло.

— Причины для недоверия могут быть разными, — добавил Лэндон, поднимаясь из кресла и выглядывая за окно, где все продолжала властвовать непогожая осенняя хмарь, поработившая Хальштатт до переломных зимних заморозков, обещающих случиться уже очень скоро, обложить дахштайнский массив метелями, насыпать на крышах шапки сугробов и убелить туманные черные горы оседлой сединой. — Но даже малейшее недоверие в таких серьезных вещах способно вызвать панический страх у любого, а вообразил бы ты, какой ужас испытали главы правящих семей, чуть только поняли, что часы, в принципе, может попытаться завести любой проходящий мимо циркач!..

— Странно, что они еще не сгрузили в Клокориум тонну этих монет, — пробормотал Кей.

— Отчего же не сгрузили? — охотно отозвался господин Валентайн, заставляя мальчишку изумленно округлить глаза. — Как раз это они и устроили первым делом, попутно едва не поубивав друг друга, покуда не сообразили, что затея их пустая и скорее угробит часы, чем принесет хоть какой-нибудь прок. Поэтому теперь осталась только традиция, и только один раз, на совершеннолетие, дети пытают свое счастье, чтобы взрослые не похоронили Клокориум под курганом из денег, окончательно испортив часовой механизм.

— Почему ты выбросил свои монеты? — осторожно, чтобы не растревожить рану, что, возможно, все еще болит, проговорил Уайт приглушенным шепотом. — Разве у тебя не было никакой мечты?

— Моя мечта обесценилась, Кей, — с легким налетом грусти, но спокойно сообщил ему сударь Шляпник. — А когда мечта обесценивается, ты уже не будешь жаждать ее осуществления. Никаких других особых желаний у меня не было, и я просто отказался от этого мусора. Как видишь, мне и так неплохо живется. А, кстати… чего бы пожелал ты, будь у тебя уникальная возможность изменить наш мир?

Он обернулся к мальчишке, весь обратившись во внимание, и с интересом уставился на него, выжидающе скрестив руки на груди. Кей помялся немного, а затем опасливо предположил, будто сомневался, что мечта его достойна исполнения:

— Наверное, корабли?.. Я бы хотел, чтобы в небе парили летучие корабли.

— Романтик ты, — с теплой улыбкой откликнулся Лэндон, выдав снисходительный короткий смешок. — Неоперившийся и наивный. Впрочем, это хорошая мечта, — закончил он уже совершенно серьезно, глядя, как закипает в синих глазах штормовая обида. — Пойдем, прогуляемся с тобой, пока совсем не стемнело…

Ползли туманы, светили желтым окна, на деревянных перильцах перемигивались облупившиеся фарфоровые фигурки озерных эльфов, горы запирали кладовые на глухие засовы, деревья засыпали до весны, впившись в каменистую землю щупальцами корявых, с прозеленью, корней, и навеки потерянная чаша резного Грааля, сбросив пожухлые вишневые соцветия, проступала по кромке кровавой жертвенной солью.

҉ ҉ ҉

Октябрь подходил к концу, покрывался инеем облетевший шиповник, скукоживая от холода бурые ягоды, сворачивал колючие листья бессмертный серебристый чертополох, плоды жимолости темнели драконовым камнем, сберегая до весны кисло-сладкие соки, и Дахштайн все тяжелее дышал умирающим зверем. Кей, по укоренившейся привычке поднимающийся раньше своего взрослого спутника и уже достаточно осмелевший, чтобы до его пробуждения выбираться на короткую прогулку, давно не видел, чтобы через Хальштаттерзее курсировал прозябающий за ненадобностью белый паром, но сегодня тот решил вдруг тряхнуть стариной, лебединым королем величаво пересекая супящуюся озерную гладь. Уайт, смирившийся с тем, что в Хальштатт никто обычно не приезжает, долго и с удивлением следил за его путешествием, пока не продрог окончательно — пришлось возвращаться домой, так и не дождавшись, когда пироскаф причалит.

— Я сегодня видел, как кто-то прибыл в город, — поделился он с господином Валентайном, когда мужчина соблаговолил выбраться на белый свет из медвежьей своей берлоги.

— Да? — с легким интересом откликнулся тот, заспанно повалившись в негласно принадлежащее ему кресло и подхватив со стола загодя приготовленный мальчишкой бутерброд со свежим маслом и хрустящим белым хлебом. — И кто это был?

— Не знаю, — пожал плечами Кей. — Там такая холодина, что я не выдержал столько торчать на пристани. — Выждав немного, он наконец-то решился озвучить то, что давно тревожило и терзало душу: — Послушай, Лэн… Мы здесь остаемся до весны? Я просто подумал… пока не пришла зима и дорогу окончательно не замело… может быть, мы могли бы уехать куда-нибудь… еще?

Он спрашивал осторожно, стараясь быть послушным, как того требовалось, и боясь негодования или недовольства сударя Шляпника, будто бы не понимающего, что они рискуют застрять тут на несколько бесконечно-долгих зимних месяцев, за которые несложно сойти с ума в западне четырех стен, двух коротеньких улочек и кольца дахштайнских гор, нависающих со всех сторон неприступным фортом, но тот, вопреки его ожиданиям, совершенно спокойно и понимающе ответил:

— Разумеется, мы уедем отсюда, Ключик. Мне и самому не слишком улыбается пережидать в здешних краях зиму. Уедем сразу же, как только немного распогодится, чтобы не попасть в грозу или буран — я боюсь, что со дня на день может пойти дождь с градом или даже повалить сильный снег. Погляди-ка туда, — он ткнул пальцем за окно, где полысевшие горные шапки, сделавшиеся невзрачными и почти бесцветными, оседлали пухлые и пузатые тучи: густо-сизые, с белыми маковками, напитанные кристаллами промерзшей воды. Казалось, их вот-вот разнесет, и из разорванной брюшины повалят оголтелые стаи белых мух.

Кей воодушевился и просиял, позволяя появиться и заиграть на губах такой редкой гостье-улыбке, с каждым днем, проведенным рядом с господином Валентайном, все чаще осеняющей коронованное печалью лицо, и с удвоенной охотой принялся за еду.

Он незаметно приучился радоваться их совместным будням, по утрам встречая мужчину с затаенным нетерпением, а вечерами желая ему доброй ночи, и порой, подготовившись ко сну и забравшись под одеяло, подолгу еще глядел в заоконную черноту, где горы, озеро и небо спаялись в одну немыслимую стихию, неизбежно возвращаясь мыслями к Лэндону, к их редким поцелуям, которые нет-нет, да и случались как-нибудь украдкой, тайком, и чувствуя — уже открыто, без притворств и самообмана, — что начинает по-настоящему его хотеть.

Так просто и бесхитростно хотеть, неизбывно думать, представлять, грезить тем, как Лэндон, наплевав на все и каждый его отказ, подминает под себя, стаскивает одежду, ваяет тело умелым скульптором, разводит в стороны податливые ноги и наконец-то проникает, заполняя собой горячее нутро.

Природа не вложила в Кея ни лидерских качеств, ни стремления верховодить в чем бы то ни было: роль ведомого была ему вполне по душе, и, в сущности, не такой уж он был невинный и правильный мальчик, чтобы не попробовать, страшно стыдясь даже собственного крамольного присутствия, что почувствует его тело, если решиться, позволить и всего только протолкнуть внутрь один-единственный палец — должен же он был хоть примерно понимать, что тогда испытает, хоть разок вообразить, что это чужая плоть движется в нем, медленно и властно подчиняя себе.

Он пробовал, а потом комкал в руках повлажневшее от пота одеяло, впивался в него зубами от безысходности и, клеймя себя жалким отступником, впускал в гости к заигравшемуся разуму все больше и больше ярких, красочных и насыщенных картинок, где Лэндон брал его во всех немыслимых позах, да только вот — на то они и бесплотные картинки — все никак не мог сполна удовлетворить мальчишеской жажды.

Все, что творилось в его мятущейся душе, было запрятано слишком глубоко, чтобы сударь Шляпник смог заметить хоть что-нибудь, и внешне быт их оставался все тем же: наполовину благочестивым, наполовину пронизанным утонченным развратом, источником которого неизменно оставался старший мужчина.


День порадовал оживлением не только на озере, но и в смурных, вскормленных будущими лавинами и густой пургой небесах: к причальной вышке подтекал «Mactíre Bán», поблескивая такими же мышастыми, как и все вокруг, боками и на сей раз почти не выделяясь среди общей серости.

Уайт стоял, запрокинув голову, на хальштаттской площади, теребил замерзшими пальцами торчащий из-под рукава пальто кружевной манжет и наблюдал, как тот разворачивается боком, выпуская из труб клубы паровой копоти, и, заметно терзаемый главенствующими среди облаков ветрами, выбрасывает щупальца гайдропов, которые схематичные люди-муравьишки подхватывают внизу, одни спешно соединяя с механизмом лебедки, а другие готовясь приладить к скальным крючьям.

Его спутник не выдержал бессмысленного созерцания: скурил пару сигарет, перетравился за раз крепчайшим хальштаттским табаком и, утомившись вместе с Кеем глазеть на окоём, ломая шею в затекших позвонках, ушел домой, наказав мальчишке присоединиться к нему не позднее чем через четверть часа.

Кей остался таращить на дирижабль глаза, стирать с темных ресниц леденеющие слезы, набегающие от порывистого и колючего ветра, и в одиночку дожидаться, когда парящая махина наконец-то пришвартуется, до самого вечера зависнув над дахштайнским склоном. Он довольно долго топтался на аккуратном опустевшем пятачке, уложенном брусчаткой и обнесенном по периметру витыми стеблями фонарей, пока вдруг не услышал грузный стук подошв и не заметил в стороне от себя легкое и едва уловимое движение.

Вздрогнул от неожиданности, оборачиваясь на звук, и разом похолодел, за долю секунды превращаясь в недвижимый соляной столп, от макушки до пят скованный крепчайшим параличом, потому что там, подводя черту короткому дню австрийской осени, плескалась удушливая пражская ночь со звоном битых стекол и ворвавшимся в дом душегубом-сквозняком.

Там, у не такого уж и далекого противоположного края площади, утомленно поводя округлыми и покатыми плечами, возвышался человек в мешковатом черном пальто, таких же сплошь черных штанах, заправленных в тяжелые сапоги, в потертых кожаных перчатках и накрепко запомнившейся Уайту личине, скрывающей настоящее лицо под пучеглазой вороньей маской с никелированными трубками и гогглами защитных очков, которую нежданный гость тщательно и неторопливо, с хорошо сознаваемым превосходством заканчивал крепить на затылке.

Кей ахнул, побледнел и отшатнулся, с каждым разом все быстрее обнаруживая в себе способность вырываться из парализующих шоковых путов. На ослабевших ногах отступил на четверть ломкого шага, задыхаясь от выжигающей легкие пустоты, в отчаянном порыве уцепился коченеющими пальцами за равнодушный и гладкий чугун фонарного столба и, спотыкаясь на подворачивающихся стопах, припомнивших все мучительно острой фантомной болью, бросился бежать сломя голову, не оглядываясь и ни на секунду не останавливаясь; пронесся вниз по улице, сипло выталкивая из горла сгоревший до спазменной углекислоты воздух, взлетел по трем скользким ступенькам, покрытым изморосью, распахнул парадную дверь и, оглашая лестницу эхом стремительного топота, ворвался в их временное пристанище, до смерти перепугав вскочившего с места и ошарашенного его вторжением Лэндона.

— Пьеро, что… — начал было тот, но не успел сказать ни слова — Уайт, бешено выпучив глаза и задавленно дыша, сипло и обрывисто выпалил, вкладывая в каждый свой порыв столько беспомощности и мольбы, что дальнейших разъяснений уже не потребовалось:

— Пожалуйста, бежим отсюда! Он здесь, убийца… Быстрее, уходим!..

Повторять дважды не пришлось — господин Валентайн, помучнев лицом и из вальяжного лодыря обратившись в напряженную струну, отшвырнул газету, метнулся в прихожую, срывая с крючка пальто и в спешке набрасывая его на плечи, сунул ноги в туфли, дерганными пальцами лихорадочно завязывая шнурки, подхватил со столика забытый там стеклянный кубик, вручая его заделавшемуся бессменным хранителем Уайту, сунул под мышку саквояж с деньгами и парашютный зонт и подлетел к окну, уводящему на противоположную от Хальштаттерзее сторону, выдергивая шпингалет и распахивая узкие створки.

Окинул напоследок тоскливым взглядом футляр с изуродованной виолончелью, а после выглянул на улицу, обнаруживая внизу, аккурат под их квартиркой, уплотнившийся и просевший костеломный каменный курумник, уходящий под откос, подернутый редкой травой и беспорядочно усеянный можжевеловым и пихтовым молодняком.

— Боюсь, что мы с тобой свернем себе сперва ноги, а затем и шеи, — невесело заключил он, взбираясь на подоконник и заранее раскрывая выставленный наружу зонт. — И тогда все очень быстро закончится, Ключик, но выбора у нас особого нет.

Зонтичный купол, непомерно огромный для скромной с виду трости, колыхался на ветру нетопырьими крыльями, ловил изменчивые потоки, но не обещал ни удачного приземления, ни даже того, что успеет подхватить и удержать отчаянных беглецов в их коротком сумасбродном полете до земли. Кей, объятый таким ужасом перед чумным преследователем, что все остальное на этом фоне меркло, торопливо вскарабкался на подоконник и высунулся на свободу, свешивая ноги, пригибая голову и с трудом умещаясь рядом с Лэндоном.

До немеющих пальцев впился в зонт пилигримом кочевых парасолей, обхватывая длинный полированный набалдашник чуть повыше сударя Шляпника, и зажмурил глаза, доверяясь в ладони обезумевшей трюкачке-судьбе.

Господин Валентайн, почуявший его решимость, только с грустной иронией прошептал: «Странным образом я последнее время квартируюсь», обхватил мальчишку рукой поперек талии и, швыряя их обоих в ненадежную и рискованную пустоту, вместе с ним соскользнул с последнего оконного рубежа…

Падение их было столь же сумбурным, сколь и коротким: частая хвойная поросль приняла в свои неприветливые объятья, прогибаясь под смягченным зонтичным куполом весом, оцарапала иголками и смолистой корой лицо, затрещала надломленными сучьями, путаясь своими ветвями в конечностях сиганувших в нее человечков, едва не вывернула мальчишке локоть из ненадежного сустава и в конце всех концов швырнула незадачливых прыгунов на острые сколы голых гранитных камней.

Ноги заскользили, без потерянного равновесия оступаясь и проваливаясь в расщелины, но зонт, все еще раскрытый и полощущий над головами непроницаемым полотном, зацепило ветряным порывом, вскидывая кверху и помогая устоять, уцепившись руками за липкие и шершавые неокрепшие сосенки.

Лэндон первым опомнился, с трудом закрывая противящийся парашют и балансируя на осклизлых камнях, сбрызнутых никогда не просыхающей в тени ночной росой. Дернул мальчишку за рукав, молча и без лишнего шума, которого и так успели поднять предостаточно, уводя в непролазную гущу ежовых зарослей и забираясь как можно дальше от человеческого жилья: присутствие случайных свидетелей не спасло бы от гибели, это он твердо уяснил еще в Блошином дворце, а потому лучше было скрыться за окраинами города в безлюдных предгорьях, чем оставаться в его пределах.

Частые деревца преграждали дорогу, россыпь шатких камней под ногами норовила ухватить голень в тиски, зажать и, круша суставы и хрупкие косточки, переломить надвое, точно жалкую щепку, подводя черту едва успевшему начаться путешествию. Приходилось, еле удерживаясь на сомнительной почве, гуляющей под ногами взволнованным морем, подныривать под корявые стволы, протискиваться через плотно сплетенные ветки, продираться сквозь сплошной игольчатый заслон и карабкаться на крутые шумящие кручи, вырываясь из подлеска на просторы настоящего, рослого леса. Сил это отнимало столько, что Кей мгновенно утомился, бездумно и на одном лишь подгоняющем страхе продолжая следовать за своим взрослым спутником.

— Проклятье, — сквозь стиснутые зубы шепотом ругался господин Валентайн, отмахиваясь от пушистых колючек, целящих выколоть ему глаза. — Я бы спросил, не ошибся ли ты, Ключик, но мне хватило одного взгляда на твое лицо, чтобы понять, что ты отнюдь не шутишь. Трудность вся заключается в другом… я безмозглый остолоп, признаю, но я был твердо уверен, что никто и никогда не отыщет… не захочет даже тратить свои силы на то, чтобы искать тебя в такой глуши. Я сам все испортил, не предусмотрев никакого пути к отступлению… куда нам, дьявол, бежать теперь отсюда?! Чертов паром ушел еще с утра, и мы здесь ровно что в ловушке… впрочем, паром и сам по себе был бы отменной ловушкой.

— Бежим к дирижаблю, — задыхаясь от усталости, не раздумывая выпалил Кей. — Он уйдет отсюда в шесть. Давай попробуем пробраться на него!

Лэндон замер, вскинул голову, высматривая громаду дутого эллипсоида, плавно парящего над верхней точкой дахштайнских соляных забоев, и, ободренный этой идеей, решительно объявил:

— Кем бы ни был этот тип, вряд ли он знает Хальштатт так же хорошо, как и я — только на это вся надежда. Надо опередить его, первыми добравшись до входа в шахты. Подниматься по любой из троп — безнадежное дело, но если воспользоваться вагонетками…

— И как мы воспользуемся вагонетками? — недоумевая, спросил его Кей.

— Как-нибудь, — неопределенно и не слишком уверенно отозвался сударь Шляпник. — Идем, Ключик! Выбора у нас с тобой все равно не остается.

҉ ҉ ҉

На крохотной вагонеточной станции, кутая замызганные копотью бока в шаль из ранних сумерек, чадил густым смогом пробуждающийся ото сна паровоз, готовясь исправно толкать в гору состав, груженный тюками с переработанной на маленьком хальштаттском заводике солью, с керосином и маслом, и беглецы, пробиравшиеся сюда окольными путями, долго смотрели, как кочегар таскает в кабину уголь, а помощник то обсуждает что-то с машинистом, то вновь исчезает из виду, опустившись на корточки у прожорливого зева топки.

Лэндон улучил удачный момент, пока кочегар в очередной раз скрылся в подсобке, а машинист увлекся изучением приборов, скачущих туда-сюда взволнованными стрелками, и потянул за собой Кея, вместе с ним выбираясь из закутка за станционными домами и бегом преодолевая обозримое пространство между кирпичными стенами и гирляндой вагонеток. Как можно теснее прижимаясь к их кованым чашам, быстро нырнул в промежуток между вагонами, хватаясь за лишенные точек опоры стальные бока и наступая на стержень округлого буфера над сцепным устройством. Подтянулся, изворачиваясь, и с ловкостью, какую трудно было в нем заподозрить, на миг показавшись Уайту всего лишь повзрослевшим мальчишкой, растерявшим юность в череде суетных дней, перекатился через край кузова. Быстро оглянулся на паровоз, убеждаясь, что маневр его остался никем не замеченным, и высунулся наружу, принимая поданные саквояж с зонтиком и протягивая руку своему юному спутнику, не представляющему даже, куда первым делом поставить ногу, чтобы повторить только что проделанный сударем Шляпником трюк.

— Давай быстрее, Пьеро! — громким шепотом позвал он, чуя, как гулко загудели, коротко дернувшись и тут же снова остановившись, железные колеса на рельсовом полотне, и, ухватив мальчишку за обе руки разом, практически втащил за собой следом, помогая забраться в груженную солью вагонетку.

— Мы успеем? — испуганно спросил Кей, опускаясь на тюки и пригибаясь так, чтобы голова не торчала над литыми краями. — Вдруг дирижабль уйдет раньше?

— Мы успеем, — спокойно откликнулся господин Валентайн, отыскав себе удобное местечко, покомфортнее устраиваясь и откидываясь на спину. — Он не уйдет, пока не заберет весь этот груз. Меня гораздо сильнее беспокоит другое: хватит ли мозгов у этого твоего приятеля…

— Он не мой приятель! — страшно оскорбился Уайт, злобно сузив глаза.

— Разумеется, — кивнул Лэндон, всем своим видом выражая огорчение от того, что кое-кто совсем не понимает шуток. — Так вот, меня беспокоит, хватит ли у него мозгов понять, что мы собираемся воспользоваться дирижаблем, и если да, то где он будет нас поджидать: у входа в шахту или у причальной вышки?

— Разве его так легко пропустят к причальной вышке? — усомнился Кей.

— А нас с тобой — пропустят, Ключик? — резонно переспросил мужчина, внешне вроде бы остающийся спокойным, но выдающий нервозность никак не унимающимся тремором в руках. — Все мы здесь действуем на свой страх и риск, и вопрос лишь в том, насколько тщательно он изучил этот городок, чтобы понимать, какие пути уводят отсюда, насколько хорошо разбирается в планировке соляных шахт и насколько осведомлен в расписании отправления и прибытия грузовых дирижаблей. Одно мне известно точно: парома до завтрашнего утра не будет, да и последнему идиоту ясно, что соваться на паром нельзя, это слишком очевидное самоубийство… — Подумав немного, он подвел печальный и неутешительный итог: — Если этот наемник каким-то образом сумел нас с тобой найти — а я до сих пор не представляю, как ему это удалось, — то дело свое он знает неплохо и будет пытаться пробраться к дирижаблю, чтобы там и подкараулить.

Воздух над головой заволокло желто-серым дымком, паровоз издал упреждающий гудок, поступивший в поршневой механизм пар толкнул ползунок, и ведущая колесная пара с протяжным скрипом стальных конструкций сдвинулась с мертвой точки, толкая перед собой вагонетки и заставляя машину постепенно набирать ход.

Проплыли виднеющиеся из кузова крыши домов, помрачневшие под бременем ненастного неба, набрякшего такой чернильной синевой, что становилось по-настоящему прощально и страшно; господин Валентайн поджег сигарету, непроизвольно сминая ее трясущимися пальцами, и выдохнул прогорклое курево, мгновенно смешавшееся с озерными туманами и растворившееся в них. Состав потянулся в гору, с натугой покоряя уложенный рельсами склон, а на смену обрывкам городского пейзажа пришел пейзаж лесистый, мелькающий с двух сторон разлапистыми еловыми ветками, изнеженными лиственницами и пушистыми кронами длиннохвойных кедров.

Кей долго молчал, а потом полупридушенно, с запоздалым и никому уже не нужным раскаянием промямлил:

— Мне очень жаль, что… что тебе не повезло связаться со мной, Лэндон…

— А вот тут не ври, — резко и очень недовольно перебил его мужчина, приподнимаясь на локте и смеривая мальчишку отточенным взглядом. Добившись удивленной и испуганной паузы, заговорил, роняя каждое слово весомо и твердо: — Больше всего на свете — наравне с пресловутым добровольным мученичеством — я ненавижу притворные соболезнования, Ключик. Ты не сожалеешь. Ты остался жив и ничуть об этом не сожалеешь, не надо вешать мне на уши лапшу. Быть может, тебе немного неуютно, что втянул меня в собственные неприятности, но меньше всего на свете ты хотел бы сейчас остаться с ними наедине. И я не желаю больше никогда слышать от тебя этого лживого прискорбного фарса, понял? К тому же, давай не будем забывать, что я сам избрал для себя этот путь, что это было моим свободным решением — открыть в тот день для тебя двери своей квартиры, тогда как я преспокойно мог остаться в постели досыпать свою ничем не омраченную ночь, созерцая сладкие сны. Итак, я понимал, на что иду, а ты нисколько об этом не сожалеешь — давай остановимся на этом, потому что именно это и будет чистейшей правдой, договорились? — Еще немного выждав, он прибавил: — Если кому тут и полагается сожалеть, то только мне. Но я не сожалею, Ключик. Я никогда и ни о чем не сожалею.

— Что, если ты умрешь из-за… из-за меня? — пристыженно, сдавленно и задушенно выговорил Уайт, комкая в перемазанных сажей пальцах отвороты пальто, припорошенного соленой пыльцой. — Что, если мы оба сегодня погибнем?

— Если бы я мыслил подобными категориями, то меня бы попросту не оказалось в Блошином дворце, — заметил Лэндон, равнодушно пожимая плечами. — И поверь, что это далеко не первый раз в моей жизни, когда я рискую умереть. Я с семнадцати лет шатаюсь неприкаянным по всей Европе, Ключик, а мне уже тридцать четыре. Сосчитай в уме, сколько это будет?

— Ровно семнадцать? — отозвался Кей, вдруг впервые с трепетом постигая, что разница в возрасте между ними ни много ни мало, а в целые немыслимые шестнадцать лет.

— Верно, малёк. Ровно семнадцать, — подтвердил мужчина. — За этот срок, не имея цели, крыши над головой и постоянного занятия, всякое успеваешь повидать. Конечно, наемные убийцы за мной еще не охотились, но… — Он ухватился за края вагонетки и высунулся наружу, высматривая, что их поджидает впереди. — Но все когда-нибудь случается в первый раз. Кстати, скоро будет мост!

— Мост?.. — оживился Уайт, взбудораженный в равной степени и бегством и их откровенными разговорами. Осторожно подтек к господину Валентайну, вслед за ним приподнимаясь над кузовом, и увидел, как прямо перед ними разверзается бездна, провал, пустота: поросшие хвойной щетиной скулы старика-Дахштайна и тоненькая нить ненадежного виадука, перекинутого с одного обрывистого склона на другой. — Это — мост? Ты серьезно? Мы же разобьемся вместе с ним!

— Состав катается здесь каждый день, — спокойно возразил ему Лэндон. — Однажды он, безусловно, может и рухнуть, но я бы на твоем месте не рассчитывал, что сегодня, Ключик. Это было бы слишком милосердно, тогда как нам с тобой предстоит еще изрядно помучиться.

Кей, удивительным образом приободренный его циничной репликой, только крепче впаялся замерзшими и побелевшими пальцами в холодный металл, покорно глядя, как приближается к ним пропасть с шаткой конструкцией, гудящей старыми фермами под порывами ветра, день за днем старательно раскачивающего опорные узлы в шкодливой попытке надломить хоть один из них. Смотрел, как их состав вылетает на поросший увядающими травами спуск и, заметно сбавив ход, вступает на дрогнувшее и протяжно занывшее под колесами полотно моста, соединяющего мир низинный с миром горным и более всего напоминающего путь в загробную страну.

Паровоз, словно издеваясь, совсем снизил скорость, двигаясь с быстротой нерасторопной улитки, и когда край одного утеса уже скрылся из виду, а до другого было еще очень далеко, когда их объял бескрайний реющий простор, обнесенный только вечерним многоцветьем хмурых гор, и стало так немыслимо легко, что захватывало дух, Кей не выдержал и зажмурился от страха, не желая видеть под собой этого ущельного могильника; не так его даже пугала высота, как темный каменный мешок внизу, приветственно разверзший иезуитские объятья. Он не видел ни того, как вагонетки успешно преодолели пропасть, снова вгрызаясь железными челюстями в гранитную твердь, ни того, как прямо по курсу выросла приземистая и основательная квадратная башня Рудольфстурм с пепельными крышами лаосских пагод и крепкими белеными стенами, и только когда опустившаяся на плечо ладонь выдернула из наваждения, он запоздало успел заметить промелькнувшее мимо строение.

— Через пять минут мы с тобой уже будем в шахтах, — предупредил господин Валентайн, напряженно подбираясь пружинистым телом.

Кей захлебнулся от ужаса, всем своим существом мечтая, чтобы все это просто взяло и прекратилось, чтобы он очнулся в их с Лэндоном квартирке с камином и библиотекой, с чайными вечерами, частыми перепалками и проталинами задушевных разговоров, с дрянным кислящим вином, вынужденно скрашивающим неотличимые друг от друга дни, с кружевом табачных завитков под потолком, с крыльями распахнутых настежь рассерженным мальчишкой форточек, с прогулками и запретными грезами, но…

…Но перед ними раскрывала пасть бездонная черная пещера, слабо согретая одиноким фонарем, тело студило пробирающим до костей октябрьским холодом, а паровоз, надрывая глотку визжащими тормозами, плавно подтек к проему, укрепленному балками, с лязгом выбитых суставов отцепил грузовые вагонетки и, легонько подтолкнув их заботливой дланью, отпустил в медленное свободное падение по пологому и тщательно выверенному спуску. Обреченным взглядом провожая паровую машину и настолько забывшись, что почти вскочил на тюках с солью, Кей успел хлебнуть напоследок живого горного воздуха, чтобы тут же, погрузившись в подземную хмарь, вдохнуть уже совсем другого газа: затхлого, отсырелого, мертвецкого и бедного кислородом. Низкие своды отразили гулкий грохот колес, усиливая стократ и швыряясь помноженным эхом, незримый вес громадной горы обрушился непомерной ношей, грозясь в любую секунду стиснуть в крушащем кулаке, а волчья темнота набрасывалась то слева, то справа, пока светлое пятно входа окончательно не скрылось из виду, погружая в черноту настолько сплошную и непроницаемую, что Кей, перестав верить во чью бы то ни было реальность, схватил Лэндона за руку, больше всего на свете страшась разорвать этот замок и навсегда потерять заботливые и теплые пальцы.

Потом впереди забрезжил неясный свет; угол спуска сошел на нет, и вагонетки, поначалу набрав некоторую скорость, теперь постепенно замедлялись, уже на остатках инерции вкатываясь в просторную пещеру с желтовато-белесыми сводами, переливчато поблескивающими морозным инеем под светом опасных керосиновых ламп. Остановились с грохочущим дребезгом, всколыхнулись, закачались и застыли, завершая свое путешествие.

Лэндон высунул нос из их убежища, в кромешном каторжном полумраке и непоседливых отсветах огня, устроивших здесь театр оживших теней, оставаясь никем не замеченным, разглядел нескольких усталых трудяг в балахонных серых робах, нехотя принимающихся за разгрузку состава, обнаружил проем в сплошной стене со стрекочущим подъемным механизмом, на который кидали слежавшиеся от прелой сырости мешки, услышал в дальнем углу хриплое ржание трех заморенных кляч с поредевшими гривами, натруженными сухожилиями и грустным непониманием в маслинах умных глаз, подполз к противоположному краю и, перевалившись через него, бесшумно опустился на погрызенный кирками и отполированный сапогами пол. Помог перебраться мальчишке, подхватывая на руки и храня спасительную тишину, а затем они вдвоем прокрались вдоль вагонеток парой ловких бродячих кошек, разменивая по пенсам последнюю, девятую жизнь и исчезая в узком и извилистом рукаве, уводящем в путаную глубину соляного царства.

҉ ҉ ҉

Поначалу выдолбленный в скале коридор был совершенно пуст: откуда-то проливались крупицы дефицитного освещения, выхватывая обглоданные добытчиками пласты слоеных соляных пород, через равные промежутки попадались надтреснутые от натуги балки, перемычки, так жалко и до леденящего жилы ужаса смешно укрепляющие неровные потолки хлипкими спичечными подпорками, что Кею хотелось орать, рыдать и в припадке клаустрофобии драть ногтями замуровавший в себе камень, чтобы как можно скорее вырваться на волю…

…Вместо этого приходилось забираться глубже в сердцевину горы, давя в себе этот первобытный страх и поминутно оглядываясь в опасении, что кто-нибудь в любой момент сунется за ними следом, обнаруживая их не слишком преступное — ничего дурного они ведь не делали, — а все-таки крайне нежелательное здесь присутствие.

Кей впервые увидел, как растет, распускаясь кипенными соцветиями, в горе самая обыкновенно-незаменимая соль, которую он привык считать столовой, бездумно зачерпывая щепоть полупрозрачных белых кристалликов за едой — здесь она мало походила на то пригодное в пищу крошево, покрывая стены нетающей мутной наледью, скапливаясь сталактитовыми и сталагмитовыми наростами и сверкая синевой вечной полярной зимы. Здесь, повинуясь неведомым законам, вырастали нерукотворные арктические дворцы, холодные, но нетающие, и поневоле верилось, что это просто затянувшаяся ночь, это просто затишье после метели, это просто маковки айсбергов застыли в тысячелетнем январском океане.

Русло главного хода расширилось, обозначая развилку, и вот тут двое беглецов, напрасно ободренные обманчивой тишиной, услышали перекликающиеся голоса. Путь ветвился, встречая непрошеных гостей небольшим пятачком и искусным барельефом, выдолбленным в соляном панно безвестным умельцем: Кей, беглым взглядом углядев виртуозно высеченные лилейные нимбы, только и успел понять, что перед ним какой-то фрагмент из жития святых, как слева заметались по стенам отсветы качающегося фонаря, донесся гулкий стук шагов и голоса, еще секунду назад казавшиеся отдаленными, стали быстро приближаться, неумолимо направляясь в их с Лэндоном сторону.

— Сюда! — быстро среагировал тот, сгребая своего юного спутника за рукав перепачканного и измятого пальто и утаскивая в соседнее ответвление, ничем не лучше первого и, судя по фонящим звукам разговоров и ругани, такое же оживленное. Голоса хрипели извечной рудниковой сыростью сзади, голоса поджидали их впереди, путь, ведущий наверх к причальной вышке и дирижаблю, был только один, да и то неясно, который из двух. Лэндон, в панике хватаясь за стылые стены, то шероховато-матовые, то безупречно-гладкие, почти бегом протащил за собой Кея, не иначе как чудом миновав незамеченным глубокий и крутой спуск в боковую пещеру с головокружительной лестницей, сколоченной из бревен, откуда долетал монотонный звон железа, вскрывающего каменное нутро, пронесся вместе с мальчишкой по шахте, заполненной дрожащими тенями незримых бородатых казначеев в кумачовых колпаках, и, напоровшись на мелькнувший луч очередного подгорного фонарщика, с грохотом выкатывающего из-за поворота груженую глыбами соли тачку, был готов уже рвануть назад, нигде не находя надежного укрытия, как вдруг заметил впереди совершенно черный, зияющий неизвестностью отнорок, уводящий в беспросветную темноту позабытого людьми грота, где могло таиться что угодно: выработанные залежи, соляное озеро или даже провал, тянущийся до самой земной сердцевины — гадать было некогда, и он, крепко сжимая в пальцах онемевшую ладонь до смерти перепуганного мальчика, затащил его туда, первым спускаясь в таинственную бездну и с каждым шагом прощупывая дно перед собой.

Стопа раз за разом отыскивала твердь, мгла радушно принимала, обволакивая аспидным дыханием, и к тому моменту, как человек с тачкой поравнялся с ними, проходя по коридору и ровным счетом ничего не замечая вокруг, отчаянных вторженцев уже пожрало с головой, укутав и укрыв от посторонних взоров.

Лэндон замер, переминаясь на месте и дожидаясь, когда за спиной все стихнет, а громыхание тележки замолкнет в отдалении, вдохнул-выдохнул, опасаясь делать лишний шаг в сторону, осторожно присел зачем-то на корточки, пошарил по карманам, выудил спичечный коробок, чиркнул спичкой и, с облегчением убедившись, что ничего от этих его манипуляций не произошло, выпрямился во весь рост, дрожащим и слабым огоньком освещая пространство вокруг себя и обнаруживая, что находятся они в просторной горной зале с высокими сводами, посаженными на бревенчатые крепи…

Впрочем, крепи эти хорошо держались только у спуска в грот, а вот дальше, где врезались в лоно горы обглоданные солончатые стены, они, безжалостно смятые, раздавленные, размозженные в щепы осевшими породами, торчали из-под белых осколков покореженными мачтами разбитых в шторм кораблей, так и не добравшихся до обетованных берегов. Там, наполовину разобранные и растащенные по периметру, грудились сошедшие то ли каменной лавиной, то ли снежным оползнем обломки соли, и их почему-то не спешили отсюда выносить, пуская в переработку готовое сырье, само собой ринувшееся людям прямо в руки.

