КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 463751 томов
Объем библиотеки - 671 Гб.
Всего авторов - 217506
Пользователей - 100929

Последние комментарии


Впечатления

Любослав про Щепетнов: Олигарх (Альтернативная история)

Серия "Карпов" - очень даже интересна! И не скучно! И познавательно!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Юллем: Янки. Книга 2 (Боевая фантастика)

И книга плохая, и обложка плохая.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
roman_r про Веллер: Бомж (Современная проза)

Бред сумасшедшего высосанный из пальца.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Дубровный: Дочь дракона (Юмористическая фантастика)

одна из лучших фэнтези...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
renanim про Шелег: Охотник на демонов (Героическая фантастика)

послабее первой книги. если эта тенденция сохранится то заброшу эту серию

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Colourban про Журавлёв: Путь Императора (Героическая фантастика)

В настоящее время Владимир Борисович потихоньку пишет третью книгу цикла. Поскольку автор явно не страдает ни меркантильностью, ни словонедержанием, очень надеюсь, что завершённая трилогия концептуально будет полнее и ярче существовавшей дилогии, которая тоже была очень хороша.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Tata1109 про Немиров: Роман Абрамович (Биографии и Мемуары)

Как? Как? Нужно оказаться в нужное время, в нужном месте и быть евреем.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Апостол свободы (fb2)

- Апостол свободы (пер. Татьяна Митева) (и.с. Библиотека «Болгария»-11) 1.51 Мб, 407с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Мерсия Макдермотт

Настройки текста:



Мерсия Макдермотт Апостол свободы

Посвящаю болгарскому народу, который дал мне больше, чем я когда-либо смогу ему вернуть

Мерсия Макдермотт

Нынешний век — век свободы и равноправия всех народностей. Ныне всякий, кто угнетен и попран, кому тяжки рабские кандалы на шее и кто носит жалкое и стыдное имя раба, напряг все силы, и нравственные, и физические, и ищет случая стряхнуть с себя каким бы то ни было образом рабский гнет, разорвать рабские цепи и далеко отстранить от себя имя раба, желает жить свободно и наслаждаться божьей природой, желает быть человеком. И мы, болгары, — рабы, и в нашем отечестве беснуются турецкие злодеи и янычары, и в наших долинах разносятся рабские стоны, но и мы ищем случая порвать эти рабские цепи, прогнать далеко с нашей земли турецких злодеев, подъять и воздвигнуть Храм Правой Свободы и дать каждому свое.

В. Левский

Кто погибает за свободу, погибает не только за свое отечество, а за весь мир.

Христо Ботев

Часть первая

Я, Васил Левский, в Карлово рожден,
От матери болгарки юнаком рожден,
не желал быть ни туркам, и никому рабом,
того же хочу и роду своему
Васил Левский

Когда Свобода уходит, она уходит не первой, уходит не второй и не третьей,

Она ждет, чтоб ушло все остальное — она уходит последней.

Когда нигде не останется памяти о героях и мучениках,

Когда вся жизнь и все души мужчин и женщин исчезнут с лица земли в каждом ее краю, —

Только тогда Свобода исчезнет с земли в этом краю,

И во владение ею вступит тиран и язычник.

Уолт Уитмен

Глава первая

И рай, и ад — здесь, на земле.

Высоко на белой абсиде церкви Богородицы в Карлово зодчий вылепил человеческую руку, указующую на север, и для пояснения приписал: «Зри!». Но напрасно взор путника устремляется вслед за неподвижным указателем в поисках предмета или явления, столь настойчиво предложенного его вниманию; замысел мастера остается загадкой, которая бросает вызов разуму и будоражит воображение.

Если благочестивый мастер хотел прочесть проповедь о величии господних трудов, он не мог найти иллюстрации более подходящей, нежели здешние места. Славный своими садами и великолепными ореховыми рощами, городок Карлово приютился у подножья Стара-Планины среди не имеющей себе равных по красоте Долины Роз, в самом сердце Болгарии. На юге мягких очертаний конические холмы Средна-Горы отделяют долину от жарких равнин Фракии, ее рисовых полей и садов, где зреют персики, инжир и хурма; на севере могучая стена Балканского хребта прикрывает ее от зимних холодов. Здесь сам воздух кажется мягче, а небо — безбрежнее, чем где-либо в Болгарии. Здесь сама природа создала сад, орошаемый прохладными реками и горными потоками, украшенный зелеными лугами и прекрасными, плодоносными деревьями — орехом, сладким каштаном, яблоней, миндалем, черешней, грушей и сливой. Здесь даже поля походят больше на цветочные клумбы, нежели на пахотную землю. Маленькие городишки под красными черепичными крышами — Сопот, Карлово, Калофер, Казанлык — лежат, как зерна гигантских янтарных четок среди полей подсолнуха, виноградников, лаванды, мяты и насаждений знаменитой масличной розы, которая нигде на земле не растет в такой пышности и изобилии, как здесь.

Но возможно, что зодчий, изваявший указующую руку, думал не столько о розах, сколько о шипах, — о страхах и мучениях, которые превращали созданный природой рай в удушливый ад и которые можно было назвать одним словом: турки. Они жили в северной части города, там, куда указывала рука, и даже в тени церкви св. Богородицы было трудно забыть об унижениях рабства. На протяжении веков племя владык запрещало строить церкви, и болгары молились богу тайно, за высокими оградами, в молельнях, наполовину врытых в землю и замаскированных под обычные дома. В то время, когда была построена и освящена церковь св. Богородицы, Османская империя провозгласила реформы, известные под названием Гюльхан Хагги Шериф и Хатт-и Хумайюн, получившие большую гласность и предоставлявшие ее христианскому населению известные права, — если не на деле, то на бумаге; однако болгары давно приучились не попадаться на глаза завоевателям подобно собаке, которая в любую минуту ожидает пинка, и потому строили свои непритязательные церкви подальше от центральных площадей. У св. Богородицы не было ни купола, ни колокольни, в то время как над зеленым морем ореховых садов вздымались белые минареты множества мечетей, и путник, въезжающий в Карлово, мог не сомневаться, что перед ним — город, где власть принадлежит исламу.

Само название Карлово турецкого происхождения и дано в память о Карлызаде Гаази Лала Али-бее, которого султан Баязид II милостиво одарил здешними землями В 1485 году Карлызаде Али-бей построил в новых владениях Куршум-мечеть, а когда уже в преклонном возрасте решил вернуться на родину, в Анатолию, засвидетельствовал свое благочестие, навечно закрепив за мечетью доходы от своих владений в Болгарии.

Обычно болгары тихо и мирно жили в соседстве с турками, — разумеется, при условии, что они вовремя платили налоги, а на все вопросы отвечали со смирением и к ответу присовокупляли взятку; но в любую минуту достаточно было малейшей искры, чтобы вызвать взрыв мусульманского фанатизма, и он заливал окрестности как лава, оставляя после себя слезы и пепел пожарищ. Ничья жизнь и ничье имущество не были в безопасности. Нередко ночную тишину нарушали отчаянные вопли, причину которых никто не смел выяснять. Если болгарин был так неблагоразумен, что жаловался на турка, вскоре в его лавке вдруг возникал пожар без видимых причин. В любой момент можно было ждать, что в ворота постучат и хозяина вызовут в конак;[1] вызов падал на его голову как гром с ясного неба и мог кончиться приятельской беседой с каймакамом[2] за чашкой горько-сладкого кофе или пытками и ссылкой в раскаленную базальтовую пустыню Диарбекира, за тысячи километров от дома, в безлюдные горы Малой Азии.

По всей Болгарии пели не только о любви юноши к девушке, не только о радостях и печалях обычной жизни; песни повествовали о ее ужасах с обыденной простотой, от которой даже сегодня стынет в жилах кровь и сжимается сердце. Песни рассказывали о том, как женщин уводят в цепях в рабство, отрывая от их родного дома и детей; об украденных невестах; о насильственном обращении в ислам; о пытках и допросах, о тюрьмах и казнях.

Дома в городе стояли спиной к мощеным улицам, а пышные сады прятались за белеными стенами двухметровой высоты, крытыми черепицей. Турецкое иго заставляло болгар прятаться, уходить в себя; каждая семья огораживалась каменными стенами, внутри которых пыталась создать оазис уюта и гармонии в зыбком море неуверенности в завтрашнем дне и страданий. Снаружи гладкие белые стены строги и неприступны, как стены крепости или монастыря, однако стоит прохожему ступить за массивные, утыканные гвоздями ворота, и он окажется в миниатюрном раю, созданном руками человека, поражающем обилием красок и оттенков, где царит мир и гостеприимство. Дворы аккуратно вымощены камнем, составляющим геометрический узор, в домах побогаче стены украшены фризами и росписью; балюстрады увиты ломоносом и вистерией, на верандах ярко цветет герань и бегония. Цветы и плодовые деревья, какие только можно себе вообразить, от простеньких фиалок до экзотических олеандров и алых гранатов, наполняет сад ароматом, игрой солнечных бликов и теней. Перед домом путник увидит беседку, увитую виноградом, которая летом служит гостиной. Здесь мужчины читают газеты и обсуждают свои проблемы за чашкой дымящегося кофе, а женщины прядут, и сплетничают; здесь прохладным летним вечером вся семья собирается для ужина, усаживаясь на подушках или низеньких табуретках возле круглого стола, на пядь возвышающегося над землей. Улицы принадлежат завоевателям, там подстерегает опасность, и карловчане стараются не выходить со двора без особой нужды, а к соседям наведываются через особые калитки в заборах, отделяющих один дом от другого; так мышь ухитряется обежать весь дом, прячась за дощатой обшивкой стен и не высовывая носа наружу.

Однако на севере, за турецким кварталом, почти вертикально поднимается над долиной могучая горная цепь, которую болгары называют «старыми горами» — Стара-Планиной, или просто «Балканом». Их подножье покрыто зарослями акации, кустарников и темными островками хвойных деревьев. Выше лежат зеленые пастбища, где овцы жуют жвачку, а пастух выводит грустные мелодии на медовоголосой свирели или украшает сложной резьбой прялку для любимой. Еще выше стоят серые скалы, часто укрытые летучими облаками; их могучие вершины — Амбарица, Купен, Юмрукчал и Марагидик — одеты покровами снега даже в то время, когда в долине стоит аромат розы.

Балканы — страж долины. Их широкие плечи преграждают доступ холодным ветрам, под их защитой здесь цветут розы, а женщины Карлово выращивают во дворах лимонные деревца и финиковые пальмы. Горы изливают на долину плодородие, обрушивая на нее большой водопад, прозванный Сучурум — Летящая вода; она мчится по белым камням, то покрываясь буйной пеной, то разливаясь изумрудными заводями чистой воды. В Карлово она приходит уже как Стара-река. Горожане отводят из реки воду и пускают ее по сети узеньких канавок, обегающих дворы; поэтому даже в самый знойный день в Карлово прохладно и зелено и отовсюду слышно журчание воды.

Балканы не только дают каждой семье воду; они постоянно присутствуют в жизни города, они видны из-за самых высоких стен, которыми люди отгородились от враждебного внешнего мира. Над укромным двором — единственным местом, где человек в какой-то мере может сохранить достоинство и уважение к себе — стоят гордые пики, где цветут эдельвейсы и парят головокружительно свободные орлы. И конечно, всегда находятся люди, готовые толковать надпись на колокольне не как хвалу богу, и не как плач о пленении сионском, но как призыв к бунту.

На протяжении веков горы служили убежищем тем, чей дух возмущался тиранией завоевателей, кто не мог покорно смотреть, как грабят отцовский дом и насилуют его сестер. Каждую весну, когда таял снег и деревья одевались листвой, молодые люди уходили в горы и становились гайдуками — членами шаек, объявленных вне закона, которые мстили за зло, причиненное их семьям и близким. Под руководством выбранного ими главаря, или воеводы, они спускались по ночам с гор, нападали на своих мучителей, сжигали их хлева, уводили скот. Жизнь гайдуков была полна лишений и опасностей. Они часто голодали, им приходилось мокнуть и мерзнуть, против них был враг, гораздо лучшее вооруженный и лучше обученный. Если гайдука ловили, его ждала медленная и мучительная смерть — гайдуков сажали на кол, поставленный на перекрестке дорог, или вешали на железном крюке; турки с удовольствием возили отрубленные гайдуцкие головы по селам — в предостережение тем, кто подумывал о бегстве в Балканы.

Однако в полной опасностей и лишений жизни гайдука была и своя прелесть. В горных походах гайдук испытывал экзальтирующее опьянение свободой, вкушал волнующую горечь мести, познавал романтику развевающихся стягов, ярких костюмов и бунтарских песен у костра. Городишки и села, лежащие по обе стороны Балкан, рожали сынов с орлиной душой, готовых до смерти биться о прутья клетки, но не желавших смириться с унизительным пленом.

Если забыть о турках, нетрудно почувствовать особое очарование, что лежит над тихими улочками Карлово, в его дворах, над полями, похожими на цветущие сады и разбросанными в голубой дымке предгорий. Красивее всего долина в конце мая — начале июня, когда цветут розы и воздух пропитан их благоуханием. До зари, когда еще поют соловьи, люди выходят на поля роз, чтобы собрать лепестки, покрытые росой, и потом извлечь из них драгоценное масло, ценящееся на вес золота. Рассказы о красоте долины распространялись по всей империи и наконец достигли голубого Босфора и проникли в хранящие прохладу мраморные дворцы, глядящие в зыбкое зеркало Золотого Рога. Они возбудили любопытство самого султана Махмуда II — «тени аллаха на земле», и в мае 1837 года его султанское величество собственной персоной посетил Казанлык, чтобы при жизни насладиться подобием райских садов, где, согласно Корану, правоверные будут почивать в одеждах из зеленого шелка и вкушать экзотические плоды на вечном пиру, где их развлекают волоокие гурии, где реки текут млеком, медом и вином, в то время как неверные, закованные в цепи, глотают кипяток среди огненного моря.

Тем же летом, когда наместник пророка на земле почтил своим присутствием Долину Роз, в нескольких километрах от Казанлыка, в Карлово, молодая болгарка Гина готовилась рожать: она ждала второго ребенка. В то время никто, конечно, даже не задумался о том, какое из этих событий важнее. Рождение ребенка было явлением обыкновенным и у гяуров, и у правоверных, а Гина из Карлово была всего лишь одной из многочисленных подданных Махмуда, как была некогда одной из многочисленных подданных Ирода беременная Мария, жительница Назарета, ехавшая в Вифлеем. Однако история умеет по-своему низводить сильных мира сего. Давно уже нет султанов, забыт Карлызаде Али-бей, но тысячи людей приезжают в Карлово, чтобы с гордостью и восхищением поклониться дому, где родился сын Гины.

Глава вторая

Дом держится не землей, а женой

Муж — глава дома, а жена — его душа

Гина была дочерью каменщика, который ставил уличные фонтаны, мостил улицы и был одним из самых зажиточных и уважаемых людей в Карлово. Звали его Иван Такчиев, но поскольку кожа у него была необыкновенно смуглая, он был больше известен как Кара Иван — Черный Иван. Прозвище перешло к детям — четырем сыновьям и четырем дочерям.

Генчо Караиванов, старший сын, был и ремесленником, и торговцем; ему же принадлежал Караивановский хан — постоялый двор на окраине города. Второй сын, хаджи Василий, стал монахом Хилендарского монастыря на горе Афон и был его представителем в Карлово и в округе, где собирал для монастыря милостыню. Приставка «хаджи» перед его именем указывала на то, что он совершил паломничество к святым местам, и побывал у гроба господня в Иерусалиме. Люди, совершившие эту популярную одиссею, приобретали немалый престиж в глазах соседей.

Смуглолицая как отец, с миндальными черными глазами и черными бровями Гина считалась красавицей. Это была умная и серьезная девушка, известная решительным характером, трудолюбием, находчивостью и красивым голосом. Она вышла замуж за Ивана Кунчева — сына торговца скотом и шерстью, который занимался и красильным делом, умершего от ран после того, как шайка турок напала на него за городом.

Иван Кунчев унаследовал мастерскую отца и стал искусным красильщиком, однако главный доход ему приносило изготовление гайтана — плетеного шнура, который широко использовался для украшения народного костюма. Кунчев был необыкновенно обаятельным человеком, сильным, здоровым и смелым. В отличие от жены, у него были светлые волосы и голубые глаза, что типично для древних славян, но сейчас сравнительно редко встречаются среди болгар. По душе он был щедр, сострадателен к людям и всегда готов прийти на помощь каждому, кто нуждался в поддержке. Однако больше всего его уважали за справедливость и трезвый ум; соседи и даже жившие неблизко люди обращались к нему за разрешением всех споров.[3]

Гена родила Ивану Кунчеву пятерых детей: сначала дочь Яну, потом трех сыновей — Васила, Христо и Петра, и наконец, еще одну дочь, Марийку. Васил родился в памятное лето 1837 года 6 июля (18 июля по новому стилю). От матери он унаследовал широкие скулы, узкий подбородок и крепко сжатый рот, но на этом его сходство с Караивановыми кончалось, потому что у него были золотистые как у отца волосы и огромные, блестящие голубые глаза. Это был красивый, стройный мальчик, «крепкий, как черное дерево, легкий, как бабочка, и быстрый, как олень»[4],за что и получил прозвище «Хвыркатото» — Крылатый[5].

Семья жила на северной окраине болгарского квартала, неподалеку от базарной площади, по соседству с турками. Дом стоял в просторном дворе, среди миндальных деревьев, агавы, роз, садовых лилий и львиного зева и был окружен обязательной стеной, однообразную белизну которой оживляли яркие островки цветов в горшках, поставленных в специальные ниши. Сам дом был выбелен известкой и имел всего один этаж и подвал. По всей длине дома тянулась веранда, которая занимала почти треть площади, крытой черепичной крышей, которую по фасаду подпирали четыре деревянные столба.

Каменные ступени вели с веранды в подвал, где находилась кухня, в которой вся семья коротала зимние месяцы. В основном этаже было всего две комнаты, одну из которых держали для гостей. Почти всю комнату занимало приподнятое над полом возвышение, за исключением небольшой площадки у дверей, где гости, по восточному обычаю, оставляли обувь перед тем, как ступить на ковер. Вдоль одной из стен тянулся встроенный шкаф, где хранилась одежда семьи, был здесь и особый сундук для праздничной одежды. Стульев не было, гости садились на яркие подушки, разложенные вдоль стен комнаты. Выше, под самым досчатым потолком, помещалась длинная полка, на которой по обычаю того времени стояла луженая медная посуда; в углу, за кружевной занавеской, висела икона в кружевной ризе и горела лампада.

Иван Кунчев работал в мастерской, примыкавшей к дому. Она состояла из двух помещений: в одном плели гайтан, а в другом красили шерсть. Это второе помещение было скорее похоже на навес, ибо не имело наружной стены; в нем стояли глиняные красильные чаны и постоянно кипел на огне медный котел. Когда не было заказов на окраску, Иван делал гайтан. Он хорошо зарабатывал, мог прокормить семью и даже скопил денег и купил виноградник за городом. На рождество, когда в каждой семье к празднику кололи свинью, Иван Кунчев всегда закалывал двух, чтобы предложить своим гостям обильное угощение.

Это были годы сравнительно легкой жизни и благополучия для Ивана Кунчева и его семьи. Летом дети беззаботно играли в цветущем дворе, или вольно, как птицы, носились по лугам и лесам. Зимой же они собирались в уютной кухоньке слушали рассказы бабушки. Глинобитный пол устилали рогожи и яркие шерстяные половики. Главным местом кухни был очаг. В холодную погоду в нем всегда горел огонь, и деревянные балки под потолком почернели от копоти. Высокий дымоход, отчасти скрытый яркой занавеской, украшала полочка с яркими тарелками. Из трубы свисала прочная цепь, на которой был подвешен основной предмет кухонной обстановки — котел из кованой меди, покрытый слоем полуды и тускло блестевший как серебро. Круглые плоские хлебы выпекали между глиняными противнями, покрытыми горящими угольями, потом их складывали на особую полку, подвешенную к потолку, и покрывали специальным шерстяным половиком, чтобы они не черствели. В углу стоял низенький столик, за которым семья ела, остальную же часть кухни занимали прялка и ткацкий стан, на котором Гина ткала черги — разноцветные половики, которыми в болгарских домах покрывали постели и украшали стены. Кроме того, на кухне было несколько комодов с посудой, один из них с фальшивой задней стенкой, за которой скрывалась кладовка. Почти в каждом болгарском доме был такой тайник, куда прятали от турок ценные вещи, например, медную посуду, а в случае необходимости — женщин, детей или бунтовщиков, за которыми охотились власти.

Дом Кунчевых был невелик и поэтому им приходилось жить в зимние месяцы на кухне, но даже в домах побогаче, где места было больше, кухня служила центром семейной жизни.

Много лет спустя, когда брат ее был известен каждому болгарину как Левский, а сама она уже стала весьма пожилой женщиной, Яна вспоминала, как в зимние вечера в маленькой подвальной комнате, полной теней и освещенной лишь огнем очага и лампадой, теплившейся перед иконой Спасителя, дети прижимались ближе к бабушке, чтобы послушать любимую сказку Васила про святой колокол.

«Поджав под себя ноги и опершись локтями о пол, Левский ждал сказку. На улице бушевала вьюга, стучалась в окна и двери. „Как страшно!“ — сказала я, боязливо прислушиваясь и не сводя глаз с бабушки. Васил с улыбкой ответил: „Ничуть не страшно, это просто снег и ветер. Давай, бабушка, зачинай!“ Она погладила меня по голове и начала:

„Это было очень давно, когда все люди верили в бога и ждали от него спасения. В те времена не бывало таких вьюг, какая бушует теперь, потому что господь охранял каждого… И чтобы прославить его имя, христиане однажды решили отлить огромный колокол, чтобы его голос был слышен издалека и созывал верующих из далеких краев на молитву. И вот настал великий дать. Празднично одетые люди собрались вокруг котла, в котором кипел расплавленный металл. Каждый бросал в котел самое дорогое, что имел. Девушки и молодайки бросали серьги, браслеты, брошки, кольца. Мужчины кидали золотые монеты, кольца и цепочки. Из облагороженного сплава должен был получиться замечательный колокол, голос которого будет слышен далеко вокруг и возвещать час горячей молитвы.

Был среди них один человек, бедный, но праведный, и звали его Иван Златоуст…“

Чисто по-детски я быстро спросила: „Бабушка, а почему его так звали?“. Она тихонько закрыла мне рот рукой: „Не перебивай! Его звали Златоуст, потому что уста у него были выкованы из чистого золота…. И чтобы показать свою горячую любовь к господу, в этот великий день он взял у своей сестры ножницы, отрезал свои уста и бросил их в жертвенный котел. Все застыли на месте от ужаса. Изо рта его потекла горячая кровь. Никто не мог ему помочь. Через несколько часов он умер возле котла. Потому его и почитают как святого. В тот же день колокол отлили и повесили“.

В это время мой брат Левский встрепенулся, поднял голову и устремил на бабушку взгляд, пристальный, как у орла. Она прервала рассказ и спросила, отчего он так смотрит. Он глубоко вздохнул и ответил: „Все, что ты рассказала нам про колокол, очень красиво. Только святому Ивану Златоусту не надо было отрезать себе уста и бросать их в котел. Для колокола хватило бы девичьих колец и браслетов.“ Он долго смотрел на огонь, потом опять вздохнул: „Этого святого, — сказал он, — прозвали Златоустом вовсе не за то, что уста у него были из золота, а за то, что он умел красиво говорить. И святым его провозгласили не за то, что он отрезал себе уста, а за то, что слова свои он подкреплял делами. Он всего себя принес в жертву, чтобы прославить учение Христа. Он сам был святым колоколом, который вещал людям о любви…“.

Брат говорил с необыкновенным жаром. В комнате наступило молчание, все смотрели на него. Слова его звучали сильно и страшно. Пламя дров, пылавших в очаге, отражалось в его широко открытых глазах и оттого они блестели особенно сильно. Что еще он говорил? Я была совсем маленькая и мало что понимала. Поняла потом, когда его прозвали Левским… Господи! Даже теперь, когда я вспоминаю тот зимний вечер, я дрожу от гордости и нежности. Его голубые глаза горели огнем. На улице завывала вьюга. Ночь была ужасная. Лампадка перед иконой замигала, дрова в очаге прогорели. Он молчал. Медленно закрыл глаза и сдвинул брови. Что-то странное творилось в его душе. Казалось, благословляющая рука господня легла на его чело. В этом мертвом молчании мы все словно совершали службу, отливали колокол для людей. Мне кажется, что после этой ночи он встал на путь божьих пророков… и стал апостолом народной свободы…»[6]

Возможно, воспоминания Яны об этом зимнем вечере окрашены впечатлениями позднейших дней и мистицизмом, к которому склонны пожилые люди. Однако не подлежит сомнению, что с раннего возраста Васила привлекали образы сказочных героев, чистых и цельных, пророков и святых, готовых пожертвовать всем, в том числе и жизнью, за то, что они считали правым делом. В тоже время юношеская романтика Васила уже была окрашена большой долей реализма. Как ни восхищался он способностью к самопожертвованию, которую считал существенной чертой нравственности, он критически относился к жертве ради самой жертвы, ни к чему не ведущей и не дающей результата.

Не успел он переступить порог школы, как в его уютный и спокойный мир игр и сказок ворвалась трагедия; она развеяла иллюзии незыблемости жизненного уклада и поставила мальчика лицом к лицу с грубой правдой жизни, которой он еще почти не понимал. В 1844 году, в результате разгильдяйства и нечестности своих торговых партнеров, Иван Кунчев потерпел ряд серьезных денежных потерь и оказался на пороге полного разорения. Потрясение оказалось непосильным бременем для этого честного и чувствительного человека. Прежде, чем ему удалось взяться за восстановление финансового благополучия семьи, с ним случился удар и он начал слепнуть. Вскоре он уже не мог работать, и бремя содержания семьи легло на плечи Гины. Она ответила на вызов судьбы твердой решимостью. Именно в это время кризиса проявилась вся сила ее характера. Она всегда была женщиной энергичной и трудолюбивой, и теперь, когда ей приходилось зарабатывать на хлеб для всей семьи, а не только быть матерью и женой, она оказалась достойной этой задачи. Днем и ночью под ее неутомимыми пальцами крутилось веретено, летал челнок. У любой проблемы есть решение, верила она, ее жизнерадостность и энергия преодолевали любую трудность, и дети ни разу не видели, чтобы она растерялась или пала духом.

Васил был глубоко привязан к матери, и эту привязанность сохранил на всю жизнь. Будучи старшим сыном в семье, он помогал ей чем мог, — чесал шерсть, ходил вместе с ней в лес собирать дрова, присматривал за младшими братьями и делал все, что было в его сипах, чтобы облегчить ей жизнь. Он лучше, чем младшие дети, понимал, чем они обязаны матери и каких сверхчеловеческих усилий ей стоят внешнее спокойствие и жизнерадостность. У матери он научился быть сильным и не терять присутствия духа в беде, и этот ее урок запомнил на всю жизнь.

Для Ивана Кунчева, осужденного на вынужденное безделье в расцвете сил, эта пора была, может быть, еще тяжелее, чем для Гины. Неспособность содержать семью причиняла ему душевные муки, и он постоянно терзал себя вопросом, на который не было ответа: для чего я живу и ем хлеб моих детей. Он протянул еще лет семь и дожил до свадьбы старшей дочери, Яны, которая в пятнадцать лет вышла замуж за Андрея Начева, а через год, в 1851 году, умер. Время еще не успело смягчить боль утраты, когда дом Гины снова посетила смерть. Младшая, Марийка, последовала в могилу за отцом, — ее унесла оспа.

В возрасте семи лет Васил начал ходить в местное «келийное» училище, но год спустя Гина забрала его оттуда и отдала в школу взаимного обучения, где в 1849 году он окончил три класса. Он был тихим, понятливым ребенком, скромным и застенчивым, учился с большой охотой, однако дисциплина в школах того времени была столь строгой, а наказания сыпались так часто и были так суровы, что даже ему не удавалось избежать провинения перед учителем. В келийном училище дети должны были водить принадлежавшего учителю осла на водопой, но ездить на нем запрещалось. Пришла очередь Васила быть поводырем, он послушно повел осла на водопой, но на обратном пути не устоял перед искушением и вскочил ему на спину. К несчастью, один из учеников увидел это и доложил учителю. Васил не стал лгать и не сделал ни малейшей попытки отрицать свою вину, однако чистосердечное признание не смягчило взбешенного учителя. Васил был привязан к фалаге — деревянным козлам — и избит куда сильнее, чем того требовал его проступок. Его отвязали полумертвого благодаря вмешательству жены и соседей учителя.[7]

После этого случая Гина забрала сына из училища и отдала в новую школу взаимного обучения. Но и здесь били за малейший проступок. Однажды Васил вместе с другими мальчиками смеялся в классе над учеником, который умел так закатывать глаза, что были видны одни белки. Учителя это очень рассердило, и он сломал о них указку и велел принести палку. Испуганные дети воспользовались паузой и убежали из школы. Васил не стал толкаться у дверей, а птицей вылетел в окно. Когда мальчиков поймали, их заставили спустить штаны и старательно высекли за усугубленное провинение.

В отличие от Васила, его младшие братья были упрямы и своенравны. Христо, или Тиню, как его тогда называли в семье, был настоящим наследником Караивановского рода, черноглазым и темноволосым. Он также ходил во «взаимную» школу, но, в отличие от Васила, не отличался прилежанием и не окончил курса. Мать отдала его в ученье к набойщику в Сопот, однако работать ему тоже не хотелось. Это был необузданный, беспокойный дух, жаждавший полной воли и не терпевший никаких ограничений. Вскоре Христо вернулся в Карлово. В отчаянии Гина обратилась к своему брату Генчо, который всегда помогал вдове чем мог, и они договорились, что Христо будет работать в Караивановском хане, где дядя мог следить за ним, потому что мальчику требовалась твердая мужская рука, чего дома не было.

Однако младшие сыновья еще не настолько подросли, чтобы создавать ей большие заботы, и больше всего Гину беспокоила судьба старшего сына. Из пятерых детей Васил был ближе всех ее сердцу. «Живой, как серна, веселый и улыбчивый, как девочка, он наполнял мой бедный дом радостью»[8]. Чутье подсказывало ей, что он чем-то неуловимым отличается от братьев, и потому она не отдавала его учиться ремеслу, надеясь, что он сможет стать священником, или учителем, или богомазом. Семье приходилось нелегко, и Васил, еще будучи в школе, стал учиться портновскому делу, но Гина твердо стояла на своем: он должен продолжать свое образование. Она договорилась с братом, хаджи Василием, что тот возьмет на себя заботу об обучении мальчика, а взамен Васил будет ему прислуживать и помогать в сборе милостыни для монастыря. В силу этого соглашения в 1852 году Васил покинул материнский дом и перебрался к дяде, в церковь св. Богородицы, при которой находился метох, или подворье, Хилендарского монастыря.

Глава третья

«Что турок, что монах — воры: один крадет силой, а другой — молитвой».

«Поп и монах не дают, ибо имеют по две руки: одной берут, а другой благословляют».

«Ученье сильнее золота и дороже солнца».

Райно Попович

В те времена монахи славянских монастырей Афона ездили по всей Болгарии, выслушивали исповеди и собирали подаяние. Приезжая в город, они устраивались в метохе или просто при местной церкви и созывали людей, ударяя в клепало — резонирующую деревянную доску, служившую вместо колокола; вешать колокола турки запрещали. Собирался народ, монахи исповедовали прихожан и давали им святое причастие; взамен люди клали деньги в заранее приготовленную для этой цели миску. Во время жатвы осенью монахи ходили по дворам, собирая подаяние натурой, а потом продавали его на рынке.

Васил прислуживал дяде в метохе и сопровождал его в регулярных поездках по селам и хуторам. Скромному, стеснительному подростку было стыдно и унизительно выманивать милостыню у крестьян, и без того доведенных до отчаяния налогами. Однако жаловаться он не любил и послушно таскал мешки за хаджи Василием, ходил за его лошадью и старался помогать дяде как мог.

С самого начала хаджи Василий старался сделать из племянника служителя церкви. Так, он стал обучать его церковной службе; оказалось, что у мальчика необыкновенно красивый голос, и хаджи Василий стал платить за уроки пения у Райно Поповича, известного мастера церковного пения и одного из самых прославленных учителей своего времени, к которому стекались ученики со всей страны.

Когда Васил приходил к Райно Поповичу на еженедельный урок, он вел себя еще застенчивее, чем обычно. Никогда не входил в дом и не давал знать о своем появлении, а ждал во дворе, кашлял, шаркал ногами, барабанил пальцами по стене до тех пор, пока Райно, хорошо изучивший характер ученика, не выйдет и не позовет его в дом с улыбкой: «Входи, Васил! Входи же, чего ты тут стоишь?»[9]

В 1855 году хаджи Василий, по указанию Хилендарского монастыря, переехал в Стара-Загору. Он взял с собой племянника, и они устроились в метохе при церкви св. Димитра. В Стара-Загоре кипела жизнь, там уделяли большое внимание учению, и уже в 1836 году жителям удалось выдворить греческого владыку и добиться назначения на его место болгарского пастыря.

Выполняя данное Гине обещание, хаджи Василий записал Васила в местную школу, в которой было всего три класса. И здесь дисциплина была весьма строгой. Учитель закона божьего Атанас Иванов любил нюхать табак, и однажды, на уроке истории церкви, говоря о святом Павле, он чихнул и неправильно произнес имя святого. На перемене один из мальчиков передразнил учителя, и Васил залился веселым смехом. Атанас подслушал разговор учеников и избил всех его участников, Васил же получил двойную дозу за то, что смеялся громче всех. В другой раз весь класс был бит палкой по рукам за то, что не выучил катехизиса. И снова Василу досталось больше, чем другим, — на этот раз за то, что по мнению учителя он, как племянник служителя церкви, должен был учиться лучше других.

При всей своей строгости Атанас Иванов был человеком энергичным, интересовался общественными делами и помимо обязанностей учителя взял на себя создание церковного хора. Само собой разумеется, что в хоре стал петь и Васил. Пение для него было не просто одним из удовольствий, которые предлагала ему жизнь, — оно позволяло ему дать выход эмоциям. Молчаливый и сдержанный, он обладал чуткой душой, но редко обнаруживал свои чувства. Стоило же ему запеть, он забывал обо всем и мог выразить самые сильные переживания. Он пел легко и просто, как птица. Красивый голос, поставленный Райно Поповичем, приводил в восхищение не только нового учителя, но и прихожан церкви. «Когда оба они (хаджи Василий и Васил) начинали петь херувимскую по воскресеньям, прихожане замирали на месте»[10].

Когда дело с хором было налажено, Атанас Иванов предложил создать годичные курсы для желающих стать служителями церкви. Таковые были нужны не только в Стара-Загоре, но и во всей стране. С усилением борьбы за освобождение болгарской церкви от господства греческого духовенства, необходимость подготовки нового поколения священников-болгар становилась делом безотлагательным, Предложение Атанаса было принято с радостью, занятия начались тут же. Хаджи Василий позаботился о том, чтобы племянник попал в число будущих священников и тем самым сделал еще один шаг по пути, к которому, казалось, был предназначен.

Ничего, не известно о том, что думал и чувствовал по этому поводу сам Васил. По обычаям того времени, молодой человек должен был подчиняться воле старшего родственника, и какое-то время он так и делал. Возможно, он был даже рад новой возможности продолжать учение, потому что еще не сделал определенного выбора; у него была лишь сильная тяга к знаниям да неясное стремление служить своему порабощенному и угнетенному народу. Он был сыном своего времени, продуктом века высоких стремлений и незапятнанного патриотизма нации, лишь недавно вступившей в пору зрелости и стремящейся добиться того, что ей полагается по праву. Дети этого поколения, так же, как их отцы и деды, были взращены на героических рассказах, звучавших за запертыми дверями у горящих очагов — о богатырях, побеждавших чудовищ и тиранов; о Марко-королевиче и его крылатом коне; о народных мстителях — легендарных гайдуцких воеводах, которые в годы унижений хранили народную честь. Они тоже мечтали, как мечтают все дети, что будут побеждать драконов и турок, однако, в отличие от предыдущих поколений, росли в мире, где можно было испытать свои силы и встретить опасность не только в горах, но и в повседневной жизни. Ход событий вывел в первые ряды народной армии писателя, учителя и священника и превратил их повседневный труд в крестовый поход, в высший акт патриотизма. Если священник читал литургию на языке, который паства могла понимать, ему грозило тюремное заточение. Молодые люди, которым удалось получить какое-то образование, с радостью меняли перспективы доходной торговли или собственного дела на нищенскую и тяжелую жизнь учителя. В великой борьбе за восстановление болгарского национального самосознания несложная задача, как научить детей чтению и письму на родном языке, приобретала размеры подвига, который мог стоить человеку жизни.

Большинство из тех, кто знал Васила в этот период, говорит о нем как о тихом и примерном ученике. Хаджи Господин Славов, один из видных жителей Стара-Загоры, описывает его «смиренным и благочестивым», а товарищ по школе Пенчо Хаджиславов говорит, что он был «застенчив как девушка, быстр как серна и пел как соловей». Однако это была лишь одна сторона его характера, заметная с первого взгляда. Другому товарищу го школе, Минчо, удалось увидеть Васила в ином свете, когда обстоятельства требовали отваги и решительных действий. Однажды летним днем Васил с друзьями отправились за город собирать черешню и наткнулись на двух турок, которые пытались изнасиловать мать и дочь, возвращавшихся с поля. Товарищи Васила побоялись вмешаться и повернули обратно к городу, но Васил схватил коромысло, на котором женщины несли корзины, и прогнал турок прочь, а затем проводил женщин до дома[11].

Васил взялся за ученье с большой охотой и прилежанием. На выпускном экзамене, который, по болгарской традиции, проводился в торжественной обстановке, в присутствии почетных гостей, он показал себя первым учеником. Хаджи Василий считал успехи племянника своей личной заслугой. Прослезившись от радости и умиления, он во всеуслышание объявил, что пошлет Васила учиться в Россию. Это была блестящая перспектива, ибо ученье в России было пределом мечтаний любого юноши. Василу это обещание показалось, вероятно, достойной наградой за годы служения дяде; возбужденный и радостный, летом 1858 года он вместе с хаджи Василием вернулся в Карлово.

К сожалению, хаджи Василий не был образцом бескорыстного служителя церкви. Он был готов использовать племянника в своих интересах и купаться в лучах его славы, однако поплатиться чем-либо взамен не собирался. Даже в Стара-Загоре хаджи Василий ревниво следил за тем, чтобы ученье не мешало Василу выполнять его основные обязанности — собирать милостыню и продавать полученное подаяние; племяннику нередко приходилось пропускать занятия, чтобы сопровождать дядю в фуражирных экспедициях по окрестным селам. Васил с философским спокойствием терпел свое положение, а по возвращении в Карлово стал брать уроки арифметики, поскольку чувствовал, что в знаниях по этому предмету у него есть пробелы.[12] Хаджи Василий не спешил с выполнением обещания, и жизнь текла по старому руслу: Васил пел в хоре и занимался унизительным побирушничеством, храня почтительное молчание в ожидание того дня, когда дядя сам заговорит о поездке в Россию. Однако хаджи Василий и не собирался посылать племянника куда-либо; его весьма устраивал послушный и старательный служка, и он не хотел с ним расстаться.

Васил не питал иллюзий относительно характера своего дяди. Его острый и проницательный ум легко угадывал суть людских характеров и житейских положений; он все яснее понимал, что для хаджи Василия он скорее слуга, нежели послушник, и это возмущало его сильно развитое чувство человеческого достоинства. Однако он был готов терпеть, ибо не кто иной, как дядя, каким бы он ни был, держал в руках ключи к вратам знания. Время шло, хаджи Василий, казалось, забыл о своем обещании, и Васила стало одолевать нетерпение. С дядей он по-прежнему был почтителен, но поделился своими сомнениями с матерью и попросил у нее совета. Гина нашла, что положение сына в самом деле далеко не удовлетворительно. Васил служит дяде уже шесть лет, не получая никакой платы, и она считала, что сын более чем отработал полученное им образование. Ему исполнился двадцать один год, он уже не ребенок и нельзя требовать, чтобы он трудился бесплатно. Хаджи Василий должен по меньшей мере определить ему какое-то жалование, и если Василу неудобно говорить об этом, то поговорит она.

Вмешательство Гины поставило хаджи Василия в щекотливое положение. Он уже не мог обходиться без Васила. Ему ничего не оставалось, как тянуть время, что он и делал весьма искусно. Он заверил сестру и племянника, что не забыл своего обещания и что пошлет Васила в Россию как только сможет, однако племянник должен принять постриг и стать монахом. Условие было новым, но не совсем неожиданным. Быть служкой пожилого монаха означало проходить период послушничества, и доступ к верхним ступеням церковной иерархии был открыт только тем, кто по прошествии этого периода давал монашеский обет. Состоялся семейный совет, и предложение хаджи Василия было найдено резонным. Сам Васил не возражал. Предложение дяди не привело его в восторг, но ему не оставалось иного выбора. Он наверняка понимал, что новое предложение хаджи Василия — не что иное, как хитрый маневр, цель которого — подрезать крылья племяннику, чтобы навсегда удержать его в клетке. Он также знал, что если откажется от предложения хаджи Василия и пойдет своей дорогой, ему придется навсегда проститься с мечтой получить высшее образование в России или где бы то ни было. Если же он станет монахом, то с течением времени дружные усилия всей семьи заставят хаджи Василия выполнить обещание.

Васил уже умел рассуждать здраво, а теперь быстро учился искусству обдуманного риска. Он взвесил ситуацию хладнокровно и беспристрастно и принял условия хаджи Василия. Дядя пришел в восхищение и поспешно начал нужные приготовления. На радостях он пригласил не только родню, но и всех друзей и соседей семьи на церемонию и обед, которым собирался отпраздновать это событие. Церемония состоится в монастыре св. Спаса в Сопоте, отец Кирилл, представитель Рильского монастыря в Карлово, будет крестным отцом, а Васил примет при постриге имя Игнатия — в честь крестного отца самого хаджи Василия.

Хаджи Василий радостно суетился, готовясь к великому дню; Васил же хладнокровно хранил полное самообладание. Что бы он ни испытывал, в поведении его не было заметно религиозного экстаза, приличествующего человеку, готовому посвятить себя богу. По свидетельству его двоюродного брата, Васила Караиванова, он вел себя как человек, примирившийся с обстоятельствами. Был конец декабря 1858 года. Семья собралась в монастыре в ожидании вечерни, во время которой должен был совершиться постриг. После вечерни хаджи Василий выразил желание выкурить кальян. Васил послушно достал табак и начал набивать трубку. Двоюродный брат помогал ему, и наливая воду в табак, спросил: «Ты в самом деле хочешь стать монахом?». Ответ Васила прозвучал хладнокровно, сдержанно и без капли энтузиазма: «Ничего не поделаешь. Кто ест монастырский хлеб, тому некуда деваться.»[13]

Позже тем же вечером, в присутствии многочисленных друзей и родни, Васил трижды ответил утвердительно на ритуальные вопросы отца Кирилла: «Желаешь ли ты по своей доброй воле стать монахом? Отрекаешься ли от мира? Обещаешь ли хранить целомудрие, отказаться от мирских благ и жить в святой обители?». Затем, исполняя символическую часть ритуала, отец Кирилл срезал у Васила с головы прядь волос, которые с этого дня ему предстояло отращивать — служители восточно-православной церкви не стригут волос. Принявшего постриг монаха торжественно облачили в подобающие его сану одежды, каждая из которых имела символическое значение, и нарекли новым именем. Васил стал Игнатием.

Когда все окончилось, гости уселись за богатую трапезу, устроенную хаджи Василием, а на следующий день вернулись в Карлово. Вместе с ними уехали хаджи Василий и отец Игнатий. Как и прежде, они поселились в метохе св. Богородицы. Через год Карлово посетил пловдивский митрополит, и хаджи Василий был удостоен звания архимандрита, а Игнатий стал дьяконом.

В глазах церкви Васил Иванов Кунчев перестал существовать. Он был мертв для мира. Его место занял отец Игнатий. Однако на деле перемена была чисто номинальной. В церкви молодой дьякон, стройный, с золотистыми волосами, в черной рясе, неземной красоты голосом пел псалмы, привлекая к себе сердца прихожан. Однако стоило ему выйти за порог пропахшей ладаном церкви, он снова становился спокойным и уравновешенным парнем, служкой и конюхом старого скряги, которого юность и таланты Васила интересовали лишь постольку, поскольку он мог извлекать из них выгоду.

Дьякон Игнатий не боялся работы, делал, что скажут, и был готов вынести все, даже душевную пытку, изобретенную хаджи Василием, — он надеялся, что его терпение принесет желанные плоды, и усердно выполнял свои обязанности перед церковью и хаджи Василием. Позднее отец Кирилл вспоминал: «Мой духовный сын был в то время тихим, смирным, благонравным; кажется мне, что он был и боязлив. Когда мы сделали его дьяконом, у него еще борода не росла».

Однако среди тех, кто знал Васила, нашелся человек, которому удалось проникнуть за маску спокойствия и увидеть истину, скрытую от остальных. Этим человеком был Райно Попович, который с горячностью утверждал, что единственное, к чему Игнатий совершенно не пригоден, — это быть слугой божьим.[14]

Вскоре, однако, Игнатий начал сомневаться в том, правильное ли он принял решение. Время летело все быстрее, месяц проходил за месяцем, а Россия была все так же далека, — мираж, тающий во времени. Хаджи Василий совсем не упоминал о своем обещании. Возможно, в глубине души он надеялся, что Игнатий увлечется обязанностями, связанными с новым положением, и у него пропадет охота к учению. Если это так, то он глубоко ошибался. Игнатий все еще наблюдал и выжидал; наружно он был все так же послушен и почтителен, но в душе с растущей тревогой спрашивал себя, когда же дядя соберет сумму, нужную для поездки в Россию.

И тут на него обрушился удар. Хаджи Василий объявил, что снова едет в паломничество ко святым местам, в Палестину. Россия закатилась за горизонт, как солнце с наступлением ночи. Путешествие в Иерусалим, конечно же, поглотит все сбережения хаджи Василия, а если что и останется после дорожных расходов, последние крохи уплывут в руки красноречивых попов — смотрителей святых мест, торгующих сомнительными реликвиями.

Нам трудно объяснить себе, как мог хаджи Василий вообразить, что этот чудовищно грубый обман сойдет ему с рук. Если он приписывал терпение и кротость Игнатия слабости характера юноши, то сильно ошибался. Чисто внешнее послушание было оборотной стороной сильной воли и говорило лишь о том, как велика жажда Игнатия к ученью и как далеко он готов зайти, чтобы добиться своего. Он не склонялся перед обстоятельствами, как склоняется камыш под ветром. Он был гибок, как гибка закаленная сталь, которая выдерживает и давление, и удары, не рассыпаясь на куски и не меняя присущих ей свойств.

Хаджи Василия явно не интересовало, что скажет о его планах Игнатий, ибо в положенный день он отбыл ко святым местам, оставив на племянника все дела в Карлово. Игнатием все сильнее овладевало чувство собственного бессилия и негодования. Вскоре оно стало нестерпимым. Отношение Игнатия к хаджи Василию изменилось, по-иному стал он смотреть и на свою судьбу. Терпение было одной из главных черт его характера, однако он хорошо понимал, что существует предел, за которым из добродетели оно превращается в помеху и неразумную трату сил. Бывает, что человек вынужден сложа руки ждать, когда урожай созреет или прилив достигнет верхней точки; но бывает и так, что его судьба зависит от умения совершить решительный поступок в нужный момент. Игнатий обладал способностью чутко улавливать незримые перемены в пульсе времени. Он инстинктивно чувствовал, когда следует выждать, и когда — действовать; мало того, он так полагался на эту свою способность, что редко менял однажды принятое решение.

Шел 1861 год. Много лет спустя, когда жизнь с хаджи Василием казалась ему частью какого-то иного, прежнего существования, он говорил, что этот год стал поворотным в его жизни: «Я посвятил себя Отечеству еще с лета 61, чтобы служить ему до смерти и работать по воле народа»[15]. Это утверждение говорит о том, что личная неудовлетворенность дьякона Игнатия была далеко не единственной и даже не главной причиной душевного кризиса, который он переживал в ту пору. После Крымской войны в Турецкой империи и особенно в Болгарии происходили большие перемены, и в этой новой обстановке стремление Игнатия служить своему народу, еще не вылившееся в определенные формы, толкало его к деятельности, не имевшей ничего общего с образом жизни, который он в это время вел.

В годы войны Игнатий учился в Карлово и Стара-Загоре. Вести о ходе сражений были отрывочны и ненадежны, но уже самый факт очередного конфликта между Россией и Турцией будил надежды на освобождение в сердцах людей, видевших, что в результате предыдущих русско-турецких войн их братья-христиане в Румынии, Сербии и Греции получили известную независимость. Русские войска уже дважды — в 1811 и в 1829 году — вступали в Болгарию, народ встречал их с восторгом и оказывал всевозможную помощь тем, от кого ждал спасения. Однако каждый раз России не хватало политической и военной мощи, чтобы закрепить свою победу. Каждый раз дело кончалось подписанием временного перемирия, и русские войска уходили, оставляя болгар на милость разъяренных турок.

На этот раз война гремела далеко, и ее последствия отражались на болгарах по-разному и неодинаково. Одни покидали родные дома, чтобы присоединиться к русской армии в качестве добровольцев. Другие оставались дома и старались как могли воспользоваться подобием бума, возникшим в ремесленных городках благодаря возросшим нуждам турецкой армии. В Карлово, например, чуть ли не каждая семья ткала сукно для солдатских мундиров. Предприимчивые торговцы наживали состояния на поставках турецкой армии и экспедиционным частям англичан и французов, базы которых находились в Варне. Однако материальное процветание шло рука об руку с террором: война разожгла религиозный фанатизм турок, целые банды бродили по стране, грабя, насилуя и убивая, и даже союзники империи были потрясены и возмущены.

Благодаря вмешательству Запада война окончилась поражением России. На неопределенный срок болгарам пришлось отказаться от надежды на освобождение; правда, султан, выполняя совет англичан, обещал им реформы, но это не могло разогнать воцарившееся в стране уныние. Обещания были даны в манифесте, известном как Хатт-и хумаюн, который гарантировал защиту жизни, собственности и чести каждого подданного султана, признавал равноправие всех религий на территории империи и давал заверения в том, что судебная и административная система будет пересмотрена, а взяточничеству и коррупции положен конец. Само собой разумеется, новый манифест постигла та же судьба, что и предшествовавший ему Гюлхан Хатт-и шериф, и никаких улучшений для болгар не последовало.

Однако при всем том статьи манифеста о свободе вероисповедания и равенстве религии перед законом дали болгарам сильный аргумент юридического порядка в борьбе с греческой патриархией. Именно после Крымской войны они уже не просят об уступках национального характера в рамках греческой церкви, а требуют полной независимости болгарской церкви. По инициативе болгарской церковной общины в Константинополе, в 1858 году 11-ое мая (24 мая по новому стилю) — день святых Кирилла и Мефодия, которых по традиции считают создателями славянского алфавита, — был впервые отмечен как национальный праздник. (Самое первое празднование этого дня состоялось в 1851 году, в Болгарской школе Найдена Герова в Пловдиве, и ее примеру последовали другие школы). В следующем, 1859, году все болгарское население Карлово и окрестных сел также вышло чествовать этот день. Мужчины, женщины и дети радостной процессией шли к школе, которая не могла вместить всех собравшихся; толпа заполнила двор церкви св. Николы. После торжественной службы и проповеди всех охватил душевный подъем, как на пасху — праздник воскресения из мертвых, ибо этот день стал праздником воскрешения болгарского национального духа.

Еще один большой шаг к независимости церкви был сделан в 1860 году на пасху, самый большой праздник восточно-православной церкви. В болгарской церкви св. Стефана в Константинополе, переполненной до отказа верующими, епископ Илларион Макариопольский публично отказался признать греческого патриарха, «пропустив» его имя в литургии. Поступок пастыря вызвал брожение во всей Болгарии; настоятели тридцати городов, в том числе Карлово, последовали его примеру. В марте 1861 года столь же яркая демонстрация состоялась в карловской церкви св. Николы; в присутствии пятнадцати священников окрестных сел письмо греческого патриарха, предавшего сторонников Иллариона анафеме, было испачкано дегтем и публично сожжено.

К 1861 году кампания против греческой патриархии приобрела национальный размах и продемонстрировала такое единодушие, подъем и решимость, что победа явно была лишь вопросом времени. Но именно в этот период интерес Васила к церковным делам достиг низшей точки. Борьба за независимость церкви уже не действовала на его воображение, и ум его занимали проблемы совсем иного рода.

Экономические последствия победы Запада в Крымской войне уже давали о себе знать. Временно устранив Россию как соперника, турки лишь оказались в полуколониальной зависимости от западных союзников. Сразу же после войны в Константинополь как пчелы на мед слетелись спекулянты и финансисты, и очень скоро империя, или «больной Европы», как ее тогда называли, увидела, что лечащие врачи немилосердно ее обирают. Разумеется, «больному» делали переливания крови, европейские капиталы текли по жилам смертельно истощенного организма, однако не улучшали его здоровья, а лишь высасывали из него последние силы. Для строительства железных дорог, для расширения Варненского порта, для углубления русла Марицы в целях речного судоходства, для разведки полезных ископаемых и так далее приезжали эксперты, однако бремя расходов и риска должна была нести Турция, а плоды трудов доставались западным фирмам. Хуже всего было то, что в Турцию потекла лавина дешевых фабричных товаров, разоряя местных ремесленников, производство которых было по большей части средневековым. Больше всех пострадали ткачи-суконщики, и хотя ветер конкуренции с Запада достиг ураганной силы лишь к 70-м годам столетия, Карлово и другие города, обязанные своим благополучием домашнему ткачеству, уже почувствовали ледяное дыхание упадка. С подписанием мира упал спрос на их товары; склады торговцев ломились от запасов, которые некуда было девать, и все те, кто взялся за ремесла в период военного бума, остались без работы.

Жизнь в селах также становилась тяжелее с каждым годом. Война оказалась невыносимым бременем для продажной и отжившей системы финансов. Турция находилась на грани банкротства; она еще держалась благодаря иностранным займам, но проценты по ним приходилось платить за счет порочного круга новых займов и безжалостного обложения крестьянства налогами. Их перечень и размеры весьма внушительно выглядели уже на бумаге, однако на деле были еще страшнее благодаря системе, по которой взимались. Право собирать налог данного вида в данной околии ежегодно продавалось с аукциона; эта система служила питательной средой для коррупции и несправедливости, как открытая сточная канава служит питательной средой инфекции. Зачастую урожай неделями гнил в полях, пока будущие сборщики вели закулисную борьбу и интриги, чтобы получить откуп, а без их осмотра крестьянин не имел права снять с поля ни зерна. Победив на аукционе, откупщик в сопровождении заптий, столь же алчных и бесчестных, как и он сам, отправлялся по селам; он имел полную свободу вымогать у несчастных крестьян платежи, далеко превышавшие то, что требовалось по закону, и щадить своих кровных братьев и соплеменников. Чтобы удовлетворить алчность ненасытных откупщиков, многие были вынуждены отдавать в залог землю и скот и продавать урожай на корню за ничтожную долю его стоимости. Каждый год все больше семей оказывалось в неоплатном долгу у местных кузнецов, бакалейщиков и торговцев другими нужными товарами или становилось жертвами ростовщиков, взимавших непомерно высокие проценты.

Жизнь в империи всегда была чревата опасностями и унижениями, но тут было уже другое. Раньше, при известном умении маневрировать и не раздражать турок, можно было прожить трудами своих рук и даже разбогатеть, работая на завоевателей. Годы относительного процветания породили борьбу за народное просвещение и за религиозное самоопределение. Эта борьба предполагала дальнейшее существование под турецким владычеством и стремилась лишь улучшить положение болгар в рамках Турецкой империи; ее участники предпринимали известные шаги для того, чтобы привлечь власти на сторону болгар в их борьбе с греческой патриархией, и Блистательная Порта не оказалась неблагосклонной к религиозным стремлениям христианских подданных.