Их не спешили трогать, потому что пахли они острее, чем положено соли, да и не пахли даже, а разили окислым металлом, курганным прахом, навьим прокаженным дыханием и обителью косматого Хозяина дахштайнских копей.

Кей, едва почуяв все это сквозь марево бесконечной подземной ночи, отшатнулся, часто задышал напуганным до полусмерти зверенышем и наверняка бы вылетел из грота, бросаясь сломя голову через все коридоры в чьи-нибудь подоспевшие руки, если бы господин Валентайн, предвосхищая этот его необдуманный порыв, не схватил за шиворот, насильно заставляя оставаться на месте и смотреть, впитывая и проживая, покуда не погаснет в пальцах прогоревшая дотла спичка.

— Здесь был обвал, — озвучил он очевидное. И, не выпуская мальчишку из предусмотрительных силков, с потрясающим того равнодушием двинулся вперед, вплотную подходя к черте, у которой камнепад остановился, за короткий и никем не предугаданный миг погребя под собой всех, кто трудился в это время в забое.

— Уйдем отсюда, — взмолился Уайт, не понимая, чего ради явно рехнувшийся сударь Шляпник мучает его, испытывая судьбу.

— Куда мы уйдем, глупый ты малёк? — грустно отозвался господин Валентайн, зажигая новую спичку и пиная затертыми и утратившими лаковый блеск туфлями осколки соли. Поднес к глазам наручные часы, безжалостно и неутомимо отмеряющие секунды, и произнес, окатывая стылой безнадегой: — Снаружи постоянно кто-нибудь шастает. До отправления дирижабля остался ровно час, но как до него добраться, никому не попавшись на глаза, я не представляю.

— Тут нас тоже найдут, если останемся! — выпалил Кей, неспособный сейчас мыслить трезво и подчиняющийся лишь слепым инстинктам.

— Не найдут, — покачал головой Лэндон, глядя, как угасает вторая спичка. — Сюда никто не спустится, Ключик: люди в горах суеверные и больше всего на свете боятся потревожить мстительных духов.

Их жалкий источник света был настолько ненадежным и кратковременным, что Уайту, истерично думающему, что правы, ох как правы эти горные люди, обходящие такое место стороной, постепенно стало мерещиться, будто склепную пещеру озаряют неуловимые вспышки молний, выхватывая на недолгое мгновение то кусок стены, то аккуратно сложенную соляную горку, оставленную посмертным памятником тем, чьи тела извлекли из-под завала и предали земле, то покореженные ломики, лопаты и лишившуюся колеса тележку — все это покидали здесь, не желая переносить в другие шахты ничего из тех вещей, которых коснулась трагедия, даже если вещи эти были еще вполне пригодными к работе. Лэндон, окончательно рехнувшийся в собственном дерзком неуважении к чужим поверьям, быстро обходил по кругу покойницкий грот, переворачивал забытое имущество, по сугубому мнению Кея, своими выходками только навлекая на них беду, и, наконец, добрался до своеобразного могильного алтаря, обнаружив в дальнем углу груду хламной ветоши и замирая над ней с видом, словно сокровище какое нашел.

— Посвети-ка, малёк, — велел он полуживому Уайту, вручая ему коробок спичек и к его вящему ужасу беззастенчиво и святотатственно принимаясь копаться в куче изорванного и несвежего тряпья, задубевшего от въевшейся в ткань соли.

— Ты совсем рехнулся, Лэн?! — выдохнул Кей, еле удерживая в трясущихся пальцах обжигающую их щепку. — Не трогай здесь ничего!

— …И умри молодым в соляных шахтах Хальштатта, — подхватил и едко закончил господин Валентайн. — Весьма нелестная и нелепая смерть, учитывая, что я в них даже не работаю.

Он выудил широкую и длинную холстину, явно служившую когда-то вместительным мешком, растянул в руках, встряхнул, выбивая облачка вездесущей пыли — воздух сделался тяжелее, гуще, насыщеннее, оседая на языке характерным привкусом, — и, опустив на пол зажатые под мышкой и крайне мешающие ему саквояж с зонтом, изучил свою находку со всех сторон.

— Как думаешь, Ключик, — медленно и задумчиво спросил, постигая новые грани сумасбродства, — получится из этого одежка навроде той, что носят здешние солекопы? Проделать только дыру для головы да подпоясать — в шахтах так темно, что никто не отыщет и десяти отличий, если, конечно, не станет вглядываться в лицо…

— Я это не надену! — твердо объявил Уайт, мгновенно доводя сударя Шляпника своим упрямством до белого каления. — Если мы хоть что-нибудь отсюда возьмем, то наверняка сгинем и никогда уже до дирижабля не доберемся!

— Ты это наденешь! — недовольно зарычал Лэндон, пока спичка гасла, в очередной раз погружая их в кромешную темноту. — Хватит нести раболепную чушь! Если не наденешь — вот тогда точно останешься здесь навсегда! Твоя задача — светить и не спорить со мной, понял?

Кей понял, Кею было так страшно пропасть в лабиринтах змеистых подземелий, что он, крепко закусив вновь истерзанные губы, послушно чиркал серной головкой, снова и снова разгоняя перешептывающийся в глубинах завала морок.

На короткий миг замирал вместе с Лэндоном, прекращающим надрывать холстину острым соляным осколком, найденным под ногами, когда мимо них проходил кто-нибудь, дребезжа расшатанной тележкой, и опять выуживал трясущимися пальцами из пустеющего коробка последние драгоценные спички.

Потом закончились и они, похоронная чернота гиблой пещеры, потрескивающей крошащейся тут и там солью, то ли не успевшей утрамбоваться и осесть, то ли заново отшелушивающейся с потолка, отвоевала причитающееся, и еще через пару никем не сосчитанных минут отчаявшимся беглецам, вынужденным скрываться в этом глухом котловане, начало чудиться, что не только два их дыхания тихонько раздаются в пустоте оживших стен, а через раз к ним присоединяется дыхание третье, невесть кому принадлежащее.

Уайт пришибленно молчал, втянув голову в плечи и боясь свои наблюдения даже озвучить, а Лэндон, торопливо распарывая плотные нити и уже раздирая их руками, слишком хорошо понимал, что они оба это слышат, хотя слышать ничего не должны.

Еще чуть позже, когда он принялся за вторую холстину, методично и упрямо переделывая ее в шахтерское одеяние, из самой глубины сошедшей соляной волны донеслись хорошо различимые как будто бы шаги: так мог бы спускаться хромой ребенок или древний карлик, все ниже и ближе, целенаправленно преодолевая застывшую россыпь кристаллов.

Лэндон встрепенулся, вскочил, не выдержав этого напряжения, и шаги, всего лишь только почудившиеся, моментально стихли, оборачиваясь уже привычной сверчковой трескотней под потолком, но стоило только ему, немного успокоившись, возвратиться к своему занятию, как они снова ожили, оставаясь где-то на самой кромке слуха: быть может, это просто вода точила камень в сокрытом от глаз тайнике. Обманчивый перестук все близился, Лэндону с каждой секундой становилось все беспокойнее, все тошнотворнее и нервознее, и он старался быстрее надрезать крепкую холстину, стараясь не обращать внимания на боль от бессознательно вонзающихся ему в предплечья пальцев полуобморочного мальчишки.

Капель одолела завал, на мгновение затаившись и собираясь ручьями гнилой воды.

И в ту же минуту соседствующий с ними коридор, как по команде опустевший и обезлюдевший, окрасило прыгучими сполохами, хороводящими под самым потолком, и оттуда, постепенно приближаясь, донесся размеренный шорох, словно это ползла, перебирая нерасторопными лапами, слоновая черепаха, или безногий калека с паперти влачил свое изъеденное язвами и прокаженное струпьями тело.

Лэндон с Кеем оцепенели, затаились, не сводя пристальных глаз с неровных очертаний сквозного проема, и через некоторое время увидели, как перед ними возникает самый обыкновенный человек, согбенный и будто придавленный непомерной тяжестью к земле. Он полз по шахтенному ходу на карачках, передвигаясь короткими лилипутскими шажками, и тащил над собой длинный шест с промасленной паклей. Пакля эта, пылающая наподобие факела, по временам искрила и вспыхивала, выстреливая драконовым огнем и вулканическим пеплом.

Кей застыл, раскрыв от изумленья рот и провожая диковинного бедолагу ошалелым взглядом, и не сразу расслышал, как Лэндон рядом с ним, тоже потрясенно проследив за пресмыкающимся человеком, облаченным в набрякшие от воды одежды и кажущимся юродивым, отчетливо прошептал:

«Кающийся грешник».

— Что?.. — переспросил Уайт, вздрогнув и выныривая из оцепенения.

Человек все волочился, медленно переставляя подрагивающие от усталости конечности, со лба его, медно блестящего от пота, стекали на кончик носа прозрачные крупные капли, нечесаные и грязные золистые волосы, растерявшие настоящий свой цвет и поседевшие от соли, торчали из-под капюшона свалянными сосульками, а лоб, испещренный преждевременными морщинами, выдавал крайнюю степень напряжения физических и душевных сил. Шест в его руке подрагивал, фонтанировал короткими фейерверками, коптил мутные своды, опаляя языками чермного пламени, и порошинки сажи парили над ним сворой голодных мух, точно после пожарища.

— Это был «кающийся грешник», — повторил господин Валентайн, опомнившись и расторопно принимаясь распарывать холстину, пока оставался хоть малейший источник освещения.

— Что он делает? — непонимающе пробормотал Кей, с тоской глядя, как тают в отдалении последние крупицы огненного зарева и пещера медленно и неотвратимо погружается обратно в темноту. — Почему он ползет? Что с ним?..

Он был уверен, что это какого-то рода наказание, применяющееся к тем, кто провинился в шахтах, и загодя пребывал в трепетном ужасе, но Лэндон разрушил все пугающие иллюзии настолько тривиальным, насколько и неожиданным объяснением:

— Выжигает метан, чтобы не было взрыва.

— Выжигает метан?.. — недоверчиво переспросил Уайт, нервно косясь за спину, где голодная капель порывалась ожить топотком никому не принадлежащих шагов.

— При добыче соли выделяется метан, поднимается вверх и скапливается под потолком, — отозвался господин Валентайн, оборачивая сложное и непостижимое — простым и понятным. — Соединяясь с воздухом, он становится взрывоопасным. Чтобы не случилось беды, его регулярно выжигают — это сложная и рискованная работа, ее выполняют только самые опытные шахтеры. «Кающиеся грешники», так их прозвали из-за того, что им приходится постоянно ползать на четвереньках.

Пещеру окутали синюшные тени, возвращая потревоженную и отогнанную на время погостную мгу, тишина, ненадолго воцарившаяся в соляном гроте, довершила короткую считалочку, обещаясь идти и искать, а потом — Лэндон с Кеем слышали и не слышали одновременно — отозвалась отчетливым хрустом не то из дальних углов, не то совсем, до цикутного холодка по венам и сведенных судорогой зубов, непозволительно близко, только руку протяни…

Лэндону, резко вскочившему и мгновенно обернувшемуся, тараща глаза в невинную пустоту, хватило и этого короткого помешательства, чтобы твердо уяснить одно: оставаться дольше здесь категорически запрещено, если он не хочет, чтобы Некто, только начавший свой неторопливый путь, в конце концов добрался до них, а грот окончательно захлопнулся, смыкая крепкие челюсти.

Сунув под мышку вместе с саквояжем и зонтом измочаленные обрывки веревки и пару изодранных мешков, он схватил мертвецки бледного Кея за руку и, к вящему облегчению последнего, спотыкаясь и едва не падая, поспешно вылетел вместе с ним из пещеры, уже в тревожной тесноте смердящего гарью шахтенного коридора одним махом дорывая остатки ткани и набрасывая мальчишке на плечи самодельное рубище. Торопливо перепоясал, сбивчивыми движениями облачился следом за ним и действительно сделался почти неотличимым от здешнего люда — Кей, обводя сударя Шляпника потрясенным взглядом, воодушевленно подумал, что затея его, кажется, оказалась далеко не самой бессмысленной и пустой.

— А теперь бежим как можно быстрее, Ключик! — велел Лэндон, двигаясь наугад по избранной ими развилке и обнадеженный еле заметным подъемом. — В нашем распоряжении осталось от силы полчаса, чтобы успеть.

҉ ҉ ҉

На них иногда посматривали, но устало, с остывшим ко всему интересом: скользили равнодушными взглядами, запоздало припоминая, что никогда не видели здесь ни чересчур энергичного для горной работы мужчины, ни щуплого и тощего мальчишки, обещающего еще до первых подснежников истлеть хлипким здоровьем и не пригодным к тяжелому физическому труду телом. Люди в хальштаттских копях были слишком заняты и утомлены, чтобы отвлекаться от дела, хватать за руку, останавливать да приниматься точить впустую лясы, разузнавая, кто и чьи, и Лэндон с Кеем, опьянев от собственной безнаказанной неуловимости, торопливо шагали по витым ходам, отыскивали редкие служебные указатели и только с их неоценимой помощью все еще не заплутали, свернув ненароком не туда.

Шахты петляли, вышвыривали в просторные выдолбленные залы, встречали неподвижной гладью и пронзительной стрекозиной синевой горного озера, притаившегося под низким черным альковом, соляными нишами и близящимся вечерним забвением.

Люди готовились закончить ежедневный труд и покинуть копи до следующего утра, обещавшего начаться еще засветло, со звоном басистых хальштаттских колоколов, и лабиринты понемногу наполнялись торжественным гулким эхом, пугающим Кея стократ сильнее, чем еще час назад кипевшая вокруг суета.

Им с Лэндоном посчастливилось услышать знакомый мерный рокот и на короткий миг увидеть ступенчатое полотно движущейся ленты, означающей, что они на верном пути: толстозубые шестеренки усердно толкали промасленные валики и гоняли истрепанные кожаные ремни с заплатами, исправно бегающие по заданному им кругу. Бревенчатая лестница вильнула, и шкуродерный лаз, продолбленный в стене для шахтенного механика, остался позади, а сквозняком повеяло чуточку сильнее, принося головокружительные запахи кедровых смол, пряных трав, озерных хлябей, петрикора и мелкой дождевой пыльцы.

Застилая взор обманкой небесного света, неотличимого от ненастных гранитных стен, над верхними ступенями открылся прямоугольный проем, в который даже не сразу и поверилось: Кей запнулся, хватаясь окоченевшими пальцами за рукав сударя Шляпника, и услышал нарастающий с каждым шагом рокот и шум ветра, завывающего над причальной площадкой.

Время на часах неумолимо близилось к отправлению, но Лэндон, замерев на граничной черте и почему-то не торопясь ее преодолевать, украдкой выглянул наружу, ухватив глазами серую махину дирижабля, терзаемого ветрами и отсюда кажущегося непомерно, немыслимо огромным, стальную вышку с единственным человеком на ней, следящим за погрузкой тюков с солью, приземистое устройство, чадящее паром и издали похожее на вращающийся колодезный сруб, и нескольких работников, готовящихся высвободить гайдропы, отправив «Mactíre Bán» в дальнее воздушное плавание к вересковым ирландским берегам.

— Чего мы ждем? — подогнал его Уайт, нервозно переминаясь на месте и вгрызаясь в собственные губы до свежих кровянящихся трещин. — Он ведь вот-вот уйдет!

Господин Валентайн молча пресек его безотчетный порыв рвануть скорее к вышке преградившей дорогу рукой, удерживая от безрассудства, еще раз высунулся, щуря усталые от темноты глаза, остро и болезненно реагирующие теперь даже на полумрак ранних сумерек, и уже внимательнее оглядел площадку перед собой.

То, в чем ему примерещилась верхушка колодца, в действительности оказалось механическим патерностером, питающимся от угольной печи и цилиндрических котлов, самолично заставляющих вращаться тяжелый ворот; его рабочая часть была вынесена из спертых и грозящих взрывами подземелий наружу, где могла беспрепятственно полыхать хоть круглые сутки, гоняя вверх-вниз подъемное полотно. Само же полотно тянулось от горы до основания вышки и уже там меняло угол наклона на девяносто градусов, круто поднимаясь вверх и подавая мешки с солью прямо к дирижаблю. Человек в шахтерской робе подхватывал их и один за другим сгружал в заполненное брюхо грузовой гондолы — швырял, не особо нежничая и не утруждая себя тщательной укладкой, верно, понимая, что это не фарфор и ничего худого не будет, если без того мелкое крошево сделается еще чуточку мельче, чем есть.

Лэндон покосился на людей, неторопливо отцепляющих швартовочные тросы от крюков, вперил в грузчика пристальный взгляд, ожидая неминуемого подвоха, но одежда его выдавала в нем коренного труженика копей, а больше ничего отсюда было не разглядеть.

— Пойдем, — костями чуя неладное и мучительно гадая, действительно ли его пугливый Ключик видел своего преследователя или ему это просто помстилось в ясеневом тумане, все-таки собрался с духом он и, когда от скалы отдали последний канат, вместе со своим юным спутником бесшумно покинул конечный горный рубеж и крадущейся тенью решительно двинулся к вышке в зыбкой надежде оказаться у ее подножия быстрее, чем персонал заметит их маневры: разделаться с оставшимися креплениями он сможет и сам, если только удастся дотуда добраться, в пилотной кабине вряд ли станут разбираться с этой маленькой заминкой, а поймать оторвавшийся от своей опоры дирижабль, ринувшийся в небо, будет уже не под силу никому.

Кей, плывя одурманенной их безумной выходкой головой, шел рядом, до немоты впиваясь Лэндону пальцами в запястье и намереваясь, видно, переломить его пополам от ужаса, а другой рукой прижимая к груди запрятанные под холщовое рубище саквояж, кубик и заткнутый за пояс зонт, жутко ему мешающий. Смотрел стеклянными глазами на дирижабль, до последнего отказываясь верить, что у них хоть что-нибудь получится, но исправно двигался заведенным болванчиком, под заинтересованными взглядами заприметивших их шахтеров приближаясь к причальной вышке и вслед за господином Валентайном поднимаясь по звонким стальным ступеням, ходящим под ногами ходуном.

Чем выше они взбирались, тем мрачнее и неотвратимее вырастали со всех сторон неприступным фортом вершины Дахштайна в дымке осевших на кручах и в ущельях блакитных облаков. Вросшая в небо башенная пристань на фоне скал и огромного дутого дирижабля казалась ничтожной граммофонной иглой, и с каждым шагом все сильнее сжимало дыхание в груди от стегающего ветра, от простора и пустоты, от собственной жалкой незначительности в бескрайнем мире.

Чувствуя, как всеобщее внимание приковывается к их сомнительным персонам и уже больше никуда не отвлекается, с каждой секундой наполняясь небезосновательными подозрениями, Лэндон взобрался на верхнюю площадку и, вперив напряженный взгляд в широкую спину ничего не замечающего грузчика, нелепой выходкой конченого шута подхватил последний тюк с солью, уводя его прямо из-под носа у работяги, с трудом помахал увесистым кулем в воздухе и с лучезарной улыбкой произнес, заставляя Кея испытать помимо ужаса еще и горячечный испанский стыд:

— С вашего позволения, мы проверим, как вы там все уложили. — Осекся, недоуменно распахнув глаза и стирая с губ надломленную улыбку, потому что из-под капюшона шахтерской робы блеснули белки ничуть не растерянных, а словно только этого и дожидающихся глаз, мелькнули залысины на высоких висках округлого маслянистого лица, редкие черные волосы, зачесанные со лба, широкий нос и тяжелый подбородок…

Кей в панике отшатнулся, рухнул на загудевшее под его весом стальное заграждение, едва не срываясь с сумасшедшей высоты и отчетливо угадывая те никогда не виденные им черты, что всегда скрывались под вороньей маской. Он закричал, а крик потонул в рокоте и треске паровых моторов дирижабля, оглушающем свисте ветра и визге ожившей цепи, прорезавшей серый рукав балахона от локтя до запястья и проступившей наружу стремительно вращающимся лезвием акульих зубов. Мешок с солью, по инерции выставленный Лэндоном перед собой, вспороло от верха и до низа, вскрывая нутро, выпуская наружу белую взвесь и оставляя в его руках кусок надорванной тряпицы.

Уайт покачнулся и обессиленно осел, столбенея от столкновения со своим ожившим кошмаром и уже готовый покорно принять неминуемую смерть, господин Валентайн, отшвырнув бесполезную холстину, бросился к механизму лебедки, а по литой трубке ограждения там, где он секунду назад стоял, проехалась режущая кромка, яростно вгрызаясь в бесполезный металл и высекая снопы белых искр.

— На дирижабль! — заорал Лэндон своему непутевому мальчишке, и тот, как сквозь сон повинуясь его приказу, поднялся на ватные ноги, пошатываясь и слишком отчетливо ощущая, что вот сейчас, уже в следующий миг или еще через два невыносимо сладких вдоха его голова отделится от тела, будет взрезана грудная клетка, брызнут гранатовым соком артерии, выплескивая его порция за порцией и заливая все вокруг живительной алой кровью, а для него все будет кончено раз и навсегда.

И точно: наемник предсказуемо обернулся было к нему, не желая тратить впустую силы на безоружного человека, за чье убийство ему к тому же не заплатят ни пенни, но в тот же миг, ухваченный Лэндоном за голень, опасно накренился, теряя равновесие и заваливаясь набок.

Вынужденно припав на одно колено, наотмашь резанул свистящей цепью, резким рывком заводя руку за спину и заставляя не успевшего выпрямиться сударя Шляпника так и отпрыгнуть — по-звериному, на четвереньках, загребая пальцами просыпанную соль; заставляя уворачиваться, уходить в танце фехтовальщика, постигшего основу замысловатого мастерства и твердо знающего лишь одно: остановиться значит умереть. И Лэндон, действительно хорошо знакомый с этим правилом, бесчисленное количество раз отшатывался и выныривал из-под осатаневшего лезвия, готового крошить черепные кости и вскрывать заполненную желтыми мозгами сердцевину, почти оступался — чудом сберегал хрупкую жизнь, балансируя на ржавой кромке бесноватым канатоходцем, и на исходе отмеренных ему сил уходил из-под удара затравленным ополоумевшим лисом, посаженным в узкую и тесную клеть.

Внизу, где предзимние бореи овевали просторную площадку, давно уже поняли, что на вышке творится неладное, и замерли, взволнованно наблюдая за борьбой, но предпочитая оставаться сторонними свидетелями и не желая в нее вмешиваться, а Кей, мучительно дыша и от страха за себя медленно, но верно переходя к страху другому, за своего взрослого спутника, так тесно переплетенному с первым, что уже невозможно было разобрать, где заканчивается один и начинается другой, сделал еще два хмельных шага к трапу, ведущему на дирижабль, продвигаясь как сквозь плотный овсяный кисель и не спуская мечущихся глаз с Лэндона, по-прежнему остающегося на крошечной арене смертельного боя.

— Лэн! — в отчаянии проорал он, обдирая горло и хватаясь неподатливыми пальцами за веревочные края качающегося трапа.

— Я сказал! — зарычал тот в таком страшном бешенстве, что Уайт, припомнив все уроки послушания, понял одно: ничем он ему здесь при всем своем желании не поможет, кубарем ввалился внутрь, падая на тюки, твердо спружинившие под его весом, больно ударился о набалдашник спрятанного под рубищем зонта и, не обращая на это ни малейшего внимания, продолжил смотреть во все глаза на завязавшийся снаружи неравный поединок.

Наемник тем временем успел переосмыслить свои приоритеты, окончательно осознав, что убить мальчишку ему не дадут, пока существует нежеланная помеха в лице взрослого мужчины, и поднялся на ноги, медленно выпрямляясь перед своим противником в полный рост.

Лэндон поднялся вместе с ним, в бессилье стискивая безоружные кулаки, пробуя обреченность на вкус и тяжело дыша, и когда человек, даже без бубонной маски продолжающий нести за собой неотвратимую смерть, шагнул вперед — вдруг резко вскинул руки, неожиданно швыряя в так удачно оставшееся незащищенным лицо две пригоршни жгучей каменной соли.

Колкая пыльная крошка с силой ударила прямиком по глазам, попадая в слезные протоки и разъедая слизистую пленку, чумной убийца, впустую взмахнувший в защитном жесте цепью, запнулся, рефлекторно зажмуриваясь и вынужденно накрывая ладонью веки, мгновенно наполнившиеся влагой, а сударь Шляпник, пользуясь этой маленькой победой, наконец-то дернул рычаг лебедки, разрывая соединение тросов и заставляя последний гайдроп стремительно исчезать в утробе «Белого Волка».

Не рискуя поворачиваться спиной, отпрыгнул, хватаясь за трап, и в наивном порыве оттолкнулся от причальной вышки, не особо рассчитывая, что сдвинет с места целую летающую махину, но всем сердцем желая как можно скорее увеличить разделяющую их дистанцию.

Впрочем, «Mactíre Bán» и без того уже отчаливал, покидая хальштаттские копи, покидая затерянный в предгорьях озерный городок и оставляя Дахштайн неизбывно тосковать отжившим свое седым лунем, мудрым и равнодушным ко всем мирским невзгодам. Скрипел старыми лонжеронами и веревочными стропами, чадил изогнутыми трубами, выпуская густейший пар, рассеивающийся в вечернем мареве, покачивался подвижной гондолой, легонько кренился и плыл, покоряя виднокрай и пределы звездопадных заоблачных миров.

Комментарий к Глава 5. Соляные копи Дахштайна

**Патерностер** — род механического подъемника. «Pater noster» — первые слова латинского варианта молитвы «Отче наш». Ворот подъемника, которого в те времена приходилось вращать дни и ночи вручную, напоминал людям беспрерывно перебираемые четки монаха.


========== Глава 6. Игры на доверие и маленькие тайны кладбищенского сторожа ==========


В канунную неделю на пороге дня, когда спелые яблоки белобоких звезд обещали осыпаться с небес последним щедрым урожаем, а в распахнутые двери царственным шагом собиралась ступить тонкокостная и хладноликая госпожа Морана с льдистой парчой вороненых волос, сжимая косточки голубичных пальцев на загривке верного полярного медведя, Кей сидел у распахнутого окна и, невзирая на дождливую вязь супящегося изумрудного острова, во все глаза смотрел на Дублин с высоты шестого этажа.

Было хоть и зябко, но всяко теплее, чем в австрийском подгорном Хальштатте, и Уайт упрямо кутался в шотландский клетчатый плед, натягивая его под самое горло, поводил коченеющими от осенней стыни тощими плечами, подносил к губам пересушенные ладони, поминутно согревая их птичьим дыханием, и все продолжал зачарованно таращиться за окно, выпивая глазами обозримый клочок оживленной улицы.

Дублин был непогожий и яркий одновременно, словно игрушечный городок, запертый в прозрачную сферу стеклянного шара, только щепоть искусственного снега забыли насыпать, словно кофе с ликером и сливками, припорошенный сверху густой шоколадной крошкой, словно аккуратно собранный Adventskalender, где двадцать четыре конфеты строго в ряд и каждая на своем месте, каждая с нравоучительной выдержкой из Писания и светлым праздничным пожеланием, или словно пара колких шерстяных носков из грубой овечьей шерсти, и неказистых вроде бы, а дышащих домом и уютом высочайшей пробы. И здесь, на его мощеных брусчаткой дорожках, между чопорных рединготов престарелых зданий из красного кирпича и серого известкового камня, в церемонных аллеях желтоглазых смешливых фонарей Кей открыл для себя ту потрясшую его кипучую жизнь маленького стального мира, которую нигде и никогда еще прежде не встречал.

В городе у черной заводи задували оленьим мхом печные трубы, потихоньку принимающиеся коптить небеса Авалона, по изогнутым рельсам, протянутым над проспектами на устойчивых сваях, бежали двухэтажные сине-желтые повозки омнибусов, карабкаясь вверх, спускаясь вниз и заволакивая пространство многоярусной плеядой слоеных облаков, катились паровые двуколки на упругих рессорах, с коваными узорными подножками и крытым мягким кузовом, тяжелые дирижабли застывали над заливом и каменистыми кручами обрывистых берегов, а круглые цветастые аэростаты с плетеными корзинами проплывали вдоль серого и невзрачного русла реки Лиффи, грозясь в конце всех концов напороться пузатыми льняными боками на острие светозарной Дублинской иглы, вышивающей золотым стежком угрюмое кельтское небо. Господа заворачивались в длиннополые плащи, становясь что этакая нераскуренная сигара или просоленная и просмоленная моряцкая трубка, нахлобучивали излишне, непомерно высокие шляпы-цилиндры, делаясь роста более чем внушительного, степенно хмыкали в густые усы, разворачивали пахнущие типографской краской свежие газеты и неторопливо цедили первую чашку утреннего напитка; дамы прятали нежные зябликовые лица в согревающие ладони ангоровых капоров, бордовых, синих, белых и зеленых, одевались в вельвет, крепдешин и саржевый твид, скрывая под наносной пуританской нравственностью фривольство атласных подвязок, тончайших кружев и шелкопрядных чулков, выгуливали на крепких кожаных поводках закованных в намордники доберманов, обряженных в кичливые шубейки левреток и умильных бассетов, щекастых и лопоухих, с просящим взглядом и преждевременной одышкой. Иногда прокатывались трехколесные велосипеды с изогнутой цирковой рамой и восседающими на них сосредоточенными мальчишками в коротеньких шортах, вязаных гетрах и кепи: они отчаянно крутили педали и дергали за язычок надрывающийся звоночек, распугивая прохожих и поднимая брызги стылых луж, и можно было, если очень повезет, углядеть высоко в облаках силуэты крылатых и дерзких колесных парапланов с взрезающим воздух круглым импеллером в хвосте.

Уайт просидел за подоконником всего лишь пару предполуденных часов, пока дожидался сударя Шляпника, отправившегося по своим на первый взгляд загадочным, но при ближайшем рассмотрении совершенно монотонным и скучным делам, и успел столько всего заприметить с этого наблюдательного поста, что хватило бы на целый день расспросов, поэтому, стоило только ключу в замочной скважине повернуться привычным и легко узнаваемым движением в знакомых руках, он сразу же вскочил с места, теряя плед и захлопывая форточку.

— Почему у нас так холодно?.. — первым делом спросил господин Валентайн, переступая порог и удивленно моргая. Подумал немного, но решил не раздеваться, оставаясь в черном пальмерстоне, блестящих и мягких бездельных лоферах с золотистыми пряжками, прячущихся под длинными шерстяными брючинами строгого английского костюма, и точно такой же невыносимо высоченной шляпе, как и у всех здешних джентльменов. Прошел через комнату, опустил на пол принесенные пакеты и плюхнулся в кресло, постукивая пальцами по жестким лакированным подлокотниками и выжидающе поглядывая на Кея.

— Я открывал окно, — отозвался Уайт, искренне обрадованный его возвращению, усаживаясь в соседнее кресло.

— Тебе настолько жарко, Ключик? — недоверчиво вскинул одну бровь сударь Шляпник, ежась от сырости и оглядываясь вокруг себя в поисках чего-нибудь согревающего, только вот отнюдь не тряпичного.

— Я смотрел на город, — объяснил ему Кей. И с укором добавил: — Ты же не удосужился взять меня с собой!

— Не удосужился, потому что разведывал обстановку, — спокойно возразил на это Лэндон. Покопался в кармане, выудил пачку незнакомых юноше сигарет «Mackintosh», развернул небрежно обертку, сунул в зубы тонкую длинную трубочку и прикурил, заставляя набитый табаком кончик заниматься медленным и ровным огоньком, а комнату — неминуемо наполняться невыносимой горчащей вонью с привкусом копченой свинины и хереса.

— Что за мерзость ты куришь сегодня?! — не выдержав, почти взвыл и закашлялся Кей. Бросился к окну, снова его распахивая и впуская, к величайшему огорчению продрогшего мужчины, позднюю осень в только-только собравшуюся отогреваться комнатку. — Что это за едучая отрава?!

— Едучая отрава была в Хальштатте, — резонно парировал господин Валентайн, смиряясь с холодом и обреченно подтаскивая к себе увесистую чугунную пепельницу. — А это превосходный табак, Пьеро. Впрочем, тебе не понять. Возвращаясь к твоему вопросу: я не позвал тебя с собой, потому как, во-первых, нашему птицеголовому приятелю прекрасно было известно, куда направляется дирижабль, и к очередной дуэли с ним я пока что не готов, увольте, а во-вторых, представь себе, хотел подарить тебе возможность выспаться, отдохнуть и не морозить свои щуплые кости спозаранку — там накрапывает мелкая и мерзкая морось. — Тут только Уайт, приглядевшись, заметил, что и плащ, и небоскребная шляпа, и само лицо мужчины поблескивает от тончайшей водной пыльцы, и запоздало припомнил, что тротуары и проезжая часть тоже отливали зеркальным грифелем, хотя казалось, что дождя и нет.

— Мне все равно хотелось бы увидеть Дублин, — с тоской выговорил он, не решаясь ни спорить, ни требовать, отстаивая свое сомнительное право свободно расхаживать по улицам, как обычные горожане и горожанки.

— И ты увидишь его, — твердо пообещал Лэндон, коротко кивнув. — Только сперва мы предпримем некоторые меры конспирации.

— Какой еще конспирации? — не понял Уайт, хмуря горностаевые брови.

— Уж как минимум, переоденем тебя, — господин Валентайн поднял с ковра размокший и почти развалившийся пакет из серой бумаги, доверху набитый купленными им вещами: наружу выглядывала черная, белая, блё-раймондовая и бежевая ткань, и оставалось только гадать, какие обновки на сей раз ожидали лишенного права голоса мальчишку, нежданно-негаданно оказавшегося на положении лелеемой фарфоровой куклы. — Все равно нужно было что-нибудь взять на смену старью — оно изрядно потрепалось и поседело в соляных шахтах, вот я и выбрал немного… экстравагантное и… неопределенное, скажем так.

— Неопределенное? — чуя дурно пахнущий подвох, уцепился за это слово Кей: оно ему особенно не понравилось из всего сказанного сударем Шляпником. — Что значит: «неопределенное»?

— То и значит, — последовал уклончивый ответ. — Переодевайся давай.

— Выйди давай! — в тон ему швырнулся фразой недовольный Уайт, сейчас еще менее, чем в Праге, способный выстоять нагим под внимательным взглядом, как будто кожу с него сдирающим и мечтающим забраться куда-нибудь поглубже, хотя там оставались одни лишь малопривлекательные внутренности. Заранее зная, что это не принесет плодов, с мольбой попросил: — Тебе уже не надо проверять, придется мне впору или же нет, не ври!

— А я разве говорил такое? — с нарочитой искренностью переспросил господин Валентайн. — Это ты сам сейчас придумал, Ключик. Но, раз уж ты так настаиваешь… — И он, к величайшему изумлению Уайта, действительно поднялся и вышел, оставаясь на лестничной площадке и докуривая там омерзительную свою сигаретину.

Уайт сунулся в пакет, надрывая хрусткую бумагу и с интересом выуживая на свет одеяния, подобранные специально для него знающей толк в изощренной эстетике рукой, тщательно подогнанные одна к другой детали безупречной композиции, которая на поверку оказалась «костюмом маленького лорда Фаунтлероя»: белая хлопковая рубашка с кружевным воротником и манжетами, бархатная курточка сразу запримеченного и бросившегося в глаза блё-раймондового цвета, в тон ей бархатный берет с пестрым беркутиным пером, широкий кожаный пояс, прилагающийся к коротким теплым шортам, к ним же имелись и шерстяные чулки на невзрачных черных подвязках. Совершенная непригодность наряда к подступающим холодам компенсировалась высокими меховыми ботфортами на шнуровке и удлиненной золотисто-серой тальмой с воротником-стойкой, опушенной белым кроликом. Весь его образ — тальма, ботфорты, чулки, — был откровенно вызывающим и кричащим, но Уайт, еще раз оглядев этот дерзкий и бесстыжий наряд, вдруг с удивлением осознал, что его вообще уже не заботит подобная чепуха. Если их еще раз найдут, долго они все равно не протянут — так какая, в сущности, разница: тальма, пальто или побитый солью мешок из дахштайнских подземелий? Лэндону, очевидно, будет приятно видеть его в этих одеяниях — ну так и пусть, пусть себе смотрит, пусть наслаждается, пусть вожделеет…

Пусть смотрит с восхищением на него, а не на кого-нибудь другого, постороннего, случайно запримеченного на улицах большого и шумного города и чем-то приглянувшегося больше, чем надоевший вынужденный спутник.