Однако теперь положение изменилось. Экономическая политика турецкого правительства несла разорение всем и каждому, кроме богатых чорбаджиев, которые занимались ростовщичеством и являлись агентами западных торговых компаний. Ни современное образование, ни церковные службы, отправляемые на славянском языке, не могли помочь ремесленнику, которому некуда было сбывать товар, и крестьянину, землю которого отбирали за долги. Молодые люди интеллигентных профессий с трудом находили работу в отсталой стране, где не было культурных и научных учреждений; если такой человек не шел работать за гроши учителем или не уходил в монастырь, он становился безработным.

Кризис нарастал постепенно и достиг точки взрыва лишь два десятка лет спустя после Крымской войны, но уже в 1861 году в стране были люди, понимавшие, что жить по-старому больше нельзя и что единственный выход — свергнуть власть турок. В своем кругу молодежь начала употреблять новые слова; они были прекрасны и страшны, от них кровь закипала в жилах, как от вина. Чаще всего звучали слова «свобода» и «революция», и новое имя было у всех на устах: Георгий Стойков Раковский.

Глава четвертая

Где юнак упадет, там и встанет.

Лес ты мой, лес зеленый,

Дай мне воды прохладной,

Дай мне густой темной тени —

укрыть всех моих юнаков.

Народная песня

Раковский имел столь глубокое влияние на современников, и прежде всего на Игнатия, что рассказ о нем заслуживает отступления от нашего повествования.

Он родился в городе Котел, построенном из дерева и лежащем в зеленой, пахнущей сосной котловине восточной части Стара-Планины. Население города было чисто болгарским и на протяжении веков добывало себе средства к существованию овцеводством. Самые богатые котленцы держали стада в тысячи голов и посылали их на выпас в далекие степи Добруджи. Другие горожане покупали право на сбор налогов со стад или вели оптовую торговлю скотом, снабжая мясом Константинополь. Женщины ткали удивительных узоров ковры, а домотканое сукно котленской выделки славилось по всей империи.

Как и повсюду в Болгарии, здесь существовала пропасть между чорбаджиями — крупными скотоводами, прасолами, оптовыми торговцами, ростовщиками, откупщиками и так далее — и рядовыми ремесленниками, мелкими торговцами, пастухами и крестьянами. Эта пропасть росла. Большинство чорбаджиев не только примирилось с существующим положением; они наживали на нем состояния и делали ставку на его упрочение всем имуществом. Вот почему, за исключением горстки людей с благородной душой, чорбаджии действовали рука об руку с турками и греческим духовенством, боялись любого проявления патриотизма, которое могло быть истолковано как «бунт», и с готовностью предавали соотечественника, чтобы сохранить милость властей предержащих.

Раковский родился в 1821 году. Этот человек олицетворял само Болгарское Возрождение, в энциклопедической широте его интересов отразилось общее пробуждение страны. В его душе бил неиссякаемый родник любви к родине, и следующие слова из его письма к другу отнюдь не следует считать преувеличением: «Покуда меня слушаются руки и ноги, покуда могу я чувствовать в себе малейшую искру разума, я не устану трудиться для моего народа, который столь горячо люблю с самой своей юности и который мне дороже всего на свете». В течение всей своей изменчивой жизни — был он в тюрьме или на свободе, на родине или в изгнании, богат он был или беден, искал ли убежища в чужих странах, спасаясь от преследования, или принимал ухаживания иностранных правительств, — он всегда ухитрялся отыскать способ для того, чтобы действовать на благо своего народа. Стоило одной двери захлопнуться перед ним, тут же открывалась другая, и он с одинаковой легкостью и воодушевлением брался за заговоры, шпионаж, преподавание, церковные дела, организацию восстаний, народное просвещение, политику, фольклор, историю, литературу, филологию, журналистику, военное дело и дипломатию.

Родом Раковский был из семьи, известной храбростью и свободолюбием[16]. В период полного беззакония, царившего в стране в начале века, братья его отца организовали оборону города от банды кырджалиев[17], насчитывавшей семь тысяч человек; позднее один из его дядьев сражался в армии Ипсиланти во время греческого восстания 1821 года и умер в турецкой тюрьме. Его дядя по матери Георгий Мамарчев был офицером русской армии и командовал болгарскими волонтерами в русско-турецкой войне 1829 года, в ходе которой пытался организовать в Болгарии восстание в поддержку военных действий. В 1835 году Мамарчев организовал еще одно восстание, также кончившееся неудачно; будучи русским офицером, он избежал виселицы, но был сослан сначала в Малую Азию, а потом на остров Самос, где и умер в 1846 году. По странному совпадению, губернатором острова был Стефан Богориди (Стефанаки-бей), богатый болгарин, уроженец Котела, который поступил на турецкую государственную службу и достиг столь высокого положения, что свадьбу его дочери почтил своим присутствием сам султан. С соотечественниками, живущими в Константинополе, Богориди говорил только по-турецки, но всегда был готов оказать покровительство болгарину — лояльному подданному империи. Однако при малейшем намеке на бунтовщическую деятельность он тут же забывал о своем происхождении; Богориди преследовал Мамарчева постыдными гонениями все время, пока тот находился под его надзором.

Отец Раковского Стойко Попович был портным; позднее он занялся торговлей и разбогател на поставках сукна турецкой армии. При всем том это был честный и прямой человек, верный традициям своей семьи, и потому у него постоянно возникали столкновения с местными чорбаджиями, которые присваивали деньги городской общины и совершали иные злоупотребления.

Молодой Раковский получил лучшее воспитание, какое только было возможно в то время. После курса зубрежки в городской школе отец послал его учиться к Райно Поповичу в Карлово, а затем в одно из лучших греческих учебных заведений столицы. В Константинополе его опекуном стал Стефан Богориди; он поощрял юношу к изучению не только французского, но и арабского и персидского языков (изучение греческого и турецкого было делом само собой разумеющимся). Общение с юношами из греческих семей, настроенными крайне патриотически, лишь сильнее раздуло в душе Раковского огонь любви к собственному народу, а дружба с Неофитом Бозвели, в то время возглавлявшим оппозицию греческому духовенству, породила прочный и горячий интерес к церковным вожделениям болгарского народа. Вместе с ним учился молодой монах по имени Илларион, он был на девять лет старше Раковского; впоследствии монах стал знаменитым митрополитом Илларионом Макариопольским, а в 1841 году молодые люди вместе уехали продолжать свое образование в Афины. Здесь молодежь Греции вела тайную подготовку к восстанию на Крите и в Фессалии; болгары организовали собственное тайное общество, чтобы поддержать их выступление, подготовить восстание в Болгарии и вести сбор сведений о передвижениях турецкой армии. Услышав, что болгарские эмигранты в Румынии создают чету, или вооруженный отряд, который должен войти в Болгарию и поднять народ на восстание, Раковский отправился в Браилу. Когда он туда приехал, оказалось, что румынским властям удалось предотвратить переход четы через Дунай, а ее вожаки арестованы.

Раковский остался в Браиле преподавать французский, греческий и турецкий языки и вместе с греческими революционерами организовывать новые четы. Эта попытка также потерпела провал. Раковскому удалось избежать казни лишь потому, что он сумел пробраться на пароход, уходивший в Марсель. Проведя восемнадцать месяцев во Франции, он заболел такой тоской по родине, что решил вернуться в Болгарию. В Тырново он получил место учителя и очень скоро вступил в конфликт с настоятелем церкви, греческим священником, в результате чего бросил работу и вернулся в Котел. Здесь его ждали новые неприятности. Городские ремесленники были сыты по горло диктаторскими замашками своих чорбаджиев, несправедливым распределением налогов, произвольным расходованием сумм, собиравшихся для школы и других нужд города. Они решились на открытый конфликт и попросили Стойко Поповича возглавить переговоры от их имени. Обращение к чорбаджиям ничего не дало, и горожане уже хотели своими силами расправиться со старшинами города, но Попович посоветовал подать на них жалобу турецким властям. Его послушались; делегация из шести человек отправилась в Видин просить пашу, чтобы в Котел прислали официальное лицо для расследования дел общины. Чорбаджии перепугались не на шутку и, подученные митрополитами Тырново и Преслава — греками, ответили ударом на удар; они донесли в Константинополь, что Стойко и его сын — бунтовщики, готовящие восстание, и при этом как могли сыграли на родстве Поповича с сосланным на заточение преступником Георгием Мамарчевым. Заявление котленских чорбаджиев было передано Порте патриархом и Стефаном Богориди; этот последний тут же отказал бывшему протеже в покровительстве из страха оказаться замешанным в историю.

Турки далеко не всегда обращали внимание на доносы христианских подданных султана. На сей раз, однако, они поверили каждому слову и тут же приняли меры: несчастного видинского пашу сместили за то, что он «просмотрел заговор», а тырновскую околию, в которую входил и Котел, передали в ведение русенского паши. В январе 1845 года, морозным вечером, когда во дворе завывала вьюга и семья Стойко садилась ужинать, Раковского вызвали в конак и сообщили, что он арестован и утром его отправят в Русе. Он попросил разрешения провести ночь в родном доме и даже предложил свое гостеприимство полицейским. Турки были склонны пойти на компромисс, однако чорбаджии не собирались давать поблажек врагу, и Раковский провел ночь в конаке. Наутро, хотя вьюга еще не стихла, Раковский в сопровождении конной стражи по замерзшим горным тропам поехал в Русе, где на него надели ручные и ножные кандалы и бросили в сырую и холодную темницу. Он вышел оттуда лишь через две с половиной недели, для очной ставки с отцом, который также был арестован.

Отца и сына отправили в Константинополь. Восемнадцать дней они ехали верхом по морозу, снегу и вьюге. По прибытии в столицу империи им набили на ноги тяжелые колодки, а наутро вновь разлучили. Раковского бросили в подземный каменный мешок Топхане — самой страшной тюрьмы Константинополя. Прошло целых шесть месяцев, прежде чем он снова увидел дневной свет: его вывели на очную ставку с отцом. Оба были бледны как мертвецы, одеты в тряпье, полусгнившее от сырости, их волосы и бороды были нечесаны, а цепи успели заржаветь.

Ни угрозы, ни посулы, ни хитро обдуманные ловушки не помогли вынудить у них признания, и правительству был направлен следующий доклад: «Подвергнув Стойко и Саву Поповичей самым жестким и тяжелым мерам в течение шести месяцев, допросив их самым тонким образом и послав в Болгарию лучших шпионов для наведения о них справок, не обнаружив после всего за этими людьми никакой вины, если не считать сплетен о деревенских счетах, суд Топхане постановил этих людей — отца и сына — освободить». Было даже решено призвать клеветников к ответу.

Плача от радости, отец и сын обняли друг друга. С них сняли цепи. Однако котленские чорбаджии не сдавались; они подкупили патриарха, чтобы он опротестовал приговор; его поддержал Стефан Богориди. Верховный суд не принял во внимание решение Топхане и приговорил отца и сына к семи годам строгого тюремного заключения.

Сидя в тюрьме, где, по свидетельству самого Раковского, их товарищами были бандиты, головорезы, воры и отцеубийцы, они продолжали отстаивать свою невиновность. Они посылали петиции, искали связей с влиятельными людьми и истратили все немалое состояние Стойко на взятки. Их сторонники в Котеле и болгарские купцы в Константинополе также подали петиции правительству и, как это ни удивительно, собрали немало подписей османов. Однако чорбаджиям и патриархии удалось склонить чашу весов в свою пользу и не допустить пересмотра дела.

К счастью, мученикам не пришлось отбыть срок заключения полностью. В 1846 году был назначен новый великий визирь; он обладал чувством справедливости в достаточной мере, чтобы распорядиться о пересмотре дела, однако не был настолько горд, чтобы не принять крупной взятки от жены Стойко. Поповича выпустили из тюрьмы в конце 1847, а Раковского — в мае следующего года. Тогда Стефан Богориди, из дипломатических соображений постоянно ходивший по канату между осторожным патриотизмом и демонстративной лояльностью к туркам, вручил Стойко бумагу, возлагавшую всю вину за случившееся на неосмотрительное поведение сына. Стойко вернулся в Котел; здоровье его было подорвано, состояние утрачено. Раковский же остался в Константинополе, где у него было много друзей и знакомых; в их числе нашлись люди, занимавшие министерские посты, и он надеялся, что сумеет расплатиться с семейными долгами.

В тюрьме Раковский изучил законы Османской империи и теперь решил стать адвокатом, поскольку для этого не требовалось специального удостоверения; достаточно было обладать опытом и красноречием и по возможности иметь связи в суде, а все это у него было. Он хорошо зарабатывал и вкладывал деньги в различные коммерческие предприятия, большинство из которых кончилось крахом. В конце 1849 года Раковским овладело разочарование; воображение начало рисовать ему идиллии мирного труда и домашнего уюта в родном городе. Он решил, что построит себе двухэтажный дом по собственному проекту, и в соответствии с патриархальными нравами времени написал отцу с просьбой найти подходящую невесту.

Однако Раковский был так же мало создан для сельской идиллии, как мало он был создан для коммерции. Вскоре он раздумал жениться, чем причинил немалое замешательству отцу, уже пустившему в ход сложный механизм переговоров о сватовстве, которыми в Болгарии предварялся брак. Раковский жил в Константинополе и принимал активное участие в жизни болгарской общины. Ему принадлежит немалая доля заслуги в том, что в 1849 году был издан ферман на строительство в столице империи болгарской церкви, а позднее Раковский играл ведущую роль в ее попечительстве. Получение этого документа было одной из первых крупных побед в борьбе за независимую церковь, тем более значительной, что ферман назвал болгар по имени; до тех пор турецкие документы не признавали деления православных подданных султана на греков и болгар и называли их общим словом «румиллети» — «румийцы».

Как и многие болгарские патриоты своего времени, Раковский был глубоко чужд шовинизму. Его любовь к своему народу уживалась со щедрым духом интернационализма и веры в то, что свобода неделима. Он был убежден, что помогая соседям, когда того требуют обстоятельства, малые народы могут тем самым продвинуть вперед собственное дело, и оппозиция фанариотскому духовенству не мешала ему помогать греческим революционерам в борьбе против турок. Он верил, что все славяне по сути являются одним народом, и сблизился с польскими эмигрантами в Константинополе, хотя позднее его энтузиазм претерпел известные изменения, когда он к своему величайшему разочарованию обнаружил, что поляки пользуются трениями в православной церкви, чтобы обращать болгар в католичество.

Когда началась Крымская война, Раковский тут же сменил профессию адвоката на опасное ремесло разведчика. Он стал переводчиком при генеральном штабе Турции и передавал русской армии всю информацию, которая через него проходила. Его поймали и послали в Константинополь на суд и верную смерть, но по дороге ему удалось бежать, хотя он снова был в кандалах; Раковский сколотил группу из двенадцати парней и в качестве гайдук-воеводы стал скитаться по горам, выжидая удобного момента для контакта с русскими войсками. Когда выяснилось, что русская армия в Болгарию не войдет, он распустил чету, вернулся в Котел и четыре месяца прятался в доме сестры.

Здесь самым большим удовольствием для него было слушать из укрытия, как поют девушки на седянках в доме через дорогу. Седянкой называлось собрание девушек, на которое они приходили с прялками и шитьем; долгие зимние вечера девушки проводили за рукодельем, готовили приданое, вышивали множество рубах и полотенец, для раздачи родне и гостям во время свадебной церемонии, чего требовал обычай. На седянках бывали и парни; они приходили послушать песни и познакомиться с девушками. Седянка была типично болгарским явлением, в котором сочетались трудолюбие и желание развлечься, формой общения молодежи, при которой чувства могли процветать без ущерба строгой морали того времени.

Период гайдучества оказался для Раковского весьма стимулирующим. На несколько кратких недель он сменил узкие вонючие улицы Константинополя, беспокойство о долгах и слишком хорошо знакомое бремя обязательств на романтическую свободу среди гор и лесов, которые никогда не оскверняла нога фанариота или турка. Стара-Планина уже не была морозным адом, по которому он ехал к месту заточения. Лето преобразило ее пустынные отроги в райские кущи с кристально чистыми родниками и цветочными коврами лужаек, воздух здесь пьянил как вино, а трава была как бархат. Здесь его чета видела рассветы в горах, алое и лиловое великолепие закатов, волшебство лунной летней ночи. Здесь не было ни законов, ни правил, и молодые люди жили беззаботно, как кукушки, делившие с ними аркадскую идиллию. Вооруженные до зубов ружьями, пистолетами и ножами, они укрывались в пещерах или густых зарослях, пели песни и пили вино, ели барашка, изжаренного прямо на костре. Вокруг простирались панорама заснеженных вершин, густых лесов и глубоких долин, от которой захватывало дух; здесь гайдуки окрепли телом и духом, а их любовь к своему отечеству и народу достигла такой остроты, что девиз, написанный на их знамени, — «Свобода или смерть!», — был не бравадой, но символом веры, которой они жили.

В доме сестры, где он в сущности находился в заключении, Раковский заново пережил этот период, уже в мыслях, и написал эпическую поэму «Лесной путник». В ней рассказывается о том, как в начале лета пятеро молодых людей приходят к своему воеводе и описывают обстоятельства, поставившие их вне закона. Ужасы и деградация двойного рабства Болгарии, ее славное прошлое и идеализированная картина жизни изгнанников — все это было в «Лесном путнике»; но помимо картин прошлого и настоящего поэма содержала в себе совершенно новую идею, а именно, что гайдукам не следует сводить свои походы лишь к мести за личные обиды; они должны создать организованное движение, чтобы силой оружия освободить всю страну — раз и навсегда.

Жизнь в горах дала Раковскому не только эту идею. Он и его товарищи побывали в многих исторических местах, заходили в монастыри, где хранились старинные рукописи, и это заставило его взяться за изучение болгарской истории и народного творчества. Он записывал все песни, которые слышал на седянках, делал заметки о народных обычаях и обрядах, читал все книги по истории, какие только мог найти. На протяжении ряда лет гонимый из страны в страну Раковский сохранял этот интерес к болгарскому народному творчеству и истории родной страны, хотя уже никогда больше в нее не вернулся, посвящал занятиям историей немало времени и написал несколько книг этнографического и исторического характера.

Оставаться в родном городе было небезопасно, и Раковский перебрался в Свиштов, однако до отъезда успел стать бессильным свидетелем унизительной картины того, как из отцовского дома выносят ковры, медную посуду и другую утварь, чтобы продать с публичного торга в уплату за долги. Стойко Попович, истощенный тюремным заключением и отчаянной борьбой с нуждой, умер в 1853 году, однако враги не дали ему спокойно лежать в могиле и перенесли свои преследования на живых членов его семьи.

Из Свиштова Раковский уехал в Румынию, где его двоюродный брат Никола Балканский владел небольшим поместьем неподалеку от Бухареста, а к концу Крымской войны перебрался в Белград, а затем в Нови-Сад, входивший тогда в состав Австро-Венгерской империи. Нови-Сад был центром литературной жизни Сербии. Здесь Раковский сблизился с Данило Медаковичем, одним из ведущих сербских публицистов, доктором философии Берлинского университета. У Медаковича была собственная типография, он издавал две газеты, одну политическую и одну литературную, а также печатал разные учебные пособия. Столь разнообразная деятельность нового друга произвела большое впечатление на Раковского, которому немедленно захотелось попробовать свои силы в журналистике. С помощью Медаковича он начал издавать политическую газету «Българска Дневница» и строил планы организации Болгарского литературного общества, которое издавало бы собственную газету и учебники для болгарских школ.

К несчастью, некоторые статьи газеты «Българска Дневница» вызвали недовольство турецкого правительства, которое выразило соответствующий протест правительству Австрии. После выхода в свет восемнадцатого номера газету закрыли; правда, Раковскому удалось уговорить австрийские власти не выдавать его туркам, — он сказал, что они поступят человечнее, если убьют его сами, — но ему пришлось покинуть пределы Австро-Венгерской империи и вернуться в Румынию осенью 1857 года. Здесь он снова пытался организовать Болгарское литературное общество, однако и турки, и австрийцы не оставляли его в покое, и следующей весной Раковский бежал в Одессу. Но и в России его ожидали трудности; он восстановил против себя определенные круги болгарских эмигрантов, и против него стали интриговать; кроме того, оказалось, что русская цензура намерена приглушать его выступления, особенно по вопросу о независимости болгарской церкви, против которой возражал в то время Святой Синод во имя единства православной церкви на Балканах.

Весной 1860 года Раковский уехал в Белград, где условия для его работы были более благоприятны. В 1859 году Александр Карагеоргиевич был вынужден отречься от престола, ибо не оказал России поддержки в Крымской войне, во время которой сохранял нейтралитет. Милоша Обреновича вернули из ссылки. Через год он умер, и на трон взошел его сын Михаил. Михаил получил образование в Западной Европе, придерживался либеральных взглядов, был самолюбивым и энергичным правителем. С 1856 года Сербия пользовалась внутренней автономией, однако в ряде городов, в том числе в Белграде, еще стояли турецкие гарнизоны, и князь Михаил был полон решимости освободить страну от остатков иноземного владычества. Он искал поддержки других славянских народов, и когда турецкое правительство попыталось снова добиться высылки Раковского, правительство Сербии отказалось рассмотреть это требование на том основании, что Раковский является иностранным подданным (во время пребывания в Одессе Раковский счел нужным принять российское подданство); не без бравады оно добавило, что даже если бы Раковский им не был, Сербия все равно не стала бы его выдавать.

Наконец-то Раковский смог приступить к изданию газеты «Дунавски лебед», которую в свое время задумал как литературное приложение к газете «Българска Дневница». Первый выпуск «Дунайского лебедя» появился 1 сентября 1860 года. Газета регулярно издавалась каждую неделю (всего вышло 62 номера) и рассматривала самый широкий круг тем, от текущих событий до вопросов филологии. Нужно сказать, что в своих ссылках на турецкое правительство она проявляла умеренность и ограничивалась тем, что призывала его осуществить на деле реформы, которые обещал Хатт-и Хумаюн. Благодаря этому газету можно было распространять в Болгарии, где она вызвала большой интерес. Там обсуждали статьи «Дунайского лебедя» и присылали свои замечания, предложения и новости с мест.

К этому времени Раковский был уже известен и в Болгарии, и среди болгарских общин в других странах как автор «Лесного путника», которого, несмотря на все проблемы работы на расстоянии, сумел издать в типографии Медаковича после того, как был вынужден уехать из Нови-Сада. Поэма Раковского вызывала огромный отклик в сердцах читателей. Им были слишком хорошо знакомы ужасы, которые он описывал, — украденная сестра; ребенок, убитый турецкими бандитами; отец, повешенный по извету доносчика по всем правилам закона; пастух, которому хозяин-турок не заплатил за работу; тирания чорбаджиев и греческого духовенства; растущее бремя налогов и долгов; попытки насильственного обращения в ислам и жестокости в тюрьмах, где невинные люди умирают от пыток тюремщиков-садистов или просто гниют заживо от грязи и сырости.

Каждый, кто читал поэму, без труда находил в собственной жизни параллель страданиям героев, вынужденных уйти в горы; именно потому описания прежней славы Болгарии, красоты ее природы и героическая романтика гайдуцкой жизни производили на читателя не меньшее впечатление, чем тема тирании.

Однако сильнее всего действовал на воображение призыв к бунту, проходивший сквозь всю поэму:

Сердце скорбит страданьем великим,
Разум не в силах спокойным остаться,
Нужно быть зверем бесчувственным, диким,
Чтоб от отчизны своей отказаться.
        Тот же, кто сердцем сыновним тщится
        Рабские цепи сбросить с отчизны,
        Пусть ни огня, ни меча не боится,
        Пусть не щадит ни силы, ни жизни.

Уходя в горы ради мести и личной свободы, гайдуки «теряют драгоценное время». Этих «храбрых соколов» ждет новая задача — быть «вожаками воинства», а целью их должно стать «освобождение всего народа».

Книгу тайком передавали из рук в руки, ее читали, перечитывали и учили наизусть, особенно такие четверостишия:

Юность отцам за свободу родную,
Крови юнацкой не пожалею,
Труден мой путь, но с него не сойду я,
Или умру, иль врага одолею.

Сначала брожение распространялось незаметно и не вызывало видимой реакции, однако года три спустя после опубликования поэмы, когда Раковский уже легально издавал «Дунайского лебедя», политические события стимулировали широкий отклик на его призыв к бунту. После бурных пасхальных празднеств 1860 года церковная борьба попала в мертвый штиль перед грозой. Греки и болгары зашли в тупик, и никакое соглашение между ними не было возможно, однако турки отказывались предоставить болгарской церкви самостоятельность, а русский Синод настаивал на единстве православной церкви. На западе полуострова Сербия готовилась к военному конфликту с Турцией, и внимание болгар переключалось на проблемы политические. Один из читателей «Дунайского лебедя» писал Раковскому из Константинополя: «Все призывают вас закрыть столбцы вашей газеты для религиозных вопросов и обратиться к вопросам политическим». Другой читатель призывал: «Брат, мы не можем более терпеть тяжкое иго язычников… Чего мы ждем? Плохо нам придется, если мы станем возлагать свои надежды на Великие Силы Европы. Болгары многочисленны, отважны и постоянны, но кто станет болгарским Гарибальди? Все говорят, что наши надежды — на деда Раковского»[18].

И в самом деле, в 1861 году газета Раковского начала помещать больше сообщений о преступлениях турок против христианского населения, а тон его статей становился все резче и наконец они зазвучали как строки из «Лесного путника»: «Христианские подданные Турции в ее европейской части достигли точки, далее которой они уже не могут терпеть! Лучше смерть, чем такая жизнь!»[19]

В декабре 1861 года «Дунайский лебедь» перестал выходить — отчасти по недостатку средств, но главным образом потому, что Раковский почувствовал: пришла пора отложить перо и взяться за оружие. Отношения между Сербией и Турцией ухудшались с каждым днем, князь Михаил готовился при первой же возможности силой выдворить из страны турецкие гарнизоны. Раковский установил контакты со всеми гайдуцкими воеводами, каких только мог разыскать в Белграде, и начал создавать планы организации чет, которые должны были войти в Болгарию при первой вспышке военных действий и поднять народ на бунт.

Составленный Раковским в конце 1861 года план освобождения Болгарии предусматривал создание армии приблизительно в двенадцать сотен опытных бойцов, в том числе сотни кавалерии и сотни артиллеристов; эта армия вступит в Болгарию и маршем через Стара-Планину войдет в Тырново, ее древнюю столицу, провозгласит реставрацию болгарского государства и затем двинется к Черному морю; к этому времени армия обрастет новыми силами и будет насчитывать сотню тысяч человек. Существенной деталью плана была помощь Сербии; кроме того, Раковский надеялся на поддержку России.

Он был прирожденным государственным деятелем и дипломатом и как никто умел создавать связи с нужными и полезными людьми среди сильных мира сего; очень скоро сербское правительство стало считать его официальным представителем болгарского народа в своей стране. Оно с радостью разрешило Раковскому сформировать в Белграде Легию — болгарский легион — и предоставило средства на его содержание и обучение. Наконец-то Раковскому предоставилась возможность, о которой он так мечтал! В Болгарию и к болгарским эмигрантам в других странах полетели письма, курьеры и призывы; они звали в Белград опытных воевод, ветеранов Крымской войны и революционно настроенную молодежь: близится час освобождения.

Глава пятая

Сила войска — в воеводе.

Сила народа — в свободе.

Так и получилось, что когда дьякон Игнатий после долгих и глубоких размышлений решил наконец расстаться с хаджи Василием, последней каплей, переполнившей чашу, было не укоренившееся чувство душевной неудовлетворенности, а непреодолимое желание попасть в Белград.

Новость о том, что там создается Легия, должно было, вызвала бурю в и без того растревоженной душе Игнатия. Наверное, никогда жизнь с хаджи Василием не казалось ему столь бесплодной, как в то время, когда цвет болгарской молодежи ехал в Белград, на борьбу за свободу своей отчизны. Что мог он делать у Раковского? Ставить свечи, читать молитвы за благополучное возвращение? Петь заупокойные службы по погибшим?

Нет сомнения, что Иван Вазов[20] был весьма близок к истине, описывая, как дьякон Игнатий приходит к заключению, что «вдовьи рыданья и пахаря пот… и братская помощи скрытой рука, протянутая, чтоб спасти бедняка, всевышнему много милей и дороже молений и гимнов о милости божьей». Место пастыря — при стаде, он должен делить с ним и зной полудня, и гнев вьюги; не праведно, а грешно отворачиваться от жизни и искать душевного мира и спасения, когда твой брат за стенами монастыря отчаянно нуждается в помощи и руководстве. Игнатий надеялся, что став служителем церкви, сможет служить народу, однако на деле оказалось иначе, и пришло время начать жизнь сначала, даже если для этого придется нарушить святой обет.