Рассудив так, он без лишних проволочек и возмущений переоделся, с благодарностью отмечая, что каждая вещица пришлась аккурат ему впору — Лэндон, утверждавший, что пальцы его превосходно помнят то, чего хоть единожды коснулись, имел сотню возможностей по-всякому ощупать мальчишку, пока прозябали в Хальштатте, и напропалую ими пользовался, то будто бы случайно приобнимая за талию, то огибая и придерживая за плечи, то с самодовольной кошачьей рожей поправляя и без того аккуратно подогнутый и разглаженный воротник, и теперь мог без труда выбирать для него одежду, играючи угадывая размер.

Накинув поверх синей курточки тальму и рассчитывая тем самым напомнить сударю Шляпнику о желанной прогулке, Уайт полностью собрался, зашнуровал ботфорты, оказавшиеся удивительно теплыми и устойчивыми, с толстой и широкой подошвой, и оглядел себя со всех сторон, сожалея о том, что поблизости не имеется зеркала в полный рост. Ему хотелось понять, на кого он стал похож в этом убранстве избалованного аристократа, но все, что удавалось разглядеть, это полы накидки да ноги в обувке и чулках; в конце концов юноше почему-то сделалось тошнотворно от собственного облика, которого он хоть и не видел, но отменно ощущал, и к тому моменту, как господин Валентайн сунул в квартиру свой изнывающий от любопытства нос, мнение его относительно пригодности обновок успело перемениться на строго противоположное.

— Что за убожество ты мне принес? — сходу спросил он, хмуря озлобленный взгляд сузившихся глаз. — Ты издеваешься, Лэн?!

— Безупречно, — игнорируя его возмущения, подытожил свои наблюдения Лэндон, осчастливленной безмозглой вороной запархивая в комнату и воодушевленно направляясь к нарядному мальчишке. Сделал три выспренных широких шага, словно вальсировал, и замер подле него, с неподдельным восторгом оглядывая со всех сторон. — В точности то, что я себе и представлял!

— Да ты совсем рехнулся! — не выдержав, выпалил Уайт, почти что крича и сотрясая своими истеричными воплями тонкие стенные переборки. — Безупречно для чего? Что ты там себе представлял, озабоченная ты… ты…

— …Скотина, — услужливо подсказал ему Лэндон, дозволяя называть вещи своими именами, без обиняков. — О, что я себе представлял! Тебе действительно рассказать или сам догадаешься?

— Молчи, — придушенно выдохнул Кей, отступая, цепляясь пальцами за спинку кресла и в новом коварном тряпье ощущая себя морально попользованным. — Заткнись. Рот закрой. Только попробуй хоть что-нибудь еще вякнуть!

— И что тогда? — заинтересованно уточнил господин Валентайн, следуя за уходящим Пьеро по замкнутому цирковому кругу и намереваясь, кажется, облапать его длинные ноги в чулках и шортах.

— Тогда все это шмотье полетит в мусорный бак, а я останусь в прежнем, и мне плевать, что оно для тебя недостаточно презентабельное! — ультимативно объявил Уайт, совсем не ожидая, что за такой угрозой последуют самые решительные меры — сударь Шляпник, покосившись на его старую одежку, сброшенную как попало в кресло, потянулся, заграбастал ее раньше, чем мальчишка успел хоть что-то сообразить, быстрым шагом пересек затоптанный старый ковер и, распахнув входную дверь, исчез в подъезде, где гулко громыхнула крышка мусоропровода, клацнув стальными челюстями, а дряхлые шестеренки скрипнули, нехотя ожили и поволокли порцию проглоченной «пищи» по бесконечно длинной удавьей кишке.

Кей вылетел на лестничную клетку следом за Лэндоном, но только и успел, что с отчаянием проследить, как исчезает в брюхе прожорливого змея полюбившаяся ему рубашка с широкими белоперыми манжетами и черные шелковые брюки. Осознав, насколько тщетно сопротивление, он моментально сник и, пятясь обратно в глубину их очередного временного жилища, попытался мысленно свыкнуться с новым щегольским платьем, а его мучитель, входя за ним и предусмотрительно запирая дверь, все еще находился за пределами вменяемости, судя по его одуревшему взгляду, прорастающему по осени смолистой весенней листвой искрометных тополей.

— Скажу тебе по правде, Ключик, — начал он, заставляя Кея вкусить сладкой дрожи по всему телу, томления в занывших чреслах и слабости в подгибающихся ногах, — мне совсем не интересно было смотреть, как ты одеваешься, по одной простой причине: я давно уже хочу увидеть, как ты раздеваешься, и в особенности — как стаскиваешь поочередно с каждой ножки чулки. Медленно, аккуратно, продлевая для меня удовольствие — клянусь, что и пальцем к тебе не притронусь: буду сидеть, скажем, вот на этом диване, — Уайт покосился на старый диван с продавленными пружинами и невзрачной соловой обивкой в редкий и мелкий бургундский цветочек и как наяву вообразил нахально устроившегося на нем мужчину с бокалом какой-нибудь крепчайшей дряни в похотливых пальцах, а Лэндон тем временем продолжал: — …Буду сидеть вот на этом диване и ни на шаг, честное слово, к тебе не приближусь. Неужели так сложно? Я ведь не прошу снимать еще и шорты.

— Да пусть у тебя язык отнимется, — взмолился Кей, запинаясь о ковер и едва не падая. Схватился за упомянутый диван, забрался на него целиком, подтаскивая ноги ближе к себе и забиваясь спиной в угол, поднял на сударя Шляпника отчаявшиеся глаза, почерневшие от разбушевавшейся внутри бури, и обессиленно произнес: — Хватит! Ты бредишь! Я не буду ничего такого… я не буду… отойди от меня куда-нибудь!

В паху наливался желанием тонкий, отзывчивый и совсем еще неискушенный орган, охотно реагируя на всякое праздное слово так, словно его ублажали искусными и чувственными ласками, и Кей задыхался от новых картинок, которые поневоле впускал себе в голову, отводя и для них положенное место, проживая, вкушая и пробуя предложенное ему горькое и порочное удовольствие. Запоминал, делая пометку в незримом личном дневнике, чего сударь Шляпник хотел бы, и пополнял коллекцию его фетишей еще одним, таким же нездоровым и соблазнительным, как и все прочие.

— Да ладно, Ключик, — сникнув, вдруг отмахнулся Лэндон: плюхнулся в кресло напротив, подхватил постепенно наполняющуюся пепельницу, устанавливая у себя на коленях, и с кислой миной закурил еще одну копченую сигарету. — Я всего лишь играю с тобой. У меня и мысли не было, что ты согласишься, помилуй! За это время я слишком хорошо тебя изучил, чтобы питать столь тщетные надежды. Признаться, я бы крайне изумился, окажи ты мне такую приятную и необременительную услугу, но, в самом деле, я и не рассчитывал всерьез. …Кстати! Я ведь еще кое-что тебе принес в подарок — ты упомянул как-то, пока мы были в Хальштатте, и я запомнил. Вот, — он порылся в другом пакете, меньше размером и оттого поначалу не примеченном юношей, и выудил на свет большую лакированную коробку с тиснением золоченых букв. Протянул ее недоверчивому Уайту, опасливо выбирающемуся из едва не сомкнувшихся устричных створок, спасающих его от суровой и вещественной реальности в летучей фата-моргане развратных иллюзий, и тот осторожно принял, с новой порцией стыда обнаруживая уже некогда обещанный бельгийский шоколад.

— Угощайся, — велел господин Валентайн, откинувшись в кресле и затягиваясь сигаретой. — В Хальштатте его затруднительно было достать, но здесь, в Дублине, ты отыщешь все что захочешь.

— Дублин, он… совсем не такой, как Прага или Цюрих, — успокаивая взбудораженное дыхание и понемногу возвращаясь в русло привычных бесед, заметил Уайт, горящими от унижения пальцами, принявшими это откровенное ухаживание, неловко надрывая фольгу на картонной упаковке. — Почему?

— Прага и Цюрих дышат совсем другим, — немного подумав, отозвался Лэндон. — Они дышат средневековой стариной. Ирландия ближе к Лондону, а Дублин — ее столица. Бале Аха Клиах, как у нас принято ее называть.

— Ты — ирландец? — изумленно распахнул глаза Кей, постигая это простое и в то же время по-своему необычайное открытие, почему-то до глубины души его потрясшее.

— Я — ирландец, — спокойно подтвердил его озарение Лэндон. — И это моя родина, Ключик.

— Ты ничего мне об этом не говорил, — растерянно промямлил Уайт, таращась на ароматный молочный шоколад и не зная, как к нему подступиться, как взять и надкусить прямо на глазах у внимательно следящего за ним мужчины.

— Мне хотелось, чтобы ты сначала увидел. Вдруг бы тебе здесь не понравилось? — пояснил господин Валентайн, пожимая плечами. — Родина — очень трепетная штука, знаешь ли: нам всегда хочется, чтобы она пришлась по сердцу тому, кому мы ее преподносим как торжественный пирог на блюде, и если этого вдруг почему-то не случается, обычно сильно расстраиваемся… а у ирландцев, Ключик, в крови особая, болезненная гордость за свою родину.

— Я думал, ты жил в Лондоне… — все еще никак не способный взять в толк, что находится сейчас на отчей земле своего взрослого спутника, вымолвил Кей. — Ты ведь говорил, что жил в Белгрэйвии…

— Жил, — кивнул сударь Шляпник. — Я жил то там, то тут, и, в конечном счете, провел больше времени в Лондоне, нежели в Дублине, но это не значит, что он мне ближе и роднее. Так что же, нравится тебе здесь? — Он уже знал, каким будет ответ, и спрашивал с веселой перчинкой в довольно сияющем взгляде.

— Очень нравится, — кивнул Кей, заставляя себя отправить кусок шоколада в рот, старательно прожевать и протолкнуть сквозь сузившееся отчего-то горло, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. — Здесь столько всего удивительного! Жаль, что мы, наверное, не сможем остаться в Дублине?..

Это было скорее утверждение, нежели вопрос, и Лэндон, сухо поджав губы, в ответ на него удрученно кивнул.

— Не сможем, Ключик — слишком приметный за нами тянется след. И все-таки, есть одно место, которое мне бы особенно хотелось тебе показать. Можно сказать, что место это тайное и о нем никто не знает, так что, полагаю, ничего страшного не случится, если мы наведаемся туда всего лишь на денек-другой. Если эта назойливая клювастая образина и там нас отыщет, я, наверное, решу, что он Сам Господь Бог.

Кей прыснул под «образиной», едва не подавившись шоколадом, и вдруг наконец-то почувствовал его нотки: мягкие, молочные, медово-сладкие и головокружительные. Он так давно не ел шоколада, что на секунду опьянел от теплого послевкусия, где резвились золотистые солнечные зайчики, а когда опомнился и вскинул голову, настороженно реагируя чутким олененком на воцарившуюся тишину, сударь Шляпник задумчиво и как-то слишком подозрительно копался в своем пакете, где явно залежалась припрятанной еще пара фокусов про запас.

— Осталась всего одна мелочь, — загадочно и совершенно непостижимо проговорил он, поднимая взгляд на замершего и выпрямившегося натянутой до предела стрункой мальчишку. — Но для этого, Пьеро, тебе придется закрыть глаза.

— Даже и не думай, — на такое предложение готовый ответ имелся заранее, и Уайту не пришлось лезть за ним в карман. — Не знаю, что ты там затеял, но глаз я с тебя не спущу! — предупредил он.

— А как же пресловутое доверие, Ключик? — напомнил господин Валентайн. — И потом, ну полно, если бы я замышлял сделать что дурное, то мне бы не понадобилось просить тебя о подобной смехотворной услуге! Если ты немного потрудишься и припомнишь — я шутя с тобой справляюсь, когда требуется, и даже не прикладываю к этому особых усилий. Просто закрой глаза!

— Нет! — выдохнул Кей, чувствуя, что вот сейчас начнется…

— Да закрой же ты их! — раздраженно зарычал Лэндон. — Иначе мне придется изловить тебя, связать сначала руки, а потом замотать тряпкой лицо: мы угрохаем на это уйму времени, так что город ты уже не посмотришь, это я тебе гарантирую!

Уайт, всерьез напуганный подобным исходом, покусал болезненно припухшие губы и обреченно выполнил приказ, ожидая на всякий случай от непредсказуемого сударя Шляпника чего угодно.

Обострившимся слухом он различал, как Лэндон поднимается со своего места и мягким шагом подходит, даже сквозь темноту пугая близостью своего тела, останавливается совсем рядом, замирает, склоняется над ним и, обдав густым табачным шлейфом, обхватывает жестковатыми теплыми пальцами кромку уха, заставляя только сильнее зажмуриться, внутренне сжимаясь в комок и полыхая стремительно краснеющими щеками.

Пальцы мягко обвели ухо по кромке, помяли, помассировали, растирая нежные хрящики и умело отыскивая те чувствительные точки, которые пробуждали в теле немедленный отклик. Спустились на мочку, легонько стиснули ее, с особым трепетом и заботой разглаживая бархатистую кожицу, чуть потянули в стороны и книзу, а потом…

…Потом юноша вдруг ощутил вспышку острой и резкой боли, словно терновый шип вонзился ему в плоть, одним резким и быстрым движением прокалывая и оставаясь гореть в ней нарывающей занозой. Кей вскрикнул, встрепенулся, быстро раскрывая глаза и от горькой обиды порываясь вскочить, но ему, конечно же, не дали этого сделать, заранее предугадав и предотвратив побег: коварный сударь Шляпник обхватил его за плечи, прижимая к себе и наседая всем телом, а сам тем временем продолжил болезненные манипуляции над ухом, все еще отзывающимся болью, пульсирующим и медленно распухающим.

Шип, беспрепятственно выскользнув, исчез, а на смену ему пришло что-то холодное, куда более чувствительное и весомое, к полному ужасу Уайта пройдя его мочку насквозь и оставшись там, величаво покачиваясь и при малейшем движении задевая шею длинной подвеской…

Когда Лэндон разжал объятья, Кей тут же вскинул руку, ощупывая израненное ухо и ожидаемо обнаруживая в нем продетую сережку: она крепилась небольшим гвоздиком и спускалась маятником-цепочкой, а на самом кончике болтался граненый камешек, который при всем желании невозможно было разглядеть. Уайт быстро отнял пальцы, точно ошпаренные кипятком, поднося к глазам и осматривая, но ожидаемых кровавых следов, к величайшему своему изумлению, так почему-то и не обнаружил.

— Что ты творишь?! — возмущенно взвыл он, мечтая выдернуть посторонний предмет из уха и одновременно страшась коснуться только-только проделанного в нем чужими безжалостными пальцами свежего надреза. — Ты совсем… ты псих, Лэндон?! Ты совсем чертов очумелый псих! Убери это из меня немедленно!

— Это всего лишь украшение, — присев на корточки и глядя на мальчишку в упор, заметил тот. — А ты голосишь как обесчещенная монашка, в которую всунули кое-что недопустимо инородное. Изволь, я выполню твою просьбу, и ухо очень быстро заживет, но учти одно маленькое, но немаловажное условие: протыкать во второй раз будет уже больнее. Тебе так нравится терпеть лишнюю боль? Уверяю тебя, что позволю твоим очаровательным аккуратным ушкам как следует зарасти, покрываясь свежей кожей, а потом мы все равно их проколем.

— Это мои уши! — взбеленился Кей, сграбастав пострадавшую часть тела в горсть вместе с треклятой сережкой и безуспешно силясь утихомирить неотступное осиное жжение. — Кто дал тебе право за меня решать?!

— Я спасаю тебе жизнь, и не единожды, — бессердечно напомнил ему сударь Шляпник. — Полагаю, это дает мне полное право решать за тебя такую сущую малость, Ключик. У тебя имеются возражения? — получив в ответ гробовое молчание, он продолжил: — Так что же, мне избавить тебя от украшения — кстати, отнюдь не дешевого, если ты вдруг допускаешь, что я мог притащить тебе безделицу, — и мы повторим немного позже, или ты предпочтешь закончить все сейчас?

Выбора у Кея особого не было, и он, впиваясь в губы белизной зубов, вымученно отозвался:

— Сейчас.

— Тогда потерпи немного, — посоветовал господин Валентайн. — Ей-богу, это не настолько больно, как тебе почему-то кажется, и уж тем более не настолько, чтобы не попытаться на твоем месте получить от этого некоторое удовольствие.

Он подобрался поближе, уже без напускной таинственности и лживого обещания «сюрпризов» убирая пряди пепельных волос с худощавого мальчишеского лица, завел их за ухо и перехватил инквизиторскими пальцами вторую мочку, поднося к ней острую стальную иглу. Кей зажмурился, теперь уже по собственной воле безнадежно пытаясь куда-нибудь от всего происходящего деться, и неизбежно почувствовал, как вонзается в чувствительную кожу, вгрызаясь в нее и надрывая мягкие ткани, садистское острие. Часто задышал, комкая в пальцах шерстяную накидку, пока оно медленно проникало в мякоть, проходило насквозь и выскальзывало с другой стороны, а еще через мгновение с облегчением расслабился, ощутив подоспевшую на смену холодящую сталь парной серьги.

— Ну, вот и все, — заключил сударь Шляпник, с изуверским довольством огладив покрасневшие и растревоженные уши мальчишки. — Это красиво, Кей, и тебе к лицу. У нас здесь, кажется, нет хорошего зеркала, а жаль: я хотел бы, чтобы ты полюбовался.

— Я хотел бы, чтобы ты заткнулся и оставил меня в покое! — оскорбленно ответствовал Кей, на сей раз не на шутку разозленный его тиранической выходкой. — И теперь ты немедленно покажешь мне город, понял?! Или я отправлю твои серьги в мусоропровод вместе со всем паршивым тряпьем!

То ли угроза возымела действие на лучащегося довольством мужчину, то ли тот просто не обратил внимания на клокочущую в разобиженном юноше злобу, а только отозвался непринужденным кивком и, ухватив Уайта за рвущиеся прочь из его руки пальцы, повел за собой на дышащие ржавым стимом приморские сиреневые улицы.

҉ ҉ ҉

За комнату рассчитались загодя — сударь Шляпник обещал, что ночевать они будут уже совершенно в другом месте, — и можно было, с любопытством предвкушая, куда же им предстоит отправиться грядущим вечером, беззаботно прогуливаться по городу, вдыхая солоноватый ветер, любуясь фасадами невысоких провинциальных зданий, схватывая слухом то тарахтение колес по угловатой полированной брусчатке, то гомон говорливых кумушек, седовласых и с глубочайшей печатью достоинства на породистых саксонских лицах, в бретонских шляпках и с органзой коротких вуалей, оставляющих открытыми иссушенные щели старческих губ, то заунывный напев волынки, доносящийся с площадей и перекликающийся с щебетом тонкой свиристельной флейты на углу подле какого-нибудь авантажного бара.

Молодые цветочницы выносили на улицу букеты поздних астр, догорающих пожарищем под мелкими брызгами дождливой измороси, и куда-то торопливо бежали, рассыпая опадающими лепестками последние юные дни, а Кей, примирившись и с серьгами и с господином Валентайном, шел с ним вместе рука к руке, то и дело стараясь уловить в попавшейся на пути витрине свое незнакомое и совсем чужое отражение.

У него теперь под пепельным крылом волос поблескивала пара сателлитов на серебряной цепочке: звездных, с мерцающими искрами в глубине шлифованного камня — «ночи Каира», синий авантюрин, как поведал ему Лэндон, — у него глаза как будто обрели второе дно, стали вдумчивыми и погрустневшими, а привычная телесная худоба спряталась под непривычной оберткой вычурного викторианства.

Он не узнавал себя.

Он смотрел в эти проклятые витрины-зеркала, хохочущие над ним и надрывающиеся хриплым волкодлакским лаем из полупрозрачных провальных глубин, и не понимал, кто взирает на него в ответ со смутно знакомой меланхольной печалью. Ему казалось, что он вот-вот догадается, вот-вот отыщет подсказку, легко и доступно объясняющую, почему потусторонний двойник плененным белоликим мимом повторяет каждое его движение, заученным жестом поднимает руку и заправляет за ухо прядку выбившихся волос, но снова и снова разбивался о непреодолимую стену, выстроенную расшатанным рассудком и затертыми до зудящего предела оголенными нервами.

Больше не было на свете Кея Уайта из Блошиного дворца, серого, невзрачного и, как ему всегда казалось, неинтересного для окружающих людей, а на смену заступил некто иной, совершенно чуждый и даже немного пугающий. Этот кто-то занял его место за те недолгие недели, что они провели с Лэндоном в бегах, и было слишком поздно биться кулаками об лед, расшибая их в кровь — обратной дороги уже не осталось и следа, ее замело, запорошило, засыпало рудной пылью и залило выплаканной солью…

…И все, и теперь только сжигать, празднуя душой всепожирающий Везувий, за собой последние вешние мосты.


«Белый Волк» оторвался от причальной вышки и уходил в небо, как уходили в невозвратный путь седые викинги, отыскавшие свою Вальгаллу: карабкался на пружинящих лапах по небосводу, вспарывая латунными когтями рифы облаков и оставляя за собой перистые клокастые вереницы, перемахивал через шапки сизогривых гор, проносился над бездною ущелий, затопленных в сливовой черноте, и покидал сочно-зеленые долины альпийских луговин.

Трап еще долгое время болтался на ветру, едва не срываясь под порывами с расхлябанных петель и не уносясь в окончательное свободное плавание, пока Лэндон, плохо соображая, что вокруг происходит, и с трудом справляясь с трясущимися пальцами, решительно пославшими своего владельца по всем неприглядным адресам, пытался сладить с ним и затащить в гондолу, захлопнув дверцу, отделяющую их от смертельной орлиной высоты.

Когда ему это наконец-то удалось и в нутро корабля, запечатанного и погруженного в непроглядную темноту, на смену свистящему вихрю явилась немного гнетущая тишина, в которую пока не получалось толком поверить, Кей выдернул из-за пояса отбивший ему все бока и колени зонт и, наощупь перелезая через соляные тюки и покачиваясь при каждом крене серого цеппелина, на трясущихся конечностях пополз к мужчине — по-звериному, на четвереньках, не решаясь подниматься в полный рост.

Добрался до него, все еще не веря в собственное спасение, когда до гибели оставалась всего одна шерстинка, в сводящем зубы отчаянии обхватил руками его колени и ткнулся в них лбом, сотрясаясь в беззвучных сухих рыданиях, а господин Валентайн, тоже до чертиков взбудораженный и возбужденный, совершенно не представляя, что с этим делать, только и смог, что обнять да угловато и сбивчиво гладить мальчишку по взъерошенным и перепутанным волосам.

— Ну тише, тише, мой Пьеро, — зашептал он, не зная, как утихомирить разошедшуюся истерику — справляться с чужими слезами он никогда не умел и научиться уже, вероятно, едва ли смог бы, вступив в тот категоричный возраст окостеневшей взрослости, когда старую собаку новым трюкам уже не научишь. Он все гладил и гладил его по макушке, по выгнувшейся дугой спине и содрогающимся плечам, уверяя без особой убедительности, что самое страшное уже позади и теперь все непременно будет в порядке, пока Кей, прерывисто втянув трескучего спертого воздуха, не вскинул вдруг голову, в отчаянии впиваясь в мужчину дичалым взглядом, и не выпалил такое простое, такое откровенно-детское и по-настоящему сводящее с ума зрелых людей, приученных съедать на завтрак приправленную картонными улыбками дипломатичную ложь:

— Пожалуйста, только не бросай меня, Лэн!.. Пожалуйста, только не бросай!.. А иначе они меня убьют! — он впивался пальцами в его ноги, вместе с тканью прихватывая и кожу болезненным щипком, но Лэндон, слишком потрясенный срывающимися с губ обреченными словами, этого даже не замечал. — Пожалуйста, не уходи никуда… я же сдохну, если тебе однажды надоест со мной носиться и ты уйдешь… я же просто сдохну, Лэн… а я не хочу… я хочу жить… я так хочу жить… пожалуйста…

Голос его срывался на слабые всхлипы, похожие на жалкий мышиный писк; в гондоле пахло смолой, деревом, солью и мешковиной, гулко и размеренно рокотали в механическом отделении моторы, густыми тенями хвойного варенья повисла темнота, и только в застекленные круглые окна, небольшие, мутные и впускающие слишком мало света, поблескивали загорающиеся на небосводе первые вечерние звезды, одаряя робкой вифлеемской надеждой и далеким космическим теплом.

— Тише! — господину Валентайну вдруг сделалось страшно от того, с каким надрывом пересушенные и запекшиеся свежими кровавыми насечками губы выталкивают из себя искренние признания, расписываясь в абсолютной беспомощности и расплачиваясь выдранными из сердца кусочками алой плоти. — Пожалуйста, успокойся, Пьеро… Ключик… Кей, пожалуйста! — Он повысил голос, и только это подействовало, остановив сбивчивые вдохи-выдохи и нескончаемый, бесконтрольный поток мольбы и просьб. — С чего ты взял, что я тебя где-то там должен бросить? Откуда ты вообще это вытащил, малёк? Ну-ка, угомонись и давай подведем кой-какие итоги — поверь мне, это хорошо помогает, когда в голове творится черт-те что, мысли спутались в клубок и все начинает казаться безнадежным. — Добившись от Кея вялого рассредоточенного внимания, Лэндон, удовлетворившись и этим, продолжил говорить, с каждой секундой наполняя голос обманчивой уверенностью, которой и ему сейчас точно так же недоставало: — Во-первых — и я хочу, чтобы ты твердо это усвоил! — я не собираюсь тебя бросать, как тебе почему-то взбрело в голову. В самом начале нашего путешествия мы договорились, что ты везде меня сопровождаешь, и если ты вдруг решил, будто уже расплатился со мной по всем счетам за свое спасение, то сильно ошибаешься. Во-вторых, жить с уверенностью, что тебя непременно в ближайшее время убьют, вредно для здоровья. Уж как минимум, сон на этом гарантированно потеряешь. Ты рискуешь сейчас ничуть не больше, чем любым обычным утром, выходя из дома на прогулку: люди умирают и от сущей чепухи тогда, когда ничто не предвещало их кончины, а учитывая, что все мы сдохнем так или иначе, то остается либо засунуть все свои опасения куда-нибудь подальше, либо сразу возвести их в абсолют и немедля же покончить с собой, дабы лишний раз не мучиться. В-третьих, мы летим сейчас в Дублин — фора у нас порядочная, и затеряться как-нибудь успеем… — Обнаружив в глазах Кея слабые проблески трезвости, проклевывающиеся от услышанного как после дозы горкло-кислого нашатыря, мужчина перешел к завершающему аккорду, призванному окончательно растормошить мальчишку: — Кстати говоря, принцесса задолжала мне еще один поцелуй за очередное спасение, — он ухватил не ожидавшего такого поворота Уайта за маскировочную мешковину и спрятанный под ней воротник пальто с глубоким капюшоном, подтащил к себе — ошарашенного, перепуганного и не способного ни на какое сопротивление в принципе, — и опрокинул рядом на тюки, нависая сверху с совершенно определенными намерениями.

Кей охнул от неожиданности, когда воздух вышибло из хилых легких после короткого падения, впился в мужчину остекленелым взглядом, комкая негнущимися пальцами безымянный соляной мешок под собой и отрешенно думая, что вот сейчас уже абсолютно наплевать, какую цену в уплату с него потребуют, и уж лучше, чтобы забрали все и сразу, потому что здесь, высоко над землей и в накрывшей покрывалом ночнистой мгле совсем не так и страшно было бы стискивать от сладостной боли переплетенные в узорном упоении пальцы. Сглотнул пустоту пересохшим ртом и по наитию прикрыл глаза, чувствуя ставший давным-давно привычным вкус приправленных табаком губ и принимая скользнувший внутрь язык, ловко размыкающий приоткрытые створки. Ему казалось, что Лэндон заполняет собою все в этом их порочном единении, и кислорода катастрофически не хватало: вместо него он раз за разом выпивал чужое дыхание, и оно вливалось прямо в кровь, а тело начинало колотить крупной дрожью — слишком много, чтобы можно было выдержать, слишком мало, чтобы получилось насытиться.

Должно быть, Лэндон что-то почуял — податливость ли, слабость и беззащитность, собственную безграничную власть, — но в этот раз простым поцелуем он ограничиваться не захотел, потихоньку начиная знакомить мальчишку с секретами его собственного тела: запустил руку под терновую холстину, нащупал края застегнутого пальто, дернул пуговицу, срывая ее начисто, забрался шарящей ладонью под полы, отыскал сокрытую тканью рубашки ямку пупка и погрузил в нее подушечку большого пальца, чуть надавливая и принимаясь растирать и массировать неспешными круговыми движениями. Палец его рождал цветочную щекотку в паху и под солнечным сплетением, он непостижимым образом доводил почти до экстатического удушья, и Кей, вот-вот готовый отдаться лесному зверю на растерзание, вдруг переполошился и мгновенно перетрусил: вывернулся из-под руки, разрывая поцелуй, ужом отполз назад и уткнулся лопатками в грубо оструганную рубанком стену.

— Что ты… что ты творишь? — пролепетал он, в безуспешной попытке застегнуть пальто нащупывая только пучок ниток на месте выдранной с корнями пуговицы.

— Какие удивительно фальшивые риторические вопросы, повторяющиеся изо дня в день и изрядно мне наскучившие, — заметил Лэндон, даже не думая на это отвечать. По опыту зная, что ничего дельного от своего юного спутника все равно не дождется, он удовлетворенно выдохнул и, порывшись в карманах, с сожалением вытащил оттуда опустевший спичечный коробок. — Вот же досада, ни одной не осталось…

— Ты рехнулся? — тут же откликнулся, взывая к остаткам его разума, Уайт. — Не смей курить на дирижабле! Хочешь, чтобы мы взорвались?

— Это мера предосторожности, Ключик, — возразил прекрасно сознающий свою неправоту, а оттого не особенно в ней упорствующий, сударь Шляпник, тоскливо заталкивая смятую картонку обратно. — Которую лучше бы не нарушать, но можно и нарушить разок. К тому же, я думал распахнуть нашу дверцу и покурить, любуясь захватывающими ночными видами… Впрочем, полюбоваться можно и так, если ты, конечно, не возражаешь.

Уайт не возражал, опасливо подбираясь вместе с господином Валентайном к задраенному выходу из гондолы и предпочитая держаться на безопасном удалении, пока мужчина возился с тройной системой двусторонних запоров, снимая их один за другим и открывая перед глазами помещенный в рамку фиалковый простор, небесный ситец с прорехами астральной белизны, пласты бесплотных дымных холмов, далекие россыпи плавленого янтаря внизу, где отходили ко сну большие города, и еле различимый блеск змеящихся рек. Разобравшись с дверью, Лэндон устроился с одного ее края, придерживая створ и поглядывая за порог, в клубящуюся ночь, а Кей, присоединяясь к нему, уселся напротив, вжимаясь плечом в бревенчатую стену и высовывая наружу осмелевший нос.

— Если быть совсем честным с тобой, Ключик, — вдруг заговорил Лэндон, разочарованно катая в пальцах так и не отведавшую огня сигарету, — то это и впрямь становится с каждым днем все серьезнее. — Он помолчал немного, добившись от своего спутника самого пристального внимания, и добавил непостижимое, не укладывающееся у Уайта в голове: — Мы должны сами убить его, пока он нас не прикончил.

— Убить?.. — потрясенно ахнул Кей, отрываясь от хлестких поцелуев ветра, треплющего волосы и обласкивающего распаленные щеки, и обводя скраденное тенями лицо неверящим взглядом. — Но как?..

Это казалось ему за гранью возможного.

— Как, как… — отозвался Лэндон резко севшим от сырости и чересчур свежего воздуха скрипучим голосом. — Он такой же человек из плоти и крови, как ты или я. Нужно раздобыть оружие, а то наше путешествие все сильнее напоминает мне скачку галопом через лес с завязанными глазами. Если внешне этот тип может и нагонять на тебя суеверную жуть своей устрашающей маской, то внутри у него ровно те же хрупкие органы, те же сердце и печень, и они брызнут кровью и разлетятся на клочки, пусти ты в них пулю…

— Что, если нет? — решительно возразил Уайт, припоминая одну немаловажную деталь, с которой и начались все их злоключения и про которую господин Валентайн, ошарашенно хлопающий глазами, напрочь успел позабыть. — Что, если у него внутри нет этих органов, а есть трубки и шестеренки? Я хорошо помню голубя, Лэн, и он казался вполне живым, пока не сломался…

— Сломался он, однако же, довольно быстро. Если мне не изменяет память, его банально и смехотворно пожрал соседский кот, — оправившись, отмахнулся сударь Шляпник. И твердо подытожил: — Глаза, по крайней мере, у этого наемника свои собственные и на щепотку соли реагируют положенным им образом. Мне совсем не льстит этот докучливый одиночный кортеж, поэтому предлагаю прикончить его, иначе он никогда не отвяжется.

— Но почему? — с робкой надеждой вымолвил Кей. — Почему он просто не оставит нас в покое, неужели будет и дальше преследовать по всей Европе?..

Лэндон помолчал, пожевал губы и нехотя признал:

— Не только по всей Европе, Ключик. По всему миру, куда бы мы ни сунулись. Ты немного не понимаешь, как работают эти люди… У Гильдии наемников имеется свой собственный четкий кодекс, согласно которому ты не можешь взять и легкомысленно отказаться от принятых на себя обязательств — на репутации останется несмываемое пятно, тебя исключат из Гильдии и работу ты, скорее всего, никогда уже больше не найдешь. Сам посуди, кто захочет связываться с человеком, не способным сладить даже с щуплым мальчишкой, едва-едва переступившим порог совершеннолетия? Кроме того, денег он тоже не получит, если не принесет заказчику твою голову или что-либо еще, по чему можно будет легко распознать личность… обычно приносят в шкатулке глаз, ухо и прядь волос — таскаться с башкой в мешке немного проблематично, через пару дней появляются первые признаки разложения, она подтухает и начинает исторгать не самые привлекательные, а скорее даже подозрительные ароматы… — Заметив, как передернуло на этих словах Уайта, он милосердно поторопился закончить: — Так или иначе, если наш вороний приятель не хочет лишиться работы, ему придется продолжать идти за нами по следу. Как я понимаю, его все еще никто не отозвал, то ли посчитав тебя достаточно осведомленной персоной, чтобы представлять угрозу, то ли попросту позабыв о твоем существовании.

— Черт… да я не стал бы никому болтать про этого дурацкого голубя! — в исступлении выпалил Уайт, под грустным взглядом господина Валентайна кусая наново истерзанные губы и комкая в побелевших пальцах рудниковую мешковину. — Почему нельзя было просто спросить?.. Мне же этого не нужно… мне не нужен ни голубь, ни их секреты…

Сударь Шляпник присвистнул и многозначительно хмыкнул, по достоинству оценив неоперившуюся птенцовую наивность, а после медленно и без тени насмешки ответил:

— Никто не поверит тебе на слово, малёк. Ты разве забыл? Люди ни в чем не доверяют друг другу, особенно если они чужие. Сегодня ты им жизнью клянешься хранить тайны, а завтра по той или иной причине идешь и кому-нибудь их все выбалтываешь. Как говорится, «двое могут хранить секрет, если один из них мертв» — и это действительно так, Ключик.

Они немного посидели в тишине, глядя, как топорщится шалый ветер, запутавшийся крыльями в стропах и развевающийся за «Mactíre Bán» очарованным и влюбленным стягом, и Кей, привыкший к высоте и растерявший весь к ней страх, а взамен принявший в дар головокружительный восторг, придвинулся ближе к высокому выступающему порогу и крепко впился пальцами в обитый войлоком притвор, с безумствующей смелостью свешивая вниз усталые ноги и отважно болтая ими над необъятной пустотой. Услышал сбоку от себя шорох и увидел подбирающегося ближе Лэндона — тот умостился рядом, упредительно придерживая за шкирку, как годовалого щенка, и тем самым несколько отрезвляя.

— Не хватало еще, чтобы ты вывалился отсюда, — спустил он с обетованных небес на бренную землю своего сумасбродного спутника. — Или тебя пугает высота, только когда видишь, где именно переломаешь себе шею?

— Примерно так, — виновато согласился Кей, покорно приняв пятерню на зашейке. Чуть помялся и озвучил то, что давно уже глодало ему сердцевину души: — Прости за виолончель. Мне жаль, что тебе пришлось ее бросить.

— И черт бы с ней, — легко отмахнулся Лэндон. — Ее следовало вышвырнуть к чертям собачьим намного раньше, но я все берег, все таскал за собой как память, отжившую свое и присевшую на спину кривым горбом. Все равно для игры она уже не годилась и только травила мне сердце, да и не играю я без малого семнадцать лет: пальцы, конечно, все еще помнят и что-то внутри меня помнит, но сам я больше не верю, будто и впрямь способен на это.

Уайту хотелось спросить, что же случилось с виолончелью и почему взбалмошный сударь Шляпник однажды разбил красивый и стройный лакированный инструмент, а затем запоздало раскаялся и скрепил обратно ржавыми скобами и неприглядными шурупами, но он не мог отыскать в себе силы раскрыть рот и задать этот вопрос — не чувствовал, что имеет на него право, да и просто не решался приоткрывать колышущуюся завесу над чужим прошлым, болезненным и сокровенным.

Они еще целую вечность вглядывались в мореную синеву, до продутых и слезящихся глаз выпивая разлитый под бурым днищем гондолы черный туманный эль, сваренный первыми велетами, и мерещились вдали миражи Атлантиды, принимающей на постой своих летучих голландцев, швартующихся у потерянных берегов, где растет ольховая крушина и стелется заветный четырехлистный клевер, а потом вдруг пошел снег, паря в воздухе обрывками белых ангельских перьев, кружа и вихрясь перед дверцей: на землю, неслышно ступая подушечками мягких лап, спускался блюдцеглазый Йольский кот, очарованный ноябрем, и незаметно стало так холодно, что Лэндон закрыл дверцу, подводя черту затянувшемуся вечеру и предваряя беспокойную ночь среди каменеющих соляных тюков, от соприкосновения с которыми коченели кости.

Сразу стало так темно, что глаза никак не желали обвыкаться с глухим грузовым закутком, рисуя по незримым углам страшные колышущиеся тени, и только морозный пар, срывающийся с губ при каждом выдохе, был единственным различимым светлым пятном.

Спать в пусть и утепленном, но совершенно не отапливаемом помещении на высоте птичьего полета было невозможно, и Кей, устроившись в жестком гнездовище, подтянув ноги к груди и свернувшись в угловатый комок, потерянно раскачивался, обвивал себя руками в тщетной попытке согреться и безнадежно дышал на трясущиеся ладони, отчетливо ощущая, как синеет кожица под пластинами ногтей и подушечки пальцев окончательно теряют всякую чувствительность.

Лэндон некоторое время следил за ним с небольшого удаления, а после, наплевав на все возможные возмущения, которых, впрочем, так и не случилось, сграбастал мальчишку за локоть и рывком подтащил к себе, обхватывая со спины и как можно плотнее прижимая к своему телу. Стиснул коленями бока, забирая в теплый плен, обнял, умостив подбородок на плече, и, разминая руками онемевшие тонкие кисти, зашептал на ухо:

— Ну, вот и молодец, Ключик. Не самое лучшее время, чтобы брыкаться, ты и сам это хорошо понимаешь. Засыпать я бы тоже тебе не советовал — велик риск от переохлаждения и вовсе не проснуться. Поэтому нам с тобой предстоит долгая ночь разговоров… можешь начинать спрашивать, если есть, что спросить.

Кей вяло мотнул головой — мозги у него промерзли насквозь, мысли ползали вялые, точно впавшие в анабиоз улитки; вопреки предостережениям его клонило в сон, и бороться с этим он, будучи по сути своей человеком инертным и безвольным, никак не мог, не умел отыскать в себе сил.

Господин Валентайн каким-то образом чутко все понял и не стал его пытать, а вместо этого заговорил сам, перемежая пустую болтовню бодрящими щипками: без дозволения запускал руки под одежду, хватался пальцами за тощий мальчишеский бок и безжалостно выкручивал крапивным ожогом кожу. Кей слабо огрызался, но больше для вида, недовольно дергал ногой, когда ладони мужчины начинали старательно и немного болезненно растирать ему колени и бедра, разгоняя стынущую кровь, но принимал все с безмолвной и тайной благодарностью.

— Вот сейчас, Кей, — говорил Лэндон, щекоча обветренными губами леденеющую кромку уха, — я искренне жалею, что мы не отправились в Марсель или Лион. В Марселе сейчас все еще тепло, и зимы там мягкие, а летом я бы непременно потащил тебя купаться на море… Ты ведь никогда не видел моря? — И, получая в ответ короткое покачивание головой из стороны в сторону, радостно хватался за подвернувшуюся тему, начиная распутывать, точно колючую и пушистую пряжу из ведьминой кудели: — Оно стелется от края и до края, через весь горизонт, и было бы унизительно называть это «водой» — там целый мир, Ключик, целый безумный подводный мир, который ни ты, ни я никогда, скорее всего, даже не увидим: на дне, говорят, произрастают коралловые леса, там снуют стайки разноцветных рыб, обитают гигантские кракены и поющие сирены, и там почти как в небе, тот же простор, только менее пустынный, в нем кипит немыслимая жизнь. Признаюсь тебе, что к морю я тяготею куда как сильнее, нежели к небу, а впрочем, хитрость такова, что море и небо всегда неразлучны, всегда рука об руку, и порой, глядя на них, сложно понять, где заканчивается одно и начинается другое — у них заключен брачный союз, и если кромка стертая и неясная, значит, они сплелись друг с другом в языческом священном таинстве…

Невидимые крылья «Mactíre Bán», то ныряющего в воздушные ямы, то плавно покачивающегося под куполом дутой сигары, несли их к ирландским берегам, где волны разбиваются о подножье живописных утесов Мохер и чайки реют над клифом Слив-Лиг, а Кей, дремотно прикрывая глаза, слушал и слушал сударя Шляпника, выбалтывающего ему все неизреченные сказки земли единственно ради того, чтобы им пережить это тяжелое путешествие не первым и даже не третьим, а особым, грузовым классом, вздрагивал, выныривая из забытья, когда щеки ошпаривало легкими пощечинами, и думал, что, кажется, никуда и никогда уже больше от него не хочет, что хочет с ним вот так всю оставшуюся жизнь, даже если все, что их ждет — это бесприютные скитания от города к городу, неприглядная судьба двух бездомных и жалких бродяг, гонимых идущим по следу вестником вороньей смерти…

҉ ҉ ҉

В районе Temple Bar, где старые здания цвета бисмарк-фуриозо, сложенные из обожженного глиняного кирпича, белели аккуратными прожилками серого цемента и рамами высоких солидных окон, где на маленьких и незатейливых подоконных балкончиках, пригодных только для горшков с цветами, пылились засохшие стебли увядших гортензий, где под коваными витыми перемычками фонарей то покачивалась чаша с зеленой змеей, обозначающая аптекарский магазинчик, то болтался конус громадной вафли с сугробом сливочного мороженого, то скрежетал на ветру медальон пивного лейбла размером с целый медный таз, начищенный и сияющий самовольно, без участия солнечных лучей, то просто развевались флаги всевозможных цветов, приветствуя путешественников в сердце независимой и гордой, но радушной и гостеприимной изумрудной страны, сударь Шляпник и его мальчик-ключик вели свой путь через самую шумную артерию города к донышку морского залива.

Ирландцы действительно оказались на удивление гостеприимными, и Кею выпала уникальная возможность проверить это на собственном опыте, когда «Mactíre Bán», вдоволь наплававшись по заоблачным угодьям, спустился, наконец, к острову и пристал к причальной вышке где-то в предместьях, у стен серого и невзрачного безымянного завода, а их с Лэндоном встретил незнакомый усатый господин, рыжий, коренастый, дородный, похожий на откормленного барсука в жилетке и пенсне, нацепленном на широкий нос, и неподдельно изумленный их непредвиденным появлением.

Лэндон, успевший к прибытию избавить и себя и мальчишку от драной рудничной холстины, затолкав ее под соляные мешки, невозмутимо выбрался из гондолы и, улыбаясь осчастливленным идиотом, подал господину руку для приветствия — вот тут Кей ожидал чего угодно: от допроса и ругани до ареста и отправки в ближайший полицейский участок для выяснения всех обстоятельств, но, вопреки его опасениям, барсучий джентльмен только с неподдельным ужасом поинтересовался, как им удалось пережить столь холодный перелет, и когда сударь Шляпник, выпучив выразительные меднозеленые глаза, честно признался, что с огромным трудом — мигом, отложив все прочие дела в долгий ящик, потащил их за собой в ближайший паб, уверяя, что первым делом следует хорошенько отогреться и, разумеется, поведать ему все причины и подробности своего необычайного путешествия.

Прекрасно понимая, что в гондоле кроме тюков с солью ровным счетом ничего не хранилось, а значит, ни о какой краже или вероломном вредительстве не шло и речи, человек этот, оказавшийся на поверку любопытнее иной охочей до сплетен базарной торговки, посадил их в частный экипаж, запряженный парой вороных лошадей, и, к величайшему удивлению Уайта, довез прямо до города, уверяя, что по осени, когда убирают весь урожай, дороги пустеют и самим им добираться будет затруднительно.

Лэндону, поневоле подкупленному оказанной господином неоплатной услугой, пришлось упоительно врать, и Кей, пока они сидели за столиком и цедили горячий ирландский кофе с коричневым сахаром, крепким виски и густой пенкой из взбитых сливок вприкуску со свежим крыжовниковым пирогом, не раз и не два покрывался красными пятнами от стыда за эту красочную и витиеватую ложь: если верить ей, то их обожаемый дядя уже неделю лежал в жесточайшей горячке, и господин Валентайн, ирландец по крови и безупречному — не подкопаешься, хоть Уайт и узнал всю правду об этом с запозданием, — акценту, будучи в Хальштатте и с огромной задержкой получив известие о близящейся кончине любимого родственника, немедля бросился на родину, воспользовавшись единственной возможностью добраться до Дублина из австрийской глубинки менее чем за сутки. Уайту досталась ни к чему не обязывающая и не слишком разнящаяся с истинным положением дел роль троюродного кузена и компаньона, находящегося на полном обеспечении своего взрослого спутника и потому вынужденного повсюду неотступно его сопровождать, и он молча утыкался в кофейную чашку, всей душою надеясь, что барсучий господин не додумается плавно перетечь интересом к его сомнительной персоне.

Дядюшка помирал, а потому засиживаться в подвернувшейся на пути кофейне не стали — Лэндон поспешил откланяться, рассыпавшись в благодарностях перед своим случайным благодетелем и пообещав непременно увидеться с ним через неделю в центре Дублина, в бакалейной лавке мистера О’Коннора, сцапал обрадованного Кея за руку и быстро потащил за собой, заскакивая в первый подкативший к остановке двухэтажный омнибус.

Там только они, взгромоздившись на высоту второго этажа и переведя дух, весело расхохотались, восславив и падкого до родовых интриг добродушного коммерсанта, и несуществующего хворого дядюшку, и благословившую их прибытие страну, и свою ненадежную, но оттого лишь более сладкую свободу, любуясь проносящимися мимо крышами, крытыми черной и красной черепицей и утыканными вычищенными дымовыми трубами, как только омнибус взбегал на пути, проложенные над городом, а когда спускался вниз, громыхая по рельсам вдоль уложенной брусчаткой мостовой — свинцовыми, хмурыми и непритязательными улочками с яркими пятнами плакатов, вывесок и натянутых над витринами лимонных, салатовых и синих парусиновых тентов, спасающих от косого дождя и оккупировавшего небо смога.

И хотя Кей сквозь смех уверял, что это ужасно, вот так бессовестно врать прямо в лицо бесхитростному человеку, сам он с легкой руки сударя Шляпника впервые начал ценить ни с чем не сравнимый вкус неуловимого и невозвратного мгновения, осваивая азы редчайшего искусства идти по жизни играючи, танцуя, легкой походкой никогда не унывающего фокусника с рисованной дешевой помадой улыбкой, как это делал не приученный ни о чем жалеть Лэндон Валентайн, посланный беспомощному мальчику-ключику не иначе как персональным спасением и карой в одном флаконе.


Теперь же они, оставив позади свое сумбурное бегство из соляной кладовой Хальштатта, хорошенько отдохнув и переоблачившись в новенькую одежду, спокойно прогуливались по пестрящему всевозможными пабами кварталу, не особенно людному и шумному в полуденный час, и Кей, временами кидающий нервные взгляды на отражение в затемненных стеклах и никак не способный свыкнуться с собственным неузнаваемым обликом, чувствовал себя почти хорошо, почти уютно и спокойно, хоть в голове и тикали бесплотные часики, отсчитывая обращенное в секунды расстояние, разделяющее их с чумным преследователем.

Господин Валентайн в то же самое время был занят совершенно иными мыслями: он подыскивал во всем разнообразии богатого питейными заведениями Temple Bar’а то, что пришлось бы ему под переменчивое настроение, и, когда отыскал, немедля же потащил за собой мальчишку в распахнутые двери «Старого Патрика», привечающего гуляк то ли дерзким богохульством, то ли благочестивым пиететом — Уайт, памятующий, что Патрик этот был весьма почитаемым в Ирландии святым, сакрального смысла крамольной вывески так и не постиг, послушно вваливаясь вместе со своим взрослым, но совершенно безответственным спутником в душное, сыроватое и прохладное помещение с низкими потолками, намертво въевшимся пивным душком и гулким говором за чисто вымытой стойкой, где бармен неспешно перекидывался незначительными фразами с тремя ранними завсегдатаями.

— Я просто обязан угостить тебя имбирным пивом, моя красота! — объявил Лэндон, одурело стискивая пальцы мальчишки, и тот, вздрогнув от такого обращения, впервые полученного, непривычного, режущего слух и совершенно не вяжущегося с представлениями о его скромной персоне, вдруг понял, что господин Валентайн уже не в себе, хотя не сделал ни глотка спиртного. Мужчина, будто прочитав эти мысли, тут же и признался, не скрывая блуждающей улыбки: — Я пьян, малёк, я хлебнул воздуха Отчизны, и ты не представляешь, как же он может кружить голову! Никогда не задумывался о возвращении, но судьба сама за меня распорядилась, и мы должны с тобой это отметить…

Путаясь в его трепотне, Уайт позволил протащить себя через всю пустующую залу с одинаковыми черными столиками и усадить за один из них у самой стены, напротив окна — себе Лэндон приберег другое место, откуда открывался идеальный обзор на входную дверь и пространство подле бара, чтобы ни один из посетителей, вступая под кров «Старого Патрика», не миновал его испытующих глаз.

— Любишь ли ты пиво? — спросил Лэндон, падая на соседствующий стул и расстегивая на груди пальмерстон.

— У тебя мозги выветрились и ты совсем все забыл? — недовольно сощурил глаза Кей. — Я вообще не пью! Тот пунш в Праге — единственное, что я выпил, и то лишь потому, что ты мне его всучил!

— Нельзя оказаться в Ирландии и не попробовать пива из наших пивоварен, — категорично объявил господин Валентайн, начисто игнорируя отказы, согласия и все прочее, что еще мог бы попытаться сказать ему юноша. — Я, однако же, вовсе не собираюсь тебя спаивать, Ключик — меня вполне устраивает, что ты избегаешь всей этой дряни. Возьму пару пинт: тебе — светлого имбирного, а себе — темного эля. Если вдруг не понравится, настаивать не буду.

Кей потерянно и чуть испуганно кивнул, напряженно застыв виктимной спиной и затравленно озираясь по сторонам — тайком, украдкой, храня накрепко отпечатавшиеся дурные ассоциации с барами после неудавшегося можжевелового чая в «Фартовой лошадке», притулившейся у стен вокзала Вестбанхоф где-то за сотни километров от них, в отдаленной Вене. Убедившись, что здесь до него никому нет ни малейшего дела, он немного успокоился и расслабился, принимая поданный официантом высокий пенный бокал, пахнущий ячменным солодом и пряным имбирем. Отпил, скрадывая просящуюся от горечи на лицо гримасу, хоть и находя расхваленный сударем Шляпником напиток горьким и мерзостным на вкус, но предпочитая благоразумно об этом умолчать, дабы не расстраивать слишком счастливого сейчас Лэндона.

— Боги, малёк, а ведь я и не верил, что мы действительно сюда доберемся! — признался господин Валентайн, подтягивая к себе сияющую оловянной белизной пепельницу и закуривая для полного блаженства еще и сигарету. — Не позволял себе прежде времени ликовать, но теперь, когда мы с тобой сидим в пабе в самом центре Дублина, в двух шагах от излучины залива — чувствуешь мокрую соль на пальцах? почти как в Дахштайнских копях, если спуститься в грот с подземным озером, — теперь я могу с чистой совестью сказать, что вот я и дома. Пусть и ненадолго, но, черт возьми, дома!

— Сколько ты не был здесь? — спросил его Кей, стискивая пальцами запотевший прохладный бокал и от принятого на голодный желудок алкоголя испытывая струящееся по телу странное тепло, имени которому не знал.

— Все семнадцать лет, — поведал ему Лэндон. — А если учитывать, что ранние годы своей юности я проводил попеременно то в Дублине, то в Лондоне, выходит и куда больше.

— Но почему? — это в его маленькой аккуратной голове никак не укладывалось, равно как и корень скитаний сударя Шляпника, не стесненного в деньгах и в любой момент способного сесть на дирижабль или корабль и добраться до родины, раз уж так по ней скучает.

— Потому что, Ключик, как я уже упоминал, из дома я свалил, и сделал это не самым достойным образом, послужив причиной некрасивого скандала, крайне опорочившего наше семейство. В свете этих событий возвращаться сюда мне было нежелательно, да и в груди, знаешь, все болело и скреблось. Так всегда бывает: ты бежишь как будто бы добровольно, а потом становишься пленником собственных поступков и амбиций и уже попросту не можешь через себя переступить. Я даже в какой-то момент уверовал, что меня совсем не тянет обратно — это тоже происходит исподволь, легко и незаметно, — и был в этом убежден вплоть до того момента, как ступил на ирландскую землю и сделал первый вдох.

— Мне сложно это понять, — пожал плечами Кей, не замечая, как отпивает из бокала еще и еще, понемногу притираясь к хлебному послевкусию с нотками перечной мяты и синей горной горечавки. — Я не скучаю по Цюриху.

— Быть может, ты просто так думаешь, — наставительно возразил ему Лэндон. — Порой мы не скучаем, пока не вернемся. Ты не можешь наверняка этого знать, Ключик — поверь мне, я дольше тебя пожил и больше видел… А все-таки тебе невероятно к лицу эти серьги!

— Ты сволочь, — скрипнул зубами Уайт, только тут припомнив о деспотичной выходке и сообразив, что мешающее ему легкое холодное прикосновение к шее и щекам было тем самым каирским полночным камнем, поблескивающим теперь у него в ушах на длинной серебряной цепочке. — Я все еще не простил тебя за это!

— Но, однако же, ты их принял, — заметил господин Валентайн, вальяжно откидываясь на спинку скрипнувшего стула и начиная рискованно раскачиваться на тонких и шатких ножках.

— У меня, можно подумать, выбор был! — взвился Кей, до глубины души оскорбленный такой ремаркой и втайне лелеющий надежду, что собеседник его докачается и навернется, получая заслуженное возмездие. — С тобой же бесполезно спорить! Ты творишь что вздумается, пользуясь тем, что я… что…

— …Что ты от меня зависим, — невозмутимо подсказал ему Лэндон, не спеша никуда падать. — Пользуюсь, да. И, признаюсь тебе, такое положение вещей меня со всех сторон устраивает. Я ведь ничего особенно страшного и не делаю, если разобраться: вытаскиваю тебя из неприятностей, окружаю заботой, содержу, дарю подарки…

— «…Домогаюсь, подвешиваю к двери и протыкаю без спросу уши иголкой», — закончил за него Уайт, страдальчески кусая губы и погружаясь на самое дно пережитых им унижений, какие редко вершились даже среди воспитанников в закрытом сиротском пансионе. — У тебя больные представления о том, что нормально, а что — нет! И подарков твоих я не просил.

— Ну, так привыкни уже, что безвозмездно в этом мире ничего не бывает! — чуточку ожесточаясь взглядом, посоветовал сударь Шляпник, допивая первую пинту эля и принимаясь за следующую, невесть когда им заказанную. — Другой взял бы с тебя больше и согласия твоего не спросил бы.

Кей заткнулся, пристыженный этой меткой и вполне справедливой фразой, и мрачно уставился за окно, где бежали, подгоняемые усилившимся дождем, кутающиеся в пальто, плащи и шерстистые овечьи шали прохожие, застигнутые непогодой без прихваченного из дома зонта. Капли собирались в щелях между брусчаткой и стекались в небольшие ручейки, стремительно сбегая к водоотводу и исчезая за ржавыми прутьями стальной решетки.

— Эй, — окликнул задумавшегося мальчишку господин Валентайн, не выдерживая воцарившейся между ними принужденной тишины. — Эй, малёк! Хватит дуться на меня. Тебе ведь не так и плохо путешествовать со мной, признай уже это.

Хмель, солод, властвующая на улице непогода и уют паба, согретого керосиновыми фонариками, призванными разгонять раннюю осеннюю мглу, сыграли свое дело, развязав язык, и Уайт, тоже более всего мечтающий сейчас о скором перемирии, позволил сорваться с губ честному и откровенному:

— Не плохо… совсем. Ты хороший человек… несмотря на все твои дурацкие причуды.

— Вот оно как! — возбужденно распахнув глаза, восхитился сударь Шляпник, обрадованный как ребенок, получивший новую игрушку. — А если хороший человек, то почему бы не позволить хорошему человеку удовлетворить свои маленькие слабости…

Он давно уже осоловел, пьяно раскачиваясь на своем гарцующем стуле и ощупывая мальчишку забродившим изумрудной ирландской зеленью взглядом, а тут словно получил карт-бланш на все априори преступные действия. Ножки стула гулко стукнули об дощатый пол, возвращаясь в первую позицию, сигарета легла в пепельницу, дымя прокопченный потолок, а похотливая рука, развязанная двумя порциями крепкого жженого напитка, потянулась под столом к застывшему в первобытном ужасе мальчишке, хватаясь за подвязку на преследующем неотступным видением чулке.

Легонько подергала, нарочито не касаясь топленого молока нежной кожи — господин Валентайн склонился еще ниже, почти распластавшись грудью на столешнице, и вкрадчиво попросил, отчего-то по пьяной дурости твердо уверенный, что ему будет дозволено подобное сумасбродство:

— Если с утра я еще хотел, чтобы ты для меня спустил их со своих очаровательных ножек, то теперь уже больше не хочу, — с довольством уловив промелькнувшую на лице Уайта секундную болезненную обиду, которую тот по детской своей наивности не успел припрятать, добавил, растягивая губы в нахальной улыбке: — Не переживай, Ключик, я вовсе не остыл к тебе. Все, чего мне грезится теперь — это поучаствовать лично, стаскивая их с тебя зубами…

Кей не дал ему договорить — впился пальцами в подвязку, вынужденно накрывая и ладонь мужчины, шероховатую и обжигающую невыносимым своим жаром, плохо соображая, что тем только сам вжимает чужую пятерню в свое бедро.

— Извращенец, — выдохнул он, в отчаянии стискивая другой рукой край столешницы и заталкивая глубже в омут собственных демонов, с гиканьем и звериным хохотом рвущихся наружу. — Что у тебя за желания… я сказал, что не буду… не смей… этого… — Оставалось только молить, потому что справляться с взаимным притяжением с каждым разом становилось все сложней.

— Что ты там лопочешь? — глумливо переспросил господин Валентайн, действительно не разобрав и половины сказанного. А затем, повергая Кея в пучины ожившего кошмара из потаенных ночных фантазий, метнул по сторонам быстрый взгляд и вдруг нырнул куда-то вниз, причащаясь губами торчащего острой косточкой мальчишеского колена. Прикусил ворсистую чулочную ткань, чуть оттягивая ее и отлепляя от кожи, треснулся башкой об стол, неловко поерзал, отчего пивные бокалы со звоном подпрыгнули, выплескивая во все стороны укоряющие брызги белой пены, потянулся дальше, обласкивая губами запрятанное под чулком тело и неотвратимо подбираясь к подвязке, словно намеревался прямо здесь и сейчас начать осуществление калечной своей затеи.

— Уберись! — шепотом взвыл Уайт, опасаясь публичности и прилюдного позора куда как больше, чем их маленькой интимной возни, медленно, но верно преодолевающей безобидный порог и покоряющей новые рубежи. — Уйди оттуда! Налакавшийся ты идиот!

Он уперся ладонями ему в макушку, ненароком касаясь лба и с трепетом собирая легкую испарину проступившего пота, вынужденно запустил пальцы во взлохмаченные прядки когда-то подстриженных умелым цирюльником, но уже порядком отросших волос, и краем сознания отметил, что те неожиданно оказались мягкими и приятными на ощупь, охотно ложась прямо в прихватывающие их руки, а картины мгновенно нарисовались совсем другие, не имеющие с чулками ровным счетом ничего общего и существующие только в разыгравшемся юном воображении. Он так испугался нагрянувших чарующих видений, что в панике отпихнул Лэндона, едва не сверзившись со стула и тяжело дыша. Взобрался на сиденье прямо с ногами, с отчаянием наблюдая, как разочарованный мужчина выползает из-под стола, отряхивает плащ-пальмерстон и грузно усаживается обратно на свое место, так и не добившись желаемого, и тогда, пугаясь самого себя и своего голоса, повинующегося алкогольному дурману и зажившего отдельной, самостоятельной жизнью, ломкими и обрывистыми нотами произнес, не ведая, что творит:

— Я сниму их при тебе… потом сниму… раздеваться когда буду… если тебе так неймется. Только трогать не смей, понял?! Не смей, иначе…

Это была не угроза — единственное продолжение, которое напрашивалось у него в голове, звучало примерно как «иначе я не выдержу». Ему чего-то хотелось, но он даже толком не понимал, чего, и это желанное было так тесно переплетено со страхом, что отделить одно от другого не удавалось при всем старании.

Господин Валентайн потрясенно распахнул глаза, даже рот его, казалось, приоткрылся, выражая крайнюю степень недоверия, однако он довольно быстро опомнился и, приходя в доброе расположение духа от выбитой из упрямца уступки, отсалютовал мальчишке бокалом, в один глоток осушая остатки эля, и их прогулка по городу, начавшись с увертюры колобродства, в том же музыкальном ключе и продолжилась, все чаще толкая Кея Уайта под согревающее крыло черного пальмерстона: ему купили мороженое, исполняя очередное прибереженное еще с хальштаттских времен обещание и вручая в дрожащие от самайнской непогоды ладони большой вафельный рожок с тремя разноцветными шариками, чтобы тут же развязно обхватить за талию, напрочь лишая как морально, так и физически всякой возможности вырваться.


Еще с мозглый час они, направляясь к одной из крайних точек тянущейся в море расщепленной земли, натужно шли, превозмогая порывы набрасывающегося на них северного ветра, треплющего полы плаща и тальмы и давно сорвавшего бы с мужчины шляпу-цилиндр, если бы тот первым предусмотрительно ее не снял, оставляя взъерошенные пряди волос мокнуть под мелкой моросью. Вокруг был один мертвецкий камень да порыжелый сухостой, гнутый и потрепанный под буйством стихии, а Ирландское море, приютившее остров Мэн, плескалось в горсти залива, объятое с двух сторон холмами, рыбацкими пригородами и пустошами, и лишь со стороны третьей открывающееся крохотным обрывком неприкаянного горизонта. Над ним висели ринувшиеся в пучину облака, мелкими комьями ваты насевшие низко над той самой линией, что стиралась сейчас, теряясь под покровом зыбкого марева, и болезненно напоминала Кею о наболтанном в утробе дирижабля языческом таинстве. Небо отливало лиловым в зените, дорога под ногами терялась, истончаясь неровной и изглоданной тропинкой, дуло то в спину, то в лицо, до слепоты студя глаза и зубы, сбоку подрагивали изорванные кусты облетевшего ракитника и неказистые палки юродивых сосенок, а на соседнем, правом мысе, много дальше и глубже надрезавшем волнующуюся свинцовую стихию, виднелся еле различимый силуэт маяка, и Лэндон, обхватив мальчишку за плечи, пересушенными губами шептал ему на ухо, обдавая пахнущим элем дыханием, что оттуда вид открывается лучше, но это слишком далеко, чтобы дойти, а шагать придется непременно пешком, по таким же хобгоблинским тропам.

Хорошенько продрогнув на побережье, они возвратились обратно в средоточие городской суеты, забравшись в один из ресторанчиков, по-домашнему уютный и согретый веселым огнем жаровни, источающей сумасшедшие ароматы запекающегося мяса, от которых у Кея кружилась голова и рот остро сводило натекающей слюной, и засели там на целую пару часов, позволяя оставленной на вешалках одежде как следует просохнуть, а обуви — перестать давать течь отсыревающими подошвами, вобравшими всю дублинскую влагу.

Там Лэндон, заказав им по огромной порции бараньего рагу с тушеной капустой и печеным картофелем, а на закуску — горячего содового хлеба со свежим маслом и клюквенным чаем, чуточку приуныл, трезвея и пространным взглядом пытая стены и потолок: то ли встреча с родиной подействовала на него угнетающе, маяча неизбежной близящейся разлукой, то ли он наново братался с химерами прошлого, обнимая шипастые спины железных дев и подставляя жертвенной чаше кровавящиеся ладони, сцеживая по каплям болезненную память, а только хандра его передалась и Уайту, хоть и не понимающему, что творится с его взрослым спутником, но тонко все улавливающему в изменившемся воздухе.

— Что с тобой? — наконец, не выдержав невыносимо тягостного послеполуденного сплина, спросил Кей, решительно вторгаясь в коцитовую заводь и разгоняя дрейфующих по поверхности дохлых мух. — Ты стал сам не свой, как мы вернулись с залива.

— Я просто вспомнил еще одно место, которое мне хотелось бы посетить, — кисло откликнулся сударь Шляпник, сожалеюще перекатывая в пальцах сигарету, которую не имел возможности закурить за отсутствием пепельницы и хозяйского позволения.

— Так за чем же дело стало? — не понял Уайт, всякий раз поражаясь, как этот странный, взрослый вроде бы человек умудряется создавать себе трудности и строить препоны там, где, казалось бы, ничего проще и быть не может, чем взять и сделать. — Давай посетим. Или оно слишком далеко?

— Нет, не далеко, — качнул головой господин Валентайн. — Но не думаю, что это будет хорошей затеей. Уже слишком поздно для богослужебной мессы, и ворота наверняка закрыты.

— Ты что, в церковь решил наведаться? — искренне ошарашенный, промямлил Кей, меньше всего способный заподозрить в своем спутнике тягу к посещению богоугодных и душеспасительных мест.

— Если бы! — с невеселым, резким и каркающим смешком тряхнул головой мужчина. — Нет, Ключик, к сожалению для тебя — не в церковь, хотя, уверен, ты одобрил бы столь ревностный выбор. А впрочем, попытаем счастья… Идем!

Он неожиданно резко поднялся с места, в одночасье пересмотрев все недавние планы, возвращая в колоду сданные ранее карты и тасуя их расшалившейся рукой, и снова поручая их с Кеем пути немилосердной ласке поздней осени, украшающей запястья ноябрьскими веригами, вынуждая мальчишку залпом допить остатки чая, скривившись от осевших на донышке свежих ягод с кислинкой, и вслед за ним спешно облачиться в просохшую и согретую курным теплом верхнюю одежду.

҉ ҉ ҉

Если еще минувшим утром Дублин, явившийся во всей своей лаконичной и простецкой урбанистической красе, нравился Уайту, покоряя крылатыми мотыльками парапланов и четырехколесными прыткими кузнечиками паровых двуколок, чихающих в медные трубки упругим дымом, то оборотная сторона бобового шиллинга оказалась до тошнотворного неприглядной, обнажая изнанку, грязное трущобное белье, прилагающееся к любому крупному городу и смердящее крысиными испражнениями, нестиранными постелями притонов, блуждающим дыханием могильников черной смерти, где все еще дремало в нетленных, изъеденных язвами белых костях притихшее до поры до времени средневековое проклятье; в узких кулуарах загаженных подворотен разлагались выплеснутые из окон, за неимением дорогостоящей и не каждому доступной канализации, вонючие помои, кисли выставленные за рассохшийся и треснувший порог в погнутой оловянной миске отбросы для бродячих собак и котов, а сами животные, квелые и полудохлые, околачивались тут же, медленно добредая на ослабевших лапах до тухнущей баланды и принюхиваясь к осажденному жирными навозными мухами месиву. Из открытых окон и дверей разило затхлостью и немытым человеческим телом, вопили голодные младенцы, надрываясь, будто их заживо резали на последний суп безумные кухарки, ласково и с умалишенной улыбкой глядящие под нож, ругались, заходились в туберкулезном кашле и смачно схаркивали тягучую слюну одряхлевшие старики; изредка выглядывали на улицу особого сорта женщины, по роду занятий — швеи, вязальщицы или прачки, но по сути своей те же шлюхи, всегда готовые подзаработать и любым иным доступным им образом, с неприкрытым любопытством таращились на Лэндона и сопровождающего его напуганного мальчишку и провожали их долгими недоуменными взглядами.

Кей и сам не мог взять в толк, что они позабыли в этой зловонной дыре и при чем здесь была упомянутая вскользь сударем Шляпником церковная месса, но послушно шел, крепче стискивая зубы, жмурясь от кислого нашатырного смрада и радуясь лишь тому, что и проводник его тоже не спешил восторгаться обступившим кошмаром, ни на миг не сбавляя шага и стараясь как можно быстрее протащить их через клоаку всех девяти геенных кругов.

Миновали темный дверной проем, завешенный изъеденной молью тряпкой, откуда тянуло тошнотворным разлагающимся дымком сладковато-приторного опиата, пронеслись вдоль глухого тупика, разящего въевшейся в камень мочевиной и проспиртованной блевотиной, с облегчением оставляя за спиной очередной терракотовый фасад, местами оштукатуренный и исписанный мелом и угольями, с поросшим мхом и плесенью тротуарным клочком и озелененной поздними заплутавшими одуванчиками трубой дымохода, где меж согретой топкой травы затесался слабенький ольховый росток, и вырвались из кромешного человеческого ада на относительно спокойный участок пустого переулка, задавленного булыжными стенами бурого тюремного камня.

— Стой, — велел Лэндон, замирая у крошащейся ограды и воровато озираясь по сторонам. А после, доводя и без того взвинченные юношеские нервы до предела, велел, подставляя сцепленные в замок кисти: — Взбирайся!

— Что?.. — ахнул Уайт, глядя сначала на его руки, а затем — на высящуюся над ними стену. Мало того, что препятствие даже с этой сомнительной помощью казалось ему непреодолимым, так вдобавок и все зачинающееся дурно попахивало чем-то незаконным. — Но зачем?.. Быть может, ворота еще открыты, давай посмотрим?! — Он запрокидывал голову, возводя глаза горе и тщетно пытаясь разобрать в громоздящемся над ним сплошном сером торце с редкими решетчатыми оконцами принадлежность и назначение здания, но это ему не удавалось: больше всего то походило на квадратный казематный мешок и напоминало темницу.