Дьякон Игнатий не мог знать ирландскую легенду о графине Кэтлин, которая продала душу дьяволу и все же не была осуждена на вечные муки, ибо сделала это лишь затем, чтобы купить хлеба для умирающих от голода; чистота ее побуждений освятила поступок, считавшийся смертным грехом. Будь Игнатий знаком с этой легендой, он предпочел бы ее сказке о святом колоколе, ибо ее мораль совпадала с собственными взглядами дьякона на нравственность. Он тоже с радостью пожертвовал бы бессмертием своей души и нарушил бы любой святой закон, если бы этим мог купить своей стране свободу. Глас народа стал для него гласом божьим, и он решил сложить с себя сан дьякона не потому, что хотел вернуться к обычной жизни «в миру»; он чувствовал призвание к тому, что сам же позже назвал «служением более настоятельным, высоким и священным».[21]

Наедине с собой, перед лицом одной своей совести, он дал тайный обет служения своей стране и послушания воле народа. Для него этот акт был столь священным и непреложным, как если бы он был санкционирован церковью, и стоял выше всех прежних обетов, ибо согласно его простой логике, свобода семи миллионов людей была важнее спасения единственной души. Игнатий не был теологом. Он не делал различия между церковью и политикой, между молитвой и жизнью. Жизнь священна и едина, ее нельзя искусственно разделять на то, что «свято», и то, что «грешно». Он считал, что жизнь революционера, как и жизнь монаха, должна быть чистой и самоотверженной и служить одной цели. В сущности, он не собирался нарушить обет нищеты, целомудрия и послушания; правильнее сказать, что он хотел дать его другому божеству.

Хаджи Василий вернулся из паломничества в святые места. Игнатий продолжал выказывать ему уважение, подобающее старшему по возрасту, родственнику и человеку, побывавшему у гроба Спасителя. Он не сказал дяде о своем решении, потому что знал, что тот попытается помешать ему и даже может добиться его заточения в монастыре. Однако он поделился своими планами с другими членами семьи, которые, видя решимость Игнатия, согласились снабдить его деньгами на дорогу. Кроме того, для путешествия по империи нужен был паспорт. Дьякону Игнатию удалось получить от местных властей удостоверение, без которого нельзя было обратиться с прошением о выдаче паспорта в Пловдивский конак — ближайшее учреждение, обладавшее необходимыми полномочиями.

Ночью 3 марта 1862 года, когда хаджи Василий спал в метохе, Игнатий выстлал соломой тропку через двор св. Богородицы, обмотал тряпками копыта дядиного жеребца и хладнокровно вывел его за ворота. У него не было угрызений совести за то, что он увел коня, к тому же дорогого; он считал, что имеет право на род вознаграждения за все те годы, которые служил дяде без всякой платы. Игнатий отправился в дом своего зятя, Андрея Начева, где его ждала мать; простившись с родными, он пропал в ночной темноте.

Позади него вздымалась черная стена Стара-Планины, огромная и вечная; в ее тени Карлово казалось совсем крошечным, его домики сгрудились у подножья гор, как сбившееся в кучу стадо испуганных и озябших овец. Когда же он проехал низкие холмы Средна-Горы, стена исчезла из вида, и впервые в жизни он почувствовал, что совсем один и свободен.

В Пловдиве он без труда выправил паспорт и далее поехал через Татар-Пазарджик и Софию в Ниш. Прибыв в город, он, как и каждый приезжий в то время, должно быть, застыл на месте перед его главным монументом — башней, сложенной из 20 тысяч черепов христиан, перебитых турками после восстания 1816 года. Выбеленные дождями и солнцем ужасные кости блестели как полированный мрамор; при первом взгляде на башню приходила мысль о том, какой странный памятник воздвигнут в городе, где родился Константин Великий. Только подъехав ближе, в тень сооружения, путник видел, что на иных черепах еще сохранились волосы; когда горные ветры свистели в пустых глазницах и оскаленных челюстях, они шевелились, как могильные черви, и казалось, что черепа вздыхают и стонут, будто они еще живы и страдают.[22] Для слабодушного эти призрачные голоса служили предостережением, и он опрометью бросался обратно, домой, ибо тело его теряло всякое мужество, а правая рука немела от страха. Для таких, как Игнатий, кто всеми фибрами души верил, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях, голоса башни взывали к отмщению.

В Нише Игнатий разыскал дьякона Геннадия, молодого человека лет на пять старше, судьба которого была схожа с его судьбой. Геннадий был служкой архимандрита Виктора, монаха Хилен-дарского монастыря, который выполнял в Нише те же обязанности, какие хаджи Василий выполнял в Карлово, и так же приторговывал милостыней. Оба архимандрита были старыми друзьями — и людьми одной породы; молодые же люди познакомились, когда патрон Геннадия прислал его к хаджи Василию с письмами и подарками. Геннадий, очевидно, испытывал ту же неудовлетворенность жизнью; он тоже решил вступить в Легию, и когда Игнатий отправился из Ниша далее в Белград, Геннадий, бросив отца Виктора, поехал вместе с другом. Как только монахи пересекли сербскую границу, они скинули с себя рясы, остригли волосы до длины, приличествующей солдатам, и продали лошадей сербским офицерам, чтобы купить себе мирскую одежду и иметь деньги на дорожные расходы. Затем они поехали дальше, радуясь непривычному чувству свободы и неизвестности.

По прибытии в Белград первой их задачей было разыскать соотечественников и записаться в Легию. Для Игнатия вся его поездка была незабываемым и сильнейшим в жизни переживанием; ему еще не случалось бывать дальше Стара-Загоры, лежащей в пятидесяти километрах от родного города, а все его действия обычно предписывались кем-то другим, решавшим за него, и прежде всего хаджи Василием. Теперь же он обрел независимость и находился в столице иностранного государства, бурлившей от беспокойства. Здесь власть турок была ограничена, и население их презирало. Здесь его товарищами были самые отважные и политически сознательные сыны Болгарии, которые стекались сюда, чтобы сражаться за свободу отечества, и у которых было чему поучиться.

Здесь же были знаменитые воеводы, ветераны, которым Раковский разрешил носить живописные гайдуцкие костюмы вместо регулярной формы. Здесь же были молодые интеллектуалы, променявшие на Белград учебу или сидение в конторах. Было здесь и немало молодых людей, еще безвестных, как и сам Игнатий; впоследствии их именам предстояло войти в учебники истории — к добру или к худу.

И прежде всего, здесь был сам Раковский, Народный Воевода, олицетворение Болгарии. На улицах Белграда часто видели его фаэтон в сопровождении кавалерийского эскорта — он ехал во дворец на бал или для беседы с князем. Он был одет то в белую форму Легии, обшитую красным гайтаном и золотой тесьмой; то в алый мундир и черную меховую шапку; то в безупречный смокинг, цилиндр и с бамбуковой тросточкой. Иным членам Легии не нравилась эта его рисовка, они упрекали Раковского в мании величия и расточительстве. Однако их обвинения были несправедливы. Действительно, Раковский был горд, самолюбив, любил варварскую пышность и блеск, но главное было не в этом; он считал, что помпезность и внешнее великолепие необходимы для поддержания достоинства Болгарии, что она должна быть представлена при дворе не хуже других стран, представленных князьями и послами. И поэтому Раковский делал все возможное, чтобы показать, что Легия — не просто отряд болгарских добровольцев, подразделение сербской армии, но независимая союзная сила. Он одел легионеров в изумительно непрактичные гусарские мундиры из белого сукна, щедро расшитые зеленым и красным гайтаном и таким образом сочетавшие в себе цвета болгарского флага. Форму дополняли высокие сапоги, кавалерийская сабля и черная меховая шапка с плюмажем, золотым львом в качестве герба и девизом «Свобода или смерть».

Пусть иногда Раковский бывал упрям, высокомерен и даже неверно судил о событиях; никто, сколько-нибудь знакомый с его жизнью, не мог всерьез предположить, что он способен ставить личные соображения выше интересов своего народа. Большинство из тех, кто откликнулся на его зов, глубоко верили ему и считали его своим вождем.

Среди них был Игнатий. Он обожал Раковского всем пылом молодого сердца, и когда фаэтон Раковского проезжал сквозь приветствовавшую его толпу, Игнатий не испытывал ни раздражения, ни зависти, ибо видел в блестящем Народном Воеводе не будущего Бонапарта, но самое Болгарию, занявшую подобающее ей место среди других стран и народов.

Игнатий был по-настоящему счастлив в эти первые месяцы в Белграде. Жизнь в казарме; звуки горнов, которые будили его по утрам, возвещая, что начался новый день военного обучения; среда товарищей, разделявших его надежды и мечты; вечерние собрания, на которых Раковский с жаром читал лекции на патриотические темы, — все это имело цель и было замечательно и восхитительно. Игнатий особенно любил занятия гимнастикой и другими видами физической подготовки. Он был среднего роста, не отличался мощными мускулами или большой силой, однако его стройное, пропорционально сложенное тело с широкими плечами было идеально приспособлено ко всем видам физических упражнений, где скорость и гибкость были важнее, чем вес и грубая сила. Мальчишкой он отлично бегал и прыгал, и теперь, избавившись от рясы, которой был спеленут как саваном, Игнатий охотно участвовал во всех видах гимнастики, пока каждый его мускул не стал прочным как шелк и упругим как закаленная сталь; на вид он был по-мальчишечьи гибок и строен, но это впечатление было обманчиво, как обманчив внешний вид сабли из дамасской стали. Теперь он снова, как в детстве, превосходил товарищей ловкостью и выносливостью: он мог бегать без устали, прыгал как кошка и делал акробатические упражнения на канате или качелях легко и быстро, как мартышка. Вскоре он так же уверенно владел ножом, как некогда кадилом, и мог всадить пулю в мишень с тем же мастерством, какое вкладывал в исполнение литургии.

Его пристрастие к упражнениям не ослабело и впоследствии. Оно стало постоянной чертой его жизни. Подлинной причиной этого была не чисто физическая радость, естественная для молодого человека прекрасного здоровья, и не удовлетворение, которое он получал, опережая товарищей в справедливом состязании. Для его нового призвания физическое совершенство было насущной необходимостью; Игнатий понимал, что для жизни, отданной служению народу, нужна не только сила воли, но и сильное, дисциплинированное тело. В то время культ физической подготовки был весьма распространен среди бунтовщически настроенной молодежи, однако у Игнатия он был развит до необычайно высокой степени и благодаря полному самоотвержению начинал походить на мораль. Этому способствовало его полное воздержание: он не курил и не пил, что не часто встретишь в стране, где выращивают табак и чьи вина прославила «Илиада»; где по сей день в конце зимы совершают древние обряды Дионисия, отмечая обрезку виноградных лоз как праздник. Возможно, столь полный отказ от житейских удовольствий объясняется тем, какое значение он придавал физическому здоровью. С другой стороны, невольно приходит в голову, что не менее важным фактором могло быть пристрастие хаджи Василия к бутылке[23]; слишком часто Игнатию приходилось наблюдать, как пьянство лишает человека достоинства и разума.

Жизнь Игнатия преобразилась, но он не утратил чуткости души и был все так же замкнут и стеснителен. Он полюбил коллективный образ жизни в Легии и поглощал новые знания и впечатления, как фотографическая пластинка поглощает свет, но редко кого допускал в святая святых своей души, и если кто-либо пытался заглянуть в нее, тут же замыкался как устрица. И все же в нем было нечто чрезвычайно притягательное и даже яркое, некая скрытая сила; она привлекала к нему людей и наконец обратила на себя внимание самого Народного Воеводы. В. Д. Стоянов, один из тех, кто знал Игнатия по Легии, так описывал его сыну: «Среди товарищей по оружию он отличался редкими и благородными духовными качествами: он был тих, скромен, мил и чересчур застенчив — как девушка!»[24]

Сдержанный характер не помещал Игнатию завязать тесную дружбу со Стефаном Караджой — одним из самых сильных и буйных членов Легии, о котором старый гайдук Христо Македонский говорил: «Не человек, а ураган, такого решительного и неустрашимого человека я не встречал!»[25]. Стефан был несколько моложе Игнатия, невысок ростом, быстр и чрезвычайно силен. У него было красивое лицо, черные волосы, горящие глаза и короткая черная борода, характер он имел веселый и совершенно необузданный. Он родился в восточной Болгарии, в селе Ичме и был предпоследним из десяти детей в семье. В поисках заработка отец Стефана переселился в Добруджу, огородничал, затем стал гонять чужие стада на продажу. Наконец семья осела в Тулче, где отец Стефана получил постоянную работу в городской страже, а сам Стефан нанялся в бакалейную лавку к зятю. Однажды вечером турки подожгли лавку, и Стефану еле удалось спастись, — он чуть не сгорел заживо. После этого случая он не только загорелся жаждой мести, но и стал серьезно задумываться над тем, почему турки делают что хотят и отчего болгары должны только страдать и терпеть. Он поступил в ночную стражу, как и отец, и, пользуясь своей властью, подкарауливал турок, поздно возвращавшихся домой, делал выговоры и даже поколачивал тех, кто не имел при себе зажженной лампы или каким-нибудь иным образом нарушал правила. Сначала властям нравилось его старание, но когда жалобы на молодого стражника участились, они стали догадываться, что он руководствуется не одной только любовью к порядку. Однажды ночью загорелось несколько турецких лавок сразу. Власти решили, что здесь не обошлось без Стефана, и он потерял работу.

Следующим этапом военных действий Стефана против турок стало участие в состязаниях по борьбе, без которых не обходился ни один праздник. Однажды, памятным днем, ему удалось победить всех противников, и потому ему предложили выйти против не знавшего поражений чемпиона — огромного турка по прозвищу Плясата. Стефан еще не успел отдышаться после предыдущей схватки, однако ему не дали передохнуть. Турки были в бешенстве оттого, что нахальному молокососу удалось положить их богатырей на лопатки, и не могли дождаться, когда Плясата переломает ему кости. Стефан ничуть не смутился. Он выпил глоток воды, натер тело маслом и вошел в круг, как Давид, вызывающий на битву Голиафа. Состязания утратили характер праздничного развлечения и превратились в беспощадный бой между турком и болгарином. Каждый дрался за честь своего племени и своей веры. Никто не думал, что у коротышки болгарина есть хоть какой-то шанс на победу. Но чего Стефану нехватало в росте и весе, он с лихвой возмещал быстротой и отвагой. Выждав, когда гигант на минуту ослабит внимание, он приподнял его и швырнул наземь. Поднялся страшный гвалт. Турки вопили от досады и ярости, Стефана окружили ликующие болгары, они с триумфом проводили Стефана до самого дома, а бывший чемпион поплелся с поля, сгорая от стыда.

После этого случая Стефан стал выступать за плату на ярмарках и в других местах, где собиралось много народа. И в борьбе, и в поднятии тяжестей ему не было равных, и не один прославленный турецкий атлет, бросивший ему вызов, был наказан за дерзость и унижен. В 1861 году до Тулчи долетела весть о том, что ожидается война между Турцией и Сербией, в которой примут участие болгарские патриоты. Стефан отпраздновал радостное известие тем, что убил несколько особенно наглых турок, и уехал в Румынию; в этом ему помогла родня — Стефана с облегчением проводили из города, где семье постоянно приходилось тревожиться за его безопасность. Из Румынии он поехал в Белград, где убедился в преимуществе организованной борьбы перед личной вендеттой, какой бы успешной она ни была, и вступил в Легию вскоре после ее создания.

Игнатий подружился также с Христо Ивановым — кожевником, который позднее стал переплетчиком; он получил прозвище Большой, потому что был мал ростом.

Члены Легии проходили обучение и готовились к будущим боям, а напряженность в отношениях между турками и славянами нарастала. Осенью 1861 года вспыхнуло восстание в Боснии и Герцеговине; весной 1861 года Черногория объявила войну Турции; казалось, что военный конфликт между Турцией и Сербией — лишь вопрос времени. В Легию стекались будущие бойцы; от болгарских эмигрантов в Браиле и Вене поступали денежные переводы, и доктор Г. Вулкович писал Раковскому из Парижа, предлагая свои услуги в качестве врача и хирурга. В самой Болгарии Панайот Хитов, старый гайдук, начал готовить в Сливенском округе восстание в поддержку будущих военных действий, намечая его на июль в соответствии с инструкциями, полученными от Раковского.

В Белграде напряжение возрастало, как нигде. Здесь был главный узел конфликта: четырехтысячный турецкий гарнизон занимал крепость города, почти полностью населенного славянами.

Взрыва ожидали все. Он произошел внезапно 3 (по новому стилю 15) июня, в воскресенье. Улицы были полны народа, город казался мирным и спокойным. Около полудня два сербских мальчика, лет двенадцати или чуть старше, пошли за водой к уличному фонтану, который находился возле турецкого полицейского участка; совсем рядом был участок сербской полиции. Два турецких солдата попытались отогнать ребят, последовала ссора, и один из мальчиков был убит. Не имевшие при себе оружия сербские жандармы арестовали турок, прихватили с собой переводчика и отправились в турецкий участок требовать удовлетворения. Не подпуская их к участку, турки открыли огонь, убили переводчика и одного жандарма. Это послужило сигналом к общему сражению, охватившему весь город.

Столкновение было столь внезапным, что никто не успел опомниться. Христо Иванов — Большой[26] шел в театр с приятелями; вдруг он услышал выстрелы и крики и через минуту оказался в гуще общего смятения, среди свиста пуль. У болгар не было оружия; они разобрали дрова из поленницы, сложенной перед ближайшей кофейней, и помчались на место происшествия. Оказалось, что все входы в старый турецкий квартал перекрыты, однако члены Легии встретили вооруженную группу болгар, которых Раковский вел к Стамбул-капии — главным воротам крепости. Здесь их ждали железные ворота и толстые каменные стены со множеством амбразур. Увидев, что Стамбул-калия — не лучший объект для атаки, Раковский послал своих бойцов к Варош-капии, укрепленной значительно слабее. Вооруженных членов Легии сопровождала толпа болгарских огородников и каменщиков, захвативших с собой орудия своего ремесла — топоры, мотыги, кирки и прочее. Они живо разнесли не только Варош-капию, но и еще одни ворота — Сава-капию. Затем они осадили мечеть Байраклы, где забаррикадировались жители крепости, в том числе женщины. Уже наступила ночь. Под проливным дождем болгары карабкались на стену кладбища, подставляя себя под пули турок, которые при свете молний стреляли из окон мечети и с балкона минарета. Однако ничто не могло остановить болгар; они подошли к самой мечети и сквозь окна стали стрелять в укрывшихся там турок. Поднялись крики и мольбы о милосердии. Раковский крикнул туркам, что если они хотят сдаться, пусть зажгут свечи и откроют двери. Его приказ был немедленно выполнен, и турки вышли из мечети; шествие возглавляли седобородые старики. Не сделав туркам никакого вреда, их отпустили под охраной сербских жандармов.

Сражение продолжалось всю ночь. К полудню следующего дня установилось неспокойное затишье. И болгары, и сербское население вели себя с замечательным хладнокровием и показали редкую дисциплинированность. Туркам — как солдатам, так и мирному населению — было разрешено укрыться в крепости, а жителям города сербское правительство приказало разойтись по домам и мастерским и вернуть все, что было отнято у османов во время сражения.

В городе восстановилась нормальная жизнь. Но ненадолго. Рано утром во вторник, 5 июня, турки открыли орудийную стрельбу. Четыре часа они обстреливали город, разрушая дома; несколько снарядов попало в соборную церковь Белграда. Население попряталось в подвалы или пыталось бежать из города. Члены болгарской Легии снова отличились: невзирая на опасность, они окружили крепость и три дня под непрерывным огнем не давали туркам сделать вылазку, несмотря на их превосходство в численности и вооружении. Болгарская Легия верила, что пришел час долгожданной войны, и показала столь высокую отвагу и присутствие духа, что князь Михаил был глубоко тронут и лично поблагодарил болгарских воинов. Однако при всей напряженности ситуации до войны дело не дошло: ее предотвратили европейские державы, созвавшие в Константинополе конференцию для рассмотрения конфликта между Сербией и Турцией. В Белграде наступило своего рода затишье, однако осадное положение оставалось в силе, и члены Легии оставались на своих постах все лето, проводя учения и занятия под самыми стенами крепости.

Игнатий уже чувствовал себя опытным бойцом. Во время штурма старой крепости он получил боевое крещение и с честью вышел из этого испытания. И если с товарищами он был молчалив и застенчив, то в драке не уступал отвагой грозному Карадже. Более того, он понял, что любит опасность и рассчитанный риск, и узнал, что способен сохранять хладнокровие даже в стигийской тьме среди свиста пуль. В своих воспоминаниях Большой описывает, как Игнатий и Караджа «бросились в атаку на мечеть Байраклы с одними ножами, и оба они ранили несколько человек, пока мы окружали мечеть, полную вооруженных турок. Когда они вошли в мечеть, турки тут же сдались. Потом они назвали нас львами»[27]. Игнатий был и среди тех, кто во время орудийной канонады бросился сквозь огонь к стенам крепости, чтобы попасть в мертвую зону обстрела.

Однако В. Д. Стоянов оказался прав. Дьякон Игнатий был еще мягким, сострадательным человеком, готовым скорее перевязывать раны, чем наносить их. Как ни парадоксально это звучит, он потому и стал бойцом, что не мог видеть насилия и не выносил жестокости. Он понимал, что турки ни за что не уйдут из Болгарии по своей воле; что до тех пор, пока народ дрожит от страха и терпит пинки, угнетениям и кровопролитию не будет конца; и потому выбрал борьбу. Он дрался так, как делал все в своей жизни: легко, точно, хладнокровно, обдуманно и бесстрашно, однако так и не загрубел душой и не утратил сострадания к людям, даже если они сражались по ту сторону баррикады. За исключением редких случаев, когда от сильного потрясения в нем закипала кровь, он никогда не терял самообладания настолько, чтобы мстить врагам. Игнатий хотел одного: избавить свой народ от страданий; он был готов делать все, что нужно для достижения этой цели, но не имел ни малейшего желания смывать древние счеты потоками турецкой крови. Он убивал потому, что этого требовали его политические убеждения; он ненавидел это жалкое занятие, жалел свою жертву, но не чувствовал угрызений совести, ибо понимал его необходимость.

Х Х Х

Лето в Белграде стояло хорошее. Внизу, на берегах Савы, трава была зеленой и прохладной, в тихих водах медленно текущей реки отражался лежавший над ней мир: тучные луга с одной стороны, деревянная набережная на другом берегу, острова, одетые ивой, ясенем и цветущим кустарником. Молодые болгары загорели на солнце, крепчали и мужали с каждым днем. Иногда Раковский приезжал посмотреть на учения. Однажды легионеры получили приказ перепрыгнуть через ров заброшенного турецкого укрепления. Ров был очень широк, к тому же по другую его сторону лежала высокая насыпь. Большинству членов Легии это оказалось не под силу, но когда очередь дошла до Игнатия, он сделал несколько шагов назад, разбежался и перелетел через ров с первой попытки.

— Это прыжок льва! — в восхищении воскликнул Раковский.

«Прыжок льва!» («Левски скок!») — в восхищении повторили вслед за Раковским товарищи Игнатия. Этот случай произвел на них такое глубокое впечатление, что молодого атлета прозвали «Дьякон Левский». Прозвище прижилось, и позднее он сам взял себе фамилию Левский.

Все лето Легия находилась в состоянии готовности, чуть ли не каждый день ожидая, что вспыхнет война между Сербией и Турцией и придет приказ выступить на Болгарию. Готовясь к этому дню, Раковский составил обращение к болгарскому народу.

«Милые братья болгары!

Уже пришло время и нам сокрушить тяжкое иго наших мучителей, неверных турок!? Что такое наша жизнь в бесчестном рабстве, разве не вечное тяжкое бремя? Какую милость мы видим от лютого османского владычества? Братья, лучше сладкая и скорая смерть за свободу, чем долговечная рабская жизнь под бесчеловечными турецкими муками!

Вставайте к оружию, братья большие и малые, за нашу милую свободу и независимость! Турецкое царство уже шатается. Они уже утратили боевой дух, они предаются бездействию и роскоши, они обнищали и оголели; у них больше нет серебра и золота; их число по сравнению с нами ничтожно, в случае нужды они не могут сосредоточить в одном месте большое воинство. Да будет нам примером война в Герцеговине и Черногории, где они столько времени ничего не могут сделать! Что же мы сидим на месте, болгары? Чего ждем? Европа и весь просвещенный мир готовы содействовать нашему освобождению, но мы должны начать и показать, что воистину достойны свободы. Мы должны показать, что в наших жилах еще течет юнацкая древнеболгарская кровь и что наши мучители не всю ее выпили! Турки открыто проповедуют свое падение и готовятся бежать в Азию при первом ударе.

Один общий и сильный удар решит наше славное будущее, рассеет и истребит в наших пределах мусульманских кровопийц. До каких пор, братья, терпеть от неверных их зверства?

Смотрите, уже весь Балканский полуостров занялся огнем! Братья наши по роду и по вере уже взялись за оружие, храбро и победоносно бьют и рубят нашего общего неприятеля, старого кровопийцу турка. Может ли для нас быть время лучше этого?

Пусть никто не думает, что свободу можно получить без крови и дорогих жертв. Пусть никто не ждет, что его освободят другие! Наша свобода от нас зависит! Пусть каждый напишет в глубине сердца святые торжественные слова: „Свобода или смерть“, с огненным мечом идет на поле боя, под знамена непобедимого Болгарского Льва; а всесильная божья десница нам поможет!

Народный Воевода Г. С. Раковский»

В это долгое лето ожиданий и надежд в Легии возникли свои, внутренние проблемы. Раковский, чьими усилиями она была задумана и создана, обнаружил, что иные из соотечественников, откликнувшихся на его призыв, не признают его авторитета и недовольны его назначением на пост главнокомандующего. «Мы пришли сюда сражаться за свободу, а нам на шею надевают новый хомут!» — заявляли они. В оппозиции находились главным образом молодые интеллигенты, которые, попав в Белград, оказались на арене политической деятельности. Они приехали из зарубежных школ и университетов, были полны теорий и абстрактных идей, проявляли самоуверенность и чувство собственного превосходства, не признавали традиций и авторитетов. Каждый стремился стать политическим деятелем. Их гипнотизировало слово «комитет», напоминавшее о парламентарных учреждениях Запада, но на практике они были склонны доводить демократию до анархии и не понимали необходимости единства и дисциплины. Не понимали они и того, что в данный момент Раковский был единственным человеком, способным сколотить из разношерстной массы добровольцев боеспособную силу.

Одним из лидеров оппозиции был Иван Касабов, молодой законовед, который жил в доме Раковского и был его секретарем. Он считал любовь Раковского к пышным зрелищам ребячеством; он был среди тех, кто возражал против траты общественных сумм на разную мишуру вроде собственного выезда и эскорта, в то время как Раковский считал, что это необходимо для поддержания национального престижа Болгарии.

Очевидно, Раковский обладал трудным характером. В нем было слишком много от гения. Ему было легче создавать, вдохновлять и вести других за собой, чем сотрудничать с коллегами на равных, он бывал покровительственно высокомерен и упрям. Однако проблема лидерства была не простой. Почти пять столетий у Болгарии не было ни правительств, ни армии; не существовало прецедента или установившейся практики, на которую могла бы опираться организация и дисциплина Легии. Ввиду отсутствия какой-либо приемлемой для всех формы организации Раковский обратился к гайдучеству, по традициям которого воевода с общего согласия пользовался полной и абсолютной властью, как капитан корабля. Он мог советоваться со своими лейтенантами, но не был обязан считаться с их советами; последнее решение — и вся ответственность — принадлежали ему одному.

Ветераны чет, кроме которых в Легии, пожалуй, не было людей с военным опытом, были готовы принять такую форму организации. Эти вольные горные орлы с устрашающими усами и в необыкновенных костюмах понимали необходимость дисциплины; они могли спорить с Раковским, но были так же послушны и верны ему, как были верны и послушны им самим члены их собственных чет. Большинство рядовых членов Легии — ремесленники, огородники и так далее, — из которых состоял ее костяк и которые при осаде крепости сражались в первых рядах, также поддерживали Раковского, однако были довольны, когда конфликт между Народным Воеводой и интеллигентами привел к разработке «Статута современного болгарского начальства в Белграде»; этот документ упорядочивал отношения в Легии, чего требовала их возросшая политическая зрелость.

Начальный проект, написанный, по-видимому, самим Касабовым или Иванчо Грудовым, его единомышленником, ссылался на «комитет», а не на «командование»; были в нем и другие формулировки, которых нет в окончательном тексте статута, подписанном Раковским и датированным 15 июня 1862 года. Раковский понимал, что цель проекта — ограничить его власть, однако по сравнению с ним Касабов и его друзья были сущими младенцами от политики, и окончательный вариант статута давал ему как председателю куда более широкие полномочия, нежели хотелось бы авторам. И к лучшему. В конце концов, Легия была воинской частью, а не парламентом или кружком дебатов, и Раковский был ее законным Главнокомандующим.

Для Игнатия конфликты внутри Легии послужили хорошим политическим уроком. Он увидел, что разногласия и личное соперничество могут разгореться даже среди единомышленников, братьев, посвятивших себя общему делу, и понял, какой вред могут нанести этому общему делу раздоры. Революция оказалась сложным и нелегким искусством. Здесь мало готовности сражаться и физической годности; среди бойцов должны быть единство и дисциплина. Это означает, что революция нуждается в организации, способной поддерживать это единство и дисциплину и справляться с другими проблемами, как внутренними, так и внешними, которые могут возникнуть на пути к свободе. Без организации не может быть революции.

Легия была большой школой. По иронии судьбы, в Белграде Игнатий узнал куда больше, чем могла бы ему дать учеба в России, правда, по другим предметам. Ему повезло в том, что главным его учителем был несравненный Раковский — колосс среди людей, величайший болгарский ученый своего времени, первый государственный деятель Болгарии современного склада, первый пророк организованной революции. И хотя его нередко порицали, подчас заслуженно, никто не пользовался таким уважением и не вызывал такого восхищения, как Раковский. Презирая личное счастье, он шел впереди, как светоч, указуя народу путь и вдохновляя его своим примером.

И Легия, и все надежды, которые на нее возлагались, погибли от жестокого и внезапного удара осенью 1862 года. 4 сентября (по новому стилю) в Константинополе европейские державы закончили рассмотрение конфликта, а 24 сентября князь Михаил «с тяжелым сердцем» объявил, что Сербия подчиняется решениям конференции, предусматривающим мирное урегулирование конфликта с Турцией; некоторые требования сербов удовлетворены, однако турецкие гарнизоны остаются в стране.

Внезапно все изменилось. Уже и речи не могло быть о войне, и Сербия сменила политику провоцирования на политику умиротворения Турции. В новой обстановке болгарская Легия становилась не просто ненужной, — она прямо мешала сербам, Раковскому было велено распустить Легию и отказаться от планов вторжения в Болгарию. Он был поставлен перед совершившимся фактом, и ему оставалось только подчиниться. В последний раз он собрал легионеров, объявил о роспуске Легии и снабдил их документами и деньгами на дорогу до Румынии.

Новость о роспуске Легии как бомба разорвалась среди болгар. Они были потрясены, ошеломлены и не хотели ей верить. Вне себя от гнева и негодования они спрашивали: как могло сербское правительство так поступить с ними? Где его благодарность? Где чувство чести и долга? Они считали сербов своими братьями, а братья ответили тычком в зубы! Они доверяли сербам, они сражались на их стороне с беспредельной отвагой, заслужившей всеобщие похвалы, начиная с самого князя, Теперь они обобраны и никому не нужны; сербы уже прямо оскорбляют их, обвиняя в том, что во время обстрела города болгары занимались мародерством…

Панайот Хитов, который со своей четой скрывался в Стара-Планине, выжидая сигнала о выступлении на Болгарию, выразил в своих мемуарах всеобщее разочарование и тяжелые предчувствия: «Услышав это известие, я чуть не сошел с ума. Мы столько лет ждали этого восстания, а оно хоть бы неделю продлилось! Что было делать? Положение наше было незавидно, потому что многие болгары бросили работу и продали все свои пожитки…»[28]

Однако Раковский был неисправимым оптимистом. Как только первое потрясение улеглось, он быстро пришел в себя, обобщил положительный опыт Легии и начал составлять планы на будущее. Осенью 1862 года он отправился в Афины в бодрой уверенности, что ему удастся организовать балканский союз христианских народов против Турции; вскоре он уже завязал знакомства со всеми ведущими политическими деятелями Греции, в том числе с регентом и руководителями обеих фракций в армии.

В ту зиму Игнатий впервые в жизни испытал, что такое неуверенность в завтрашнем дне и жизнь в изгнании. Сербы прекратили помощь Легии, болгары оказались без крова и средств к существованию и должны были перебиваться кто как мог. По словам Большого, Игнатий нашел работу у богатого серба, однако хозяин обнаружил, что его новый слуга — принявший постриг монах; он тут же дал ему небольшую сумму денег и предложил уйти, ибо считал, что грешно иметь работником слугу господня. Затем Игнатий стал подмастерьем абаджии — человека, шившего одежду из толстого домотканого сукна. Долгие зимние вечера он проводил за работой и выучился шить; начатки этого искусства он усвоил еще в детстве.

Жить в Белграде бездомным, никому не нужным чужаком, без гроша в кармане и без надежд на будущее — совсем не то, что быть героем, которому всюду почет и уважение, который не сегодня — завтра войдет в Болгарию с победоносной армией освободителей. Без Раковского город опустел, и муки негодования и сожалений были сильнее мук голода и холода. Не останься Игнатий в Белграде, он мог бы последовать за товарищами в Румынию, где ему как беженцу снова пришлось бы столкнуться с нелегкими поисками работы; а мог и вернуться домой, в Карлово, к семье — и хаджи Василию.

Должно быть, Игнатий не раз перебирал все эти возможности долгими зимними вечерами, вдевая нитку в иголку и кладя шов на толстое сукно при бледном свете лампы или свечи. Возможно, капли крови на уколотых пальцах напоминали ему о розовых полях Карлово, а холод и неудобства заставляли тосковать об уютной кухне в подвале родного дома и пробуждали беспокойство о судьбе родных; может быть, раны, нанесенные разочарованием и депрессией, постепенно заживали, и он уже предвкушал, как будет рассказывать братьям и товарищам по школе о великих днях Легии, о том, как болгарские герои с оружием в руках гнали и били турок. Какой бы ни была истинная причина, весной 1863 года Игнатий простился с Белградом — городом, где он узнал так много счастья и так много разочарований, — и отправился домой, в Карлово.

Глава шестая

Винограднику нужна мотыга, а не молитва

Куда стадо, туда и пастух

Если хочешь мира, не ходи в мир

(монастырская пословица)

Возвращение домой было небезопасно. Турки только и ждали, чтобы схватить каждого побывавшего в Легии, и дьякону Игнатию приходилось проявлять большую осторожность. Сначала он поехал в Бухарест, затем снова пересек Дунай и приехал в Казанлык. Оттуда он написал матери и через нее послал письмо хаджи Василию с просьбой прислать денег на новую рясу. Хаджи Василий согласился помочь. Очевидно, исчезновение племянника вместе с конем не только взбесило, но и озадачило его; старик был доволен внезапным возвращением Игнатия, хотя при первой встрече задал ему хорошую взбучку, по свидетельству Яны.

Вся семья была чрезвычайно рада тому, что Игнатий жив и здоров, и еще больше — тому, что он как ни в чем не бывало взялся за свои мирные труды. Прихожане св. Богородицы удивлялись возвращению дьякона, но тоже были рады его видеть и с особым рвением ходили в церковь слушать его пение. Отсутствие Игнатия наверняка вызвало известные толки и сплетни, однако серьезных последствий его исчезновение не возымело. Жизнь вошла в колею, дьякон Игнатий пел в церкви и выполнял прочие обязанности с должным смирением и соблюдением всех приличий. Однако свободное время он проводил главным образом со сверстниками, которым рассказывал, где был и что делал. Они охотно слушали Игнатия, засыпали его вопросами и смотрели на него как на героя; он же со своей стороны делал все возможное для того, чтобы по первому зову Народного Воеводы привести в будущую Легию немалое число волонтеров. По-видимому, товарищи дьякона были не настолько осмотрительны, насколько следовало бы, потому что он был внезапно арестован, закован в кандалы и отправлен в Пловдив, где его без суда бросили в тюрьму.

Обычная турецкая тюрьма представляла собой сырое вонючее подземелье без доступа воздуха и света, кишащее паразитами. Спертый воздух и плохая пища могли довести до истощения человека самого крепкого здоровья. Если узник не был искалечен пытками и побоями, он становился жертвой ревматизма или туберкулеза. Все лето южное солнце сияло на безоблачном, средиземноморской голубизны небе, в садах у Марицы наливались персики, а дьякон сидел за железными прутьями темной кирпичной клетки. После опрятного быта болгарского дома, после года свободы за границей тесная камера и вынужденное безделье должны были крайне угнетать и раздражать его. Однако с объективной точки зрения месяцы, проведенные в тюрьме, стали ценным дополнением к его политическому образованию — уроком выносливости и терпения, школой психологии врага.

К счастью, он пробыл в тюрьме недолго. Оказалось, что Большой живет в Пловдиве и работает в типографии Христо Данова. Узнав, что дьякон сидит в пловдивской тюрьме, он тут же навестил его, а затем он побывал у доктора Рашко, которого знал по Белграду, и уговорил его обратиться к уважаемым горожанам Пловдива с просьбой о заступничестве за Левского. Среди них были Иоахим Груев, учитель пловдивской начальной школы, и Найден Геров, вице-консул России, болгарин из Копривштицы, известный педагог и литератор. Вмешательство видных пловдивчан помогло, — в Турции можно было добиться чего угодно при помощи денег и связей, — и дьякон Игнатий в конце лета 1863 года вышел из тюрьмы, где провел три месяца.

После краткого пребывания в Пловдиве Игнатий уехал в Карлово. Он надеялся, что и на этот раз сможет вернуться к своим обязанностям в церкви, не привлекая к себе особого внимания, но это оказалось нелегко. Он уже приобрел печальную известность, о нем шли людские толки и пересуды, у местных турок дьякон был на подозрении. И вскоре он решил, что и для него, и для семьи будет лучше, если он уедет и где-нибудь переждет, пока оживление уляжется. В середине осени Игнатий вернулся в Пловдив.

Несмотря на то, что в последнее время его занимали главным образом дела военные, дьякон Игнатий страстно хотел учиться. Может быть, общение с широко образованным Раковским, которым он глубоко восхищался, заставило его остро почувствовать пробелы в собственном образовании и вновь пробудило глубоко запрятанную и неутоленную жажду знаний. И хотя ему было уже двадцать шесть лет, Игнатий записался учеником в школу Иоахима Груева и посещал ее всю осень и зиму. На какие средства он жил в это время, неизвестно. Возможно, ему удавалось наскрести денег на свои скромные нужды пением в пловдивских церквях.

Однако дьякон Игнатий посвящал свое время не только учебникам. Уже третью зиму подряд он переживал личный кризис и должен был решить, как жить дальше. Весной 1864 года, не дожидаясь конца школьных занятий, он вернулся в Карлово. Обычно он ни с кем не делился своими проблемами, однако великим постом съездил в Пловдив, к Большому, и сообщил ему, что собирается сложить с себя монашеский сан. Неясно, почему он выбрал именно этот период. Очевидно, ответ на загадку следует искать в характере Игнатия — человека сверхчуткой совести, который в любом деле стремился к максимальной полноте и завершенности. Любые аномалии или противоречия терзали его плоть как тернии; они причиняли боль, беспокойство и их следовало немедленно вырвать. Он психологически не мог носить рясу, зная, что тем самым обманывает других. Решив наконец, что не может выполнять и долг перед церковью, и долг перед народом, Игнатий считал себя обязанным порвать с церковью.

В ночь на пасхальное воскресенье дьякон явился в церковь св. Богородицы служить всенощную и занял свое обычное место на восьмиугольном аналое возле ступеней алтаря. Отсюда ему была видна вся церковь: два ряда колонн, поддерживающих свод; высокий амвон и аналой хаджи Василия по ту сторону придела; патриарший трон, украшенный резными изображениями птиц и виноградных лоз; забранные тяжелыми решетками окна, своды которых были расписаны древним славянским узором из полос красного, черного и белого цвета; высокие алтарные врата, которые отделяли святилище ст молящихся. Никогда дьякон Игнатий не пел так, как в ту ночь. Казалось, его ангельской красоты голос летит к самим вратам рая, увлекая за собой души верующих. Однако никто из них и не подозревал, что творилось в сердце молодого монаха. Знай они его мысли, они были бы глубоко возмущены.

Церковь была ярко освещена. В трепете множества свечей блестела позолота алтарных врат и перламутровая инкрустация аналоев. Густой от ладана воздух был полон напряжения, с которым многочисленная паства готовилась вновь пережить возвышенную драму воскресения из мертвых с ее моралью торжества Человека над смертью. Чем ближе была полночь, тем тяжелее становилась тишина в церкви. Все глаза были устремлены на алтарные врата. Над ними, в самом центре было изображено солнце во всей его славе, а еще выше — большой золотой крест и солнечные лучи, обнимающие всевидящее око господне. Люди затаили дыхание. Внезапно врата распахнулись и послышался голос священника: «Христос воскресе из — мертвых!». С глубоким вздохом душевного потрясения паства ответила: «Воистину воскресе!». Затем торжественная строгость обряда уступила место радости, люди целовали друг друга и произносили традиционные поздравления.

После службы дьякон Игнатий ушел из церкви спокойным и даже веселым. С ним было двое друзей, Христо Василев Пулев и хаджи Георгий Попхристов, и отправились они к этому последнему; его отец пригласил их на обильное угощение, которым, по обычаю, кончался великий пост. В доме Попхристовых Игнатий провел несколько часов. Он ел с аппетитом и был заметно оживлен. У всех было праздничное настроение, и трое друзей решили провести утро за городом. Уходя, Игнатий шепнул хаджи Георгию: «Возьми ножницы и гребешок». Хаджи Георгий, хорошо знавший характер Игнатия, не стал задавать лишних вопросов и сделал, как ему было сказано.

Молодые люди ускользнули с семейного праздника и отправились на Алтын-чаир — луг на западной окраине Карлово, где обычно устраивались танцы. На лугу дьякон Игнатий снял с себя скуфью, положил ее на землю и ясным, спокойным голосом сказал: «Товарищи мои, с нынешнего дня я больше не стану носить эту монашью шапку».

Товарищи не поняли, что значат его слова, однако недоумевали они недолго, потому что дьякон добавил:

— Хаджи, возьми ножницы и остриги мне волосы!

Хаджи Георгий и Христо Пулев оцепенели на месте, услышав, какого святотатства он от них требует. Только теперь они поняли, для чего Игнатию понадобились ножницы и гребень. Лицо Игнатия выражало уверенность и спокойствие, он явно удивлялся нерешительности товарищей.

— Я не смею это сделать. Я не могу взять на себя такую тяжкую ответственность, — запротестовал хаджи Георгий голосом, дрожащим от волнения. — Дьякон, эти красивые золотистые волосы — превосходное украшение твоего лица, твоего сана. Я не могу выполнить твое желание.

— Хаджи, ты острижешь мне волосы, — настаивал Игнатий. — Пусть вся ответственность за этот поступок, который ты совершишь по моему желанию, падет на меня! — И спокойные голубые глаза дьякона встретились с глазами хаджи Георгия.

Дрожащей рукой хаджи Георгий взял ножницы и колеблясь поднес их к волосам, которые Игнатий придерживал, показывая, где следует резать. Он собрался с силами, сжал пальцы, однако отделил лишь несколько волосков, страшно побледнел и опустил руку. Игнатий строго укорил товарища за робость и предложил Христо Пулеву окончить дело. Последний уклонился и боязливо сказал, что не сделает этого ни за что на свете. Дьякон повернулся к ним и решительно воскликнул:

— Я твердо решил остричь волосы и сбросить скуфью, и если вы, трусы, не смеете, я сделаю это сам! Вам останется только подровнять волосы!

С этими словами он собрал в руку волосы, сильно нажал на ножницы и хладнокровно показал товарищам пучок золотистых прядей. Отрезанные волосы он замотал жгутом, тщательно завернул в платок, убрал за пазуху и сказал:

— Это я сохраню на вечную память!

Он засмеялся, хотя товарищи его в ужасе молчали, достал элегантную феску и надел ее на голову.

— Что, удивляетесь? Да разве не для того я остригся? Не странно ли было бы после того, что я сделал, снова надеть клобук?

Хаджи Христо наконец справился с собой и заговорил:

— Дьякон, что люди скажут? Ведь тебя все осудят. Ты станешь посмешищем. Люди будут задавать вопросы, удивляться и толковать твой поступок, кому как в голову взбредет! Тебе нигде проходу не будет!

— Пусть думают что хотят, — отвечал Игнатий так, будто считал разговор оконченным, — но пусть дадут и мне думать, как я хочу.[29]

Но на этом дело не кончилось. Васил уже решил, что на этот раз не станет бежать под покровом ночи, а похоронит дьякона Игнатия во всеуслышание и при всеобщем поношении. Он явился в церковь на следующую службу и занял обычное место. Сначала никто не узнал его, потому что он был в костюме европейского покроя; те же, кому случалось взглянуть на него, принимали его за молодого учителя из Сопота, но как только он открыл рот и запел, его узнал каждый. По церкви пошел гул. Люди шептались и переглядывались. Некоторые женщины, твердо верившие, что грешно даже смотреть на служителя церкви без рясы, ибо тогда он все равно что голый, крестились и шептали молитвы, а священники и люди постарше сердито спрашивали друг друга, какой бес вселился в их дьякона.

Под обстрелом возмущенных и враждебных взглядов Васил хладнокровно довел службу до конца, будто ничего не случилось. Как только служба окончилась, его окружили, требуя объяснений, однако Васил принадлежал к людям, способным привести в отчаяние любого следователя, ибо из них невозможно вытянуть больше, чем сами они хотят сказать. Он просто сообщил попечителям церкви, которые имели право на какое-то объяснение, что решил стать учителем, и больше ничего от него не добились.

С матерью он был, конечно, вполне откровенен. Он глубоко любил ее, и зная, как она должна страдать, хотел, чтобы она поняла, почему он так поступил. Вернувшись домой, Васил достал отрезанные волосы и отдал их Гине со словами: «Мама, голос народа зовет меня помочь моей порабощенной стране. Поэтому я не могу больше выполнять свои обязанности перед церковью и снимаю с себя сан. Возьми мои волосы и сохрани их у себя в шкафу, потому что я покидаю тебя. Когда услышишь, что я погиб, достань эти волосы, пусть над ними споют отходную и похоронят вместо меня, потому что может случиться так, что у меня не будет ни похорон, ни могилы».[30]

Снимая с себя сан, Васил не собирался порывать с религией. Православная религия была одной из главных черт, отличавших болгарина от турка, и как таковую ее исповедовал и ею дорожил и гайдук, и учитель, и революционер. В особых условиях того времени хождение в церковь свидетельствовало о патриотизме не менее, чем о религиозности, и отречься от христианской религии означало отречься от своего народа. Васил был сыном своего времени, подчинялся большинству условностей общества, а на его речь и мышление сильно повлияло длительное служение церкви. Для разрыва с прошлым он выбрал пасху с ее символикой и выполнил свое решение так, будто совершил ритуал. Это заставляет предполагать, что уход из монастыря был для него актом посвящения себя некому поприщу, а не отказа от служения. Он очевидно продолжал считать себя православным христианином; им двигало только желание покончить с тем, что представлялось ему невыносимым противоречием в его жизни. Для того, чтобы полностью посвятить себе служению людям, ему нужна была свобода и независимость, и он получил ее, публично сняв с себя рясу.

Да, у Васила не было ни желания, ни потребности резать пуповину, связывавшую его с церковью, и все же он уже не ждал для себя пищи духовной от религии. С ранней юности он чувствовал потребность возложить себя на некий алтарь, жить нравственно и содержательно, но полное душевное удовлетворение нашел в революции, а не в церкви. По существу, Васил был земным человеком и его воздержанность была аскетизмом атлета, а не святого. Он был полон языческой жажды жизни, и удовольствие, которое доставляли ему физические упражнения, было ближе по духу к древней Греции, чем к Византии. Он видел и чувствовал красоту окружающего мира, но это не вдохновляло его на хвалы создателю. Наоборот, он был полон негодования оттого, что в прекрасном мире, который явно создан для радости, люди живут в страхе и рабстве. Он верил, что каждое человеческое существо имеет право на свободу и счастье на земле и что высшая добродетель — посвятить свою жизнь завоеванию этих прав для всего человечества, даже если для этого придется нарушить все десять заповедей и прочие установления церкви. Он слушался велений собственной совести и здравого смысла, и каждый раз, когда учение или требования церкви расходились с его собственным политическим кредо, он неизменно решал противоречие, становясь на сторону этого последнего.

Васил не питал романтических иллюзий относительно своего будущего, ибо хорошо понимал, что оборотной стороной вновь обретенной свободы служат одиночество и опасности. Он знал, что жизнь его будет полна лишений и нищеты, каких ему никогда не пришлось бы пережить в монастыре с его спокойным и размеренным бытом, далеким от истинных лишений, от настоящего голода и холода. Он также знал, что, как ни называй и как ни толкуй он свое новое положение, ему нельзя даже мечтать о своем доме, о семье, о детях, — он обречен на одиночество. И еще в самой глубине души он знал, что погибнет в борьбе. Все это он понимал и принимал как должное, безжалостно подавляя в себе всякое желание, всякую надежду на то, что все может сложиться иначе. Он был храбр не потому, что не желал понимать, к каким последствиям приведет его решение. Он предпочитал смотреть фактам в лицо, хладнокровно учитывать самое худшее — и идти вперед.

Часть вторая

Если выиграю, то выиграю для всего народа.

Если проиграю, потеряю только себя.

Васил Левский

…Восстань же на борьбу!

Раб должен сам добыть себе свободу!

Иль кровью смыть позор, иль быть

рабом рабу!

Байрон

Глава первая

Новый день — новая доля

На этот раз сплетни и пересуды утихли не столь быстро. Васил ожидал этого и решил уехать в Войнягово, деревню в нескольких милях от Карлово, где его дядя, Генчо Караиванов, держал лавку. Там, — вероятно, с помощью Генчо, — ему удалось устроиться в сельскую школу. В те дни учителя выбирала вся община, и хотя Васил и староста Войнягово заранее обсудили условия, на которых его берут в школу, и пришли к соглашению, назначение должен был утвердить сельский сход. Для этого Васил поехал в Войнягово в канун Юрьева дня, который в селах празднуют с особой торжественностью, потому что святой Георгий считается покровителем стад. Следующий эпизод, основанный на воспоминаниях очевидца, показывает, что певческие таланты Василия произвели на жителей Войнягово большее впечатление, чем скандальное происшествие в Карлово.

«Это было в апреле 1864 года, на Юрьев день. Теплое солнце улыбалось с ясного неба, когда зазвонил сельский колокол. Крестьяне, празднично одетые, отправились в церковь и стали занимать свои места. Пел хор, священник начал литургию. Взгляды всех присутствующих были устремлены к алтарю и они тихо молились. В храм вошел молодой стройный человек с гибкой фигурой, ясным лицом и живыми проницательными глазами, едва пробивавшимися усами и золотистыми волосами. Он встал среди певцов. Судя по одежде, это был горожанин. Женщины тотчас угадали, кто этот человек с миловидным лицом, и зашептались: „Это дьякон Игнатий, который снял с себя сан на пасху и приехал наниматься в учители“. Иные тут же второпях решили, что „не к добру нанимать такого“. Из-за алтарных врат появился священник, покадил с молитвой и снова ушел в алтарь, чтобы приготовиться к великому ходу. Апостол (т. е. Васил), не сводя глаз с иконы Иисуса, шагнул поближе к клиросу, будто еще был дьяконом Игнатием. И тихонько начал херувимскую. Сначала его пение не понравилось прихожанкам, которые привыкли к громовому басу учителя Недялко. Но когда Дьякон дал полную волю своему голосу и тот зазвенел под сводами, женщины начали изумленно переглядываться и мелко креститься, на душе у всех стало легко и радостно. Иные шептали: „Блаженна мать, родившая такого сына“. Все были очарованы. Сам священник так заслушался, что задержал крестный ход.

Служба пришла к концу. Люди один за другим выходили из церкви. Одни осуждали карловцев, не оценивших такого человека по достоинству, другие от всего сердца восхищались его пением, и все сошлись на том, что Дьякона следует назначить учителем, подразумевая, что он будет петь в церкви. Левский еще в Карлово говорил со старостой Войнягово и даже условился о плате, однако назначать учителя следовало в присутствии старшин села и всех его жителей. По этой причине он вместе со священником, служкой и другими крестьянами пошел на площадь, и там было решено, что сегодня же, когда будут служить праздничную обедню на холме Рошава Могила[31], сделают и уговор с учителем Василом. Вскоре после этого люди разошлись по домам готовиться к обедне.

Наступил полдень. На кургане было полно народу, стариков и молодых. Люди уселись полукругом на зеленой траве у трапезы. Там были блюда барашка, мясо которого в Юрьев день едят в первый раз в году. Священник окадил все, что было на трапезе, и взял причитающуюся ему долю и двадцать полушек за шкуру ягненка. Молодайки стали подходить к посаженным отцам, целовать им руки и подносить караваи. Целые торбы свежей брынзы вытряхивались на траву как подношение святому — покровителю стад. Пир был богатый и веселый, вино лилось рекой, крестьяне благословляли святого за его щедрость и просили хорошего приплода в стадах на будущий год. Потом по поляне закружилось хоро. Встали в ряд молодайки и девушки, нарядные и веселые, в ярких одеждах с серебряными пряжками; рядом с девушками встали молодые парни, с вышитыми платками через плечо и с перьями на шапках. Хоро качалось взад и вперед под общую песню, и холм гудел от криков, песен и танцев.

Явился и Левский, которого тут же подрядили быть учителем и певцом. Потом крестьяне решили вернуться в село, чтобы выпить за учителя и за священника, который получил столь сладкоголосого певца. Как только они собрались в корчме деда Вельо, Левский усадил их в кружок; тех, что постарше, — впереди, тех, кто помоложе, — позади. Левский всегда был уважителен к старшим. Потом он заказал меру вина, и когда его принесли, он стал обносить вином всех подряд. Крестьяне пили и благословляли нового учителя. Однако у наших крестьян есть особенная черта: они думают, что только вино дает человеку веселье, и человек, который не пьет вместе с ними, им в тягость. Дьякон же капли в рот не брал, но, видя праздничное настроение крестьян, которые от всего сердца просили, чтобы он их не огорчал и выпил вместе с ними, взял стакан вина, налил в него воды, произнес благословение и выпил. Радость крестьян возросла еще больше. Настала очередь священника угощать всех присутствующих, и он тоже выполнил свой долг. Крестьяне разошлись, когда уже стемнело»[32].

Получив должность, Васил всей душой отдался новому делу: учить чтению, письму и арифметике семнадцать мальчиков и двух девочек, вверенных его попечению. Эта работа приносила ему куда больше удовлетворения, чем сбор милостыни, и он трудился с воодушевлением и энергией. Он любил детей и понимал их, а они отвечали ему доверием и уважением. Его интерес и бережное отношение к детям отчасти объясняются тем, что в них он видел будущих граждан, которым предстоит пожинать плоды жертв, принесенных его поколением. Об этом ясно свидетельствует происшествие, имевшее место позднее. На небольшом собрании в Пазарджике красноречие Васила воспламенило слушателей до такой степени, что они, забыв обо всем, начали строить воздушные замки и рисовать заманчивые картины прекрасной жизни после изгнания турок. Послушав их немного, Васил встал, погладил по головам двух детей, присутствовавших тут же, и печально сказал: «Это они увидят свободу. А мы погибнем»[33].

Такое понимание роли, которую предстоит играть детям, когда они подрастут, влияло на его методы обучения и на представление об образовании в целом. В некоторых отношениях его подход был ортодоксален; он пользовался широко распространенным методом Белла-Ланкастера и иногда позволял старшим ученикам заниматься с теми, кто был помоложе, а сам углублялся в чтение. Но он ввел также ряд новшеств, сознательно стремясь воспитывать, в соответствии с собственным идеалом, бесстрашных борцов за свободу, здоровых телом и бодрых и неукротимых духом, способных радоваться жизни и окружающему миру. Он рассказывал детям о прошлом Болгарии и о великих подвигах; он пел им гайдуцкие песни, говорившие о скорбях народа и о том, что борьба против угнетателей — дело чести; он поощрял их к играм, а в летнюю жару водил на речку плавать и проводил уроки под открытым небом.