— Лезь, я сказал! — зарычал господин Валентайн, метая вправо и влево беспокойные взгляды и тем самым окончательно расписываясь в преступности собственной затеи. — Быстро!

Куда как больше напуганный тем, что их может здесь кто-нибудь застать, чем творящимся безобразием, Кей торопливо ухватился за мокрые и неровные кирпичи, выскальзывающие из пальцев, и с внутренним трепетом наступил в подставленный ручной упор, почему-то пребывая в твердой уверенности, что Лэндон его не поднимет и вся их конструкция порушится на первом же этапе, но вместо этого почувствовал, как его рывком подталкивают кверху, в панике ухватился, обдирая ногти, за верхушку ограды, увитую неводом засохшего плюща, и кое-как завалился на нее животом. Подтянулся, втаскивая ноги и оставляя на тонком шерстяном тканье чулков свежие занозы-затяжки, и сгорбленно сел, не зная, как спуститься с этой высоты во внутренний дворик, заросший снежником и килларнийским папоротником. Рядом с ним зашуршало крошкой — Лэндон сперва кривовато перебросил саквояж с зонтом, отправляя их в авантюрное одиночное путешествие, а после, отыскав в растрескавшейся стене, растерявшей часть своей облицовки, импровизированные уступы для ног, с раз за разом поражающей Уайта ловкостью без посторонней помощи одолел перевал, оказываясь на его пике, и, не тратя времени впустую, тут же спрыгнул на противоположную сторону. Покачнулся, теряя равновесие и опираясь ладонями о почву, но быстро выровнялся, вскинул руки, подхватывая не особо искусного в спонтанном паркуре мальчишку под мышки, и мягко опустил того на землю, обвившую голени резной листвой и проминающуюся под стопами наносным жирным грунтом.

— Где мы? — после всех проделанных манипуляций позволил себе задать сдавленным шепотом вопрос Кей. — Что это за место?

— Церковь святого Оуэна, — спокойно отозвался господин Валентайн, оправляя плащ, поднимая вещи и возвращая себе достойный вид. — Божий храм, так что относительно нашего здесь пребывания можешь не переживать, никто не погонит из обители Всевышнего нуждающихся.

Был во всем происходящем какой-то подвох, но Уайт, сколько ни старался, никак не мог постичь его истоков.

— Почему же тогда мы вломились сюда, как воры? — резонно усомнился он, хмуря лозные брови. — Почему не попытались войти как полагается, через калитку?..

Ответа он не получил — сударь Шляпник, с этого момента начиная вести себя самым паскудным образом и напрочь игнорируя все, что не считал нужным принимать к изборчивому вниманию, уже двинулся вперед, топча причесанную приходскую траву, и Уайт вынужденно поплелся за ним, ощущая гнет нависшей над ним монастырской кладки и моля Небо о том, чтобы только ни на кого не нарваться, даже если, как обманчиво пообещал ему заделавшийся кошачьим татем мужчина, они здесь по полному праву.


Церковь святого Оуэна вырастала перед ними мрачной и приземистой нормандской громадой, более походящей на укрепленный от неприятеля замок с единственным суровым туром зубчатой четырехугольной башни, скрещенный помешанным древним зодчим с римским Капитолием и обращенный в химеру с фронтоном, портиком, колоннадой и троицей благочестивых и смиренных скульптур на крыше. Менее всего строение это походило на храм, и все-таки при всем своем неоднозначном облике оставалось храмом, о чем явственно свидетельствовали многочисленные кельтские и латинские кресты и разбитое вокруг построек старое кладбище.

Лэндон, деревенея напряженной спиной и оставив без внимания само святилище, заросшими сорной травою тропами направился прямиком к погосту, где их приняли под сень облетающие кроны ясеней и дубов, осыпающиеся золотисто-бурым покровом на могильные плиты и слабо дышащую озимую землю, собирающую щедрый покойницкий посев, но не дающую иного урожая, кроме фиалковых цветов и сочных побегов молочая. Вечнозеленые тисы заманчиво краснели ядовитыми ягодами, укрывая от посторонних глаз, но двое поздних гостей не замедляли шага, все бродили в сгущающихся сумерках неприкаянными призраками, нигде не останавливаясь и не находя себе покоя, словно потеряли блудную свою могилу, по жутковатому обыкновению время от времени меняющую местоположение на церковном дворике.

— Что мы ищем? — шепотом спросил Уайт, уже заранее догадываясь, что ответа не получит. — Мы ведь что-то ищем? Я мог бы помочь, наверное…

Он сомневался даже в том, что они вообще хоть что-нибудь разыскивают: господин Валентайн все кружил, все петлял тающими тропками, не удостаивая имена усопших и надгробные эпитафии даже беглого взгляда, и постепенно сопровождающему его юноше становилось сильно не по себе, а тело охватывала незнакомая жуть, ласково нашептывающая на ухо, что Лэндона здесь давным-давно нет, а мальчик-ключик, ненароком отбившийся от своего провожатого, будет ходить по следу за напялившей чужую личину нежитью до тех пор, пока не смеркнется окончательно и на часах не стукнет поворотная полночь.

— Лэндон!.. — с мольбой позвал мужчину Кей, не понимая, в чем таком провинился, что вдруг превратился для того в пустое место. — Лэндон, скажи хоть что-нибудь, прошу тебя!

И тот, наконец, откликнулся, нервозным и раздраженным, но все-таки своим, знакомым и привычным голосом попросив:

— Подожди немного, малёк… Совсем чуть-чуть, и мы уйдем отсюда.

Они наматывали по могильнику уже третий круг, и Кей был твердо уверен, что вот эту скамейку, косую и облупившуюся, этот почернелый мраморный крест и прикорнувший у него под боком стройный тис видит отнюдь не первый раз, как вдруг променад их прервали резким и отрывистым окриком:

— Кто здесь ходит? Что вы, леший вас дери, делаете здесь в такой поздний час? Не дай вам Господь осквернять могилы!..

Уайт подпрыгнул от неожиданности, заслышав этот кашляющий, клокочущий и хриплый стариковский голос, и резко обернулся, заметив, как им наперерез вышагивает, прихрамывая на правую ногу и чуть ее подволакивая, дряхлый кладбищенский сторож, седой и с большой францисканской лысиной на макушке. Он даже одет был в ветхий балахон, схожий с монашеской рясой, и впечатление производил настолько воцерковленное, что даже льющаяся из шамкающих уст брань воспринималась мальчишкой как возмездие за свершенный проступок.

Вместо того чтобы остановиться и по-людски объяснить все хранителю церковного порядка, Лэндон, представляясь в эту секунду разочарованному и обманутому Уайту распоследней сволочугой, лишь ускорил шаг, сворачивая с торной тропы на ответвленную, менее приметную и уводящую в густые заросли.

— Лэн, стой! — заорал Кей, задыхаясь от подступающей паники и вконец отказываясь понимать, что вокруг него происходит.

Сторож бросился за ними, с трудом переставляя измученные подагрой конечности, и, поскольку владения свои знал всяко лучше неурочных вторженцев, нагнал на параллельной аллее, преграждая путь, задавленный с одной стороны стеной, а с другой — увесистыми надгробиями, меж которых при всем желании было не протиснуться.

— Лэндон, да что ты… — выпалил Уайт, утыкаясь резко замершему мужчине прямиком в намокшую от извечной мороси спину, и едва не упал, на короткий миг потеряв равновесие.

— Лэндон?.. — щуря подслеповатые мышиные глаза, белесые, усталые и вобравшие в себя пролитое на землю поздними дождями ягельное небо, вдруг переспросил францисканский старик, замирая напротив застигнутых врасплох незваных гостей и не делая больше не единого шага. — Господин Браун, неужели это вы?.. Неужели вы решили вернуться в отчий дом?..

— Господин Браун?.. — оторопело промямлил Кей, выглядывая из-за плеча попавшегося сударя Шляпника и от изумления даже позабыв пугаться поймавшего их сторожа.

Лэндон грязно выругался, резко развернулся, схватил мальчишку за руку, до ломкой боли стискивая запястье, и потащил за собой прочь, не слушая долетающие вдогонку потерянные и увещевающие крики потрясенного и как будто чуточку испуганного хромого старца, уже не пытающегося изловить пришлецов, а теперь лишь бредущего по пятам немощной тенью.

«Господин Браун! — доносилось до них скраденное шумом ветра и перестуком слезливых капель усиливающегося дождя. — Господин Лэндон Браун, ведь мое чутье меня не подводит, и это действительно вы? Мне вас не узнать, вы были совсем мальчишкой, когда батюшка ваш почил, но… Вы ведь пришли на могилу отца?.. Да неужто вы могли позабыть, где она? Я могу вас проводить, если пожелаете!.. Постойте же…».

Чем сильнее взывал к ним сторож, тем отчаяннее бежал от него прочь Лэндон, уже практически волоча за собой своего юного спутника, окончательно во всем запутавшегося, вдоль массивного церковного фасада к радушно распахнутой калитке в решетчатой железной ограде, отчетливо виднеющейся вдалеке. Убедившись, что преследователь безнадежно отстал, уныло и подавленно плетясь в хвосте и более не рассчитывая хоть на какой-нибудь ответ, он с желчной злостью, вкладывая ее в каждый чеканный шаг и впечатывая в гранит соборной паперти, пересек открытый двор, выходящий на просторную и ухоженную улицу, разительно отличающуюся от тех подворотен, какими им пришлось изначально сюда пробираться.

Кей послушно трусил за мужчиной лишь до тех пор, пока они, шагнув за врата, беспрепятственно не покинули храмовые пределы — тогда он, вывернув руку из хватки не ожидавшего такого сопротивления Лэндона, резко сцапал его за рукав и уже сам потащил за собой прочь от места, заронившего ему в душу первое зерно сомнений, внутренне отмечая, что тот даже не пытается сопротивляться и с присущей ему обычно властностью осаживать осмелевшего мальчишку.

Он дотащил его до ближайшего переулка и там, удостоверившись, что никто не идет за ними от церкви святого Оуэна, неумело и чуть испуганно толкнул к стене, поневоле благоговея перед внушительной разницей как в росте, так и в возрасте, стиснул в пальцах ткань пальмерстона, поднял смятенный взгляд, встречаясь с зеленью чужих радужек, и, ощутив волнительный укол в клапанах колотнувшегося сердца, недоверчиво спросил, то с подозрением щурясь, то укоряюще распахивая глаза:

— Браун? Что значит: «господин Браун»?..

— Терпеть не могу эту фамилию, — с напускной невозмутимостью, пряча за ней несвойственный ему стыд, поморщился Лэндон. — Но все верно, Ключик, если это тебя интересует — она настоящая. Это моя настоящая фамилия.

Они помолчали немного, каждый по-своему постигая сказанное и услышанное, а потом сударь Шляпник, пуская вскачь развязный язык, заговорил, хотя никто и не просил его разъяснять простые истины:

— Я все размышлял об этом порой: Браун и Уайт, разве не иронично и не нарицательно? Грязь и чистота, темень и свет… мразь всегда тянется к свету, Ключик, а я, верно, изрядная мразь. Я предпочел бы, чтобы ты и дальше считал меня Валентайном, пусть это и не более чем псевдоним, который я однажды себе придумал.

— Но почему мы пролезли на это кладбище, будто воры какие?.. — с трудом обуздывая карусель мечущихся мыслей, потребовал объяснений Кей. — Почему не вошли по-людски, ведь калитка была открыта?! Почему ты, в конце концов, убегал от этого бедолаги вместо того, чтобы спокойно с ним поговорить — он, кажется, не хотел ничего дурного…

— Он-то, быть может, и не хотел, — согласно кивнул господин то ли Браун, то ли Валентайн — Уайт теперь уже не мог никак определиться, — и продолжил, язвительно и недовольно поджимая губы: — Да только вот я не горю желанием, чтобы о моем возвращении узнал весь город, и вести эти так или иначе докатились до моей родни. Поверь мне, Ключик, это не та встреча, которой я или ты жаждем — все, чего мне хотелось, это незаметно походить по Дублину, побывать на могиле отца, заночевать с тобой в одном из дорогих моему сердцу мест и как можно быстрее покинуть страну. Я не волен здесь задерживаться не только потому, что нас с тобой преследуют, но и по личным причинам тоже.

— А с могилой отца-то что? — окончательно растерялся Уайт. — Ты ее не нашел или…

— Я нашел ее, — припертый к стенке в прямом и переносном смысле, Лэндон охотно сознавался во всем, как на духу рассказывая чуткому ко лжи мальчишке чистейшую правду. — Мы прошли мимо три или четыре раза, но…

— Но ты не хотел, чтобы я ее видел? — догадался Кей, скрежетнув зубами. — Ты собирался продолжать весь этот фарс…

— Какая тебе, в сущности, разница, та или иная у меня фамилия? — философски заметил сударь Шляпник, копаясь в кармане, не обращая внимания на обманчиво удерживающие его юношеские пальцы, выуживая курево со спичечным коробком и от нервоза затягиваясь сигаретой. — Имя-то настоящее.

— Ты… — у него не хватало слов, чтобы обругать вроде бы и взрослого, а вроде бы абсолютно безалаберного чудака, сущую бестолочь, целый час с лишком ломавшего черную комедию, пока пробирались по трущобам, перелезали через ограду и рыскали по кладбищу. Справившись с собой, Уайт расслабленно выдохнул и разжал скованные судорогой руки. — Ты мог бы просто сказать!.. Почему нельзя было просто рассказать мне, Лэн?..

— Потому что мне не очень приятно было об этом заговаривать? — предположил тот, вскидывая одну бровь и выдыхая в повечеревшее небо струйку смолистого дымка. — Потому что я бы не хотел, чтобы ты даже знал о существовании этой мерзопакостной фамилии? Или, быть может, потому что мы были заняты иными насущными вещами, а откровенные разговоры — они, знаешь ли, случаются сами собой, по наитию, а не по заранее прописанному плану, и не всегда хочешь касаться того, что тащит за тобой шлейф фамильной дряни, когда вечер слишком хорош, чтобы его портить? Вероятно, вот по этим причинам, малёк.

Понимая, что Лэндон навредил только и единственно себе, так и не улучив момента коснуться пальцами могильного камня, под которым покоится прах одного из его родителей, и не постояв в скорбном и памятном молчании коротких пяти минут, коих обычно бывает достаточно, чтобы почувствовать ласку невидимой длани и мысленно сказать в ответ: «Я здесь и я помню», Уайт, понемногу остывая и действительно не ощущая ни малейших перемен от ненароком раскрытого им секрета, честно сообщил, не видя причин разводить на пустом месте истерику:

— Мне больше нравится думать, что ты Валентайн. Этот «Браун»… он какой-то… чужой.

Лэндон просиял, с дружеским теплом похлопал мальчишку меж лопаток в знак примирения, под конец сменяя хлопки на легкие поглаживания, и вывел из закоулка, обрадованный тем, что все недоразумения между ними благополучно разрешились.

— Вот и славно, Ключик. Поверь, Браун бы тебя не спас, — не преминул заметить он, едва не теряя цилиндр, пока задирал голову и таращился в наплакавшееся небо, утирающее иссякшие слезы серым сатином истончившихся облаков. — По крайней мере, тот Браун, каким мне полагалось стать.

— Каким тебе полагалось стать? — уцепился за это признание Кей, надеясь самую малость узнать о прошлом сударя Шляпника, которое тот хоть и не прятал, но и делиться не спешил. — Почему ты ушел из семьи?

— Я тебе позже обо всем расскажу, — пообещал мужчина и, уловив недоверие в синих глазах, где те же ночи Каира, только густые и беззвездные, со всей возможной искренностью пояснил: — Это довольно долгая история, а уже поздно, и хотелось бы добраться на место до темноты. Там я и поделюсь ей с тобою, тем более что и обстановка… будет располагать.

— Там? Куда мы идем? — спросил Уайт, на что получил до чертиков его пугающий, вполне ожидаемый и уже загодя заставляющий по-звериному дыбить загривок ответ:

— Сюрприз, Пьеро. Пусть это останется маленьким сюрпризом.

— Аллергия у меня на твои сюрпризы, — проворчал мальчишка, но послушно зашагал вместе с Лэндоном к ближайшей остановке желто-синих омнибусов, все реже и реже проносящихся по улицам клонящегося к ночи города, что исправно драил небо жесткой щетинистой щеткой, разгоняющей рваные облака и скопившийся за день смог и начищающей до блеска первые робкие звезды.

҉ ҉ ҉

На одной из окраин Дублина, в местечке под названием Марлей, омнибус, совершенно к тому моменту опустевший, решил завершить свой путь, сделав почетный круг и развернувшись мордой в сторону столичного центра. Двухъярусная повозка пару раз нетерпеливо чихнула барахлящим мотором, водитель дернул за шнурок прилаженного над головой колокольчика, оглашая салон пронзительным трезвоном и оповещая последних пассажиров о том, что остановка эта конечная, а ежели господам надо назад в город, то пусть изволят заплатить еще раз за проезд.

Лэндон, львиную долю бездельного времени, проведенного в пути, потративший на борьбу с мальчиком-ключиком за сомнительное трофейное право запустить пятерню ему под чулок и настолько увлекшийся этой игрой, что почти позабыл о конечной ее цели, а ближе к прибытию утомившийся и задремавший, беззаботно запрокинув голову на спинку сиденья, встрепенулся, едва заслышав этот звон, и потянул за руку усталого Уайта, тоже растерявшего в бессмысленной возне остатки сил, выводя из омнибуса на усыпанную мелким гравием площадку в окружении деревьев, кустарниковой поросли и высокой курчавой травы.

Стальной вагончик квакнул напоследок надтреснутым клаксоном, окутал теплым облаком банного пара, пахнущего медными кастрюлями, и затрусил обратно, шурша колесами по неровному покрытию и покачиваясь на укрепленных рессорах. Пока он прощался с путешественниками, исчезая за крутым поворотом, Кей успел оглядеться по сторонам и убедиться, что в этой глуши не было и намека на людское жилье.

Даже на то, что оно где-нибудь в отдалении имеется: дорога обрывалась на пятачке и дальше никуда не шла, лишь глубоко в зарослях виднелась слабо различимая тропа, то ли человечья, но плохо хоженая, а то ли и вовсе звериная.

— Где мы? — поневоле испытывая нарастающую с каждой секундой тревогу, спросил Уайт, по привычке убирая за пазуху доверенный ему стеклянный кубик, чтобы руки оставались свободными. — Что это за место? Зачем мы сюда приехали?

— Мы еще не добрались, — покачал головой сударь Шляпник, окидывая вершины обнажающихся в преддверии зимы черных крон задумчивым взглядом. Обошел по кругу площадку, будто что выискивал, попинал лоферами крошащийся известняк на обочине, запуская маловесные камни вниз по уходящему под откос склону, и, уверившись, что та звериная тропинка была единственным возможным продолжением прерванного пути, подал мальчишке руку, предлагая следовать за собой: — Идем, мой хороший Ключик! Отсюда совсем немного осталось пройти.

Запоздалые скукоженные листья, бурые, скрюченные и стойкие, что одноногие оловянные солдатики, влюбленные в ветреную плясунью, похищенную троллем из табакерки, легонько оцарапали лицо, нехотя пропуская в заколдованные владения, и лес сомкнулся над головами непроницаемо-черным сводом, погружая в шепчущую темноту. Она вздыхала из-под торчащих крюковатых коряг и горбатых валунов, из нор и свитых колтуном нечесаного брауни птичьих гнезд, из каждой расщелины в камнях, из переплетения можжевеловых ветвей и густого травяного подлеска, из поросших мягчайшим мхом холмиков, прячущих под собой осколки горных плит и потаенные двери, и Кею делалось не по себе, когда чье-то невидимое крыло исподволь касалось его плеча, задевая при полете.

Встретивший их лес оказался слишком живой, слишком древний, поющий те же песни, что и престарелый Дахштайн, и наверняка заставший Анн ап Ллейана, великого Мерлина еще в те дни, когда он только появился на свет заросшим шерстью волчком.

Тропа то сбегала в низину, то поднималась в гору, ветвилась рукавами песчаной реки, огибая сошедшие оползнем глыбы, и Лэндон, часто спотыкаясь и чертыхаясь от злости, все сетовал, что они напрасно задержались в Дублине до сумерек, хотя в их промедлении была целиком и полностью его вина: если бы не таскались по трущобам и не наворачивали по кладбищу святого Оуэна лишние круги, наверняка успели бы прежде, чем закончится световой день — Кей это понимал, но благоразумно помалкивал, чтобы не нарываться на порцию аптекарского яда.

Потом чащоба внезапно поредела, милостиво выпустив их на укрытые вересковой синевой холмы, за которыми снова начиналась полоска леса, глинистая дорога потянулась тонкой и неровной палевой нитью, сделавшись шире и отражая колодезные небеса в редких лужицах стоялой дождевой воды, подернутых мутной пленкой, торчало потрепанное ветром сухотравье, точно вихры на лихой бродяжьей голове, и на пустоши спустилась такая одухотворенная тишина, что душа поневоле выкристаллизовывалась, делаясь хрустальной и хрупкой.

Лэндон от этой тишины потерял рассудок: остановился, хватая затаившего дыхание Кея за плечо и перебираясь подвижными пальцами на круглый опушенный ворот тальмы, подтянул теснее к себе, склоняясь и замирая у самых губ, и медленно, заглядывая в тающие под неровными хвоинками ресниц криничные глаза, поцеловал, вкладывая в нежные касания губ и тягуче скользящий язык столько нарывающего желания, что у юноши невольно отказали колени, подгибаясь и вероломно подрагивая. Пятерня мужчины, оставив в покое ворот, перебралась на спину, поднялась выше и зарылась в пушистые волосы, вдоволь напившиеся морской влаги, принимаясь мягко их перебирать, наглаживая чувствительную кожу.

Удивительное ощущение, когда ты стоишь посреди обозримого пространства, тянущегося вправо и влево на многие мили, но понимаешь, что находишься в куда большем уединении, чем могла бы предоставить запертая на все замки квартирка, задавленная среди других точно таких же одинаковых клеток для любопытных длинноносых соседей, более всего обожающих проживать чужие жизни заместо постылой и никчемной жизни своей, и Кей упивался им, подставляясь под поцелуи и забывая, чем они иногда заканчиваются, если распахнуть грудную клетку настежь и впустить под ребра чужую испепеляющую страсть.

— Какой ты сладкий, — зашептали ему губы, на миг оторвавшись от ласк и замерев на расстоянии жалкого волоска, царапая обветренной кожей кожицу искусанную, растревоженную молоденькими белыми зубками, а лоб прижался ко лбу, согревая влажным теплом. — Какой ты послушный сейчас, мой мальчик-ключик… Если бы ты только знал, как я хочу зацеловать тебя всего, от макушки и до самых пят… Раздеть и голубить твое обнаженное тело…

Болтовня его была сильно зря, болтовня отрезвила как чан ледяной воды, сдуру опрокинутый балдеющему на солнцепеке коту точнехонько на прогретую светилом макушку — Уайт отпрыгнул, едва не выдирая себе волосы запутавшимися в них мужскими пальцами, и, еле дыша, вытаращил напуганные глаза, все еще застилаемые распутными видениями.

— Заткнись! — истерично взвыл он, приходя в крайнюю степень беспомощного отчаяния и в кровь расшибая белые костяшки кулаков о твердую кладку пансионного воспитания, вынужденный пока довольствоваться лишь слабыми проблесками света в редких прорехах, проделанных умелой рукой сударя Шляпника. — Замолкни… пожалуйста! Как у тебя язык поворачивается говорить такие безнравственные вещи?!

— У меня много на что язык поворачивается, — возразил ему Лэндон. — Он у меня вообще гибкий, подвижный и способен на уйму приятных штуковин помимо слов. — И, не дожидаясь очередной полуобморочной реакции, подытожил, молниеносно сделав должные выводы: — Значит, только поцелуи? Не больше и не меньше? И надолго ли тебя хватит это терпеть?

— Что терпеть? — кутаясь в прохудившееся благочестие и комкая в дрожащих пальцах грозящуюся вскорести поредеть меховую оторочку тальмы, жалобно откликнулся Кей. — Это ты делаешь, а не я!

Лэндон чуточку посерьезнел и шагнул навстречу, приближаясь вплотную, опустил взгляд книзу и подергал за тальму там, где так жалко и безнадежно стискивал ее Уайт.

— Это напрасное притворство, Ключик, — произнес он, легонько оглаживая края греющей тряпицы. — На взаимном влечении сложно подловить женщину, но не тебя, мой наивный благовоспитанный птенчик… Не тебя. Ты ведь понимаешь, о чем я? Ты все понимаешь. Мужское влечение слишком очевидное. Я мог бы давно уже тебе это доказать, если бы не считал подобные выходки чересчур вульгарными. — Оставив на последних словах в покое его одежку, немного отступил, так ничего и не сделав, а просто выпуская на свободу, и добавил уже веселее, с полагающимся ему сардоническим ехидством: — А ты в курсе, Пьеро, что это ханжеское двоедушие? Тебе известно, кто такой ханжа? Ханжа — это лицемер, обвиняющий окружающих в собственных грехах и искренне расстраивающийся оттого, что другие люди умудряются получать от жизни удовольствие там, где сам он себе в этом удовольствии отказывает. Притворяться добродетельным, а внутри скрывать порочное зерно — не проще ли быть искренним, освободившись тем самым как минимум от одного изъяна? Однако же, в тебе удивительным образом сочетаются честность и фальшь, и я сам порой поражаюсь, как это тебе удается.

Уайт набычился, сверкая недовольным и смертельно обиженным взглядом из-под сведенных к переносице бровей, и господин Валентайн, предчувствуя очередную близящуюся ссору, примирительно вскинул кверху ладони, пресекая ее на корню:

— Ладно, Ключик, я все понял! Не вывожу из равновесия твой шаткий внутренний мир — он и так рушится с основания, готов поклясться, что даже слышу треск проседающего фундамента. Поторопимся-ка с тобой, а то рискуем добраться глубоко за полночь…

Снова в безмолвии потянулись сумрачные холмы с однообразными и западающими в самое сердце простыми ландшафтами, поднималась от земли сыворотка млечного тумана, а безжалостная луна, высунув из-за поределых туч обглоданный покойницкий лик, равнодушно заливала холодной белизной кажущийся абсолютно бесцельным путь.

Хватило пару раз одолеть зачастившие возвышенности, чтобы Кей начал заметно отставать, сипло втягивая воздух не справляющимися с нагрузкой натруженными легкими. Он неловко придерживался рукой за правое подреберье, и Лэндон, чутко это заприметивший, догадался, что от быстрой ходьбы у юноши закололо в боку.

— Я вижу, ты не слишком крепок здоровьем, малёк, — заговорил он, незаметно сбавляя шаг и приноравливаясь к ходу своего хлипкого и совершенно не приспособленного к долгим скитаниям спутника. — Как только минуем эти взгорья, нам с тобой предстоит сыграть в одну занимательную игру, и там ты отдохнешь.

— В какую еще игру? — выставил ежовые колючки недоверчивый Уайт, при таком непредсказуемом компаньоне денно и нощно вынужденный держать оборону. — Я не хочу играть ни в какие игры!

— Но тогда мы никогда не доберемся до конечной цели нашего пути, — развел руками сударь Шляпник. — Тебе придется в нее сыграть, иначе останешься спать в лесу — а тут холодно, сыро и из забытых могил иногда выбираются на полуночный моцион славные воины, павшие в одной из отгремевших давным-давно битв. С ними не так приятно встречаться, как тебе может показаться… — Видя, однако же, что такая смехотворная угроза была воспринята неглупым мальчишкой, прекрасно его изучившим и твердо усвоившим, что превыше всего шляпный сударь ценит комфорт, с порядочным скепсисом, понимающе хмыкнул и уже спокойно перешел к самой сути: — Это игра на доверие, и она совсем не такая уж и страшная. Я бы даже сказал, что безобидная.

— Безобидная? — с подозрением сощурил глаза Кей, вместе с мужчиной спускаясь в низину, густо заросшую багульником, и останавливаясь перед новыми лесными вратами, распахнувшими еловые лапы в гостеприимных объятьях.

— Абсолютно, — заверил его Лэндон, разматывая свой шейный платок. Стащил его с горла, обнажая острую косточку кадыка, встряхнул, расправляя шелковую ткань, и велел: — Иди сюда!

Уайт подошел, замирая подле него и неуверенно переминаясь увязающими в сырой дерновине ботфортами.

— Встань ко мне спиной, — скомандовал господин Валентайн, стиснув ладонями мальчишеские плечи, и легонько крутанул, заставляя развернуться. Поднес к его лицу плотную тряпицу, собираясь накинуть на глаза непроницаемой пеленой, но Кей в тот же миг взбунтовался, выставляя вперед ладони и не давая импровизированным шорам прикоснуться к себе.

— Ты уже проткнул мне уши, как только я зажмурился! — укоряюще напомнил он.

— Серьги тебе безумно к лицу, — парировал сударь Шляпник. — Можно подумать, я бы смог тебя по-хорошему уговорить!

— И о фамилии своей ты умолчал! — перешел ко второму пункту претензий юноша. — Как я могу после всего этого доверять тебе?

— Умолчал, но не навредил, — возразил Лэндон, не двигаясь с места и не пытаясь применить силу, а продолжая возвышаться за спиной мальчишки недвижимой и нерукотворной скульптурой, по-прежнему удерживая шейный платок подле его глаз. — Доверять не значит верить, Ключик. Есть разница, и принципиальная. Я хочу, чтобы ты наконец-то ее понял. Поэтому позволь нам сыграть в эту маленькую несложную игру. Если думаешь, будто я собираюсь вероломно затащить тебя в чащу и там пожрать древним зверем из бездны или же водить путаными тропами, покуда ты не заблудишься, то ошибаешься: здесь всего одна тропа, и мне следовало завязывать тебе глаза много раньше, учитывая, что мы уже почти пришли.

Уайт еще немного поколебался, а затем медленно убрал руки, расслабленно их опуская, прикрывая веки и позволяя литой атласной повязке временно похитить зрение, а пальцам господина Валентайна — аккуратно закрепить ее на затылке, затягивая крепким узлом.

С той же самой секунды, как он лишился помощи главнейшего органа чувств и погрузился в царство темноты, все прочие ощущения моментально, словно по волшебству, обострились. Руки Лэндона, высвобождая и расправляя спутанные мальчишеские волосы, ненароком легонько коснулись его шеи, а затем мягко сдавили плечи — Кей слышал, как мужчина огибает его, слышал шорох примятой травы под подошвами лоферов и шуршание длинного плаща-пальмерстона, и инстинктивно вскидывал голову вдогонку за всяким нечаянным звуком.

Господин Валентайн замер напротив, нагнулся — то ли в учтивом полупоклоне, то ли просто присел, — ухватил мальчишеские пальцы и, согревая шепотом замерзшее от вечерней сырости ухо, произнес:

— А теперь идем за мной, мой Ключик. Я буду говорить тебе, что делать, чтобы не оступиться и не упасть.

Он повел его по тропинке, надежно удерживая за руку, двигаясь медленно, неторопливо и внимательно, приподнимая звенящие почерневшей листвой гнутые ветви орешника, чтобы Кей смог пройти, и возвращая их обратно за его спиной. Его суховатые и горячие пальцы то крепко сжимали, когда предстоял очередной спуск, то мягко и бережно баюкали, увлекая за собой, а по временам принимались нежно растирать щекочущими подушечками вверенную им прохладную ладонь.

«Здесь будь осторожен, малёк! — предупреждал Лэндон, если им на пути попадалось неожиданное препятствие. — Сейчас нужно будет перешагнуть… нет, еще чуть повыше подними ногу. Вот так! А теперь вынеси ее чуть вперед… все, можешь наступать. И вторую так же. Тут на тропинку упало бревно».

Кей не знал, существовало это бревно в реальности или нет, но тщательно выполнял указания своего поводыря, благополучно преодолевая все вещественные или мнимые преграды — лишь единожды ему захотелось проверить, была ли в действительности над его головой озвученная сударем Шляпником ветка, и он только позволил себе будто бы невзначай вскинуть руку, притворяясь, что балансирует, ощупать пространство над собой и с облегчением натолкнуться на шероховатую струпчатую кору, как кисть его тут же перехватили, жестко, до болезненно занывших суставов стискивая и с недовольством возвращая обратно книзу.

— Так не пойдет, — услышал он сердитый голос мужчины. — Ты не должен этого делать, Пьеро. Это не по правилам.

— Простите, — испуганно откликнулся Кей, в объявшей его темноте ощущая себя настолько беззащитно-зависимым, что в одну секунду хотелось хвататься за обе руки господина Валентайна, а в другую — решительно срывать с лица подчиняющую чужой воле повязку.

— Больше так не делай, — немного смягчившись, велел ему Лэндон и с прежними предостережениями продолжил их путь, оживленный лишь криками пробуждающихся хищных птиц, хрустом раздавленных сосновых шишек под ногами, шелестом песка и перестуком выкатывающихся из-под подошв мелких камней…

…А потом вдруг подхватил на руки, сгребая в охапку вместе с саквояжем и зонтом и заставляя от неожиданности охнуть и впиться пальцами в скользящую ткань плаща, закинул чуть повыше, устраивая поудобнее, и вместе со своей ничуть не отягощающей ношей — на сей раз виолончели при них не было — сделал широкий шаг, переступив не то незримый овражек, не то бесшумно бегущий ручей, прошел еще футов тридцать по трещащему валежнику и только тогда бережно опустил юношу на землю, обнимая со спины и нашептывая на ухо бренным Мефистофелем, в проведенных среди людей вековых мытарствах растерявшим весь свой демонический антураж:

— Вот мы и пришли, Кей. Как я уже и говорил, мне хотелось, чтобы это оказалось маленьким сюрпризом.

И, сотворив в худенькой груди настоящий смерч, закрученный из волнения и эмоций, ослабил на затылке затянутый узелок, освобождая глаза от шелковистой ленты…

Комментарий к Глава 6. Игры на доверие и маленькие тайны кладбищенского сторожа

**Бале Аха Клиах** — ирландское название Дублина.

**Adventskalender** — (нем.) специальный календарь в европейских странах, показывающий время, остающееся до Рождества. Считается, что первый подобный календарь был напечатан Герхардом Лангом в типографии «Reichhold & Lang», и датируется он 1908-м годом; а в 1958 году в Германии выпустили первый календарь с шоколадом внутри.

**Чулков** — устаревшая форма родительного падежа множественного числа, а никоим разом не опечатка.


========== Глава 7. Дом-на-Дереве, тени прошлого и порочная мизансцена ==========


Есть черный брод и заводь кружевная,

В нее роняет горечавку ночь,

А лепреконы после собирают,

Чтоб в порошок волшебный истолочь.

Их башмачки стучат по древним скалам,

По клеверным холмам, где сотни тайн…


И тихо-тихо на землю с первым снегом

Ступает убеленный сединой старик Самайн.


Когда ткань издевательски медленно сползла с лица, уступая место холодящему ветерку, Кей открыл обвыкшиеся с темнотой глаза, встречая глубокие сумерки семидневного самайнского безвременья, окропленного пристальным вниманием бездны, празднующей темную половину годины: бог Дагда брал в жены вранокрылую Морриган, ведунья Монгинн из Сида корчилась, в муках отлетая в мир иной, а Склонившийся с Холма собирал запоздалую свою жатву. Где-то жгли друидские священные костры, несли вереницами факелы, осветляя дома, и жрецы высекали огонь, ударяя кремнем о кресало. Темные люди, баюкая смертный страх в груди, палили овечью шерсть и обносили частоколом костлявых погремушек погруженное в суеверный трепет подворье. Запекали поросенка с яблоком, орехами и тмином, варили медовуху и остерегались выплескивать воду за дверь, дабы не обидеть нагрянувших в гости мертвецов, и ни в коем случае не покидали надежных стен, пока старухи ворожили на пшенице и золе.