Васил решил доказать детям, что разные виды животных могут жить, не враждуя друг с другом. Он купил кошку, собаку и ягненка и поселил их вместе. Сначала у него ничего не выходило, однако он был настойчив, и в конце концов животные не только привыкли друг к другу, но и стали неразлучны. Собаку он назвал Никифор в честь византийского императора, а кошку — Рисиндра, по имени супруги Александра Великого[34]. Какую кличку он дал ягненку, неизвестно.

Необыкновенные поступки нового учителя приводили детей в восторг и весьма удивляли их родителей, которые и не слыхали об уроках под открытым небом. Они удивились еще больше, когда Васил отказался применять в школе розги и телесные наказания, которые в то время считались непременной принадлежностью обучения. Васил не был согласен с весьма распространенным убеждением в том, что кто жалеет розог, портит ребенка. Он и сам требовал строгой дисциплины и не терпел вольностей в классе, однако хотел послушания, основанного не на страхе, а на уважении, и потому поддерживал порядок одной лишь силой своего авторитета. «Мы очень уважали и побаивались нашего учителя, — рассказывал Г. Станеву Петр Стоянов, — стоило ему строго взглянуть на ученика, и тот застывал на месте как вкопанный»[35].

Правда, случалось, что выведенный из терпения Васил под горячую руку давал провинившемуся затрещину. Однажды, когда учитель ушел в свою комнату, в классе началась возня, и Петр Стоянов хлопнул дверью так, что было слышно на улице. Васил ворвался в класс и так ударил Петра, что у того «искры из глаз посыпались». Однако подобные случаи были чрезвычайно редки, и тот же Петр говорил о своем учителе как о человеке «с любящим сердцем» и вспоминал, что когда ученик хорошо отвечал урок, Васил хвалил его и гладил по голове.

Дело было не только в том, что Васил не мог заставить себя хладнокровно ударить человека, а тем более ребенка. Он был убежден, что побоями не воспитаешь людей, в каких нуждается народ; дети, которых запугивали еще в школе, вырастут робкой, трусливой райей (стадом), смирившейся со своим ярмом, и будут бояться самой тени турка. Следующий эпизод, также случившийся позднее, показывает, что те же взгляды у него были и на домашнее воспитание. Он был гостем в доме, где дети играли и смеялись во дворе, пока бабушка не уняла веселье, крикнул им: «Тихо вы! Турок идет!», Васил мягко упрекнул старую женщину: «У вас хорошие, веселые внуки. Как они весело бегали по двору, как смеялись! Пусть смеются, пусть развиваются свободно, пусть их слабые косточки и мышцы крепнут, пусть они растут сильными, станут вашим утешением и защитой! Не пугайте детей. Не лишайте их детской свободы. Не внушайте им страха. Пусть они будут храбрыми и смелыми, нам потребны такие люди. Робкий и трусливый не сумеет защищать ни себя, ни своих братьев. Вы пугаете детей и воспитываете их для рабства, учите бессловесно терпеть ярмо». Затем он подозвал к себе детей. Они так оробели, что не смели поднять на него глаз. «Вот что делает с людьми страх, — сказал он присутствующим. — Посмотрите на них! Куда девалась их живость, их уверенность в себе, их беспечность и веселье?». Он приласкал детей, посмотрел на них и тихо сказал: «Играйте и бегайте вволю и не бойтесь турок». Когда дети вышли, он обратился к взрослым: «Учите детей не тому, как бояться турка, а как освободиться от него»[36].

Конечно, нельзя было ожидать, что дети не станут злоупотреблять добротой нового учителя. Однажды несколько учеников, зная по опыту, что можно не бояться суровой кары, украли два каравая белого хлеба, который прислала Василу мать из Карлово. К сожалению, конец рукописи утрачен, и не известно, как поступил Васил с участниками проделки.

Васил учительствовал в Войнягово около двух лет; затем, в конце февраля 1866 года, он внезапно уехал из села, прервав занятия посреди учебного года. Правда, он позаботился о домашнем зверинце: собаку и ягненка отдал пастуху, а Рисиндру подарил Петру Стоянову. Сразу после его отъезда местный чорбаджия Добрий Захарлия, чьей обязанностью было собирать церковную десятину, сообщил турецким властям, что деньги от последнего сбора пропали — их взял Васил. Петр Стоянов вспоминает, как крестьяне протестовали против обвинения и объявили, что сам же Добри, должно быть, и присвоил деньги. В самом деле, в Войнягово настолько не доверяли Захарлии, что при последнем сборе десятины крестьяне попросили Васила сесть рядом с писарем-турком и вместе с ним заносить в список суммы, но на болгарском языке. Турки не обратили внимания на протесты крестьян и отправили на розыски Васила полицию. Подозрения же крестьян подтвердились: вскоре Добри купил большой клин хорошей земли.

Почему Васил так внезапно покинул Войнягово? Почему именно его выбрали козлом отпущения и почему турки с такой готовностью поверили Добри, которому больше никто не верил? Немногое известно о том, чем занимался Васил вне церкви и школы, однако очевидно, что иные его дела были тайного характера. Немало времени он посвящал разговорам с крестьянами, которые уважали учителя и делились с ним своими заботами. Васил выслушивал их сочувственно и по-дружески и никогда не поучал людей свысока; он научился понимать их чувства и мысли, научился находить путь к сердцам, чтобы сеять в них крошечные, жгучие семена отваги и бунта. Он собрал вокруг себя кружок молодежи, у которой вызывал трепет рассказами о Легии, а потом стал тайно учить гимнастике и военному делу тех, кто похрабрее. Почти наверняка они установили связь с группами гайдуков, бродивших по горам, помогали им, чем могли. Васил часто бывал у Лило и Минчо, учителей лежавшего неподалеку села Дыбене, а также подружился с работниками водяной мельницы, что стояла на Стреме, между Дыбене и Войнягово. Один из работников рассказывает, что однажды Васил попросил его приготовить побольше хлеба и брынзы, которые потом унес с собой (предположительно, для того, чтобы передать гайдукам); те же работники говорят, что иногда Васил переодевался турком[37]. Другие современники также вспоминают, что время от времени Васил пропадал из села и никто не знал, где он бывает.

Все это говорит о том, что Васил занимался тайной деятельностью с размахом, который не мог не возбудить подозрений, тем более, что от Войня-гово недалеко до Карлово, где он уже приобрел немалую известность. Представляется вероятным, что Васил поспешно уехал из села, опасаясь ареста по серьезным политическим обвинениям, а это было чрезвычайно удобно для Захарлии, который мог ничем не рискуя обвинить его в краже, ибо знал, что Васил не посмеет вернуться в село лишь затем, чтобы отвести от себя поклеп в краже. О том, насколько серьезным было его положение, говорит тот факт, что турки не только искали Васила, но и арестовали и увезли в пловдивскую тюрьму пятерых его друзей. Позднее троих выпустили, а двум другим удалось бежать и перебраться в Россию. Минчо, дыбенского учителя и друга Васила, турки убили. Поскольку Васила считали опасным бунтовщиком, неудивительно, что турки, не любившие утруждать себя лишними заботами, с готовностью приписали беглецу лишнее преступление вместо того, чтобы начать дело против богатого и влиятельного чорбаджии, который доказал свою верность государству и был на хорошем счету у властей.

Покинув Войнягово, Васил решил уехать подальше от мест, где его хорошо знала полиция, и отправился в Добруджу, богатую хлебом и пастбищами равнину на северо-востоке Болгарии, лежащую далеко от Карлово и близко к Румынии, где в то время жил Раковский. Сначала Васил заехал в Тулчу, разыскивая Стефана Караджу, но не застал его, зато познакомился со священником села Конгас, смелым человеком. Поп Харитон был связан с местными гайдуками, и Васил согласился петь в его церкви. Он подружился также с Цаню Захариевым, молодым художником из Трявны, который вместе со своим отцом писал иконостас церкви в селе Еникьой, лежавшем неподалеку от Конгаса. Цаню приехал в Конгас на ярмарку и зашел в церковь, когда там пел Васил. Художника поразил не только необыкновенной красоты голос певца, но и его дерзость, потому что когда пришел черед молитвы «Спаси, господи…» о ниспослании здравия правящему монарху, т. е. султану, он вставил в нее слова «Подай победу благочестивым нашим болгарам».

После службы поп Харитон пригласил молодых людей к себе домой, и они допоздна пели песни.

Васил понравился Цаню с первого взгляда, и молодой иконописец предложил ему поехать в Еникьой, где в то время не было учителя. Васил согласился и благодаря рекомендации Цаню и его отца тут же получил эту должность. Три месяца он жил вместе с Захариевыми и спал на одной кровати с Цаню. Молодые люди говорили о восстании и дали клятву не пить ни вина, ни ракии до тех пор, пока не увидят свое отечество свободным. Осенью 1866 года художники вернулись в Трявну. Расставаясь с Василом, Цаню взял с него обещание приехать в Трявну, чтобы обсудить планы на будущее.

Жизнь Васила в селе Еникьой шла тем же порядком, что и в Войнягово. Он быстро завоевал привязанность и детей, и взрослых, которые были в восхищении оттого, что им удалось заполучить в учителя такого певца. Снова он пользовался любой возможностью, чтобы рассказать о Белграде и особенно о Карадже, которого в этих местах хорошо знали. Снова учил молодежь военной гимнастике и точной стрельбе, показывал, как бросать тяжелые камни и перепрыгивать препятствия, вызывая всеобщее удивление своей быстротой и ловкостью. По свидетельству Захария Стоянова[38], он применил свои знания военного дела на практике, сколотив чету из молодых парней для защиты села от черкесов, перебравшихся в Добруджу с Кавказа. Турки заставили болгар строить дома и амбары и копать колодцы для пришельцев, однако мало кого из них привлекал мирный труд, большинство занималось грабежом и разбоем. Это легло еще одним бременем на многострадальных болгар. Генри Бэркли, свидетель деяний черкесов в Добрудже, писал: «Это племя мародеров и конокрадов, и можно сказать, что все они живут воровством»[39].

Чтобы общаться с возможно большим числом людей и привлекать их на свою сторону, Васил принимал активное участие в жизни округи, ходил на свадьбы, посещал все ярмарки и праздники в самом Еникьое и в соседних селах. Он любил не только петь, но и плясать, был гибок и проворен и прекрасно владел изменчивым и сложным ритмом народных танцев. Благодаря опыту, приобретенному в Войнягово, он стал глубже понимать человеческую психику и научился правильнее выбирать подход к каждому человеку в отдельности. Люди слушали его, соглашались с ним и волей — неволей заражались его восторженной верой в будущее. В обаятельно скромном и мягком человеке незаметно вызревала личность не менее привлекательная и подкупающая, но уже наделенная мощным зарядом силы, а врожденная сдержанность характера уступала место стремлению организовывать людей и вести их за собой.

Но его возможности ограничивались рамками одного села, пусть даже нескольких сел; а он уже нетерпеливо стремился к большему. Когда художники уехали в Трявну, им овладело беспокойство, он ненадолго съездил в Яссы, столицу Молдавии, — очевидно, надеясь установить связь с Раковским и Панайотом Хитовым, которые жили в Цыганке, имении возле Бухареста, принадлежавшем двоюродному брату Раковского. По тем или иным причинам Васил не смог увидеться с ними и 7 ноября 1866 года послал Раковскому из Ясс короткое письмо, в котором осторожно интересовался, как идет «торговля» и какие есть перспективы на будущее. Это письмо — самый ранний из уцелевших документов, написанных его рукой. Оно подписано «Д. И. Левский» (Дьякон Игнатий Левский). Это первый известный случай, когда он сам употребил имя, данное ему Раковским.

Из Ясс Левский вернулся в Болгарию, к обязанностям учителя, но не надолго. Весной 1867 года он покинул Еникьой и уехал в Румынию, чтобы начать жизнь профессионального революционера — Васила Левского.

Глава вторая

Покуда Стара-Планина стоит,

Перед турком не склонюся…

Румыния издавна служила убежищем для болгар, не желавших мириться с ненадежностью существования под турецкой властью и ее жестокостями. Номинально Румыния была вассалом турецкого султана, но в действительности граница турецкого могущества проходила по Дунаю, и стоило болгарину пересечь его мутные воды, он мог чувствовать себя в безопасности от произвольного ареста и насильственной смерти. Почти триста лет беглецы поодиночке и целыми семьями перебирались на север в поисках более сносной жизни, и в большинстве румынских городов существовали целые болгарские общины.

Эти общины формировались по национальному признаку, сохраняли народные обычаи, традиции и т. д., но с точки зрения общественной и экономической были далеко не однородны. Иные эмигранты преуспели и стали крупными торговцами или землевладельцами, другие же перебивались мелкой торговлей, ремеслом, огородничали или батрачили. Были и такие, кому не удавалось найти постоянную работу, и они жили в крайней нищете. Среди этих последних были члены Легии и так называемые хэши; они проводили свое время за разговорами и спорами в дешевых харчевнях и кофейнях, хозяевами которых были их соотечественники, из чувства патриотизма кормившие и поившие хэшей в кредит.

Наплыв эмигрантов из Белграда — молодых, воинственно настроенных и высоко сознательных в политическом отношении — имел глубокое влияние на жизнь болгарской общины в Румынии. Приехав в Бухарест после четырехлетнего перерыва, Левский увидел, что из мирного пристанища беглецов город превратился в котел, в котором кипят политические страсти и интриги между соперничающими группами эмигрантов, причем у каждой свои представления о том, как следует освобождать Болгарию и какой должна быть форма ее будущего государственного устройства.

Главные группировки составляли «старые» и «молодые» — эти названия уже были в ходу в Константинополе, где обозначали людей умеренного и крайнего направлений в борьбе за религиозное самоопределение. «Старыми» были богатые торговцы и землевладельцы, а в партию «молодых» стекались, мелкие торговцы, ремесленники, батраки, обедневшая интеллигенция.

Политическим орудием «старых» служила «Добродетельная дружина» — общество, выросшее из организации, некогда созданной для оказания помощи генеральному штабу русской армии во время Крымской войны. После 1862 года организация объявила себя благотворительным обществом и дважды меняла название, однако оставалась верна русофильскому направлению и консервативным взглядам ее основателей — богатых купцов. Ее члены считали, что освобождение Болгарии наступит в результате вмешательства России и потому послушно откликались на каждый шаг русской дипломатии, а к любому проявлению самостоятельной революционной деятельности соотечественников относились отрицательно. Во главе «Дружины» стояли братья Евлогий и Христо Георгиевы, уроженцы Карлово. Прожив в Румынии тридцать лет, они нажили огромное состояние, держали конторы в Галате, Бухаресте и Браиле и вели торговые дела с Марселем, Лондоном и другими городами Западной Европы. Оба были филантропами и жертвовали крупные суммы на просвещение и благотворительные дела.

Группа «молодых» была куда разнороднее по составу. Их объединяли демократические взгляды и антипатия к аристократизму «старых» и полной зависимости последних от России, однако во взглядах на остальные вопросы, связанные с освобождением страны, они расходились. У них было левое крыло, во главе которого стоял Раковский; оно тяготело к вооруженной борьбе за свержение турецкой власти в Болгарии, стремилось к ликвидации в стране всех остатков феодализма и хотело учреждения полностью независимого демократического правительства. Была также группа либералов, пользовавшихся в своей пропаганде революционной фразеологией, но на практике неохотно проводивших политику, которую они же сами провозгласили, уклончивых и готовых на любые компромиссы.

Раковский жил в Румынии с августа 1863 года и установил связи с широким кругом румынских политических и общественных деятелей, в том числе с князем Кузой.

Однако в феврале 1866 года князь Куза отказался от престола. К этому его принудил тайный комитет, возглавлявшийся И. Брэтиану и К. А. Росетти (министром полиции) и действовавший под патриотическим лозунгом ликвидации вассальной зависимости страны от султана. Высокая Порта, недовольная свержением вассала, начала стягивать войска к Дунаю. Ни одна из европейских держав не была готова признать совершившийся переворот, и перед лицом грозящего стране вторжения турок заговорщики обратились за помощью к болгарам как единственно возможным союзникам.

Брэтиану и Росетти уже в течение года поддерживали связь с Раковским и обсуждали с ним возможности формирования болгарского легиона волонтеров. Раковский был совершенно уверен, что за десять дней сможет собрать пять тысяч человек. Однако тяжкий урок Белграда еще не изгладился из его памяти, он не намеревался оказывать безвозмездную помощь и требовал известных гарантий. Раковский особенно настаивал на том, что болгарские добровольцы должны иметь право продолжать борьбу в том случае, если Румыния и Турция придут к мирному соглашению. Еще одно соображение заставляло его колебаться, стоит ли брать на себя такое обязательство, — в этот период Раковского чрезвычайно занимала земельная реформа и судьба крестьян, и он знал, что Румынский тайный комитет в большой мере служит орудием крупных землевладельцев.

Случилось так, что в то время, когда произошел переворот и помощь болгар стала крайне необходимой, Раковский был в отъезде. И потому Брэтиану и Росетти обратились к Ивану Касабову, который в то время жил в доме Раковского и выполнял обязанности его личного секретаря. Касабов оказался не столь требовательным, как его патрон. Он давно уже тяготился главенством Раковского и был рад неожиданной возможности дать волю собственным политическим амбициям. Он охотно согласился сотрудничать с Брэтиану и Росетти, но вместо созыва добровольцев предложил организовать болгарский тайный комитет, который действовал бы заодно с румынским комитетом и готовил бы восстание в Болгарии. К концу марта 1866 года Болгарский тайный центральный комитет был создан, его члены провели встречу с членами Румынского комитета и договорились о создании «Священной коалиции» (Coalitiunea Sacra). Соглашение предоставляло решение всех важных вопросов, в том числе вопроса о сроках восстания, румынской стороне и признавало право Болгарского комитета на независимое существование в случае мирного разрешения кризиса. Болгарский тайный центральный комитет также составил подробные правила организации будущих тайных комитетов как в Румынии, так и в Болгарии, и устав их работы. В сущности, ничего тайного в комитете Касабова не было, ибо он был создан по договоренности с румынским правительством, которое его и финансировало. Однако Касабову хотелось таинственности и масонской мистики; он настоял на соблюдении сложного и намеренно зловещего церемониала при посвящении новых членов. Глубокой ночью их приводили с завязанными глазами в темную комнату, где на столе, покрытом черных полотном, лежали револьверы, кинжалы, распятие, библия и человеческий череп. Будущих членов комитета встречала группа людей в черных плащах и масках наподобие ку-клукс-клановских, которые совершали над новичками обряд посвящения и принимали у них присягу.

Чтобы предотвратить вмешательство Раковского, за ним установили столь строгий полицейский надзор, что он не мог вернуться в Бухарест. Раковский решил искать нового убежища и вместе с Панайотом Хитовым через Браилу и Галац добрался до русской границы, но тут его постиг новый удар весьма коварного противника. Им оказался туберкулез — болезнь, широко распространенная среди тех, кто годами голодал в тюрьме и в изгнании; она давно заронила свои семена в могучее тело Народного Воеводы. Теперь же болезнь разгорелась как пламя, и к тому времени, когда они добрались до Кубея, Раковский слег в постель. Хитов ухаживал за любимым воеводой с такой фанатической преданностью, что через десять дней больной смог снова пуститься в путь. Хитов привез его в Киприанский монастырь под Кишиневом. Монахи монастыря принадлежали к братству Зографского монастыря на горе Афон и были хорошо известны своей помощью болгарам. Они приняли Раковского по-царски, отвели ему отдельные покои и предоставили в его распоряжение экипаж. Благодаря их заботам здоровье Раковского временно улучшилось, он смог вернуться к политической и литературной работе. Раковский поехал в Одессу в надежде собрать средства для вооружения новых чет. Результаты поездки не оправдали его ожиданий, потому что богатые болгарские купцы неблагосклонно смотрели на идею вооруженного бунта и предпочитали ждать вмешательства России.

Тем временем положение в Румынии коренным образом изменилось. В мае 1866 года на княжеский престол с одобрения европейских держав был избран Шарль Гогенцоллерн, Турцию задобрили и кризис прошел. Раковский решил, что может без опасений вернуться в Румынию, что и сделал в августе 1866 года. Он тут же стал интересоваться событиями, которые произошли в его отсутствие, и узнал о деятельности Касабова от Димитра Диамандиева. Диамандиев был доктором права, старым другом Раковского и в то же время членом Тайного центрального комитета (откуда впоследствии был исключен за неумение держать язык за зубами). Воевода также узнал, что урок Белграда повторился: как только кризисная ситуация миновала, румыны потеряли интерес к болгарам и их помощи. Их собственный Тайный комитет перестал существовать, а комитет Касабова был брошен на произвол судьбы, потому что соглашение между обоими комитетами, в сущности, так и не было подписано румынской стороной.

Раковский был уязвлен и взбешен. Он разыскал Касабова и потребовал объяснений. Касабов несколько непочтительно отвечал, что прежде, чем что-либо узнать о Тайном комитете, Раковский должен принести присягу. Раковский ворвался к себе в гостиницу и рассказал обо всем Хитову: «Ну, брат, я чуть не сотню раз давал присягу служить Болгарии, а теперь я опустился до такого унижения, что молокосос, мой же бывший слуга, которого я и кормил, и одевал, требует, чтобы я поклялся в верности моему отечеству!».

Разрыв, наметившийся еще в Белграде, стал полным. Разумеется, был весьма сильный элемент соперничества в этом столкновении блестящего, но властного Народного Воеводы и его амбициозного протеже, который воспользовался отсутствием патрона, чтобы сбросить с себя узду. Однако в своей основе это был политический конфликт, а не личный, что становилось все очевиднее с течением времени. Раковский и Касабов придерживались разной тактики: один полагался на силу оружия, другой — на тайные комитеты. Одно не обязательно должно исключать другое; несколькими годами ранее Раковский и сам подумывал о том, чтобы создать в Болгарии комитеты в помощь белградской Легии. Но с Тайным центральным комитетом ему было совсем не по пути, ибо на практике, несмотря на весь декор конспираторства и воинствующие речи, этот комитет не признавал революционных действий и стремился к мирному решению вопроса, которого надеялся достичь путем дипломатии и компромисса; от «Добродетельной дружины» его отличало лишь то, что в расчете на помощь он смотрел не на Восток, а на Запад. Большой слабостью комитета, не считая его зависимости от румын, был тот факт, что при весьма точной разработке правил и процедур внутренней жизни сами принципы его стратегии и тактики были весьма туманны и неясны. Его устав лишь заявлял, что цель комитета — любыми средствами и методами освободить Болгарию; далее говорилось, что освобождение может принять форму реставрации болгарского царства, автономно зависимого от Высокой Порты, или конфедерации балканских государств. Состав Комитета также не способствовал развертыванию революционных действий, потому что в него входили главным образом представители интеллигенции, юристы и торговцы; практиков революции — гайдуцких воевод и рядовых хэшей — в него намеренно не допускали на том основании, что присутствие в его рядах столь «необузданных элементов» преждевременно.

Оценив ситуацию, Раковский объявил, что находится в оппозиции к Тайному центральному комитету, и начал обходить городские кофейни и таверны, разыскивая старых соратников и привлекая на свою сторону тех, кто в его отсутствие поддерживал Центральный комитет. Смертельно больной, состарившийся раньше времени Народный Воевода не утратил ни своего обаяния, ни способности внушать уважение к себе. Очень скоро он снова стал бесспорным лидером «молодых», и Касабов признал свое поражение, перебравшись из Бухареста в Плоешти. О нем ничего не было слышно вплоть до начала 1867 года, когда он приехал в Бухарест, чтобы от имени Тайного центрального комитета опубликовать «Меморандум». Копии меморандума были посланы в Константинополь — султану, которому он и был адресован, главам всех европейских дипломатических миссий и редакторам газет.

Меморандум заверял султана в верноподданнических чувствах болгарского народа и предлагал преобразовать Турцию и Болгарию в дуалистическую монархию по образцу Австро-Венгерской империи; султан будет коронован в Тырново болгарским царем и даст областям, населенным болгарами, юридическую, административную и церковную автономию. Меморандум выражал взгляды тех болгар, чьи коммерческие интересы требовали постоянного доступа к турецким рынкам, и либеральной интеллигенции, которая ждала мирного решения болгарских национальных проблем от правительств Западной Европы. При всем своем пристрастии к зажигательным речам эта последняя руками и ногами отмахивалась от подлинной революции. Члены Тайного центрального комитета не надеялись, что меморандум заслужит благосклонность султана; несерьезной была и замаскированная угроза того, что, пренебрегнув их требованиями, султан тем самым вынудит болгарский народ к революционным действиям. Меморандум был рассчитан на внимание европейских держав, а угроза возможных военных действий имела целью напугать их и подтолкнуть к скорейшему рассмотрению судьбы Болгарии.

Разумеется, этот документ был совершенно неприемлем для Раковского и его сторонников. Опыт научил их, что ждать помощи из-за рубежа — значит копать самим себе яму и обманывать самих себя. Раковский уже начал набирать добровольцев в независимые четы, которым предстояло создать костяк массового восстания в Болгарии. Он устроил штаб-квартиру в Цыганке — имении своего двоюродного брата Николы Балканского в окрестностях Бухареста, и 1 января 1867 года закончил работу над проектом «Временного закона о народных лесных четах на лето 1867-ое», который подготовил как контрудар по уставу Тайного комитета. Начальные статьи Закона предусматривают создание «Верховного народного болгарского тайного гражданского начальства», задача которого — организация чет. Остальные статьи закона подробно рассматривают вопросы их организации и дисциплины. Все добровольцы должны проходить физический осмотр у воевод, чтобы люди, больные венерическими болезнями, могли быть «тут же исключены» из их рядов; осмотр нужен был и для того, чтобы какой-нибудь прошедший обрезание мусульманин не проник тайком в чету. Каждый новобранец должен поклясться «перед богом на честном кресте и святом писании» не пить, не лгать, не красть у товарищей, не предавать, подчиняться воеводе и знаменосцу, не сеять раздоров среди членов четы, не покидать ее до тех пор, пока ее не распустит воевода, и удовольствоваться той платой, которую воевода найдет нужным ему дать. Любое нарушение присяги наказывалось смертью, а сама присяга кончалась словами: «Пусть ясное солнце будет свидетелем смертной клятвы, и пусть храбрые юнаки с острыми кинжалами будут моими палачами, если я ее нарушу»[40].

Всю зиму Цыганка бурлила от возбуждения. Официально Румыния находилась в мирных сношениях с Турцией и не могла разрешить формирование чет на своей территории, однако добровольцы являлись к Раковскому под видом батраков, ищущих работы в имении, а их письма говорили только о «торговле», «ярмарках» и «товаре». Люди добывали или изготавливали оружие и снаряжение, отливали пули, набивали патроны. Каждый должен был иметь при себе винтовку, револьвер, саблю, солдатскую сумку со сменой одежды и едой, двести сделанных вручную патронов и рожок с порохом. Это была золотая пора гайдуцкой романтики. Под влиянием Раковского большинство гайдуков уже не думало о личном отмщении, но считало себя солдатами народной армии, которая вскоре навсегда освободит всю страну. Один за другим они стекались в Цыганку вместе с бывшими членами Легии и молодыми людьми, воображение которых было разожжено картинами будущего, нарисованными Раковским, и которые были готовы умереть за свободу. Число добровольцев росло, и обстановка в имении напоминала воинский лагерь перед битвой, где собрались старые товарищи по оружию.