Все это зачинало мрачную пляску, кружась в ноябрьском хороводе, по окрестным селам, а здесь, в чаще позабытого кельтского леса, на ковре сухой травы и в окружении голых черных деревьев, возвышался забытый и заброшенный особняк с заколоченными окнами: трехэтажный, основательный, с тремя каминными трубами, пестрыми как коралловые змейки, с двумя коньками покатой серой крыши, растерявшей черепицу и залитой частыми дождями, с балкончиками, с выступающими угловыми башенками, с мансардами и развалившимся каменным крыльцом, сошедшим грузным оползнем. Облупившийся, поблекший, заросший порыжелым плющом и диким виноградом так густо, что иные окна начисто скрывались под этой природной занавесью, с пристройкой из каштанового кирпича, похожего на дерн и слежавшуюся солому, со множеством замурованных ходов-выходов и деревянными верандами на ненадежных подпорках, просевших, почерневших и прогнивших от сырости, он напоминал последнее пристанище готического арлекина, в прощальном жесте подвесившего на заржавелый флюгер колпачный бубенец.

У крыльца пышно разросся одичавший шиповник, давно растерявший благоухающие лепестки и успевший позабыть высадившую его хозяйскую руку, подрагивал от непогоды жасмин, щетинился ежовой порослью крыжовник, редкие розовые кусты торчали неприкаянными и иссохшими стеблями, грозясь отравленными колючками, и единственная корявая яблоня на весь выродившийся сад немым укором маячила у фасада, топча корнями давшие кислый сок гнилые плоды.

Грустно шелестели хвойным подолом синие ёлочки, отвоевывала пространство лещина, подбираясь вплотную к подвальным провалам и подтачивая фундамент, дубы склонялись в учтивом поклоне, престарело нашептывая сердечную быль из прошлого, и Лэндон, застывший рядом с Кеем, первым очнулся, делая шуршащий сеном шаг и мрачно направляясь к особняку.

— Полюбуйся, Ключик, — сказал он, замирая у крыльца посутулевшей фигурой. — Здесь я провел свое детство. Они не сберегли его, и остались одни руины. Впрочем, лучше уж руины, чем их присутствие в этих стенах.

Плохо понимая, о ком и о чем идет речь, Уайт нагнал и, хмуря юный лоб и незаметно для себя самого цепляясь за рукав мужчины, спросил:

— Кто не сберег?

— Мое семейство, — поморщился Лэндон. — Та его часть, которую я отказываюсь даже почитать за родню. Впрочем, нам все равно не сюда: внутрь я входить не хочу, там разруха еще страшнее, да и ключей, как ты и сам можешь догадаться, у меня при себе нет.

— Здесь есть что-то еще? — удивился Кей, начиная всерьез беспокоиться о предстоящем ночлеге.

— Есть, — воодушевленно отозвался господин Валентайн. И, смахнув с лица серый паучий налет, бодро зашагал вокруг дряхлого строения, не без удовольствия ведя под руку жмущегося к нему мальчишку.

Бурая стена подлеска раздавалась перед ними, почти беспрепятственно позволяя протискиваться под сенью своих поредевших по осени крон вдоль крепких с виду стен, крошащихся от зимних холодов, больше не отгоняемых печным теплом; Лэндон пару раз срывал тугие лозы слишком густо и вольготно расплодившегося виноградника, сбрасывая их на землю и расчищая проход, и вскоре они обогнули особняк, оказавшись на заднем дворе, или на том, что от него осталось.

Уайт, к этому моменту хорошенько оглядевшийся по сторонам, смог заприметить полуразвалившуюся ограду, кое-где растащенную местными крестьянами на свои хозяйственные нужды, и понял, что фамильный замок Браунов был уже к рождению Лэндона немощным стариком и без рачительного и заботливого главы семьи, умершего, если верить кладбищенскому сторожу, семнадцать лет назад, моментально пришел в упадок, рассыпаясь буквально на глазах. Обернулся, успев увидеть за спиной остатки арочного входа, где от самой калитки не осталось и следа, а только болтались напоминанием о ней крупные петли, и вместе с сударем Шляпником спустился в низину, к виднеющемуся в отдалении громоздкому сараю, сколоченному из необструганных бревен в смолистой коре и крытому жестяными листами вперемешку с кусками шифера.

Лэндон, однако же, и это строение не удостоил внимания, уверенно и твердо вышагивая вперед, где снова смыкалась препонами сучьев беспокойная ночная тишина.

— Не пугайся, Ключик, — чувствуя напряжение в цепляющейся за него онемевшей руке, поспешил успокоить он своего спутника. — Мы с тобой не останемся без крова над головой, обещаю. Просто здесь есть место, которое мне приятнее и ближе всех прочих.

Под ноги скользнула почти полностью заросшая тропинка, скорее угадывающаяся по наитию, чем различимая глазу, как хранимый с отрочества пробор на пожитом челе, и заструилась меж пеплистых стволов. Дальше идти бок о бок оказалось невозможно: Лэндон нехотя выпустил мальчишескую руку, и Уайт, поминутно бросая назад тревожливые взгляды, поплелся в арьергарде, больше всего страшась отстать и каким-то немыслимым образом заблудиться среди редкого ольшаника, забирающих под себя большие опушки дубов и раскинувших просторные страннические шатры исполинских елей. Лес сливался в одну сплошную пелену, линованную углем, над головой каркали вороны-полуночники, так надтреснуто и разлаженно, что навевали мысли о притаившемся где-то поблизости потаенном птичьем погосте, и мальчик-ключик, бредущий по пятам за своим бессменным проводником, не сразу понял, что они пришли, когда деревья вдруг расступились, огибая небольшую полянку, а по центру обнаружилось нечто непонятное, непостижимое, очертаниями своими более всего походящее на водонапорную башню, слепленную из маренговых досок, запертую в стальные оковы и замуровавшую в себе ненароком угодившее в острог раскидистое древо.

— Что это?.. — прошептал Кей, запрокидывая голову и не умея отвести от постройки изумленного взгляда.

— А на что похоже, по-твоему? — с интересом откликнулся Лэндон, впрочем, не ожидая и не дожидаясь вменяемого ответа, и, пока юноша, в замешательстве изучая выросшее перед ним чудовище, с трудом подыскивал слова, двинулся по кругу вдоль иссушенной вощаной лужайки.

Он шел, прощупывая полированными носами лоферов податливую твердь, удобренную жирным перегноем, и в одном месте остановился, обнаружив искомое. Присел, надрывая пальцами переплетенный стеблями и кореньями дерн, выгреб пару рассыпчатых горстей, ухватился, точно за корабельный канат, и потянул, со звоном высвобождая из плена звенья длинной позеленевшей цепи.

Цепь надрывала землю, выскальзывала на свободу, взметая ошметки грунта, травы и прелой листвы, и тянулась через всю поляну по направлению к маренговому бастиону, в конце всех концов оказываясь продолжением той, что обвивала его поперек, продетая в жуткого вида пыточные скобы. Лэндон высвободил этот железный пояс верности, на мгновение загудевший обиженной струной великаньего контрабаса, и тут же бросил, отряхивая ладони и направляясь прямиком к башне.

— Иди сюда, Ключик! — позвал он, и Уайт, объятый дикой смесью любопытства и неприязни, медленно приблизился, вместе с мужчиной замирая у стен непонятного форта. — Я мало кому показывал это место, оно всегда было для меня чем-то навроде цитадели, сухопутного фрегата и сложенного из подушек и пледов шалаша в одном лице. В действительности, знали о нем только мой отец — что неудивительно, ведь именно он его и построил, — я сам и один мальчишка, с которым мы тогда дружили.

— Мальчишка? — уцепившись за это откровение клешней ревнивого краба, переспросил Кей, и Лэндон, конечно, с присущей ему чуткостью распознал выдающие своего владельца с головой эмоции.

— Мальчишка, да, — кивнул он, не торопясь вдаваться в подробности и будто бы издеваясь. — Мы были лучшими друзьями… друзьями, Ключик, так что, Бога ради, не ревнуй, а то я уже чувствую, как плавится на мне плащ от твоего испепеляющего взгляда — я сплю далеко не со всеми, кто одного со мной пола, хотя, следует признать, в него, наверное, был отчасти влюблен, иначе не доверил бы такой секрет.

Кей молчал, еле справляясь с собой и с усилием обуздывая бешенство, рвущееся наружу из глубин тишайшего омута, куда он привык все свои порывы заталкивать, но выглядел, должно быть, не краше грозовой тучи, поэтому господин Валентайн, предвосхищая все возможные малоприятные для них обоих последствия, поспешил успокаивающе обнять его за плечи и попытаться образумить:

— Полно тебе, малёк, это было давно, а людям свойственно испытывать те или иные чувства к своим ближним — говоря слово «ближний», я совсем необязательно подразумеваю тех, кто по крови. Мы всегда будем искать того, к кому привязаться и на кого растратить дремлющее в груди тепло, пусть это и не всегда оказывается ответным. Мне было восемь, когда я в начале мая вернулся из Лондона в родовое поместье, а этот мальчишка — он был сыном одного из соседских фермеров, и мы проводили вместе дни, играя в разбойников и пиратов. Иногда разбойничали по-настоящему, воруя яблоки в чужих садах, но, ей-богу, это были всего только детские игры. Я тогда еще не задумывался всерьез о возможном влечении к кому бы то ни было и, скажу тебе по правде, даже помыслить не мог, что малопонятным мне удивительным девицам предпочту… себе же подобных.

Уайт поднял на него смятенный взгляд, где явственно читалось временное прощение и ультимативное требование выложить как можно быстрее всю подноготную, всю хронологию увлечений Лэндона Брауна-Валентайна от самого начала и до судьбоносной встречи в Блошином дворце, и сударь Шляпник, без труда расшифровав и это, рассмеялся.

— Имей терпение, Ключик, — сказал он. — Нам еще нужно открыть эту… в некотором роде музыкальную… шкатулку.

— Ты говорил, что у тебя нет ключей, — припомнил Кей, не в силах постичь его экспромтных аналогизмов.

— Здесь особый ключ, очень хитрый, — покачал головой мужчина. — Вся соль в том, что тебе не надо никакого ключа, чтобы попасть внутрь, кроме того, который хранится в твоей голове. Взгляни-ка сюда! — Он ухватил юношу за руку и подтащил к непонятному лучистому устройству, отлитому из чугуна и более всего напоминающему ведическую сваргу или небесный крест. — Видишь эту заковыристую штуковину? Будем уповать на то, что механизм не заело, иначе нам никогда не сдвинуть его с места.

Он подергал отозвавшиеся скрежетом оленьерогие отростки, смахнул семена ольхи и песчаную крошку, прожирающую сталь и обращающую во прах, ухватился одной рукой за круглую середку замка, а другой — за ряд длинных лучей, и повернул по часовой стрелке, с усилием заставляя сойти с мертвой точки и вращаться по заданному кругу.

Отмерил ровно три больших оборота и обратился к коротким лучикам, с которыми пришлось повозиться подольше, пытаясь подцепить и столкнуть с облюбованного насеста, где они успели прикипеть и накрепко впаяться помощью сырости и дождей в металл ржавыми наростами. Меньшие лучи поддавались неохотно, опасно застревали, грозясь в любой момент переломиться, оставив в руке на память тонкую кованую веточку, и Лэндон медленно, со всеми возможными предосторожностями тянул их, толкал, легонько расшатывал и, наконец, благополучно завершил два малых круга противосолонь.

Что-то щелкнуло внутри замка, и он распался на две половинки, повиснув на отростках цепи самостоятельными осколками одной упавшей звезды. Тогда сударь Шляпник, обняв Кея за плечи, отвел его подальше от все еще неопределенной конструкции, подхватил высвобожденную ранее из грунта цепь и, с силой дернув, потащил ее на себя, заставляя гремучей змеей скользить вокруг башенного тулова, разматываясь и вываливаясь из петель.

Цепи обрушились ниц, и башня, раскрываясь сбитыми из досок маренговыми лепестками, будто кувшинка, распустившаяся у берегов загробной реки Стикс, развалилась коробкой с секретом, обнаружив внутри себя самый обыкновенный и в то же время совершенно необычайный Дом-на-Дереве.

Этот дом держался на четырех крепких и добротных с виду сваях, вколоченных в землю, и имел в себе два диковинных этажа с окошками, балкончиками, круглой террасой и выступающей вперед рубкой, забранной мутным стеклом и похожей на капитанскую; первый этаж начинался на высоте человеческого роста, а вела туда винтовая лестница, напоминающая лукавый и юркий лисий хвост, второй же нависал над ним крылатой крышей, густо поросшей мхом: наружу отовсюду торчали ветки, сбереженные милосердным зодчим, только вот необхватное древо оказалось настолько ветхим и древним, что часть его кроны давно иссохла, ее пожрали лишаи и оседлала пушистым клубком снежная омела, мерцая бусинами белых ягод. На самой вершине Дома торчала негасимой свечой обитель златовласой принцессы-Рапунцель с распахнутыми створками резного окна, но внутри было так черно, что мысли поневоле клонились от принцессы к дракону, только вот такому, который сам по себе дракон, а не бесплатное приложение к избалованной девахе.

Под днищем домика, укрывшего в себе ствол замурованного колосса, приютилась скамейка-качалка, и Уайт будто наяву представил, как, должно быть, уютно было бы в дождь устроиться на ней с хорошей книгой, закутавшись в колючий плед и оставив подле, на усыпанной хвоинками и желудями земле, чашку горячего коричного чая; в ногах непременно обязан был свернуться клубком нахальный кот или добрый лопоухий пес, и счастливее в этот миг не нашлось бы в целом свете.

— Твой отец, он… он, должно быть, был замечательным человеком, раз такое построил, — зачарованно проговорил Кей, не в силах скрыть волнения. — Когда я жил в пансионе, то мог лишь мечтать, что где-то существует нечто подобное… и вот я здесь, и оно существует, и… мы ведь войдем с тобой внутрь?

— Разумеется, Ключик, — с мягкой улыбкой кивнул ему Лэндон, искренне обрадованный тем, что заповедное место из его детства по достоинству оценили. — Прямо сейчас и войдем.


Дом-на-Дереве, домишко-бирюк, одноногая курья избушка с замшелой кровлей, припорошенной листвой, поприветствовала гостей пропевшими под ногами скрипичным ключом ступенями, когда блудный ирландский сын и его безродный спутник стали медленно подниматься по лестнице, придерживаясь за шаткие рассохшиеся перила и ощупывая проседающую древесину под каждым опасливым шагом.

Добрались до двери, и Лэндон, заставляя Уайта на миг затаить дыхание, толкнул незапертую створку, кривовато качнувшуюся на визгливых петлях…

Внутри оказалось непроглядно темно — едва только переступили порог, как в нос ударил буйный аромат сбереженного с августа солярного тепла, ольховой пыльцы, многолетней пыли, букетов вереска, собранных торопливыми руками, оцарапанными и загорелыми; пахло — тонко и едва различимо, ведь иначе эти запахи и не уловить — морской солью с окуляра подзорной трубы, все еще хранящими запах парного молока детскими губами, бесконечно долгими бессонными ночами при свете керосиновой лампадки и звонко шуршащими книжными страницами, подарившими когда-то веру во внутренний компас, штурвал и крылатые белые паруса.

Компас давно размагнитился, стрелку завращало в безумной круговерти и сорвало с лимба, теряя все четыре верных направления, данные от истоков, судно разбило на щепы о жестокие жизненные рифы, штурвал унесло в воронке шального вихря, паруса изодрало в клочья, а капитана, разом повзрослевшего и наживающего первую неприметную седину, швырнуло в открытое море на обломке мачты — так случалось, случается и будет случаться всегда и со всеми капитанами, ни один еще не добрался до своей Terra Promessa и Terra Incognita бескрылым смешливым ангелом и, говоря откровенно, мало кто добрался вообще.

Когда глаза понемногу привыкли к опустившейся еще парой градусов ниже темноте, Кей смог различить незатейливое убранство первого этажа древесной хижины: прямо по центру лучиной Мирового древа тянулся дубовый ствол, стержнем соединяя меж собой все домовые ярусы, и вокруг него спиралью закручивалась узкая и крутая лесенка, уводящая в прорубленную в потолке дыру. Со всех сторон лился приглушенный свет, цветом роднящийся с лондонским дымом, проникая в окна всех возможных видов и форм: одно из них, угловое, широкое и трехстворчатое, оказалось берлинским, другое походило на пчелиные соты, третье было английским, с поднимающейся кверху рамой, а над ним размещалось оконце мезонинное, создавая дополнительный источник освещения, и Уайт интуитивно догадался, что все это разнообразие было случайным и сложилось в затейливую мозаику по принципу «что под руку подвернулось» — никто не подбирал для мальчишеского шалаша специальных материалов, лепя из всех доступных средств, и потому он, видно, и удался самым настоящим, с гостящим под крышей духом приключений.

Прямо по курсу был проход в капитанскую рубку, выступающую наружу небольшим балкончиком, а слева подрагивала на ветру дверца, ведущая на открытую террасу. Вдоль стен тянулись, явно списанные из особняка за изношенностью и ненадобностью, колченогие тумбочки, секретеры и распиленные пополам буфеты — целиком они попросту отказывались вставать, утыкаясь в низкий потолок, — а возле рубки прикорнул сундук, почти настоящий пиратский, наверняка таящий под крышкой несметные фантичные и пробочные сокровища.

— Можно? — спросил Кей, опасаясь сделать вперед даже робкий шаг, но утомившийся ждать, когда сударь Шляпник ступит в собственные владения, прекратив переминаться на пороге.

— Конечно, Ключик, — отозвался тот, выныривая из своего колодца памяти и стряхивая с плеч наваждение. Потер усталые и чуточку сонные глаза, огляделся кругом уже со взрослой трезвостью и добавил: — Делай что хочешь. Можешь хоть вверх дном здесь все перевернуть, ругаться не буду. Я, пожалуй, уже слишком стар для того, чтобы устраивать драку за первенство в запуске воздушных змеев. Только погоди пока подниматься на второй этаж: лестница старая и может осыпаться, я должен сначала ее проверить.

Получив разрешение, Уайт первым делом сунулся в рубку: постоял у полукруглого обзорного окна, зарешеченного частыми рейками и сложенного из мелких стеклышек, потаращил глаза в жутковатую темноту обступившего Дом-на-Дереве леса и перебрался на террасу, выходя под дождливое небо, снова принимающееся накрапывать неприметной моросью.

Вздрогнул, когда рядом заскрипели доски — Лэндон присоединился к своему компаньону, заскучав в одиночку под впитавшими детство сводами и не зная, к какой алхимии прибегнуть, чтобы вытопить его обратно, собрать в ладонях и выпить одним спасительным глотком: очевидно, надеялся сцедить этот эликсир по жалким каплям под боком у все еще не разучившегося мечтать мальчишки.

— Я хотел бы здесь жить, — с рвущейся из сердца искренностью выдохнул Кей, подставляя лицо дождю. — Больше всего на свете я хотел бы навсегда остаться в месте, подобном этому! Как жаль, что мы не можем…

Он, видно, где-то в глубине души надеялся, что сударь Шляпник вдруг передумает и позволит им задержаться, хоть и понимал, насколько тщетны его чаяния.

— Мы не можем, Ключик, — покачал головой Лэндон. — Сюда иногда наведываются люди, а город ближе, чем ты думаешь. Переночуем здесь, а с утра покинем Дублин. Я пока смутно представляю, куда бы нам с тобой податься, но, вероятно, где потеплее будет, так?

Уайт расстроенно кивнул и вернулся в комнату, растерянно бродя от одного шкафчика к другому и никак не решаясь, даже несмотря на великодушно предоставленную ему свободу действий, проверить, что скрывается у них внутри, а господин Валентайн, опробовав первую ступень винтовой лестницы, изможденно просевшую под его весом, запрокинул голову, высматривая нечто одному ему известное в густой полутьме и почти теряя свой акселератский цилиндр. Ухватился рукой за дубовый ствол в заскорузлой коре и стал медленно подниматься, под аккомпанемент пронзительного скрипа взбираясь на второй этаж.

Привлеченный его восхождением, мальчишка остался переминаться у подножья в надежде, что ему через несколько секунд будет позволено последовать за мужчиной, и не ошибся — Лэндон, сделав по верхнему ярусу почетный круг, вернулся к проруби в полу, склонился и позвал:

— Взбирайся, Ключик! Я покажу тебе самое интересное: механизм этой шарманки.

— Механизм шарманки? — в совершенном недоумении отозвался Уайт, медленно покоряя ступени, с облегчением принявшие более чем скромный вес его тела, не обремененного ни широкой костью, ни натруженными мышцами, ни, уж тем более, излишним жиром. — О чем ты толкуешь?

— Сейчас ты сам увидишь, — загадочно пообещал Лэндон, ничего не объясняя. — Такое лучше один раз показать, чем сотню раз рассказывать.

Кей, осторожно цепляясь за срезанные края досок, поднялся на второй этаж Дома-на-Дереве, сразу же окидывая взглядом его убранство и обнаруживая длинные полки во всю стену, сверху донизу заставленные книгами с потрепанными корешками, наверняка потраченными книжным червем, самым обыкновенным, поглощающим законсервированные страницы не из-за знаний, а ради питательной целлюлозы; заприметил круглый столик с западной стороны, с изумлением отмечая на нем странной конструкции горелку и чайник, углядел невысокое кресло с виднеющимися сквозь обивку пружинами и набитые соломой тюфяки, ощетинившиеся травинками как рассерженный ёрш. Окна здесь оказались еще необычнее: большинство из них были веерными, с заковыристыми витыми рамовыми перемычками и мозаикой сборного витража однотонных серых цветов, а одно — на скате крыши — окном-розой, фигурным круглым цветком, кружевным и резным, проливающим на сучковатый пол ажурные орнаментные тени. Потолка не было, обнажались балки и изнанка крова, и только в том углу, где тянулась в драконью башню веревочная лестница, сгрудились приколоченные вразнобой доски, отделяющие этот наблюдательный фок-мачтовый пост от мизгирьих закутов и нетопырьих гайновищ, а аккурат против башни Кей, вскарабкавшийся бодрой и подвижной Рататоск-белкой, носящей на хвосте добрые и дурные вести, увидел загадочное устройство, очевидно, и бывшее тем самым обещанным механизмом.

Он выпрямился и медленно подошел, присоединяясь к Лэндону, устроившемуся на корточках подле прямоугольного ящика, действительно напоминающего собой шарманку, раскидавшую во все стороны пучки стальных трубок, тонких и полых с виду, разбегающихся вниз и вверх, тянущихся вдоль стен и исчезающих в вытканных карамазой нитью углах. С почтительным молчанием смотрел, как мужчина открывает полированную темную крышку, демонстрируя спрятанные внутри вентили и тонкие рычажки, похожие на те, что выстреливают из черной утробы «Ундервуда» нагуталиненной литерой, оставляя на бумаге пахучий чернильный след.

Не дождавшись вопроса, господин Валентайн не выдержал и пошел болтать сам, одновременно с этим подкручивая то один, то другой медный ключ, и настраивая, словно разладившийся рояль:

— Это, можно сказать, сердце моего домика, малёк. Или его душа… Или и то и другое вместе. Если мне удастся завести его и заставить работать, дом оживет и ночевка наша выйдет на порядок уютнее.

— Как оно работает? — Кей подобрался ближе, присел рядом с мужчиной и, бережно хватаясь за лаковые края коробки, с осторожностью заглянул внутрь, в скопления пыли, паутины и часовых шестеренок. — И что делает?..

— Смотри, — велел Лэндон, как только закончил подкручивать колки «музыкальной» шкатулки, и повернул прилаженную сбоку ручку — по трубками пробежали световые импульсы, ринувшись врассыпную светлячками, и Дом-на-Дереве, подмигнув фонариком козлорогого Крампуса, неизменно гуляющего об руку с чудотворным Николаем и распугивающего детей с Krampuskarten’ов, как будто и впрямь пробудился от векового сна, отряхнув плодородную кровлю от норовящих обернуться саженцами пророщенных желудей.

Механизм шарманки щелкал зубьями и стрекотал хором печных сверчков, зудел долголапой караморой, зависшей прямо над ухом, и с каждым оборотом незримого зубчатого колеса все увереннее выстукивал размеренный пульс. Моргнул, слишком немыслимый и потому поначалу не запримеченный, круглый светильник между балок, начиная тускло коптить неприютный свод, занялась слабым огоньком маленькая гильза на удочке рыбы-удильщика, притаившейся в тени под столиком и доселе не замеченной Кеем.

Удильщик яростно вращал вытаращенными глазищами с индиговыми радужками и хищной прорезью зрачка, клацал монструозной челюстью, усеянной тонкими косточками белых клыков; вертелись колесики, заменяющие суставные хрящи, поблескивали перемычки спинного плавника и духовая трубка, прошившая стальную рыбину насквозь: одна ее часть торчала из хребтины раструбом кларнета, другая же была накрепко врезана в пол. Металлическая зверюга с узорной сетью каркаса, ближе к хвосту отливающего перламутровой чешуей, грозно пыхтела, силясь выдохнуть пар и согреть комнатушку, но воды в ней, видимо, не было, и тужилась бедняга почем зря — Лэндон дошел до нее, склонился и, передвинув на брюхе невидимую задвижку в другое положение, погрузил труженицу в сон.

Ожила и горелка под чайником, и Кей по примеру своего взрослого спутника предусмотрительно снял с нее пустой сосуд, опасаясь, что тот накалится, упадет ненароком и устроит здесь пожар, и завернул крошечный вентиль у основания. Постоял, поозирался с восторгом по сторонам и опять настойчиво спросил:

— Как оно работает?..

— В детстве я думал, что это чистейшее колдовство, — сказал Лэндон, устало опускаясь в дырявое кресло и закуривая сигарету. Затянулся, скривился от горчащего дыма — в глазах его на мгновение поплыло, заволакивая вердрагоновую зелень, и тут же расчистилось, принося полночную бодрость и ясность мыслей, и продолжил: — Но это деревья, Ключик. Это всего лишь деревья, самые сильные из них, это их энергия питает домишко. Мой отец был изобретателем, а я у него не удался, как видишь — во всем что касается таких вот мудреных штуковин… К сожалению, чай попить нам не удастся: здесь нет ни заварки, ни воды, но, по крайней мере, не придется сидеть в темноте… Я, кажется, обещал рассказать тебе, почему ушел из семьи, Ключик? — перепрыгивая с одного на другое, вдруг припомнил он, наблюдая, как его собеседник усаживается на тюфяки, набитые соломой, и утопает в шуршащих барханах. — Так вот, история эта банальная, примитивная, пошлая и ничем выдающимся из сотни в точности таких же историй не выделяется: отец мой, как тебе уже известно, умер, когда мне стукнуло семнадцать лет, я на тот момент все еще оставался несовершеннолетним, что приравнивается к бесправной и бессловесной скотине, а право наследования по нашим удивительно бессмысленным и нелепым законам сеньората переходит по старшинству отнюдь не к прямому отпрыску, а первым делом почему-то к брату покойного. То есть, к моему дяде.

— Так у тебя есть дядя? — припомнив сочиненную на ходу легенду для барсучьего коммерсанта, встрепенулся Кей.

— И если бы он помирал, я поспешил бы единственно ради того, чтобы на его похоронах плюнуть в свежевырытую могилу, — резко и без обиняков поведал ему Лэндон. — Но эта скотина живет, здравствует и не торопится отдавать Дьяволу свою паскудистую душонку. Впрочем, мне нет в его смерти ровно никакого проку, а мстительно ее жаждать — слишком мелочное и скучное занятие…

— А как же мать? — перебил мальчишка. — Ты всегда говоришь об отце, но не о матери.

— Она умерла при родах, — пожал плечами Лэндон. — Я ее не помню и, стало быть, не скучаю по ней, хотя с моей стороны это, возможно, и выглядит крайне эгоистично, испытывать равнодушие к женщине, подарившей мне жизнь ценой жизни собственной, но ведь сам я об этом не просил и в печальном исходе никак не повинен. Все, что мне о ней известно — это то, что она была чистокровная ирландка и отец ее, видно, любил, раз больше так и не женился. А когда не стало и отца, все имущественные права перешли к его брату вместе и с причитающимися обязанностями, которые, в частности, заключались в том, чтобы воспитывать и содержать меня до наступления моего совершеннолетия. — Он поозирался в поисках пепельницы, ожидаемо не нашел и, запоздало сообразив, что в домике из детства таким несомненным атрибутам зрелости взяться совершенно неоткуда, приспособил под нее треснутое блюдце. Распахнул окно-розу, впуская в задымленное помещение свежий ноябрьский ветерок, и вернулся в обнищавшее кресло, продолжая свой рассказ: — По сугубому мнению сволочного дядюшки, отпрыском я был исключительно бесполезным и годился только в одном-единственном качестве — как разменная монета для укрепления родовых связей. Допускать меня к управлению делами было чревато, да, к тому же, у дяди имелся и собственный выродок, которому, в конечном счете, достанется объединенное наследство двух наших семей. Скажу тебе по правде, Ключик, мне тогда не было дела до дележки, я был в стороне от нее, витая в заоблачных сферах, и плохо понимал, что вокруг меня творится. Я скорбел по отцу, а в остальном мало что изменилось, если не считать плеяды соболезнующих кумушек, проторивших в наш дом куриную тропу и изрядно меня раздражавших. Как мой батюшка едва ли замечал прибыль, которую приносили ему изобретения, так и сам я ничего не хотел видеть, кроме тех миров, что дарила мне моя виолончель, и, как выяснилось впоследствии, напрасно.

— А виолончель?.. — начал было Кей, но сударь Шляпник упреждающе вскинул ладонь.

— Про нее чуть позже, Пьеро, иначе мне придется все слепить в один несуразный ком. Возвращаясь к моему ублюдочному дяде, ничего особенно страшного он как будто бы и не сделал — ведь так принято испокон веков поступать в знатных семействах, Ключик: на правах моего опекуна он заключил союз со своим деловым компаньоном и организовал помолвку между мной и его дочкой. Мне это известие преподнесли свершившимся фактом накануне торжества и, как ты понимаешь, моим мнением относительно этого факта озаботиться не посчитали необходимым.

— Я думал, такие союзы заключают только маркизы, герцоги и короли, — проговорил Уайт, подбираясь на своем тюфяке как можно ближе к столу, чтобы глядеть прямо в глаза, выпивая взглядом и проживая все до единой эмоции своего собеседника.

— Ты ошибаешься, — с нажимом возразил Лэндон, облизывая пересохшие от табака губы. — Откуда ты взял такую глупость? Даже последний нищий фермер пустит своих чад с молотка при условии, что это принесет ему определенную прибыль, а самим несчастным чадам — непрошенные материальные блага, ведь главное, Ключик, это материальные блага, а душа и чувства — субстанция недоказанная и неизученная. Ты не можешь их потрогать, на завтрак не съешь и в карман не положишь, поэтому давайте тратить свою жалкую сотню лет — иным и той не дается — на жратву, рухлядь и тщеславие, это ведь так здорово, гнить в могиле, разлагаться и подкармливать червей, зная, что у тебя где-то там остались деньги. Представляешь? И людей невозможно убедить в обратном. В лучшем случае, над тобой посмеются и покрутят пальцем у виска. Я отнюдь не отрицаю пользу денег! Я люблю деньги и охотно ими швыряюсь, я испытываю удовлетворение, когда они у меня есть, но я не продаюсь за деньги. Вот в чем принципиальная разница.

Итак, дядя решил заключить брачный союз, скрепив его до совершеннолетия помолвкой, хотя не имел ни малейшего морального права распоряжаться моей судьбой. Быть может, если бы подобное каким-то немыслимым образом взбрело в голову моему отцу, во мне не нашлось бы столько бунтарства, но отец лежал в земле, и из дорогого сердцу у меня осталась одна только виолончель, а дядя в число авторитетов никогда не входил… Наутро я устроил им «праздник»… — выдержав небольшую паузу, мечтательно и мстительно поведал он.

Уже примерно представляя, каким будет продолжение и какую смесь трагикомедии, фарса, фиглярства и скоморошеской буффонады преподнес потрясенной достопочтенной публике экспрессивный сударь Шляпник, живущий порывами, следующий за порывами и сам из себя являющий один сплошной порыв, Кей гусеничкой подполз еще ближе, толкая под собой солому в пластично меняющем формы тюфяке, и положил руки на низенький столик, устраивая на скрещенных запястьях подбородок.

— И что ты сделал? — спросил он, предвкушая.

— У меня достало ума не портить родственничкам удовольствие и не выказывать своего недовольства до назначенного часа, — ответил господин Валентайн, прикрыв глаза. — Но как только час этот пробил…


Родовое поместье Браунов по осени стояло в чайном цвету увядающих роз, и лес дышал сыростью, а поля обнажали надрезанные спины уснувших до весны пашен. Золотилась лещина, золотился небосклон, птицы все кружили и кружили под сводом выгоревшего купола, о чем-то тосковали, о чем-то кричали и сбивались в сиротливые стаи. Особняк скорбно высился помрачневшей громадой, утопая в закатных лучах, и его опустевшие залы чернели дверными проемами, точно готовились впасть в безвременное забытье.

Все дышало запустением, предшествующим забвению — об этом позвякивал изъеденный временем флюгер, это отражали лишь недавно скинувшие непроницаемые саваны зеркала, об этом скрипел порог и перешептывался ветер в жасминовых кущах.

К вечеру, однако же, особняк оживился в последний раз, как неизлечимо больной перед кончиной вдруг обретает неестественную бодрость и кратковременный прилив сил, поднимаясь из постели полупрозрачным и сияющим, будто загодя примерившим ангельские ризы: созвали прислугу, заставили отмывать окна и натирать паркетные полы, смахивать пыль со шкафов метелками из страусиных перьев и драить фарфоровые сервизы, готовясь к предстоящему празднеству.

Кипучая суета довела юного Лэндона Брауна до состояния острой мигрени, и он в попытке сбежать от этого нежеланного бесноватого карнавала заперся у себя в комнате, даже сквозь твердь каменных стен различая гомон, шушуканья, семенящую поступь по коридору взад и вперед, громкие приказы старой дядюшкиной экономки, дрожащие ответы проштрафившихся горничных; слышал, как двигали столы и шкафы, самовольно меняя обстановку так, как удобнее придется для своры голодных до хлеба и зрелищ гостей, и это непочтительное самоуправство вызывало у него приступ бесконтрольной тошноты и омерзения.

Он падал на постель и в возбуждении вскакивал, ходил туда-сюда, меряя широким шагом просторное помещение, распахивал окно, втягивал хвою и гранитную сырость, задыхаясь в затхлой и спертой атмосфере некогда отчего, а теперь абсолютно чуждого дома; чувствовал себя никчемным и незначительным, чувствовал унизительную беспомощность и болезненное отвращение к невесте, которой даже не видел, и не понимал, как так получилось, что его насильно повязывают с незнакомой девкой, словно он и сам такая же бесправная и безвольная девка или же породистый осеменитель-жеребец.

Быть может, если бы он еще умел испытывать влечение к женскому полу, отчаяние его было бы не таким беспросветным, но природа наградила Лэндона особого рода страстью, заставляя обходить всех окрестных красавиц, втайне вынашивающих на него коварные планы, за версту. Быть может, он бы безропотно женился на Мэри О’Брайан, принимая незавидную долю несчастливого семьянина, окруженного детьми, двумя ризеншнауцерами, сеттером, мастиффом и табуном породистых лошадей, по выходным играющего в крокет, в пятницу посещающего какой-нибудь дублинский клуб, где рубятся в преферанс, пьют виски и курят горчащие листопадной сыростью сигары, если бы сама мысль о необходимости пожизненно делить одну постель с постылой ему особой и обреченно понимать, что у него при всем старании никогда на нее не встанет, не повергала молодого человека в тягчайшую и беспросветную депрессию: в свои цветущие семнадцать Лэндон ощущал себя последним импотентом там, где дело касалось слабого пола.