Недостатка в добровольцах не было, но дело затягивалось из-за нехватки средств. Большинство зажиточных болгар, которые без труда могли снарядить четников, стоило им того пожелать, состояло в «Добродетельной дружине» и отвергало революционные действия, а хэши, готовые продать душу за хорошую винтовку, были бедны как церковные мыши и не всегда знали, на какие деньги будут сегодня обедать. Искренний и откровенный Раковский перессорился с половиной членов «Добродетельной дружины». После немалых усилий Панайоту Хитову удалось добиться приема у их вожака Христо Георгиева и без особой надежды на успех обратиться к нему с просьбой о денежной помощи. Ко всеобщему удивлению, «Добродетельная дружина» согласилась помочь и тут же передала четникам 160 лир в качестве аванса. Этим сюрпризом они были обязаны переменам во внешней политике России, стремившейся в то время к созданию южно-славянского государства болгар и сербов, которое служило бы барьером для Австро-Венгрии на Балканах. В январе 1867 года «Добродетельная дружина», послушно следуя этому курсу, составила проект создания единого сербско-болгарского государства под управлением династии Обреновичей. Между членами «Добродетельной дружины» и сербским правительством состоялся обмен мнениями. Одобряя проект в целом, сербы не связали себя никакими конкретными обязательствами и лишь побуждали болгар готовить восстание. Этим и объясняется внезапная щедрость «Добродетельной дружины», благодаря которой Раковский начал готовить четыре четы. Воеводами он назначил Панайота Хитова, Филипа Тотю, Стефана Караджу и Хаджи Димитра.

К этому времени Караджа стал опытным гайдуком. Расставшись с Левским весной 1863 года, он вернулся в родную Тулчу и прожил там около года, потому что считал себя обязанным заботиться о незамужней сестре до тех пор, пока у нее не будет своего дома и семьи. Несмотря на столь сильное чувство семейного долга, он оставался тем же сорви-головой, которому доставляло удовольствие дразнить турок. Однажды он гордо въехал верхом в турецкий квартал и наткнулся на свадебную процессию. Он завязал ссору с пьяными гостями, конфисковал у музыкантов барабаны и зурны и разогнал свадьбу. В другой раз он проехал по чаршии — торговой улице — на телеге, во весь голос распевая бунтовщические песни. Его тут же арестовали и доставили в конак; там Караджа как ни в чем не бывало продолжал петь, а когда при обыске у него нашли кинжал и револьвер и стали допрашивать, ответил: «Чем спрашивать, лучше принесите жареную курицу и бутылку вина, потому что я голоден» Сконфуженные турки не знали, что делать. Им никогда не случалось видеть столь беспечного арестанта, и они решили, что Караджа тронутый. Подоспевшие друзья Стефана охотно подтвердили, что турки имеют дело с «больным», и его отпустили.

Как только сестра Караджи вышла замуж, он решил, что вернется в Румынию, но прежде очистит город от тех, кого считает социально опасными элементами. Одним из них был жестокий татарин, жадностью и несправедливостью разоривший множество народа. Стефан отважно забрался к нему в сад, застрелил татарина, сидевшего за ужином, и скрылся прежде, чем его могли опознать. Он также пытался убить греческого владыку Тулчи и одного молдаванина, разбогатевшего благодаря вымогательствам, однако обе попытки оказались неудачными. Стефан сколотил группу из семи-восьми человек, с которой скитался по горам, чтобы добыть денег на оружие. Бедняки мало чем могли ему помочь, и он склонял богачей к «пожертвованию» крупных сумм под угрозой смерти. В Румынии Стефан открыл корчму, которая скоро превратилась в клуб хэшей, восхищавшихся силой и отвагой хозяина, его чувством справедливости и верностью друзьям. Сидение за стойкой было для него всего лишь побочным занятием; он часто уходил с небольшой гайдуцкой четой в Болгарию — изводить турок.

Приезд в Румынию был для Левского скорее возвращением в родной дом, нежели бегством на чужбину. Работа учителя, которая вначале, после бесцветного существования под крылышком хаджи Василия, казалась ему столь нужной и интересной, уже не удовлетворяла его неутолимой жажды целиком посвятить себя служению народу. Она была слишком далека от подлинной борьбы. Как ни противно ему было убивать, он понимал, что приходит время, когда мечом можно сделать больше, чем пером, и всем существом рвался в бой с турками. В Цыганке Левский встретился с товарищами по Легии и с любимым вождем, которого считал своим духовным отцом. Тени смерти сгущались на осунувшемся лице Раковского, но его дух пылал как факел, рассеивая печаль друзей Народного Воеводы и вселяя в них то же чувство лихорадочной спешки и надежды, которым так памятны были им первые недели в Легии.

Раковский очень обрадовался Левскому. Он помнил бывшего дьякона и многообещающего бойца по Белграду и тут же попросил Панайота Хитова взять его к себе знаменосцем.

Хитов, человек невысокого роста и плотного сложения, с огромными усами чуть ли не в фут длиной, был прирожденным бунтовщиком, обладал огромным опытом партизанской войны и считался старейшиной гайдуцких воевод. Его первое впечатление о Левском не было неблагоприятным: «Перед нами стоял юноша лет двадцати восьми, среднего роста, светловолосый, живой и быстрый, с голубыми, необыкновенно живыми глазами, сухой, жилистый, с короткими усами»[41]. Однако выбор Раковского смущал воеводу. У Левского не было никакого опыта жизни в чете, а знаменосец — первый помощник воеводы и в случае его смерти принимает командование ею. Однако Раковский настаивал, и Хитов уступил, хотя решил застраховаться на всякий случай, назначив старого гайдука Желю своим «помощником».

В последнюю минуту планам Раковского был нанесен жестокий удар. «Добродетельная дружина» не сдержала обещания и отказала в дальнейшей помощи. Таким образом вооружить и экипировать все четыре четы стало невозможно, и потому было решено послать только две четы, Хитова и Тотю, а Караджа и Хаджи Димитр остались в Румынии собирать средства.

В конце апреля чета Хитова из тридцати человек вышла из Цыганки на берег Дуная, чтобы перебраться в Болгарию. Два-три дня они прятались в стогах сена в поместье Христо Георгиева, руководителя «Добродетельной дружины», и ждали лодок. Достать лодки оказалось нелегкой задачей, и в конце концов Никола переехал на другую сторону Дуная, в Тутракан, и нанял три лодки, якобы для того, чтобы перевезти контрабандную соль. Когда лодочники — турки в ночь на 29 апреля прибыли в назначенное место, они к своему ужасу обнаружили, что грузом их будет не соль, а нечто куда более грозное — три десятка молодых людей, вооруженных до зубов. Несчастным лодочникам ничего не оставалось, как переправить их на болгарский берег, но как только лодки коснулись песка, они взяли условленную плату, которую болгары великодушно им вручили, и в ужасе убежали.

Переход четы через Дунай остался незамеченным, и гайдуки провели первую ночь на болгарской земле в лесу, в двух часах ходьбы от Тутракана. Утром они взяли первого турецкого пленного и два дня водили его с собой. Чета шла на юго-запад, обходя села и тщательно заметая следы. Подойдя к Делиорману, холмистой, поросшей густыми лесами области, где не было рек, а колодцы можно было найти только в селах, в большинстве турецких, они решили, что разумнее всего пленного убить, а также убивать каждого турка, который может им повстречаться. Трудности передвижения по этому району заставили их принять это безжалостное решение, о необходимости которого Хитов сожалел: «В самом деле, эти турки были убиты безо всякой необходимости, но по правде говоря, что могли мы сделать? Если бы мы отпустили их живыми, мы бы не сберегли собственные головы. Они всполошили бы турецкие части в Осман-Пазаре, Джумае, Разграде и Шумене, и турецкие солдаты бросились бы за нами по пятам и гнали бы через всю Делиорманскую равнину и Герлово, так что было лучше убить их. Так я и сказал моей дружине, так мы и сделали. Будь мы в Стара-Планине, эти турки остались бы в живых»[42].

Однако иногда им попадались турки, к которым никто не испытывал жалости. Один пленный, которого привели к Хитову связанным, заявил, что связывать турка грешно, потому что мучить можно только гяуров. Хитов вспыхнул и приказал немедленно его повесить. «Мы поделимся мучениями с османами, — сказал он пленному, — потому что болгарам их уже досталось чересчур много.»[43]

Васил Николов рассказывает о другом случае. «Когда мы шли к Осман-Пазару, светила луна. Впереди был виден лес, из которого вышло два турка с топорами. Димитр Дишлия, сливенец, остановил их и заговорил с ними. Они приняли нас за турок. Тут послышалась песня. Турки сказали, что это болгарки поют в селе. Дишлия спросил: „А как болгарские девушки, хороши?“. Турки хвастливо ответили: „Хай, хай, в селе можешь получить любую, какую захочешь, и попову дочь получишь, если захочешь!“. Левский был взбешен и хотел зарубить турка на месте, но воевода приказал связать пленных»[44].

Переход через Делиорман был суровым посвящением в трудности гайдуцкой жизни, «Сонливость, голод, усталость и тревога» — вот как говорил о нем сам Хитов. Воды не хватало, сон был роскошью, запасы пищи кончались. Они ели крапиву с солью, и был день, когда жажда заставила их напиться из грязной лужи, в которой лежали буйволы. Однажды им повезло: они наткнулись на группу турецких торговцев, у которых отобрали хлеб, шали и фески. Хлеб съели, а одежду роздали местным болгарам.

5 мая они завидели впереди зеленые склоны Стара-Планины; это придало им сил для трудного пути, и через неделю чета была в безопасности, в горах у села Тича. Здесь условия благоприятны для гайдуков, их жизнь стала легче. Горные потоки изобиловали водой и можно было без труда отыскать болгарских пастухов и крестьян, готовых поделиться с ними едой.

Новость о появлении четы облетела всю округу. Молва твердила, что в горах прячутся тысячи хорошо вооруженных бунтовщиков. Какие-то восторженные молодые люди из Варны и Тулчи, решившие, что пробил час массового восстания, уже обходили села в окрестностях Котела, Сливена и Жеравны и произносили зажигательные речи. Хитов решил оставить в районе Котела группу в тринадцать человек под командованием Цонко Кунева, чтобы она разыскала этих молодых людей и ради их же безопасности велела им идти по домам, а взяла с собой лишь тех, у кого нет паспортов. Сам Хитов с остальными семнадцатью гайдуками продолжал путь к Сливену — городу, где он родился, где у него было множество своих людей и где каждая пядь гор была ему знакома, как отцовский дом. Здесь Хитов также встретил горстку воодушевленных молодых людей, которые явились к нему с предложением напасть на турецкий квартал и поджечь конак. Он осмотрел их оружие, увидел, что оно старо и негодно, и отговорил добровольцев от их намерения. Так же он поступал и с теми, кто приходил из Ямбола, Карнобата и Стара-Загоры просить разрешения напасть на турок, чтобы отнять у них оружие. «Я не мог позволить им взбунтоваться, — писал он позднее, — потому что народ не был готов к восстанию, у нас не было никакой организации». Он также строго ограничил прием в чету, потому что в конкретных обстоятельствах пополнение было скорее бременем, нежели помощью. К концу первого месяца в чету вступило всего двенадцать человек.

В Сливене Хитов узнал, что вторая чета под командой Филипа Тотю также перебралась через Дунай, однако потерпела тяжелое поражение в стычке с турками. Хитов послал Желю с горсткой людей искать Тотю в условленном месте, неподалеку от Хаин-Боаза. Желю вернулся, не добравшись до места, потому что горы кишели турками. Позже до них дошел слух, что Тотю, и с ним четверо гайдуков, сумел уйти в горы, по направлению к Трояну и Марагидику. Поражение Тотю было тяжелым ударом для четы. Не было смысла оставаться далее в окрестностях Сливена, где с каждым днем становилось все опаснее, и в начале июня Хитов собрал людей и повел их по хребту на запад, к сербской границе.

На протяжений всей одиссеи Левский постоянно находился рядом с Хитовым и пользовался каждым удобным случаем, чтобы учиться на богатом опыте командира. «Все я осматривал, все примечал, пытал воеводу о том, чего не знал, дороги и тропки, что мы проходили, запоминал, чтоб вперед пригодились», — говорится в автобиографической поэме, в которой он описал свои приключения[45]. Панайот Хитов со своей стороны вскоре признал, что выбор Раковского правилен. Молодой знаменосец, несмотря на отсутствие опыта, обладал всеми необходимыми качествами. Он был вынослив и крепок, легко переносил голод, жажду, истощительные форсированные марши. Неистощимое чувство долга сочеталось в нем с бесстрашием, а его песни и веселый нрав поднимали настроение товарищей. Хитов говорил о нем: «Левский, мой знаменосец, спал чутко, как заяц, — при малейшем звуке он вскакивал и хватался за винтовку. Он взбирался на утесы как дикая коза и перепрыгивал через ущелья как серна. Его пуля всегда попадала в цель, а в деле он был решителен и неукротим, как лев»[46]. Воевода также замечает: «Он был бесстрашный человек, не пил ни вина, ни ракии, и не курил. Единственным, к чему он имел страсть, была свобода родного отечества да старинные народные песни, которые он пел мастерски»[47]. Товарищ Левского по чете Васил Николов подтверждает слова Хитова. Он рассказывает, что Левский был «очень красив собой, певец, веселый, сильный и выносливый человек. Он не курил, не пил ни ракии, ни вина и всегда был полон энергии»[48].

Один из эпизодов, рассказанных Николовым, говорит, что в случае необходимости Левский мог быть суров и безжалостен. Когда чета подходила к Тиче, ей повстречался мухтар — староста села. Он признался, что силой отобрал у болгарского крестьянина триста грошей, за что чета приговорила его к казни. Левский намылил веревку, сделал петлю, надел ее на шею турка и попросил Николова держать второй конец веревки. «Это была легкая смерть, — замечает Николов, — немного крови вытекло у турка из носа, и все было кончено».

И все же, хотя смерть была их постоянной спутницей, иногда Левскому трудно было с этим примириться. Однажды в горах над Жеравной завязалась перестрелка с турецкой военной частью, после чего гайдуки обнаружили среди мертвых врагов трупы болгар и поляков, рекрутов Садык-паши, польского эмигранта. Его настоящее имя было Чайковский. Он пошел на службу к султану, потому что ненавидел Россию. Левский, который за несколько дней до этого хладнокровно и без видимых переживаний казнил вымогателя, был охвачен такой жалостью к этим бедным, сбитым с толку людям, по глупости отдавшим свою жизнь за тирана, что он рыдал над трупами[49].

День за днем чета двигалась на запад почти без происшествий и в первую неделю июля подошла к заснеженным пикам центральной части Балкан, поднимавшимся над Долиной роз. Под Юмрукчалом они зарезали два десятка ягнят и устроили небывалый пир, а потом двинулись далее, к Амбарице. Прямо под ними лежало Карлово, и Левскому неудержимо захотелось наведаться домой. Хитов хорошо понимал его чувства и потому разрешил ему спуститься в город, повидаться с матерью и поговорить с карловской молодежью. Одетый в яркий и живописный костюм изгоя, вооруженный бельгийской винтовкой, парой пистолетов и саблей, рано утром 7 июля Левский один отправился в Карлово. Ему удалось обойти три сторожевых поста, но четвертый пост его заметил. Не растерявшись, Левский встал спиной к стене, поднял винтовку и вытащил саблю. Очевидно, выглядел он устрашающе, и турки не посмели напасть на него и разбежались, хотя их было несколько человек. К тому времени уже стало рассветать, и Левский решил, что входить в город в такой час не следует. Весь день он прятался в высокой кукурузе, а вечером присоединился к группе крестьян, возвращавшихся с полей, и незамеченным проскользнул в Карлово.

Нетрудно представить себе, сколько радости и тревог принесла одинокой вдове встреча с любимым сыном. Он предстал перед ней с горящими глазами и заразительной улыбкой, исполненный гордости и возбуждения, жаждущий хоть ненадолго еще раз ощутить тепло ее любви. Мать горячо обняла его. Однако ей трудно было смириться с тем, какой оборот приняла жизнь сына. Она снова заговорила о том, что хотела бы видеть его священником, учителем или богомазом, но он тут же разочаровал мать, подтвердив ее худшие опасения: «С этим кончено, мама! Теперь ты должна быть готова к тому, что или увидишь мою голову на колу, или мое тело — на виселице».

И эта возможность была весьма реальной. Двое друзей Левского, которых он надеялся повидать, уже отбывали трехлетний срок заключения в Видинской тюрьме. К тому же до турок быстро дошли слухи о появлении четы в окрестностях Карлово и о том, что сам Левский в городе. Гину вызвали в конак и подвергли перекрестному допросу. Однако мать Левского была одной из тех гордых и сильных болгарских женщин, которые не склоняют головы ни перед врагом, ни в несчастье. Выслушав угрозы мюдира, она с презрением ответила, что нет такого запти, который сумел бы поймать ее сына, а самой ей странно слышать, что у нее требуют сведений о нем: разве не турки заставили его покинуть Карлово?

Гина умела ставить турок на место. В 1840 году, когда Василу было всего три года, ей понадобилось пойти в городскую пекарню. Она хлопотала у печи, когда молодой турок похвалил ее красоту. Глубоко задетая его грубостью, она ударила его так, что вышибла зуб, и изо рта у него потекла кровь. «Иди жалуйся в конак!», — сказала она спокойно и повернулась к печи. Турок был так пристыжен, что жаловаться не стал, и поступок Гины не возымел никаких последствий.

Увидев, что Гину не запугаешь, турки решили раскинуть сеть пошире. Они подвергли допросу всех друзей Левского и прочесали не только Карлово, но и его окрестности. В Войнягово встала постоем воинская часть, изводя крестьян вопросами о Левском и требованиями прокорма. Туркам сообщили, что кто-то видел, как Левский входил в дом, где когда-то жил, и они арестовали Васила Караиванова. Несчастного парня пять месяцев таскали по тюрьмам, пока родне не удалось наконец освободить его благодаря взяткам.

Хитов назначил Левскому место и час, в который чета будет ждать его. И пока турки изливали свой бессильный гнев на его друзей и бывших соседей, сам он спешил, чтоб вовремя попасть куда следует. Когда же ранним утром 10 июля он оказался в условленном месте, то к своему удивлению никого там не нашел. Он протрубил в рог. Ему ответило только эхо. Товарищей не было и следа. Он снова протрубил в рог. На этот раз к нему вышел старый пастух и сказал, что чета ушла в другое место, а воевода Хитов велел ему дождаться знаменосца и проводить его. Пастух также сказал, что в окрестностях бродит шайка турок, переодетых пастухами; они устроились чуть ниже того места, где находится чета, и трубить в рог не надо. Так Левский уберегся от того, чтобы его изрешетили пулями, как дырками от оспы[50], как он сам заметил в позднейшем разговоре. После часа ходьбы он нашел своих товарищей, которые были очень рады снова увидеть его живым и невредимым.

Оказалось, что Хитов, осматривая горы в подзорную трубу, заметил турецкого офицера; тот разговаривал с пастухами, явно не болгарами. Вечером, когда пастухи вернулись в сыроварню, Хитов отвел одного из них в сторону и узнал, что турок просил пастушью одежду для своих солдат. Хитов сказал пастухам, что конечно же они могут одолжить свою одежду туркам, если им так хочется, но пусть не жалуются, если получат ее обратно, изрешеченную пулями.

Через три дня появились переодетые пастухами турки. Чета поджидала их в густой траве. Хитов приказал своим гайдукам в первую очередь целиться в офицеров, ибо без командира турецкий солдат беспомощен. Когда отряд вошел в зону обстрела, его приказ был выполнен, и стычка закончилась полной победой болгар.

Затем чета пошла далее на запад. Неподалеку от Тетевена, у реки Рибарица, у Хитова возникло странное предчувствие. «Казалось мне, что и нам придется принести жертву смерти. Сказать правду, я не верю в предчувствия и предсказания разных старух, но этот случай слишком необыкновенный, и я часто о нем думаю». Столь сильным было овладевшее Хитовым предчувствие несчастья, что он велел четникам быть осторожнее, однако очень скоро Иван Капитан упал в реку. Он живо выбрался из ледяной воды, но позже у него началась рвота; ему стало так плохо, что чете пришлось остановиться. Два дня они ждали, когда их товарищ поправится, и чтобы скоротать ожидание, убили буйвола, плотно поели, а из шкуры сделали себе царвули — кожаные постолы. Ивану становилось все хуже, и Хитов был вынужден принять тяжкое решение. Ждать далее означало ставить под удар всю чету; о том, чтобы взять тяжело больного с собой, не могло быть и речи. Оставалось или бросить его одного — и тогда он мог выжить, а мог и попасться туркам, — или убить его самим.

По гайдуцкому обычаю, Хитов предложил больному самому сделать выбор. Иван выбрал смерть… Убив товарища, они отрубили ему голову, чтобы его не могли опознать, и Левский, единственный среди гайдуков, кто имел какое-то подобие духовного сана, обмыл ее, прочел над ней молитву и схоронил под буком.

Это была еще одна вариация на вечную тему смерти, еще одно переживание, и нанесенная им травма стала лишь болезненнее с возвращением к обычному порядку жизни. Смерть страшна в любом обличье, даже когда жертва не протестует, а убийцы делают свое дело против воли. Левский не мог забыть смерть Ивана Капитанова и несколько лет спустя, проезжая по тем же местам, он сделал запись в дневнике, указав место захоронения[51].

В то лето Левский многое узнал о том, что в действительности представляет собой жизнь человека, поставленного вне закона. В какой-то степени она отвечала романтическим описаниям «Лесного путника» и песен, которые он еще в колыбели слышал от матери. Он узнал радостный трепет возвращения на родину не скромным дьяконом или мирным учителем, но бунтовщиком, с арсеналом ножей и пистолетов, во всем великолепии гайдуцкого костюма и в жилете, который он сшил собственноручно и украсил изображениями двух львов, вышитых золотой нитью. Лето в Стара-Планине было в самом деле прекрасно, как и описывал его Раковский, и Левский полностью пережил захватывающую дух красоту постоянно меняющихся картин природы, душевное удовлетворение, которое давало человеку чувство принадлежности к тесно сплоченной семье братьев по оружию, и все традиционные удовольствия гайдуцких пирушек.

Однако душа Левского лишь отчасти отзывалась на романтику нового образа жизни. Отличительной чертой его характера было то, что сверхчуткую, глубоко эмоциональную сторону его натуры полностью уравновешивала редкая способность к хладнокровным рассуждениям и анализу. Какую пищу ни находила себе его любовь к приключениям, какую радость ни доставляли ему приятные стороны экспедиции, его критический ум не дремал, и вскоре он увидел отрицательные стороны «лесного путешествия». Поход четы, за которой постоянно охотились турки, мало напоминал увеселительную прогулку, а голод и жажда были куда более частым явлением, нежели прославленный в песнях жареный барашек, красное вино и песни у костра. Левский был молод и вынослив, и потому голод мало его тревожил. Куда больше беспокоил его тот факт, что население почти не обращало внимания на появление четы. Правда, о ней повсюду говорили, о ней распространяли преувеличенные слухи, выдавая желаемое за действительное, однако мало было фактов, подтверждавших веру в то, что стоит чете, или даже Легии, вступить в Болгарию, и она начнет обрастать добровольцами как снежный ком и превратится в народную армию, которая встанет во главе массового восстания. Иногда им попадалась горстка молодых людей, готовых поджечь конак или променять дом и семью на жизнь в горах, но это были ранние и редкие ласточки. У народных масс не было ни боевого духа, ни организации, нужной для революции; время для этого еще не пришло, и чета походила на одинокого буревестника в морской шири.

20 июля возле сыроварни в горах над Златицей чета нашла наконец Филипа Тотю и четверых гайдуков, уцелевших после разгрома его четы. Прискорбный рассказ об обычных несчастьях, которые могли в любую минуту постичь и первую чету, дал и без того встревоженному Левскому новую пищу для размышлений.

На следующий день, когда гайдуки направлялись к овечьему загону, где надеялись достать у пастухов хлеба, они совершенно неожиданно наткнулись на турецкую воинскую часть из четырех десятков человек, которой командовал сам каймакам Златицы. Турки крепко спали возле пастушьих костров. В короткой схватке несколько турок было ранено, а остальные убежали, бросив все походное имущество каймакама на произвол судьбы.

После этого инцидента, который легко мог кончиться катастрофой, если бы турки увидели их первыми, Хитов повел отряд обратно, на хребет Балкан, чтобы избежать новых столкновений. И все же к полудню возле сыроварни они наткнулись на другой турецкий отряд. Сражение длилось до сумерек; командир турок был убит, а солдаты отступили; среди болгар жертв не было. Во время всего остального пути Хитов искусно избегал встречи с множеством турецких отрядов, которые рыскали по горам в поисках четы. Гайдуки все время держались хребта и как могли питались тем, что удавалось достать у пастухов.

Уже наступил август. Трава на горных лугах, такая зеленая и свежая в начале пути, выгорела под безжалостным солнцем и превратилась в сухое сено. Хитов хотел во что бы то ни стало привести отряд в безопасное место, и хотя люди были голодны и устали, он не давал им отдыха, и после ряда форсированных маршей чета подошла к сербской границе, которую и пересекла на рассвете 4 августа. Сербские власти приняли болгар гостеприимно и разрешили отправиться кто куда пожелает. Хитов, Левский и Кыршовский, который вел журнал четы, решили ехать в Белград. Шли слухи о том, что «Добродетельная дружина» организует в этом городе болгарское военное училище, ибо Россия в своей текущей политике склонна поощрять сближение болгар и сербов с целью возможного создания единого и независимого монархического государства. Училище финансируют русские, там будут обучать молодых болгар командованию боевыми единицами численностью не менее ста двадцати человек. Обучение должно закончиться не позднее марта 1868 года, ибо ожидается новая война Сербии с Турцией.

Глава третья

Не надейся на чужую трапезу — уйдешь голодным.

Вдостоль мы ели, ели и пили,

Жирных барашков, вина густого,

Сворачивай знамя, Мануш-воевода!

Гайдуцкая песня

Со времен Легии многое в Белграде изменилось. На этот раз болгарских волонтеров разместили в той самой крепости, которую они когда-то штурмовали. Были и другие перемены, вызывавшие невеселые размышления. В отличие от Легии, Военное училище не являлось самостоятельной боевой единицей. Финансировали его русские, командовал им сербский офицер, все инструкторы были также сербы, а кадеты носили форму, подобную форме сербского стрелкового батальона. И самое главное, у болгар не было своего руководителя. Правда, Панайот Хитов и другие приехавшие в Белград воеводы получали пенсии из средств школы и выполняли роль офицеров связи между болгарскими добровольцами и сербским правительством, однако могучего Народного Воеводы, личности, полной противоречий, но сплачивающей всех воедино, уже не было.

Раковский оставался в Румынии и вел безнадежную борьбу со смертью. Хорошо понимая, что у него мало времени, он работал больше, чем когда-либо, наперекор советам врачей, и начал новую книгу: «Болгарские гайдуки, их происхождение и постоянная борьба с турками от падения Болгарии до последнего времени». В сентябре его здоровье внезапно ухудшилось. Он так ослаб, что уже не мог подняться с кровати, и его верный товарищ Бранислав Велешский носил его на спине. Все деньги были истрачены на четы, и чтобы обеспечить умирающего тем немногим, в чем он еще нуждался, Браниславу приходилось ходить по Бухаресту и попрошайничать в лавках.

Даже в этих условиях ничто не могло погасить интерес Раковского к тому, что происходит в Болгарии, и его нищее жилище до конца оставалось чем-то вроде палатки главнокомандующего или приемной президента. Он читал газеты и жадно расспрашивал каждого из множества посетителей, которые приходили засвидетельствовать ему свое уважение и попрощаться с ним без слов.

9 октября 1867 года в два часа утра Раковский умер на руках сестры Неши и Николы Балканского.

Вместе с ним исчезла в известной мере острота столкновений с наиболее консервативно настроенными эмигрантами. Теперь, когда его уже не было в живых, они на какое-то время осознали, как он велик и как много потеряла с ним Болгария. На похороны пришли не только все болгары, жившие в Бухаресте, — и хэши, и тузы купечества, — но и иностранные дипломаты, и румынские ученые, и правительственные чиновники. Однако через четыре дня после его смерти все имущество Народного Воеводы, в том числе мундир и книги, было конфисковано и в марте продано с торгов за долги. Болгар на аукционе не было. У тех, для кого вещи Раковского были драгоценными реликвиями, не водилось ни гроша за душой, а что касается других, то ни «Добродетельная дружина», ни состоятельные болгары, на чьи средства она существовала, не собирались пожертвовать ни единой монеткой из плотно набитых сундуков, чтобы сохранить для потомков поношенный мундир, саблю и библиотеку человека, в котором воплотилась целая эпоха истории их отечества.

Х Х Х

На этот раз Левский приехал в Белград не зеленым новобранцем, но зрелым революционером. Должно быть, он испытывал немалое волнение, проходя по широкому деревянному мосту в крепость, откуда недавно был выведен турецкий гарнизон. Если всего за несколько лет здесь, в Белграде, все так изменилось, сколько же можно сделать в следующие годы!