Он еще немного побился прочным, словно специально выкованным предусмотрительным Создателем из стоунхэнджского камня, лбом о стены, посидел в обнимку с виолончелью, лаская пальцами отзывающиеся минорным стенанием струны, потаращил выпотрошенный до дна взгляд в пустоту, а затем поднялся, убрал инструмент в футляр, закрывая его на крохотные защелки, и поставил в угол у комода. Осмотрелся кругом, выбрал из всего многообразия наполнявших комнату предметов потрепанного вида зонт-трость с круглым тяжелым набалдашником — последнее изобретение его покойного отца, — подхватил с полки стеклянный кубик Клоксуорта, еще в раннем детстве подаренный ему Брауном-старшим, выудил из бельевого шкафа компактный новенький саквояж, сунул в него так и не разгаданную головоломку Сэра Джонатана, а сам саквояж затолкал под кровать. Движения его стали выверенными и точными, а волнение разом прекратилось, потому что в этот миг он все бесповоротно для себя решил, начисто отрезая то, что когда-либо было, и с легкой душой делая последний шаг, рвущий связующие с прошлым болезненные нити.


К утру арлекинья обитель принарядилась, сверкая вымытыми стеклами и приветствуя гостей венками из свежих цветов, яркими лентами, негромкой музыкой, льющейся из зала, где незнакомые пальцы нанятого музыканта оскверняли легкомысленной и бездарной игрой фамильный рояль, и мистером и миссис Браун, встречающими новоприбывших друзей и родственников, приглашенных на церемонию; рядом с новоиспеченными хозяевами особняка находились и их дети: сын Юджин, розовощекий, крепко сбитый мальчуган, по летам примерно ровесник Лэндона, здоровьем и телосложением пошедший в отца, и годовалая дочурка Клэрити на руках у нянечки, болезненное дитя с атрофированными ножками, от рождения лишенное способности ходить.

Наконец явилась чета О’Брайанов с молодой невестой, пасторальной девушкой с короткими ангельскими кудряшками, обрамляющими округлое личико цвета крови с молоком — она, в отличие от несчастного жениха, была прекрасно осведомлена о личности своей пассии и никаких сожалений по этому поводу отнюдь не испытывала, а как раз наоборот, бодро и радостно вышагивала под руку с главой семейства, дразня пышными юбками до колен шаловливых амуров, а виднеющимися из-под подолов кружевными панталонами с атласными бантами гарантируя легкость нрава и необременительную семейную жизнь. Над головой она держала приосанившийся осенний зонтик, золотисто-черный, в тон палым листьям, изумительно крошечные и ладные ножки заковала в изящество замшевых сапожек на шнуровке и с невысоким каблучком, и плыла в сопровождении двух привезенных для антуража мальчиков-пажей, прекрасно сознавая собственную неотразимость: невеста была чудо как хороша, и гости заранее радовались за союз молодых, поднимая выстреливающие бенгальскими огнями бокалы искристого шампанского.

Лэндон удостоил мисс Мэри мрачного и угрюмого взгляда из окна своей спальни, заставляя ее ощутить это кожей, вздрогнуть и запнуться, с непониманием озираясь по сторонам, где царило эфирное веселье предстоящего праздника и взяться подобному неприязненному ощущению было как будто бы решительно неоткуда, еще раз витиевато проклял весь этот цирк, злобно чертыхнулся, поправил ворот отутюженного фрака, затянул потуже бабочку и, мазнув прощальным взглядом по портрету отца, перепоясанному черной траурной тесьмой, вышел из комнаты, сбегая по ступеням на первый этаж.

Его представили сперва будущему тестю и тёще, с ног до головы обливших помоями недоверчивых взоров и удостоивших лишь сдержанно поджатых со лживой почтительностью губ — слухи давно гуляли всякие, и рачительные родители недаром беспокоились за судьбу единственной дочери, — а после познакомили и с невестой, одарившей юного суженого игривым подмигиванием и присевшей в шутливом книксене. Лэндон с трудом давил из себя учтивость и улыбки, выходящие настолько кривыми и неестественными, что у него сводило нервной судорогой лицо.

Он не испытывал к очаровательной Мэри ничего, кроме полнейшего равнодушия, но чем ближе та к нему подходила, чем беспардоннее вторгалась в его жизнь, повергая в коцитовый ужас, тем быстрее безразличие вытеснялось ярой и еле скрываемой неприязнью.

Эти золоченые локоны, воздушные юбки, георгиновые рюши, кокетливые улыбки, жеманные жесты, обтянутая корсетом упругая грудь и пышные бедра — они доводили Лэндона до апофеоза нравственного нигилизма, до острого приступа мизогинии, вынуждая ненавидеть в лице несчастной девушки, ни в чем особенно не повинной, весь женский род разом, но он заставлял себя терпеть, внутренне подбадриваясь тем, что очень скоро неплохо развлечется, сполна отыгравшись на вершителях чужих судеб: продолжал держать лицо, подносить мисс Мэри бокал, рассказывать про игру на виолончели, старательно уклоняясь от просьб исполнить что-нибудь для собравшейся публики, и с уважительным молчанием выслушивать ленивые и пространные рассуждения дородного и усатого тестя, обряженного в клетчатую жилетку с золочеными пуговицами и просторные твидовые брюки, который успел уже распланировать предстоящий быт молодых от начала и чуть ли не до гробовой доски.

«Ваше имение в ужасном упадке, дорогой мой будущий зять, — говорил тот, без зазрения совести мысленно распоряжаясь чужим имуществом — впрочем, Лэндону уже не принадлежащим и, очевидно, отданным на откуп деловому компаньону братцем-наследником покойного. — Это не место для цветущей девушки и, уж тем более, для моих внуков. Здесь только чахотку наживешь, уж как пить дать! — сухопарая матушка невесты в огромном бумазейном чепце отчаянно кивала головой, как китайский болванчик, безмолвно поддакивая мужу, и перебирала в пальцах замасленные коричневые четки. — У меня неплохие связи, и мы без труда отыщем оригинала, готового за достойную плату выкупить этот… экстравагантный замок. Думаю, он еще имеет некоторую цену для помешанных любителей старины, но в жилом качестве абсолютно бесполезен. В черте города немало хороших зданий, мы с супругой подберем подходящее для вас…».

Лэндон, тогда еще не имевший представления о сигарете и крепкой выпивке и ни то, ни другое даже в руках не державший, вдруг ощутил острую потребность хлебнуть чего-нибудь горького, швыряющего в дурманное забытье, а потом долго блевать где-нибудь в подворотне, выворачивая наизнанку нутро и вместе со рвотой выплевывая осевшую мутным осадком чужую болтовню.

— Давайте уже приступим, — так категорично сказал он, поднимаясь из кресла, что никто не посмел ему даже слова поперек сказать, как по команде обратившись во внимание и устремляясь взорами к его одинокой фигурке. — Где кольца?

Их с невестой вывели в центр каминного зала и подали простые и незатейливые золотые кольца на красной бархатной подушечке. Лэндон взял кольцо невесты двумя пальцами, задумчиво повертел в руке, поднес к глазам, глядя сквозь него на окружающую публику, точно ловил и́рисовых эльфов в проеденный рекой камушек, и в этот момент всех присутствующих посетило вяло закрадывающееся подозрение: что-то идет совсем не так, как планировалось.

Мистер Браун напрягся, подсознательно ожидая от вынужденно опекаемого племянника чего угодно, а его компаньон, мистер О’Брайан, продолжал вальяжно валяться в кресле, пребывая в блаженном неведении относительно возможной неуправляемости будущего зятя.

— Мисс Мэри, — начал Лэндон с очевидного фамильярства, заставив теперь уже подобраться и взбудораженную невесту. — Я должен сейчас надеть вам на палец это украшение, поклясться в верности и принести обет взять вас в жены на следующий год, как только мне исполнится восемнадцать, — окружающие все еще молчали, уповая на потаенный сакральный смысл жениховской речи, коему полагалось открыться только под самый конец, и, в общем-то, не сильно ошиблись — Лэндон, растягивая губы в сумасбродной улыбке, объявил: — Я должен это сделать, но, увы, никак не могу. Признаюсь вам откровенно, я бы с большим удовольствием преподнес это кольцо одному из тех миловидных маленьких принцев, пажей-ангелков, сопровождающих вас сегодня, и был бы ничуть не разочарован заключенным мною союзом…

— Замолчите! — в ужасе потребовал мистер Браун, вскакивая с дивана и с треском ударяя тростью по полу — он понял, что прямо у него на глазах начинает вершиться катастрофа, и останавливать ее уже слишком, непоправимо поздно: господин О’Брайан округлил глаза, заходясь в апоплексичной одышке, а жена его с праведным возмущением ревностной католички подлетела к Мэри, хватая за руку и оттаскивая прочь.

— Немедленно отойди от него, дитя мое! — приказала она. — Я так и знала, Боже праведный, я так и знала! Выходит, все эти досужие сплетни были чистейшей правдой!

— Мама!.. — с возмущенной обидой заныла девушка, все еще не способная взять в толк, что вокруг нее происходит. — Мама, куда ты меня ведешь?

— Где ваши пажи?! — продолжал распаляться Лэндон, уже без стеснения делая по комнате широкий почетный круг и прекрасно отдавая себе отчет в том, что начатое лицедейство полагается доводить до конца. — Где ваши изумительные карапузы небесной чистоты? Клянусь, я подарю каждому из них по кольцу…

Он отыскал-таки пажей, удивленно хлопающих лазурными глазками и взирающих на него в испуганном изумлении, и припал перед ними на одно колено, приковывая к себе ненасытные взоры возбужденных творящимся скандалом зрителей, хоть и чопорных и достойных с виду, а в глубине души готовых жрать фамильные склоки как осетровую икру на завтрак.

— Вот ведь досада, мне следует выбрать кого-то одного, — с притворным сожалением воскликнул он, хлопая безответных мальчиков-пятилеток по хрупким округлым плечам. — Отложим это дело до вашего совершеннолетия, мои девственные херувимчики, а то принуждать кого-то к брачным узам мне сильно не по нутру: это мерзко и попахивает, знаете ли, фарисейским скотством…

— Мистер Браун! — до предела повышая голос, взревел оскорбленный и втоптанный в грязь дядюшка.

— Что — «мистер Браун»? — окрысился Лэндон, подрываясь на ноги и застывая одеревенелой спиной с приподнятыми плечами. — Вы явились сюда, пожрали дом моего отца, прибрали к рукам все, чего он при жизни добился, а меня попросту продаете как шлюху! …Не смейте, слышите, повышать на меня голос! Пусть ваши кольца вместе с вами горят синим пламенем!

Он с силой зашвырнул помолвочные кольца в камин, где теплилась с ночи бисная зола, и попытался выйти из комнаты, пробиваясь сквозь волны растревоженного людского моря, норовящего поглотить и утопить в пучине любую жертву жизненных обстоятельств так рьяно, как жгли на священных кострах в дремучие средние века нареченных ведьм, но ему не дали этого сделать — опекун бросился вдогонку, крепко впиваясь в предплечье стальной пятерней.

— Мистер Браун! — с угрозой прошипел он снова, а в глазах его плескалось обещание настоящего прижизненного кошмара, если только ему посмеют сейчас перечить.

— Не смейте меня так звать! — резко обернувшись, растравленным зверем прорычал Лэндон, вырывая плененную руку и озлобленно стискивая кулаки. — Засуньте себе в задницу эту фамилию! Я не хочу принадлежать одному с вами роду!

— Немедленно извинитесь перед невестой и ее родителями, и все еще можно будет поправить! — почти взмолился обескураженный таким непочтительным обращением дядя, но Лэндон лишь устало отмахнулся, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж:

— Ничего уже нельзя поправить, любезный дядюшка. Я делал наверняка.

— Вы знаете, что вас ждет после того, что вы тут устроили? — перекрикивая гомон взвинченных гостей, завопила ему в спину доведенная до нервного срыва миссис Браун, мгновенно переходя от уважительного «вы» на небрежительное «ты». — Тебя отправят пожизненно служить солдатом! Я тебе это обещаю! Сгноят на рудниках!.. Ты еще пожалеешь, неблагодарный сучий ублюдок! Ты еще пожалеешь!.. Боже, Уалтар, что нам теперь делать?! Это катастрофа, это скандал, это такой скандал…

Дальнейшего Лэндон уже не слышал — он неспешно поднялся по лестнице, хорошо понимая, что опозоренному семейству сейчас не до него: им следовало как-то успокоить присутствующих и наладить разбитые в пух и прах отношения с семейством компаньона, униженно ползая в ногах с извинениями, следовало как-то завершить испорченный праздник, распрощаться с гостями, уносящими на сорочьих хвостах телеграфные сплетни, и только после этого вплотную заняться виновником всего произошедшего.

Они были уверены, что тот будет дожидаться справедливого суда и грозящего возмездия у себя в комнате, с пубертатной дерзостью бесстрашного и глупого подростка встречая явление попечителей, чтобы попытаться устроить еще один, последний выпад необъезженного упрямого мустанга, но Лэндон не собирался.

Он выудил из-под кровати саквояж, сунул под мышку зонт, закинул на плечо футляр с виолончелью и вышел из комнаты. В прощальный раз прошел по залитому полуденным светом коридору до самого конца, где невозвратно белел прямоугольник окна, спешно выдернул шпингалеты, распахнул крошащиеся краской осипшие рамы, подставляя лицо перелетному сквозняку, и, раскрыв бродяжий свой зонт, тем же днем покинул отчий дом, отправляясь в бурное и беспокойное свободное плавание — без пенса в кармане и без цели, но с живой душой и сочной клеверной зеленью озорных глаз, все еще не разучившихся верить.


В Доме-на-Дереве подрагивала лампа, и запоздалая мошкара, пробудившись от грядущей спячки, выползала из щелей, чтобы покружить и погреться у обманчивого и ненадежного огонька; лес поскрипывал в кронах отмирающими сучьями, иногда просыпая на землю сор и позднюю листву, а Кром Круах уже собрал двенадцать снопов, погружая их в запряженный барсуками небесный воз и готовясь отправиться в дальний путь на зимовье.

— Тебе не опасно здесь теперь появляться? — чуточку поежившись от услышанной истории, спросил Кей.

— Не опасно, Ключик, — пожал плечами Лэндон. — Тогда я был несовершеннолетним, и они могли распоряжаться моей жизнью, но уже спустя год никто не посмел бы этого сделать, так что сейчас при встрече с достопочтенными родственничками меня ждет только взаимная ненависть и презрение, но не более того. Впрочем, я предпочел бы никогда их больше не видеть.

Они немного помолчали, Уайт поерзал на тюфяке, перебираясь из лежачего положения в сидячее и устраиваясь со скрещенными ногами подле столика, не замечая, что выгодно демонстрирует своему собеседнику безнадежно соблазняющие того чулки. Господин Валентайн, слишком глубоко погрузившийся в собственное прошлое, закурил очередную сигарету, надеясь вытравить нагрянувшие яркими образами воспоминания, и отвлеченно посетовал:

— Жаль все-таки, что нет воды. Я бы не отказался даже от чашечки заваренной заячьей капусты. Впрочем, можно будет попытать счастья со старым колодцем…

— А виолончель? — торопливо напомнил Кей, боясь, что сейчас волшебная атмосфера беседы разрушится, тканье прервется, начиная новый, совершенно иной узор, и он уже никогда не узнает этой истории. — С ней-то что?

— С ней? — вскинул голову Лэндон, позабыв о второй части обещанных откровений и немного непонимающе взирая на юношу. — С ней, малёк, тоже ничего особенно занимательного или интересного: отец мой, слава кому-нибудь, был не совсем идиот и кроме шестеренок в гениальной голове имел и кой-какие житейские мозги — он оставил на мое имя крупный счет в банке, и даже алчный дядюшка при всем желании не имел никакого права наложить на него свои загребущие лапы. Вся беда заключалась в том, что воспользоваться им я не мог до наступления совершеннолетия, и целый год скитался нищим по Европе, зарабатывая себе на хлеб тем, что играл на виолончели.

Начал я с того, что играл на площадях — играл вдохновенно, играл хорошо, люди стекались послушать и порой щедро вознаграждали мой труд, да только, Ключик, этого все равно едва хватало на жизнь. Нужно простоять весь день на холоде, морозе, изматывающей жаре или же под навесом, спасающим от той части проливного дождя, что стекает тебе на голову, но не избавляющим от той, которая заливает ноги. От сырости у меня начинался неистребимый кашель, от мороза коченели руки и трескалась кожа на пальцах — ты вынужден постоянно касаться струн, когда играешь, и ни в коем случае не давать рукам слабины, иначе сфальшивишь, а я не мог фальшивить.

Так прошло несколько месяцев, и в какой-то момент здоровье мое пошатнулось — я на целую неделю свалился с лихорадкой, а когда очухался и поднялся на ноги, то понял, что катастрофически задолжал за комнату, горячий бульон, которым меня отпаивала сердобольная старушка-домовладелица, лекарства и услуги приглашенного врача. Тогда не осталось иного выхода, кроме как тем же вечером отправиться на охоту по ресторанам и барам, предлагая себя в качестве музыканта. Я нашел такое место; меня сразу же охотно приняли, послушав игру, и дела мои начали налаживаться: денег хватало на все, и кое-что даже оставалось.

Я подвязался играть в кабаке перед местной публикой, и вот там-то, Ключик, хватил такой безнадеги, что до сих пор не притрагиваюсь к музыкальному инструменту.

Каждый вечер я приходил, приносил виолончель и нотные листы, садился на скрипучий и пыльный стул с хромой ножкой, водруженный на грубо сколоченные сценические подмостки, и ждал, считая минуты до обетованных семи часов, когда можно будет наконец-то начать игру — но это только поначалу, Ключик, первые несколько дней, за которые я твердо осознал свое место в иерархии кабацкого мира: никому не нужно то, что ты способен сыграть, даже если эти люди нигде и никогда этого больше не услышат; гость всегда прав, пока платит, и ты будешь играть «Десять зеленых бутылок», «Трех слепых мышей» или «Мэгги Мэй», а в самом лучшем случае — польку, пока не станешь блевать их незатейливыми аккордами; будешь играть, пока эти пропитые ублюдки не пустятся в пляс на столах, надрывая безголосые глотки: «Baa, baa, black sheep, have you any wool?», а их развязные бабы, вскарабкавшись следом, не распустят шнуровку корсета, вывалив обвислое вымя, и не примутся блеять по-овечьи. Потом они будут имитировать половой акт на столах, а еще чуть позже, не насытившись этой репетицией, отыграют его где-нибудь в темном закутке — я не против полового акта, Пьеро, и не отношу себя к пуританам, но когда это превращается в адскую групповую вакханалию, то даже меня начинает тошнить. Я преклоняюсь перед искусством, но я был вынужден выстилать обрывками искусства, точно ошметками содранной с себя кожи, блудное ложе этим безмозглым животным.

Я стал играть ради денег, и я не мог уже больше играть. Я ненавидел игру. Я ненавидел их перекошенные пьяные рожи, заплеванную сцену, ненавидел моряка, сношающегося в углу со шлюхой, ненавидел забулдыгу, повалившегося своей заплывшей жирной рожей в тарелку с рагу, ненавидел всю эту низкосортную публику, требующую исполнить за звонкую монету безвкусные и бездарные пьески… Я ненавидел свою виолончель. Я чувствовал, как утекает сквозь пальцы моя душа — тому, кто не творил, никогда не вкусить моего отчаяния!

В конце концов, в один из головокружительных весенних вечеров, получив щедрый гонорар и прихватив из бара бутыль крепчайшего виски, я напился в хлам и в припадке бешенства разломал безвинную виолончель. Я с размаху бил ее о стальное изножье кровати, я переломил ей деку, я топтал ее ногами и, помнится, рыдал как ненормальный, собирая изрезанными о щепы руками то, что осталось от былой красоты.

Я похоронил ее, отпел, оплакал и проводил остатками виски в последний путь, а утром, на похмельную голову раскаявшись в содеянном, бережно собрал останки, скрепил как мог и уложил в футляр, превратившийся для сладкоголосой принцессы в хрустальный гроб. Я убил ее, потому что музыкант во мне умер, Ключик — тебе этого наверняка не понять, но игра моя стала сухой, циничной и бездарной, в ней не было больше ни чувств, ни души, остались одни только звуки, семь искаженных и мертвых нот, семь уродливых химер, семь могильных надгробий. В тот день я покинул город, не сказав никому ни слова, и остаток времени до своего совершеннолетия подрабатывал кем попало — разнорабочим, официантом, разносчиком зелени, продавцом газет и даже дворником, пока мне наконец-то не исполнились заветные восемнадцать… а там грустная часть моих скитаний заканчивается и начинается часть другая, беззаботная и вполне себе приятная, — завершил он свое повествование кошачьей улыбкой, с затаенной пакостью постукивая пальцами по столу. — Ну, вот я, кажется, и рассказал тебе все, Ключик. Теперь твоя очередь выполнять обещанное.

— Что?.. — оторопел Уайт, испуганно распахнув глаза.

— Чулки, мой милый Пьеро, — пояснил Лэндон, напоминая даденное во хмелю обязательство. — Я рассчитываю на неплохой стриптиз в твоем исполнении.

Не ожидав столь стремительного перехода от безобидных бесед непосредственно к действиям, Кей заметно побледнел и по наитию подался назад, отползая от сударя Шляпника подальше, пока не ощутил спиной шероховатую теплую стену. Стиснул пальцами ворсистую ткань на коленках, с отчаянной мольбой поднял глаза, но ни на какое милосердие рассчитывать не приходилось — господин Валентайн, еще секунду назад грязно поносивший блудливых животных, совокупляющихся прямо на кабацких столах, теперь не сильно отличался от всего этого сброда, плывя дурманным взглядом, наклоняясь к юноше всем корпусом и предвкушающе облизывая губы.

— Я… не могу, — беспомощно выдохнул Уайт, теряя остатки голоса.

— Ты пообещал, — строго возразил ему Лэндон. — К тому же, что в этом такого невыполнимого? Даже ботинки зашнуровать сложнее, а ты уже не маленький мальчик.

Подыхая от того, что делает, Кей поднялся на подкашивающиеся ноги и слез с колышущегося тюфяка на твердый пол, замирая на всякий случай на безопасном удалении от своего единственного зрителя, поудобнее устроившегося в кресле и впившегося в юношу похотливым взглядом. Заметил, как загодя участилось дыхание мужчины, заставляя расстегнутый пальмерстон на груди и шейный платок под ним взволнованно вздыматься, и замер истуканом, с трудом сглотнув остатки слюны из пересушенного наждачкой рта.

— Ботфорты тоже снимать? — спросил, уже ни на что не надеясь, и Лэндон покровительственно кивнул:

— Разумеется, Пьеро. А как же иначе? Самое вкусное для меня начнется тогда, когда ты доберешься до голени — ботфорты этому помешают, так что начни с них.

Он выдавал указания, не понимая, что у Кея от его советов кружится голова и бросает в жар, тело начинает трястись, а пальцы отказываются слушаться, и уже сладостно ведет от вершащегося между ними двумя блудодеяния, превращающегося в один общий секрет.

Неловко покачнувшись и едва не упав, Уайт начал расшнуровывать сапоги, присев на корточки лицом к мужчине, но не успел освободить и пары петель, как был тут же остановлен.

— Нет, Ключик, — покачал головой господин Валентайн. — Ты неправильно все начал. Если ты делаешь это для меня, то делай так, чтобы я видел — пока что я различаю одну твою макушку, тоже весьма замечательную, но не так сильно мне сейчас интересную.

— Чего ты хочешь? — вскочил в полный рост мальчишка, гневно расшвыривая пристыженным взглядом молнии. — Как я должен их снимать, я не понимаю?!

Он все прекрасно понимал, потому что, повертевшись и поозиравшись вокруг, подтащил какой-то пустой сундук, притулившийся у стены, водрузил его почти на самый центр комнаты неподалеку от необхватного дубового ствола, вкруг которого завивалась винтовая лесенка, и повернулся боком к Лэндону, закинув ногу на крышку резного ларчика.

Склонился, невольно укрывая лицо фатой волос, и продолжил представление, медленно-медленно, памятуя, что господину Валентайну так грезилось, распутывая шнуровку и высвобождая утомленную от ходьбы стопу.

Сперва правый ботфорт, затем и левый, оставляя их валяться на полу укоряющими шкурками мертвых тюленей, ослушавшихся материнского запрета и заплывших слишком далеко от безопасных берегов, и только оставшись без обуви — замешкался, не зная, как подступиться к испепеляющей срамотой задаче. Снова метнул к Лэндону заклинающий взгляд, но получил обратно столько одержимой страсти, что мигом зарекся смотреть в ту сторону до тех пор, пока эта унизительная постановка из театра японских гейко не закончится, и тут же изменил самому себе и принятому решению, не в силах добровольно отказаться от изливающегося на него восхищения и обожания, граничащего едва ли не с обожествлением, купаясь в нем и сгорая дотла.

Потоптался на месте, во второй раз закидывая на сундук правую ногу, теперь уже разутую, и замялся, удерживая пальцы в невесомости над непритязательной черной подвязкой. Не особо романтично, все равно не умея сделать красиво, закатал краешек шортов, устыдился и вернул обратно, запустил под него руку, нащупывая точку, где зажим подвязки крепится к белью, чуточку досаждающе и болезненно обтираясь о кожу при ходьбе, и с позором запоздало сообразил, что мог бы этого и не делать, попросту оставив подвязку на месте, а только отцепив чулок.

С прищуром уставился на Лэндона, обещая убить, если только заметит на прибалдевшей роже хоть крупицу не стертого вовремя смешка, но, так ничего подозрительного в его чертах и не обнаружив, кроме все того же терпеливого ожидания, вернулся к своему занятию, принимаясь неспешно стягивать шерстяную ткань с ноги и, по мере приближения к угловатому колену, самому ему не кажущемуся ни стройным, ни привлекательным, начиная задыхаться от волнительной тесноты в груди.

Оголил по-жеребячьи породистый сгиб, преодолевая холмик сустава, и соскользнул пальцами вниз, все дальше и дальше, обнажая предвкушаемую мужчиной голень с тонкими икроножными мышцами. Довел сосборенную ткань до острых косточек, стаскивая и с них, помедлил немного на ступне, твердо уверенный, что та покажется сударю Шляпнику, даром что уже имевшему возможность в первый же день их спонтанного и рокового знакомства всесторонне облапать и изучить, грубой, неказистой и совсем не утонченной, и от мыслей о порочности всего происходящего бросаясь к мыслям о своей совершенной непривлекательности: у девушек, он это знал, стопы были аккуратные, точеные, меньше размером — тут, впрочем, надо отдать должное, что далеко не у всех, — на порядок ухоженнее и не такие натруженные.

Выполнив половину дела, он обреченно обернулся к господину Валентайну, переминаясь от холода, комкая прожигающий геенным пламенем чулок в дрожащих пальцах и сам не зная, чего ожидая: не то одобрения, не то повеления продолжать.

— Давай его сюда, — велел Лэндон, поманив мальчишку пальцами, и тот не сразу понял, о чем идет речь. — Чулок, Ключик! Кинь его мне.

— Зачем? — предчувствуя неладное, с вызовом вопросил Уайт, только крепче сжимая горящую пятерню и не представляя, куда деть от позора обнаженную ногу, в свете хлипкого круглого фонарика кажущуюся залитой позолотой.

— Затем, — недовольно откликнулся мужчина, изводясь нетерпением. — Что, в конце концов, за глупые у тебя вопросы?

Пристыженный, Уайт размахнулся и зашвырнул в него смятым чулком, нарочно метясь в лицо и полагая это неплохой местью, но был жестоко разочарован, когда тряпица достигла своей цели, а эта похотливая скотина, только прикидывающаяся достойным человеком, охотно подхватила ее, поднесла прямо к носу, притиснула и, подрагивая полуприкрытыми веками, явственно втянула впитавшегося в шерстяную ткань унизительного запаха — запаха кожи, пота, мелких брызг пролитого имбирного пива и, быть может, еще более мелких капелек случайно угодившей мочи, когда приходилось отходить куда-нибудь в потемках чужеродного ноябрьского леса и торопливо справлять свою нужду, всякий раз по укоренившейся в бегах привычке ожидая, что кто-нибудь набросится из-за ближайшего дерева.

— Стой! — заорал Кей, бросаясь к нему, вцепляясь в чулок и безуспешно силясь отобрать. — Стой, не смей, сволочь, скотина, извращенец, аморальная дрянь, животное, паршивое ты животное, дай, дай сейчас же сюда, верни мне его! Что ты творишь?.. Что ты… Верни немедленно, тварь поганая!

— Ух ты, сколько сразу я заслужил нелестных эпитетов! — в притворном удивлении вскинул брови Лэндон, не уступая мальчишке ни на дюйм и не отнимая своего фетиша от лица. Демонстративно зажмурился и зарылся носом прямо туда, где мешковато топорщилась чулочная пятка. — Интересно, что такого преступного я сотворил на сей раз?

— Ты его… зачем ты его нюхаешь? — взвыл Уайт, выпуская проигранное знамя всея подвязок и обессиленно закрывая ладонями горящее жаровней лицо. И уже оттуда, из-под стирающих звуки рук вымученно пробормотал: — Ты совсем не в ладах со своей головой, понял?

— В ладах я или нет, тебя это не должно особенно волновать, Пьеро, — жестко ответил ему Лэндон, относя ненадолго похищенный трофей в сторонку, дабы окончательно не травмировать молодую хрупкую психику. — Возвращайся на место и продолжай. Ты забыл, что еще не закончил?

— Я помню все! — вспылил Кей. — Забудешь тут такое!

Он обреченно поплелся обратно к сундуку, закинул на него ногу, упираясь в крышку стопой, и, чувствуя лихорадочный помидорный жар по лбу и щекам и проступающий на висках легкой испариной взволнованный пот, принялся за другой чулок, открепляя его от зажима и уже в полувменяемом, не вполне трезвом состоянии стягивая с бедра.

То ли делал он это на сей раз невозможно медленно, заменяя вдохновение шатким трансом, то ли сударю Шляпнику оказалось достаточно, чтобы окончательно рехнуться и поехать своей крышей, в точности так же резво прорастающей сорняками, как кровля Домика-на-Дереве, а только со вторым чулком все вышло совсем не так гладко, как с первым, снятым с ноги в девственном созерцании и чистоте.

Наблюдающий за мальчишкой Лэндон был уже не в себе: пожирал его голодным взглядом нездорово блестящих глаз, подносил к лицу свою фетишную добычу, собирая трепещущими ноздрями интимный запах, и в тот момент, когда ткань едва успела соскользнуть с острой коленки, вконец оборзел, бесстыдно расстегивая пуговицу своей ширинки, запуская под недвусмысленно топорщащиеся брюки похотливую пятерню и собираясь самостоятельно себя удовлетворить, устроив эксгибиционистский акт прилюдного онанизма.

Ничего, способного причинить Уайту вред, он как будто бы и не делал, но юноше, метнувшему в этот миг на охамевшего зрителя короткий случайный взгляд, увиденного достало с лихвой, чтобы бешено округлить глаза, впиться сведенными судорогой пальцами в чулок, дернуть его кверху, рывком возвращая обратно и едва не вспоров опасно треснувшие шерстяные нити, выпрямиться во весь рост, застыть поломанным бурей саженцем и, разом бледнея и сходя с лица, блекло произнести:

— Ты… ты совсем тронулся, что ли, Лэн?

— Продолжай, — придушенным голосом попросил тот, все еще надеясь, что это поможет и шоу протянется еще хоть сколько-то бесценных и вожделенных минут до сладкого финала.

— Шутишь?! — взвился Уайт. — Не буду!

— Что тебя смущает? — довольно резко откликнулся господин Валентайн, загодя принимая в штыки нарождающиеся возмущения — он еще даже не представлял, какой разрушительной силы те окажутся. — Ты полагаешь, я способен месяцами держать целибат, Ключик? Что такого страшного я делаю? Разве ты не занимаешься тем же самым по ночам в своей постели? Не строй такое изумленное лицо, не играй в притворство — я иногда заглядывал к тебе в спальню, когда ты отлучался ненадолго в ванную, и поверь, мне не составило труда различить на твоих простынях подсохшие следы: ясное дело, потешив себя перед сном, руки мыть ты уже не пойдешь, а иначе твои блуждания к рукомойнику были бы слишком очевидными, — пока он это говорил, паршивая пясть оставалась под брюками, беззастенчиво и без тени смущения обхватив налитую кровью и желанием плоть и медленно ее наглаживая. — Опять у нас тут ханжеское двоедушие.

Пойманный практически с поличным и схлопотавший нежеланные познания о нездоровых, хоть и изборчивых пристрастиях Лэндона к чужому грязному белью, Кей уже не смог возразить, что все это ложь, что ничего такого он не делает, и единственное, на что его хватило после столь откровенной речи — это выпалить сравнительно честное полупризнание, расписываясь во всем и со всем вышесказанным негласно соглашаясь:

— Я хотя бы не делаю этого при тебе!

— А жаль, — подытожил Лэндон.

На этом моменте Кей не выдержал — в приступе крайнего бешенства подхватил с пола припасенный для чулочно-сценической постановки порожний легковесный сундук и, успев лишь прочесть в зеленых глазах изумление и легкий испуг, со всей дури зашвырнул им в распоясавшегося наглеца. Даже не досмотрел, куда угодил, заметил лишь вскинутые руки и услышал грохот опрокинутого ящика, сграбастал свою обувь и со всей возможной прытью слетел по шатко кренящейся лестнице, грозящей в любую секунду подломиться, на первый этаж. Там он кое-как всунул ноги в ботфорты, быстро обмотав шнурки вокруг голени и затянув крепким узлом, и, пока Лэндон торопливо спускался следом за сбежавшим с подпольных театральных подмостков актером, выскочил на улицу, хлопая старенькой дверью Домика и бросаясь навстречу дышащему сырыми лощинами ноябрю.

— Стой! — орал ему вдогонку господин Валентайн, действительно задержанный брошенным в него сундуком и расстегнутой ширинкой, мысленно сетуя на дряхлые ступени, не дающие двигаться расторопнее. — Кей, стой! Слышишь меня?! Дай только тебя поймать…

Последнего Кей допускать никак не собирался, проносясь меж притихших деревьев, изредка ссыпающих с ветвей дождевые капли: без тропы, прямо по заросшим скользким лишайником камням и провалистому мшанику, куда-то в темноту — все равно куда, лишь бы прочь, лишь бы вытравить засевшее в душе омерзение и попытаться если не принять, то хотя бы смириться с тем, что спутник его отнюдь не благовоспитан, несмотря на аристократические корни, а дурно распущен и до крайности озабочен, пусть и пытается большинство порывов в себе подавлять.

Он бежал, иногда спотыкаясь и падая на вовремя выставленные вперед ладони, обдирая их до кровавых ссадин, отталкивался от земли и вскакивал, снова срываясь на бешеный бег, и через некоторое время ему начало мерещиться, что за ним гонится вовсе не сударь Шляпник, а страшный маньяк с тесаком или той самой акульей цепью, и от этого обессилевшие ноги еще резвее несли вперед, пускаясь во всю прыть.

Когда он окончательно выдохся, а в легких и горле засели надсадные хрипы, когда сил больше не осталось и захотелось упасть лицом в прохладную и мокрую траву, Уайт позволил себе остановиться, пошатываясь и кренясь, упер руки в колени — одно голое, другое в сползшем чулке, — сделал два шага к ближайшему дереву и, припав плечом к его стволу, извернулся, оглядываясь себе за спину и заранее готовясь принять ожидаемое поражение, но лишь хватил ледяного страха: позади, впереди, вокруг, со всех возможных сторон и в пепельной высоте нависшего тонкой плеядой облаков небесном шатре над ним никого уже не было.

Кей потерялся, неудачливым везением оторвавшись от своего преследователя, и остался посреди пустого ирландского леса совершенно один. Он не помнил, откуда прибежал, и даже если бы попытался по заросшим мхом стволам определить наугад стороны света, то все равно не представлял, в какой из них находится оставленный им Дом-на-Дереве и его дурной беспутный хозяин.

— Лэн?.. — тихо, нетвердо, все еще не разобравшись, чего боится сильнее: гнева мужчины или бесконечных одиноких блужданий в канун Самайна, позвал Уайт, по инерции вцепляясь пальцами в утекающий чулок и крепя его обратно к подвязке.

Ответом ему была тишина.

— Лэндон! — уже увереннее выдохнул он, решившись на короткий и обрывистый крик, но и тот был погашен не благоволящей к эху чащобой: деревья здесь росли кучнее, корни выступали из кремнистой земли, закручиваясь в причудливые морские узлы и расставляя коварные ловушки и западни; появилось много провалов и расщелин в почве под ногами, и юноша, понимая, что только чудом добрался сюда живым и невредимым, пару раз чуть не угодил в них стопой, соскальзывая с сыпучего края и слушая, как с сухим стуком катятся в черную дыру мелкие комья грунта.

Лес кругом сделался негостеприимным и страшным, удалившись от обжитой части, где когда-то обитало семейство Браунов в своем особняке, ныне всеми заброшенном и забытом, он отвоевывал обратно принадлежащие ему угодья, здесь — Уайт это чуял нутром — начинались самые его глухие и потаенные уголки, и если не угадать верного направления и углубиться дальше в сирые заросли, вряд ли уже удастся выбраться из них назад. Пусть где-то рядом и теплился духом ночных фонарей город Дублин, но лес простирался много дальше и занимал куда большие пространства, так что заплутать в нем можно было основательно и надолго, а Кея еще по пути к родовому гнезду Лэндона клонило ко сну, и он понимал, что, даже прикорнув здесь, моментально получит переохлаждение и больше никогда уже не проснется.

— Лэндон! — набрав побольше воздуха в легкие, со всех сил заорал Уайт, перепугавшись до чертиков. И, хватаясь дрожащими руками за стволы деревьев, нетвердым шагом, проваливаясь в выбоины и ямки, поплелся назад, в ту единственную сторону, которую худо-бедно еще вроде бы помнил и которая должна была вывести обратно к Дому-на-Дереве.

Он не представлял, как сумел сюда добежать, потому что обратная дорога показалась ему куда более извилистой и тернистой, заставляя всякий раз сворачивать с пути, когда попадалась случайная преграда в виде обрушенной ели, вороха полусгнивших сучьев, громоздящихся кореньев и глубоких овражков.

В конце концов, Уайт, впервые в жизни очутившийся в настоящем лесу и долго дивящийся тому, откуда взялись все эти препятствия и почему чинят ему препоны, когда попасть сюда от хижины не составило ни малейших трудностей, запоздало сообразил, что, очевидно, выбрал неверную дорогу — дорогой это можно было окрестить лишь условно, дорог здесь не было в принципе, а единственная тропа обрывалась у детского домика Лэндона, — и следует как можно скорее повернуть назад, но как только он это проделал, как только прошел еще футов сорок-пятьдесят, впуская в грудь вместе с каждым вдохом одушевленную тишину, вдруг окончательно и бесповоротно понял, что деревья водят вокруг него хоровод, взявшись за незримые руки, в кронах хохочут вороны, лязгая крепкими клювами, способными без труда лущить орехи, щелкая твердую скорлупу как шелуху подсолнечных семечек, и голова плывет, не в силах постичь, где тут право, а где лево, в этой кромешной валлийской мгле.

— Лэн! Лэндон! — закричал он, пугаясь обволакивающей его тьмы, надрывая горло и сажая стынущие от промозглых сырых испарений голосовые связки. — Лэндон!

Ему стало страшно, что Лэндон никогда его не найдет, что они разминутся, что господин Валентайн, может, порыскает по лесу в лучшем случае сутки, а после махнет рукой на взбалмошного мальчишку и, опасаясь лишний раз задерживаться вблизи семейного поместья, отправится дальше, поделом бросив Уайта на произвол судьбы. Ему делалось дурно от одной только мысли, что подобное может случиться, и он поневоле начинал задыхаться, метаться туда-сюда, безо всякого направления шарахаясь от дерева к дереву и только сильнее плутая среди них.

Сударь Шляпник не отзывался, нигде над верхушками крон не показывалось ни флюгера, ни змеешкурых труб запустелого особняка, и когда Кей замолкал, вслушиваясь в тишину, то различал лишь хлопанье птичьих крыльев, шорохи мелких зверьков у подточенных корней, уханье филина где-то в отдалении и треск сухой коры под весом своих шагов.

Еще спустя пять минут он дошел до крайней степени отчаяния и, понимая, что делает только хуже, забирается все дальше от жилья и вообще усложняет Лэндону поиски — который, ему очень хотелось надеяться и верить, все-таки его ищет, а не баюкает неоправданную обиду за терпкой сигаретой, — сел прямо на землю, подтянув колени ближе к груди и пряча под тальму, прислонился к обхватистому стволу какого-то дуба, источающего запасенное впрок слабое дневное тепло, и запрокинул голову, вглядываясь в смурый свод, заволоченный торопливой и беспокойной дымкой, резво бегущей под дуновением верховодящих в небе ветров.

Он не помнил, сколько так просидел: в какой-то момент его незаметно одолела дремота, и веки смежились сами собой, обманчиво пригревшееся тело, укутанное меховой тряпицей, расслабилось и обмякло, а руки безвольно упали на ровный ковер из покрова листьев и тонких хвойных иголочек.

Одна из иголок удачно впилась ему в палец, угодив прямиком под ноготь, и только это заставило Кея вздрогнуть, встрепенуться, вскинуть кисть, поднося ее к лицу, непонимающе оглядеть и выудить засевшую в теле занозу, и вот тогда он вдруг различил слабый и еле различимый голос, пытающийся его дозваться.

С трудом разбирая, был ли то самайнский морок или голос действительно существовал, Уайт поспешно вскочил на ноги, напряженно выпрямился, обхватывая себя за плечи в тщетной попытке согреться и выстукивая зубами мерзлый ритм, и закричал в ответ, уповая на то, что его услышат.

Голос осекся и как будто бы дрогнул, и Кей воспрял, вглядываясь в темноту и надеясь различить за ширмой стволов знакомый силуэт; они перекрикивались до тех пор, пока не стало ясно, что ищущий выбрал верное направление и торопливо приближается, что это вовсе не наваждение, а самый настоящий, живой голос Лэндона, приправленный табачной хрипотцой, и тогда у мальчишки отлегло от сердца и там, где еще недавно талой болотной водой разливалось отчаяние, затеплился огонек надежды.

Кей попытался пойти навстречу, едва только разобрался наверняка, с какой стороны доносятся окрики, и одолел с десяток шагов, когда, наконец, увидел сударя Шляпника, взволнованного, взъерошенного, с часто вздымающейся грудью и посерьезневшим лицом, побелевшим и окаменевшим в скулах, где вздулись от беспокойства нервные желваки — тогда, перепугавшись рассерженного вида мужчины, он резко сбавил ход, обреченно плетясь черепашьей поступью и стараясь не смотреть в озлобленные зеленые глаза.

Радостного воссоединения не получилось: Уайт добрел до Лэндона и замер прямо перед ним, подрагивая от ноябрьской стыли, не поднимая головы, комкая в пальцах тальму и со смирением ожидая всего чего угодно.

Господин Валентайн прерывисто и с явным облегчением выдохнул, отер рукой усталый лоб и, стараясь подавлять рвущийся на волю гнев, сипло и сдержанно поинтересовался:

— И какого же черта надо было сбегать так далеко, чтобы я уже не смог тебя найти, глупый ты мальчишка? Правила игры в том и заключаются, что если и сбегать, то так, чтобы другой имел возможность без труда тебя отыскать. А ты что творишь?

— Я случайно, — прошептал пристыженный Кей. — Я не хотел, правда… — И, не желая кривить душой и идти против истины, с излишней честностью добавил: — Ты сам в этом виноват не меньше моего!

— Что-о?.. — протянул потрясенный Лэндон, хватая Уайта за подбородок и принуждая пересечься взглядами. — Я виноват в том, что ты ринулся в чащу, в ней же заблудился и едва не окоченел? Нет уж, изволь, давай-ка отделим зерна от плевел: я если и виноват, то только в том, что осквернил твои моральные принципы и немножко — совсем не так уж и непростительно — платонически домогался, заметь, даже не притронувшись при этом к твоему телу и пальцем! А ты швырнулся в меня сундуком, сбежал и забрался в какие-то непролазные дебри, вынуждая меня в панике по ним рыскать! Если ты думаешь, что я ее не испытывал, этой паники, когда понял, что потерял тебя, то ошибаешься, несносный маленький лицемер! Я ее хлебнул не меньше твоего, и после этого не надейся даже, что не получишь хорошенько за то, что устроил!

— Получу?.. — схлынув с лица, бессмысленно повторил за ним Кей, инстинктивно отшатываясь на половину шага, но тут же, прежде чем успел сотворить еще одну глупость, был схвачен за шиворот крепкой рукой, пресекающей любые попытки к бегству.

— Получишь, — с холодком пообещал ему Лэндон. — Хорошую трепку, как только найду, чем тебе ее задать.

Плохо соображая, о чем речь, Уайт безропотно подчинился своему спасителю, без пререканий следуя за ним по невидимому торному пути, наверняка ведущему обратно к Домику-на-Дереве, и, замучившись от того, что его волокут не самым удобным образом, примиряюще ухватился за пальмерстон мужчины, тем самым показывая, что больше не будет убегать, что бы там за трепка ни последовала.

— Что ты ищешь? — наконец, не выдержав, испуганно спросил он, чувствуя все нарастающее беспокойство и трепет перед неизвестностью.

— По-моему, очевидно, — злостно откликнулся Лэндон. — Розги или то, что сойдет за них.

— Что?! — ахнул Кей. — Какие еще розги?

— Обыкновенные, — спокойно пояснил сударь Шляпник. — Те самые, которыми вас воспитывают во всех этих пансионах, когда вы дурно себя ведете. Нас в детстве, кстати, тоже иногда ими потчуют, невзирая на статус, — справедливости ради добавил он.

— Меня никогда не били розгами… — похолодев от ужаса, промямлил Уайт, заплетаясь в собственных ногах и теряя равновесие.

— Потому что ты был послушным мальчиком, — подхватил Лэндон. — Ну, а я тебя побью! Поскольку рядом со мной, как я погляжу, ты отказываешься быть послушным наотрез. Всыплю тебе как следует, чтобы больше не вздумал творить подобного. Сундуком в морду было достаточно за мою, признаю, недостойную и довольно-таки грязную выходку, а вот дальнейшее оказалось уже излишним, Пьеро, дальнейшее поставило под угрозу твою жизнь, так что сейчас ты получишь хороший урок, чтобы впредь сто раз подумать, прежде чем делать.

Бросив на Лэндона украдкой косой взгляд, тут же перехваченный чутким и внимательным мужчиной, все подмечающим и из всего делающим должные выводы, Кей с ужасом осознал, что то была вовсе не метафора и не шутка: он действительно здорово ему заехал, когда швырялся сценическим инвентарем, оставив в подарок тонкую и глубокую кровоточащую ссадину на скуле ближе к виску. Сжался от острого чувства вины и, загодя принимая все, чему бы его ни сочли нужным подвергнуть, сник, опустил плечи и покорно поплелся за своим проводником, ни о чем уже более не спрашивая.

Вскоре под ногами возникла еле различимая тропка, вертлявая и тонкая, пока только раздумывающая, проявиться окончательно или с теми же концами исчезнуть, но еще через сотню ярдов она окрепла, сделалась смутно знакомой и вывела блуждающих путников сперва к Дому-на-Дереве, который они почему-то миновали, оставив позади, а потом и к молчаливому и полупризрачному особняку Браунов.

Там Лэндон, оставив Кея у осыпавшегося крыльца, шагнул в заросли некогда садовых, но успевших основательно одичать кустов, изборчиво срывая упругие тонкие прутья, и вынужденный дожидаться своего аутодафе мальчишка подавленно следил, как в руках его множится этот пугающий букет из длинных и абсолютно гладких гибких веточек.

— Высечь бы тебя крыжовником или крапивой, — резко и недовольно поведал скрипящим хрипотцой голосом господин Валентайн, закончив с недолгими приготовлениями и возвращаясь обратно к своему юному спутнику, разом потерявшему от ужаса не только дар речи, но и все прочие дары тоже, включая и способность толково поддерживать собственное тело в вертикальном положении. — Но мне жаль твою тощую и наверняка очень красивую попу. К тому же, скажу тебе откровенно, я предпочитаю подобные практики в форме игр, а не в качестве наказаний, так что, уж поверь, никакого особенного удовольствия истязание твоего тела мне не принесет. Однако же, мне нужно, чтобы ты хорошенько усвоил сегодняшний урок, и иного способа я не вижу: если пожурить тебя на словах, ты уже через час обо всем забудешь, а это еще долго будешь помнить.

Уайт попятился, но за спиной его поджидала только кирпичная кладка, затянутая сетью плюща, сберегающего камень от выветривания, и он едва не запнулся об дождевой откос — пришлось остановиться, позволить подойти к себе, позволить ухватить себя за плечо и развернуть лицом к шероховатой стене, и все прочее, что последовало за этим, с кротким смирением позволить тоже.

В ужасе, граничащим с истерикой, он впился пальцами в свитую неводом лозу, отыскивая в переплетениях ее кудрявых стеблей единственную надежную опору, и крепко зажмурился, но оттого лишь острее ощущал все происходящее.

Лэндон отыскал на нем застежку шортов, расстегнул пуговицу с молнией и спустил их с худосочных бедер в свободное падение до земли, поколебался немного, однако ухватил за край и белье, стаскивая ровно настолько, чтобы обнажить белизну поджарых ягодиц, но по возможности оставить сокрытыми юношеские гениталии, каждым жестом стараясь показать, что никакой сексуальной подоплеки здесь нет и все происходящее — не более чем наказание, и оно действительно им было, Уайту, улавливающему все обострившимся чутьем, ни на миг не приходилось в этом сомневаться. Потом Лэндон отступил немного в сторону, выделяя мальчишке ровно секунду на то, чтобы морально подготовиться и ощутить пробежавшийся по коже осенний холодок, размахнулся и стегнул рассекшими со свистом воздух розгами по голому телу.

Вспышка оказалась настолько яркой, острой и пронзительной, что Уайт поневоле распахнул глаза, в первую секунду успев почувствовать лишь возмущение нервных окончаний и слепящую белизну, и только потом к этим ощущениям прибавилась собственно боль, растекаясь по полоске наливающегося краснотой стежка тлеющим ожогом. За первым ударом последовал и второй, оставляя свежую черту чуть повыше и делая боль всеобъемлющей и долгоиграющей, а затем и третий, особенно сильный, заставивший стиснуть сведенные зубы, и только после него наступила короткая пауза.

Лэндон не сказал, сколько это продлится, не предупредил ни о чем, и Кей, понимая, что ни черта не выдержит подобное дольше пяти секунд, откровенно сдался, с мясом выдирая засохший плющ, пользуясь этой передышкой, беспомощно сползая на землю и лишая таким образом возможности продолжать наказание.

Он теперь заранее сдавался, не испытывая желания проверять себя на прочность и на опыте с веревками и дверью успев убедиться, что придуманные Лэндоном экзекуции всяко окажутся прочнее, а уж в случае с розгами так и вовсе в этом не сомневаясь. Он легко и просто признавался в своей слабости, не видя ни малейшего смысла что-то кому-то доказывать, когда и так было ясно, что никакой стойкости в нем не сыскать, что стойкость и сила духа — это про кого угодно другого, но не про него: вот таким уж он уродился никчемным и, видно, ничего удивительного в том нет, что к нему благоволят вовсе не женщины, априори нуждающиеся в потенциальном защитнике, даже если отказываются это признавать, а зрелые мужчины, коварными причудами судьбы предпочитающие любовь мальчиков.

— Вставай, Ключик, — услышал он над собой голос Лэндона. — Я и не собирался больше тебя бить. Я не идиот и понимаю, что для того, кого ни разу в жизни не наказывали, и трех ударов с излишком хватит. Советую тебе не держать на меня обид — это только и единственно за то, что ты сбежал в этот проклятый лес, поэтому, если ты все понял, предлагаю примириться и поискать какую-нибудь емкость для воды.

— Емкость для воды?.. — переспросил Кей, напрочь позабыв о запланированном чаепитии. Вскинул голову, потерянно глядя на сударя Шляпника и не находя в себе сил подняться и натянуть обратно свои одежки у него на глазах, а предпочитая безвольно сидеть, кутаясь в длинную тальму.

— Для нее, — кивнул господин Валентайн, присаживаясь рядом с ним на корточки и вышвыривая прочь испробовавшие чужой нежной плоти прутья. Ухватил за руку, пытаясь сдернуть с места и заставить выпрямиться: — Да прекращай ты уже, Пьеро! Я даже сил особых не прикладывал.

— А мне показалось, что очень даже прикладывал! — с обидой отозвался Кей, только-только очухиваясь и начиная злиться на своего мучителя. — Было больно!

— Если ты хотел, чтобы было приятно, тогда не стоило сбегать от меня в лес, а можно было просто остаться, — резонно заметил Лэндон. — Каюсь, что был немного не в себе, и открыто признаю это — уж прости меня, Ключик, но я буду с тобой откровенен: мне до безумия тебя хочется, а ты никак не соглашаешься ответить мне полноценной взаимностью и вместо этого только дразнишь. Не нужно сейчас возражать — все эти поцелуи-без-продолжения, они, знаешь ли, кого угодно заставят поехать крышей. Я взрослый мужчина и хочу трахаться, но, как видишь, ради тебя терплю и обуздываю себя… Хватит уже на меня оскорбляться, идем, — он поторопил его, наконец вынуждая подняться и быстро возвращая на место спущенные шорты, и снова присел, но теперь уже с иной целью, принимаясь за кое-как подвязанную мальчишескую обувку: один ботфорт прилежно зашнуровал, а другой стянул с ноги, выуживая из кармана припасенный чулок.

Кей ухватился ему за плечи, удерживаясь от падения, и измученно ждал, пока ему вернут забытую деталь гардероба, медленно натягивая на голую ногу, прицепят к сиротливо болтающейся одинокой подвязке, оправят задравшуюся тальму и приведут в порядок и второй ботфорт. Только после этого он выпустил свою опору, а господин Валентайн выпрямился во весь рост, попытался заглянуть в старательно скрываемые глаза, которые Уайт всеми силами отводил в сторону, не сумел, недовольно выдохнул и, махнув рукой, предложил:

— Идем! Покажу тебе еще кое-что, раз уж нам все равно надо отыскать ведро — больше ему негде найтись, кроме как в ангаре.

— То самое строение, что за особняком? — уточнил Кей, нагоняя быстро зашагавшего вперед мужчину и попутно отмечая, что ощутимая боль при ходьбе, как и было обещано, действительно не скоро даст забыть случившееся.

— Оно самое, — кивнул Лэндон. И добавил, интригуя, пробуждая в глазах возбужденный блеск и заставляя на время оставить в стороне все непонимания и конфликты: — Там есть пароплан.

Комментарий к Глава 7. Дом-на-Дереве, тени прошлого и порочная мизансцена

** Terra Promessa, Terra Incognita ** — «Terra Promessa» (итал. — «Земля обетованная»), «Terra Incognita» (лат. — «Неизвестная земля»).

**Krampuskarten** — (нем.) специальные рождественские открытки с изображением Крампуса.

**Пароплан** — здесь именно «паро», а не «пара» — думаю, излишне объяснять, почему. Не опечатка, а название летательного средства в их вселенной.


========== Глава 8. Единорожья Айне и песня старой виолончели ==========


Ангар возвышался немым клепаным уродцем с неровной крышей и бурой корой, небрежно топорщащейся как косматая медвежья шкура, нестройно подрагивал звенящими жестяными листами, плохо прилаженными один к другому и оттого играющим под ветром панцирем умерщвленного броненосца. Поначалу принятый за сарай, приютивший под своими сводами осиротевшие лошадиные и, быть может, овечьи стойла, теперь он воспринимался совершенно по-иному, пробуждая больше интереса и детского непосредственного любопытства.

Тропинки от особняка к ангару не было — только пологий спуск с небольшого холма, густо заросшего сухой сорной травой, и Лэндон с Кеем ступали осторожно, прощупывая ненадежную каменистую почву под каждым шагом. Господин Валентайн удерживал мальчишку за руку, первым проверяя дорогу, и Уайт тайком изучал робкими подушечками пальцев ладонь мужчины: согревающую, чуть мозолистую и шероховатую, пересушенную от сопутствующей им в путешествии непогоды.

Когда наконец-то добрались до дверей, то оказалось, что те поистине огромны: в два или три человеческих роста, уходящие под самую крышу и забранные тяжелым засовом с прилаженным к нему замысловатым ключом наподобие того, что имелся у спрятанного в маренговых створках древесного домика.

— Отец любил мудрёные замки, — пояснил Лэндон, останавливаясь перед запертыми воротами и оглядывая их сверху и донизу. — Еще бы вспомнить, какой был ключ…

— Почему он не поставил такой же засов и на особняк? — поинтересовался Уайт, переминаясь рядом с мужчиной и внимательно изучая стальной треугольник-пирамиду, помещенный в центр круга, в самую середку крестообразной выемки, уходящей глубокими канавками во все четыре стороны до краев.

— Потому что моя мать была категорически против этого, а отец уважал подобные ультиматумы и не нарушал даже после ее смерти. Он говорил, что спорить с ней было чревато: породистые рыжие ирландки характер имеют своенравный и зачастую вздорный, а в порыве гнева напоминают ураган, — объяснил Лэндон, хватаясь за треугольник и на пробу подергав его, чтобы расшатать заевший механизм. — Вот же дьявол, я, кажется, все запамятовал… Но давай попробуем для начала вот так… Постарайся затаиться и не шуметь, Пьеро, — в довершение попросил он, принимаясь за взлом.

Он повел треугольник сперва вниз, затем наверх, еще раз вниз, вправо, а потом влево — все это время внутри замка что-то щелкало, будто в кодовом устройстве банковского сейфа, и Лэндон чутко прислушивался к каждому щелчку, силясь разгадать в этих совершенно однотипных звуках нечто одному ему известное. Кей почтительно молчал, храня безмолвие и тишину, и когда треугольник вернулся на место в центре круга, но засов так и остался запертым, осторожно спросил:

— Что-то не так?

— Третий шаг неверный, — отозвался Лэндон, хмуря брови и задумчиво потирая переносицу.

— Как ты это угадываешь? — удивился мальчишка.

— Я не угадываю, Ключик, — поправил он. — Я слышу и чувствую. Разница очень тонкая, но она есть. Проторенная тропа всегда явственнее нехоженой и заросшей, это справедливо и для замка, который много лет подряд отпирали одним и тем же способом — благо, что отец не успел ничего поменять перед своей кончиной… А если попробовать вот так?

Его пальцы снова ухватили упрямый треугольник, двигая по тому же маршруту, только вместо того, чтобы на третий раз повести его вниз, повернули вокруг оси, меняя «фундамент» и «вершину» местами, а дальше все проделали без изменений, однако и после этих манипуляций механизм остался глух и равнодушен ко всем стараниям.

— Черти рогатые, — раздраженно выругался Лэндон, окончательно сдаваясь одолевающей горло хрипотце и тормоша замок и так и этак, словно недовольный задиристый мальчишка, не сумевший разгадать простой загадки для пятилетней малышни. — Не понимаю, почему он отказывается… Нам нужно это несчастное ведро с веревкой: мне бы сейчас очень не помешала кружка кипятка, да и тебе тоже, Пьеро, после твоих шатаний по лесу.

— Что с тобой…? — осторожно спросил Уайт, хватая мужчину за рукав пальмерстона и легонько подергав, чтобы привлечь внимание.

— Я ведь говорил уже, малёк, — чуть сердито откликнулся тот, бросая замок и оборачиваясь к нему. — Мое горло само выбирает, когда ему разболеться, и сейчас оно решило это сделать… Не самое удачное время, я был настроен проболтать с тобой эту ночь до самого рассвета, если ты, конечно, не против… Горячее питье могло бы спасти положение, так что нужно попытаться заставить сдаться эту паршивую железяку.

Сильно запоздало, но Кей начал понемногу понимать, что виной происходящему был он сам, сбежавший из домика, заплутавший в окрестном лесу и вынудивший сударя Шляпника отправиться на поиски: очевидно, пока тот безуспешно пытался его дозваться, надрывая связки, сырость и поздний час сыграли с ним злую шутку, низводя его голос до простуженных басов.

— Прости меня, — пристыженно пробормотал он, чувствуя себя ужасно виноватым. — Я понимаю, из-за чего это все…

Лэндон окинул его многозначительным взглядом, точно не ожидал, что подобное озарение придет в легкомысленную юношескую голову, но не стал припоминать мстительным укором, а только отмахнулся:

— Пустяки, Ключик. Надо как-то открыть замок.

— Попробуй еще как-нибудь, — тупо предложил Уайт. — Если неверный только третий шаг, то вариантов не так уж и много.

— Ну, я могу и ошибаться, — хмыкнул Лэндон. — Но надеюсь, что ты прав.

Еще с четверть часа он корпел над замком, а потом вдруг вздрогнул, застыл, глуповато уставившись на треугольник, и с досадой хлопнул себя по лбу, оскорбленно сплевывая под ноги скупую слюну из пересохшего рта:

— Я совсем идиот, Пьеро. Остолоп. Как я мог позабыть такой простой ключ?

Он взялся за треугольник, на сей раз с уверенностью, и сдвинул его: вниз, вверх, влево, вправо, и под конец повернул вокруг оси, перемещая с «фундамента» на «острие» — внутри что-то победно отозвалось, лязгнуло, уже знакомым образом расцепило зубастые звенья, и стальной паззл, подобно уже разгаданному первому, развалился на две половинки, треугольную и круглую, наконец-то открывая проход в недра ангара.

Без труда сместив с пазов массивную доску запора, Лэндон отшвырнул ее прочь и потянул за ручку, пробуждая в несмазанных петлях истеричный скрежет и выпуская на свободу запертую под гулкими сводами помещения сгущенную черноту.

Шагнул внутрь, шаря вокруг себя невидящим взглядом, ощупал полку, прилаженную к стене с внутренней стороны прямо у самой двери, что-то с нее обрушил — предмет с грохотом рухнул вниз, тяжело приземляясь на выровненный грунт и оповещая гостей о том, что дощатый пол в ангаре отсутствует, — и Кей, вошедший следом за сударем Шляпником, кое-как разглядел у него в руках старенькую керосиновую лампу.

— Сейчас добудем огонь, — пообещал своему юному спутнику Лэндон, подхватывая в придачу к лампе большую жестяную канистру, где вяло плескалась на дне какая-то жидкость, очевидно, горючая. — Подожди немного, Кей.

Он присел на корточки, откручивая с канистры крышку и принимаясь возиться с лампадой, а Уайт в это время попытался оглядеть ангар, с трудом разбирая в клубящейся темноте под уходящим ввысь потолком очертания стропил и различая прямо перед собой нечто объемное, грузное, неровных очертаний, наглухо укрытое от пыли однотонным и невзрачным серым пологом. Проступали контуры продолговатого корпуса, виднелся острый абрис носа и округлые линии хвоста, но больше ничего под непроглядной и плотной тканью угадать не удавалось.

Наносило машинным маслом, смолой и прокопченным железом, земляным полом и крысиным пометом, оставленным по углам давным-давно сбежавшими мелкими приживалами, и в воздухе, спертом и насквозь пропахшем лётными перчатками механика, щедро раздающего своим изобретениям душу, как Иисус после проповеди — рыбу алчущим людям, все еще осталось слишком много животворящих слов: казалось, только вдохни, и сам начнешь что-нибудь собирать из рассыпанных по закромам неприкаянных шестеренок.

Лэндон затеплил огонек и, поднявшись во весь рост, вскинул повыше дрожащую от любого неловкого движения керосиновую лампу, лишь частично озаряя обстановку ангара, продолжающего стыдливо укрываться ночной вуалью от взглядов нежданно нагрянувших гостей: стеллажи по стенам до самой кровли, три небоскребные стремянки, на одной из них — забытое ведро с основательно всохшей белой краской, кучу железной рухляди, сброшенной повсюду в совершеннейшем творческом беспорядке, мало к чему пригодной и большей частью заржавевшей, и свернутую оболочку цветастого аэростата, перевязанную канатами строп и сложенную по другую сторону от двери. Шагнул вперед, медленно приближаясь к забранному чехлом пароплану, одиноко маячащему посреди просторного помещения, и, замерев точнехонько там, где должен был находиться клюв стальной птицы, ухватил маскировочную тряпку, постепенно стаскивая ее с безвременно уснувшей машины.

Первым же делом завеса соскользнула с острого носа, оказавшегося крученным и длинным рогом: пароплан украшала ростра подобно тем, что всегда венчали лики скрипучих просмоленных кораблей, только изображала вовсе не грудастую и простоволосую девицу, а гривастого белого единорога, вскинувшего по ветру точеный рог и влюбленно глядящего вдаль из-под густых щеточек седых ресниц — совершенно светлый, без единого темного пятнышка, волшебный алебастровый зверь должен был вести летучую повозку по облакам туда, где золотился его обетованный Ирий, приютивший всех истребленных когда-то серебристых диковинных лошадок.

Мышастая ткань сползала медленно, демонстрируя продолговатый стальной корпус с большим фонарем на носу, выполненным из меди, открытую кабину с потрескавшимися от времени кожаными сиденьями, рассчитанную на пилота и штурмана, черный штурвал, прячущийся за мутным стеклом, круглые приборные датчики, выглядывающие на свет; под днищем — двухкилевой воздушный руль, поставленный на колеса для устойчивости и безопасной посадки, похожий на длинный акулий плавник и в конце соединяющийся с главным вертикальным импеллерным винтом и двумя боковыми горизонтальными импеллерами, поменьше; прямо за пилотной кабиной, слитая с импеллером паровыми трубками, громоздилась самая значительная и весомая часть летательного устройства, его сердце-мотор, поднимающее махину в небо, а с боков, сосборенные в гармошку, виднелись крылья наподобие тех, какими природа одарила мифических пегасов, из прочной многослойной кожи, в несколько раз укрепленной стальными пластинами, посаженными на каркас спаянных друг с дружкой трех металлических трубок.

Дышащий паром крылатый единорог спал, не надеясь никогда уже пробудиться от своей летаргии, и завороженный зрелищем Кей двинулся вдоль его тулова, оглаживая трепещущими перед чужим гением пальцами все детали замысловатой конструкции, а Лэндон молчаливо пошел за ним следом, держа повыше лампу, услужливо предоставляя мальчишке возможность хорошенько разглядеть пароплан и испытывая косвенную гордость за творение своего родителя.

Уайт любовался молча, пока не добрался до выгравированного названия, украшенного витым гербом с вензельной фамильной буквой «Б»: пароплан назывался «Айне», и сразу же захотелось узнать, почему отец Лэндона выбрал для него именно это имя и никакое другое.

— «Айне»? — Кей поднял взгляд на сопровождающего его мужчину, и тот охотно откликнулся:

— Так звали мою мать. Айне Браун. «Айне» значит «сияющая», а принимая во внимание ее норовистый характер, ничего иного кроме летающей коняги моему батюшке в голову не пришло. Он начал собирать этот пароплан еще до ее смерти, а потом бросил на время и долго не мог закончить…

— Мне очень жаль… твою семью, — запоздало додумавшись, принес кажущиеся ему ничтожными соболезнования Уайт.

— По крайней мере, она у меня была, — философски заметил Лэндон. — А вот ты рос одиноким, Ключик, так что оставь все светские приличия для чужаков: тебе от жизни досталось всяко крепче моего. Что было, то прошло, да и было так давно, что успело быльем порасти. — И, дождавшись, когда мальчишка доберется до хвостовой части и примется ощупывать лопасти безвременно заглохшего импеллера, нетерпеливо спросил: — Тебе нравится?

— Очень нравится, — восторженно отозвался Кей. — Вот бы на нем полетать!

— Боюсь, это вряд ли, — хмыкнул Лэндон. — Он, конечно, вполне работоспособный, но все-таки уж больно старый, и я бы не стал рисковать понапрасну. Я даже не сомневаюсь, что при необходимости он полетит, да только вот полет, вероятнее всего, закончится плачевно.

— А мы могли бы его завести? — дерзновенно попросил Уайт, почти и не надеясь на согласие и твердо уверенный, что ему откажут.

— Завести?.. — призадумался господин Валентайн, почесав взъерошенный затылок — свою нудную шляпу он оставил в домике, когда бросился за сбежавшим мальчишкой. — Пожалуй, это не так уж и сложно устроить, если тебе действительно хочется, Ключик… Я могу постараться.

— Пожалуйста, — добавил Кей, глядя на Лэндона слезными глазами попрошайки, нюхом учуявшего денежный карман и готового вцепиться в него клещом. — Только завести. Никуда не лететь.

— Хорошо, — решительно кивнул мужчина. — Но для этого нам понадобится натаскать побольше воды. Ищи ведро, Пьеро, и пойдем к старому колодцу. Надеюсь, он не пересох за годы моего отсутствия.

Кей так воодушевился, что чуть не растянулся на земляном полу, зацепившись носком ботфортов за раскиданные по нему канаты, но удержал равновесие и, устыдившись собственного рвения, уже спокойнее поплелся шарить по углам.

҉ ҉ ҉

Тропа, ведущая к колодцу, ответвлялась от основной, и если к Дому-на-Дереве свернуть нужно было направо, то к источнику — налево, по еле различимому двойнику-рукаву, петляющему меж еловых стволов, остро источающих ароматы живицы и хвои. Внутренние часы подсказывали, что уже далеко за полночь, и над лесом повисло дремотное затишье, нарушаемое только растревоженным неурочными вторженцами филином, беспокойно и нервозно вздыхающим по-птичьи со своего тайного наблюдательного форпоста.

Уайт, за время их путешествия обвыкшийся с тем, что иногда доводится не спать сутки напролет, успел преодолеть ту грань баюкающего полусна, за которой открывалось второе дыхание, и теперь бодро вышагивал вслед за Лэндоном, ведущим их потаенными путями к источнику.

Кое-где приходилось карабкаться по камням, и тогда мужчина останавливался, первым покорял препятствие и с заботливой обходительностью помогал взобраться сопровождающему его мальчишке: пальцы стискивались, пальцы переплетались в замок, взгляды случайно сталкивались, пересекались, резонировали струнами души; сладко тянуло под ложечкой и кружило отравленную поздними бдениями голову, и Кей будто нарочно спотыкался, еще крепче вцепляясь в ведущую его руку.

Ели-исполины тоже карабкались вместе с путниками, косо заваливались набок подсеченными ураганом стволами, преграждали дорогу обрюзгшими комлями, окученными намертво прикипевшими пластами земли, выставляли корявые кракеновы щупальца и глядели провалами потраченной безжалостными ветрами дуплистой сердцевины, где поблескивали иногда бусины-глазки напуганных лесных обитателей.

Возвышенность закончилась, и тропа закономерно потянулась книзу, спускаясь в небольшую ложбину; там, в средоточии особенно густой темноты, сцеженной по каплям на донышко балки, деревья образовывали ведьмин круг, запираясь кольцом, и стерегли черную колодезную дыру, лишенную сруба и лишь наполовину накрытую аккуратно вытесанной г