В Белграде он нашел много старых товарищей. Здесь были Караджа и Большой, с которым Левский не виделся с тех пор, как тот вызволил его из Пловдивской тюрьмы. Оказалось, что Большой хотел уехать в Америку, но застрял по дороге и проработал на Суэцком канале, в Каире и Александрии.

Братья Левского также съехались в Белград. Христо пришлось покинуть Карлово потому, что он чуть не убил турка, отказавшегося заплатить за выпитое в корчме Караивановых; после этого он какое-то время работал у портного в Пловдиве, потом перебрался в Константинополь; там встретил Большого и они вместе приехали в Белград. Христо не стал кадетом военного училища по состоянию здоровья; он нашел себе работу у абаджии — портного-суконщика.

Петру также пришлось уехать из Карлово, ибо он отказался платить налоги и при этом заявил: «Я буду платить налоги государству, которое вырастет на трупах слуг паши».

Болгарское военное училище[52] разместилось в здании бывшей турецкой больницы. Всего было набрано около двухсот кадетов, и вначале дело шло гладко и организованно. Михаил Греков, один из кадетов училища, вспоминает, как однажды его избрали для визита к самому военному министру, который принял его любезно и заявил: «Мы, сербы и болгары, братья по крови и вере; у нас один общий враг — турки, от которых мы должны избавиться общими усилиями».

Кадетам выдавали щедрое месячное жалованье и обмундирование, сшитое по мерке. У них была собственная кухня и повар, который готовил разнообразные и вкусные блюда. Командовал училищем сербский офицер, пользовавшийся любовью и уважением молодых болгар. Под его руководством они проходили обширный курс военных дисциплин, в том числе фортификацию, тактику, стратегию, географию, искусство маневров и науку оружия — как огнестрельного, так и других родов. В курс обучения входили практические занятия, строевая подготовка и фехтование. В долгие зимние вечера до отхода ко сну к кадетам приходил сержант с горном и показывал им военные сигналы.

Молодые болгары были весьма благодарными учениками, они быстро освоили начальный курс обучения и перешли к более сложным занятиям. Они отличились на параде, показав хорошую строевую подготовку и подтянутость. Через два месяца после открытия школы был устроен экзамен в присутствии множества сербских офицеров, которые были изумлены тем, как много болгары успели сделать за столь короткий срок. С недельными перерывами было устроено еще два экзамена, и каждый раз преподаватели были довольны кадетами.

Однако после третьего экзамена обстановка начала меняться. Во-первых, жалованье кадетов было урезано до одной пятой, а кормить их стали хуже и меньше. Они, разумеется, встревожились, но не протестовали, потому что, говорили они друг другу, они приехали в Белград учиться, а не объедаться. Однако занятия стали нерегулярными, кадетам перестали выдавать книги, бумагу и чернила. Училище перевели в бывшие турецкие казармы и переименовали в Болгарскую легию, и когда проводились лекции, что бывало не часто, на них приходило столько же сербских солдат, сколько болгар. Все они набивались в большой зал, где невозможно было вести записи, потому что в зале не было ни столов, ни стульев, и слова преподавателя были слышны только тем, кто стоял впереди; в задних рядах в это время дремали, подшучивали друг над другом или курили.

Заниматься в таких условиях было невозможно, и мало-помалу воодушевление болгар угасло и сменилось скукой и безразличием. Положение осложнялось тем, что сербов, зачисленных в училище под тем предлогом, что болгарских добровольцев слишком мало, чтобы пополнить все места, интересовала не столько возможность чему-нибудь научиться, сколько материальная обеспеченность, которую им предлагало училище. К тому же они были настроены крайне шовинистически, и вскоре все училище распалось на группки земляков, которые постоянно спорили о границах между отдельными областями и сопровождали свои ссоры руганью. Еще в самом начале болгарским кадетам не понравилось то, в каком шовинистском духе вел свой предмет преподаватель географии, однако они старались не обращать внимания на его выпады и считать их исключением; все их помыслы были сосредоточены на подготовке к войне за освобождение родины, которая должна была начаться ближайшей весной. Теперь же обстановка в училище ухудшилась в такой мере, что «общий враг» был забыт. Занятия прекратились совсем, самых способных кадетов порознь перевели в сербские армейские части, а остальные проводили время за колкой дров, чисткой нужников и другими работами в этом роде, совершенно не соответствующими положению кадетов военного училища. К тому же сербские офицеры, вначале столь дружески расположенные к «братьям по крови и вере» и готовые во всем им помочь, теперь изо всех сил старались унизить и оскорбить их. Кыршовский в своих воспоминаниях с горечью замечает, что если бы в училище началась холера, она принесла бы кадетам куда меньше тягот и обид, чем его командир, который «нанес смертельную рану сердцу каждого болгарина».

В конце концов слухи о неудовлетворительном положении вещей в Белграде, по-видимому, дошли до Бухареста, и «Добродетельная дружина» прислала двух своих представителей ознакомиться с обстановкой на месте. Их весьма сердечно принял военный министр, который заверил представителей «Дружины», что все достойные сожаления перемены в училище произошли без его ведома и согласия и что он немедленно примет меры к их исправлению. Делегаты уехали обратно, удовольствовавшись его заявлением, а положение осталось прежним. Позднее, в конце зимы, из Бухареста прибыл еще один посланец, и комедия повторилась. Дело же объяснялось просто: сербы к этому времени сочли, что сумеют уладить разногласия с турками дипломатическим путем, и потому присутствие болгарских добровольцев снова оказалось для них помехой.

А кадетами уже овладело полное безразличие. Всякое желание учиться, всякая надежда на лучшую участь уступили место единственному стремлению: демобилизоваться и убраться куда-нибудь подальше. Левского, за плечами которого был горький опыт первой Легии, глубоко тревожила создавшаяся обстановка. Он сразу заметил симптомы перемен в сербской политике и понял, что болгарские добровольцы снова обречены на разочарование. Это была гнетущая перспектива, но Левский не принадлежал к людям, готовым плакать у разбитого корыта; наоборот, он тут же стал прикидывать, нельзя ли даже в сложившихся обстоятельствах сделать что-то полезное для дела.

Он не хотел, чтобы добровольцы разбрелись кто куда, так ничего и не совершив, и потому поддерживал тех, кто поговаривал об уходе в новые четы с наступлением лета. В то же время он был уверен, что особой пользы повторение прошлогоднего опыта не принесет, и пришел к выводу, что поход четы возымеет нужное действие лишь в том случае, если на месте будет заранее проделана подготовительная работа. Еще учителем он пробовал, причем небезуспешно, влиять на людей и организовывать их, и такая работа привлекала его. Более того, он считал, что ему как бывшему помощнику первого воеводы принадлежит долг и право начать эту подготовку.

Убедившись в необходимости работы с населением на месте, он стал искать пути и способы претворения своих планов в жизнь. Прежде всего нужно было раньше срока получить увольнение из Легии, чтобы попасть в Болгарию до того, как чета выступит в поход. Кроме того, следовало заручиться поддержкой какой-либо официальной инстанции. Он решил обратиться к Найдену Герову, который приехал в Белград в первой половине января 1868 года. Левский считал, что Геров как нельзя более подходит для этой цели, ибо не только является русским консулом, но и тесно связан с верхушкой «Добродетельной дружины». Несколько раз Левский пытался добиться свидания с Геровым, но безуспешно, и наконец 1 февраля написал ему письмо с просьбой помочь с увольнением из Легии по крайней мере дней за двадцать пять до официальной даты ее роспуска, а также снабдить его оружием, чтобы он мог уехать в Болгарию и проделать там предварительную работу[53].

Геров получил это письмо, — оно сохранилось среди его бумаг, — но по-видимому не счел нужным что-либо предпринять. Короткий флирт русофилов с четами кончился, и сами четники их уже не интересовали. Но даже если бы Геров отозвался на его просьбу, Левский не сумел бы выполнить задуманное. У него начались такие боли в кишечнике, что он попал в сербский военный госпиталь. Обстановка там была далеко не удовлетворительная, и Левский томился, страдая от боли и одиночества, до тех пор, пока Хитов не взял его оттуда и не устроил в частном доме, хозяйка которого согласилась ухаживать за больным. И в госпитале, и в этом доме по субботам и воскресеньям его навещали друзья. Они держали его в курсе событий печального существования Легии. Невзирая на боли и приступы тошноты, Левский не терял врожденной жизнерадостности, и товарищи уходили от больного в приподнятом настроении. По словам Михаила Грекова, они бывали у него регулярно, отчасти — и это верно — потому, что им некуда было деваться из-за безденежья, но и еще потому, что у него они «находили утешение, слушая рассказы о походе с четой в качестве знаменосца».

В то время врачей на Балканах было немного, и больных лечили обычно произвольными дозами молитв, заговоров и испытанных домашних средств. Однако в Белграде имелись квалифицированные специалисты, и друзья Левского обратились и к врачам, и к знахарям. Эти последние рекомендовали прикладывать к животу больного лягушек, в то время как врачи настаивали на операции. Нетрудно понять Левского, который не решался лечь под нож; операция в те времена была делом крайне рискованным, и медики не брались гарантировать ее исход. Лягушки же по крайней мере не принесли бы вреда. Левский решил последовать совету знахарей, считая, что выбрал из двух зол меньшее. Состояние его уже крайне ухудшилось. В эти тяжелые дни Большой и Михаил Греков по очереди ходили на Дунай выкапывать погруженных в спячку лягушек из промерзшей тины, чтобы облегчить страдания друга.

Очень скоро Левский понял, что от лягушек толку мало и его ждет верная смерть. В отчаянии он снова послал за врачами. Они по-прежнему считали, что ему необходима операция, и Левский, будучи реалистом, согласился на хирургическое вмешательство. Его товарищи, не имевшие понятия о медицинской этике, с гайдуцкой прямотой заявили врачам, что если они зарежут пациента, то тут же отправятся вслед за ним в могилу. Не смущаясь угрозами, врачи «взяли да распороли ему живот, и не промахнулись, так что вылечили его и сполна взяли плату»[54].

Левский долго лежал в постели, истощенный болезнью, страданиями и операцией. Даже когда бодрость и силы начали возвращаться к нему, и он мог уже вставать, рана еще долго не закрывалась и зарубцевалась только через год.

А в это время отношения между болгарами и сербами становились все хуже. Один из кадетов, Петр Иванов; был с позором выгнан из училища за то, что посмел протестовать против экспансионистских заявлений преподавателя географии о восточной границе Сербии. Некоторые из болгар, переведенных в сербский батальон, подали прошение об увольнении, ибо не видели смысла оставаться в Белграде. Они получили отказ. Командир школы заявил, что это послужило бы плохим примером для сербских солдат, и посадил их на три дня под арест. Болгары запротестовали: они добровольцы, а не солдаты регулярного призыва, — и обратились в более высокие инстанции. Кончилось это тем, что училище выстроилось на плацу и сорок болгар было раздето перед строем донага и получило по двадцать розг, после чего у них отобрали мундиры и сказали, что раз они добровольцы, пусть идут куда угодно.

К концу марта дошло до того, что у дверей Христо Мустакова — постоянного представителя «Добродетельной дружины» в Белграде — был поставлен сербский солдат, следивший, кто к нему ходит из болгарских легионеров, и зачастую посетитель попадал на несколько дней в карцер. Это переполнило чашу терпения. Многие легионеры решили подать в отставку. Доносчики сообщили об этом командиру. Он выстроил кадетов и потребовал, чтобы ему назвали имена тех, кто хочет уволиться. Болгары молчали. Он стал угрожать им побоями и расстрелом, на что вся Легия заявила, что не останется в училище. Командир велел кадетам самим объяснить свое решение военному министру. Они так и сделали, с похвальной сдержанностью и достоинством указав в своем письме на перемены в училище, на оскорбления, на унизительные и несправедливые наказания, которые вынуждены терпеть. Обо всем этом они говорили не столько с гневом, сколько с сожалением[55]. Военный министр даже не пытался загладить плохое впечатление, а просто выбрал девятерых членов Легии — «тех, кто интеллигентнее остальных и прилагал больше стараний для поддержания их заведения»[56], — и велел им за двадцать четыре часа покинуть Белград, а остальных распорядился выгнать группами.

Во время всех этих событий Левский еще не мог выходить из дома. Смерть отошла от его изголовья, ему были обеспечены известные удобства и уход, но теперь его мучило другое. Денег все время не хватало, и его чуткую совесть тревожило, что ему нечем вознаградить за хлопоты хозяйку, которая приняла его в свой дом. Но главной проблемой, заслонявшей все остальные и мучившей его как незаживающая рана, была судьба дела, ставшего его жизнью и его религией. Времени на размышления хватало. Он рассматривал положение во всех сторон, снова и снова соразмерял каждую теорию с собственным опытом и интуицией. И неизменно приходил к выводу, который причинял ему боль и в который не хотелось верить: стратегия Народного Воеводы неверна. Раковский снова сделал Болгарию нацией в глазах других народов и ее собственного народа; под его руководством она обрела армию и политическую организацию; Раковский — отец революции, Народный Воевода! И все же он неправ. Легии строились на зыбучем песке, а поход четы не вызвал глубокого отклика в народе.

— Народ не подготовлен, — говорил он друзьям, — я это говорю по опыту, прошлым летом в горах мы встречали большие препятствия и трудности, оттого что тот, за кого ты идешь на смерть, не только не желает тебе помочь добровольно, но еще и выдает общему врагу. Но он, раб, не виноват. Никто не позаботился подготовить его, по этой причине он и не знает, что ему делать. Готовить народ при помощи чет — бесполезно и опасно; это только настораживает турок, отчего нашему народному делу еще труднее.

— Надо просветить народ, Дьякон! — воскликнул Греков. — Нужны школы!

— Просвещать народ — дело неплохое, — отозвался Левский, — но это самый долгий путь к свободе.

— Верно, это самый долгий путь, — ответил Греков, — но в то же время он самый верный, самый надежный. Болгарский народ терпел четыреста лет и может потерпеть еще немного — лет сорок или пятьдесят, — зато получит истинную свободу, с меньшими жертвами и кровопролитием. Да и свободой будет обязан только самому себе.

— Я думаю иначе, — отозвался Дьякон. — Было бы неплохо, если бы мы вместе с просвещением будили народ, для чего образовали бы своего рода тайные общества, у которых будет другое назначение, другая миссия, а не просвещение. Мы с тобой, Христо, — обратился он к Большому, — люди пожилые, да и необразованные, не годимся ни в учителя, ни в ученики. Учителя из нас никчемные, для учеников мы стары. Но и для нас есть дело, да еще поважнее, чем идти в горы драться. Мы поедем в Болгарию, туда, где лучше знаем места и людей и где люди нас знают, и станем создавать тайные общества. Они расшатают основы Турецкой империи сильнее, чем четы, которые ходят за Дунай биться с турками лицом к лицу. Мы возьмем отсюда кое-кого из товарищей и уйдем через границу, а там, в Болгарии, лучше обдумаем, что нам делать[57].

Левский был уже убежден, что ключ к освобождению следует искать в самой Болгарии, что ни четы, ни легии ничего не сделают, пока народом владеет апатия и страх. Он еще не знал, как пойдет его дело и сколько времени оно потребует. Он только знал: главное — не в том, чтобы сплотить героическое меньшинство, готовое покинуть дом и близких во имя общего дела; самое главное в том, чтобы сплотить огромную и нерешительную массу большинства, оставшегося на родине. Революцию нельзя импортировать; ее нужно организовать на месте.

На собственном опыте Левский знал, как велико значение дисциплины и ответственности, и решил поделиться своими планами с Панайотом Хитовым — отчасти потому, что все еще считал его своим воеводой, отчасти потому, что в глазах молодых революционеров Хитов разделял авторитет Раковского.

Левский был еще очень слаб и не мог выходить из дома, и потому написал Хитову письмо:

«Господин Панайоте,

Премного вас благодарю, что потрудились вызволить меня из больницы, а останься я там на несколько дней, то воистину помер бы. Так же трудитесь вы для всех нас, собравшихся здесь Братьев, и мы обязаны вас почитать. Потому что вы есть, особенно с начала нашего собрания, наш Главный Воевода.

Вы теперь взяли на себя и мои издержки, про которые я напишу, что вы на меня тратитесь, и надеюсь, что мне вышлют, сколько потратите. Потому что стерегусь попасть в число тех, про кого говорят, что на них трачены деньги… и всячески постараюсь вам их вернуть. Довольно и предовольно уже и того, что вы потрудились.

Повторительно вас прошу прислать 1 золотой на расходы, потому что у меня нет; я уж занял у брата и у приятелей сорок грошей, да с моей платой в двадцать грошей, да с твоей набирается сто пять грошей, а с меня за тринадцать дней следует сто шестьдесят пять грошей, да за лекарства хозяйке ничего не плачено, и сколько она запросит, не знаю.

Слышно, будто ты собираешься в Валахию; я с лета 67-го и по сей день имею ту честь, что вы мне доверяли, так не скажете ли хоть малость, каковы истинные дела. Но опять вас прошу, зная вас за самого искреннего и первого любимца Болгарского, чтобы вы ко мне зашли или я вам напишу, что думаю сделать и сделаю с божьей помощью и с вашего позволения, если будете благосклонны, и буду вас просить, чтобы позволили мне дело, которое если я выиграю, то выиграю для всего народа, а если потеряю, потеряю только себя.

Оттого прошу, ежели вы собираетесь в Румынию, навестите меня, чтобы я все вам сказал, или дозвольте написать вам. В-третьих, прошу, как написано выше, не оставлять меня без денег, потому что чуть не с первого дня, как я в этом доме, они не трудятся ничего покупать и едят за мой счет, а женщина, что ходит за мной, уже имеет право есть за мой счет, она всякий день при мне, готовит, моет посуду, носит воду с самого Дуная, а Панчовица и пальцем не шевельнет? Не знаю, как и рассчитаюсь с ней, потому прошу, приходите и скажите, что ей честно заплатят, если вылечит. Почему и прошу нимало не считать это докукой, а я от себя постараюсь, как написано выше.

Ваш хоругвеносец в лето 67-е В. И. Левский»[58].

Не известно, отозвался ли Хитов на его просьбу, однако Левскому удалось, достать где-то денег. Когда Легию расформировали официально, он с друзьями решил — возможно, чтобы сэкономить на дорожных расходах, — что отправится в Румынию разведать обстановку, а остальные будут ждать в Заечаре, сербском городе возле границы с Болгарией. По прибытии в Румынию Левский узнал, что Хаджи Димитр и Караджа вовсю готовятся к походу в Болгарию по плану, от которого были вынуждены отказаться в прошлом году.

Отец Хаджи Димитра, владелец заезжего двора в Сливене, вместе со всей семьей совершил паломничество в Иерусалим, когда Димитру было три года. Хаджи Димитр был сильный, красивый человек, со светлыми волосами и голубыми глазами, скромный и правдивый, горевший любовью к своему народу и принимавший близко к сердцу все, связанное с его освобождением. Ребенком он уводил товарищей в Стара-Планину, к возвышавшимся над городом скалам, известным под названием Синие Камни. Там они пели бунтовщические песни и играли в войну, подражая ученьям турецких солдат, а иногда устраивали драки с турецкими мальчишками. Главу семьи то и дело вызывали в церковный совет отвечать за поступки сына перед отцами города и чорбаджиями. Однажды маленький Димитр просунул голову в окно комнаты, в которой собрались чорбаджии, и сказал: «Вы плетете про меня всякое отцу и говорите, что из меня вырастет разбойник, однако с этих пор знайте, что я вас всех убью».

Подрастая, Хаджи Димитр в самом деле не прекращал войны со всеми теми, кто угнетал народ. Однажды он с товарищами решил отпраздновать приход весны вылазкой в горы, которую провели по-сливенски: они взяли с собой большой глиняный горшок с ароматным гювечем (мясным рагу) и фляги густого красного вина и отправились в сад, принадлежавший чорбаджи Иоргаки, — человеку, близкому турецким властям. Когда Иоргаки попытался выдворить молодых людей, Димитр швырнул его на живую ограду из терновника, которой был обнесен сад, после чего пир и песни продолжались. Иоргаки пошел прямо в конак и вернулся с группой запти. Завязалась драка. Кончилась она тем, что запти были привязаны к яблоням. Для вящего унижения турок парни отдали оружие своих пленных садовому сторожу. Димитра, конечно, арестовали, однако продержали недолго, потому что кади был неравнодушен к плотным ярким коврам, которые так хорошо ткали в семье Хаджи Димитра, и покровительствовал ей, рассчитывая на вознаграждение.

Весьма типичным был другой подвиг Хаджи Димитра. В Сливене жил греческий врач, который доносил туркам обо всем, что узнавал в городе; ходили слухи, что он также запятнал честь нескольких чересчур доверчивых девушек. Подобно многим болгарским революционерам того времени, Хаджи Димитр был фанатичным пуританином, и ничто не приводило его в такое бешенство, как оскорбление, нанесенное девушке. Доктор же был и доносчиком, и осквернителем девичьей чести, чего Хаджи Димитр стерпеть уже не мог. Однажды он переоделся турчанкой, надел паранджу, накрасил ногти хной и постучался к доктору. Слуга привык к тому, что у хозяина бывает множество всякого рода посетителей, и впустил «пациентку», которая всадила в доктора нож и тут же скрылась.

В 1860 году Хаджи Димитр покинул родной город и стал гайдуком. Впоследствии он встретился с Раковским и понял преимущества организованной борьбы. Он ходил со множеством чет и вырос до знаменосца, а затем и полноправного воеводы.

Что произошло во время встречи Левского с Хаджи Димитром и Караджой, не известно, но очевидно, что воеводы, после стольких препятствий занятые делом, о котором мечтали, не были расположены выслушивать проекты, требовавшие лишь новых проволочек. Как Караджа, так и Хаджи Димитр были закоренелыми гайдуками — людьми, которых по весне влекла в горы та же сила, которая тянула аистов и ласточек в эту же пору к старым гнездовьям. Казалось, что в жилах у них течет сок, забродивший под корой берез Стара-Планины, и стоило лесам одеться зеленью, руки у них чесались взяться за саблю, а ноги зудели от нетерпения, спеша в поход по каменистым горным тропам.

Левский понимал их чувства. И его баюкала Стара-Планина; и он пил воду горных ручьев с тех пор, как мать отняла его от груди; и ему были знакомы голоса гор. Он и сам сбросил рясу и полетел на зов Раковского, как только растаял снег. Однако ему уже открылось безрассудство гайдуцкой жизни, а рассудок в нем был сильнее чувства и инстинкта.

Левскому ничего не оставалось, как примириться с положением и помогать по мере сил Хаджи Димитру и Карадже вопреки серьезным сомнениям в исходе экспедиции. Он написал товарищам, поджидавшим его в Заечаре, чтобы они ехали в Румынию, но, к сожалению, они этого сделать не могли, потому что сидели в тюрьме — покушение на князя Михаила, совершившееся 28 мая 1868 года, вызвало панику в стране и усилило старания сербской полиции. Левский ничего об этом не знал и какое-то время прождал их в Бухаресте, а затем отправился в Заечар. В это время его друзей освободили; они тут же уехали в Румынию, и когда Левский прибыл в Заечар, друзья уже разыскивали его в Бухаресте, зато его самого арестовали.

«И я в лето 68-е был заключен в Заечаре в темницу, потому что проповедовал тамошним болгарам умереть за Болгарию, которая есть их Отечество. Еще и показывал, как брать оружие и как переходить границу, чтобы не скомпрометировать Сербию, и про то же было сказано тамошнему начальнику, что мы бережем его правительство, чтобы не компрометировалось, а он не хотел и слышать про нашу верность и посадил меня под замок; и еще грозился отдать в принудительные работы»[59].

Как обычно, Левский не только не был обескуражен неприятным инцидентом, но и извлек из него урок. Испив чашу сербской неблагодарности до последней тошнотворной капли, он вышел из тюрьмы, утратив всякие иллюзии относительно помощи из-за рубежа. Ему было совершенно ясно, что сербским властям чужд самый принцип братства и взаимной помощи. Они готовы использовать болгар как платных наемников, но не позволят им ни малейшего проявления независимости или национального чувства. Они и не думают помогать Болгарии в обретении национальной независимости и жестоко мстят тем, кто не согласен с ними. И потому любые планы, основанные преимущественно на помощи или благоволении других держав, бесплодны. Нужна иная форма борьбы — такая, и средства, и конечный исход которой были бы в руках самих болгар.

Глава четвертая

Ворон грает на высокой ели,

Воет волк с высокого утеса,

Ворон кличет, волка подзывает:

Подойди, мой серый побратиме,

Подойди сюда к высокой ели,

Здесь лежит юнак с тяжелой раной,

Ты наешься его белым телом,

Я напьюся чистой черной кровью.

(Народная песня)

С добрым товарищем весело и в злой час.

Год 1868 был свидетелем важных перемен в политической жизни болгар в Румынии. Вечные трения между «старыми» и «молодыми», которые иногда стихали, открывая путь своего рода сотрудничеству, обострились до полного разрыва после провала Второй легии — последнего совместного предприятия. Со смертью Раковского и провалом Легии «молодые» осиротели и утратили ориентиры. Не имея ни организационного центра, ни явного лидера, не зная, по какой дороге идти, одни растерялись, другие же, в том числе веселый и отчаянный Караджа, вернулись к освященной временем идее чет и начали формировать небольшие группы для похода в Стара-Планину.

Касабов вернулся в Бухарест еще в начале 1867 г., а с октября начал издавать — на свои средства — газету «Народност» как орган Центрального тайного комитета, хотя тот на деле перестал существовать. Теперь Касабов придал газете новый, более революционный тон в надежде добиться лидерства в дезорганизованном лагере «молодых».

Для разговоров, лекций и бесед «молодые» собирались в читалиште (клубе) «Братская любовь». Его финансировал и им руководил молодой человек по имени Димитр Ценович, уроженец Свиштова, который приехал в Бухарест юношей восемнадцати лет и сделал успешную карьеру торговца и финансиста, чьи политические симпатии были на стороне «молодых». Читатели «Народности» и завсегдатаи читальни «Братской любви» остро чувствовали нехватку настоящей политической организации, и в мае газета опубликовала статью под заголовком «Народ без обществ — это тело без ног». Ее автор — Тодор Запрянов, учитель из Джурджу, — указывал, что необходимо создать организацию, которая защищала бы интересы народа и выполняла бы функции, в свободных странах обычно возлагаемые на правительство. Последствием публикации было создание в июне 1868 г. организации, известной под названием «Болгарское общество в Бухаресте». По замыслу его организаторов, «Общество» должно было стать соперником «Добродетельной дружины». Им руководил гибридный комитет, куда вошли Касабов, Ценович и несколько разочарованных сторонников «Добродетельной дружины». Состав «Общества» также был пестрым — оно включало в себя и поклонников дуалистской монархии, и приверженцев старого революционного движения; единственной общей чертой его членов было желание отыскать путь освобождения родины, не зависящий от помощи России, каковая служила неколебимым краеугольным камнем политики «Добродетельной дружины».

«Общество» оказывало помощь нуждавшимся эмигрантам, поощряло все виды патриотической деятельности групп и отдельных лиц и в конце концов взяло на себя финансирование «Народности», которая превращалась в форум множества конфликтовавших между собой течений среди «молодых». Бесспорно важнейшим предприятием «Общества» была поддержка, которую оно оказало Стефану Карадже и Хаджи Димитру в организации их четы. Это была самая многочисленная из чет, она ставила перед собой самые серьезные цели. Сто двадцать пять человек должны были силой пробить себе путь к Стара-Планине и организовать там «временное правительство», которое возглавит всеобщее восстание. Чтобы восстание не испытало недостатка в руководстве, в Балканах чета должна была разделиться надвое, и потому с ней уходили два воеводы.

Как всегда, главной заботой были деньги, а от тех, кто их имел, помощи было немного. «Ох, братья, у меня легкие сгнили, пока я бегал от Джурджу до Бухареста и выпрашивал то у одного „патриота“, то у другого толстосума денег хоть на один револьвер, — жаловался Караджа. — Давать никто не дает, а сами только и говорят: „народное дело“ да „патриот“».

Доведенные до отчаяния бунтари, большинству из которых никогда и в голову не приходило тронуть пальцем чужое, начали решать вопрос по-своему. Один из них услышал от молодых парней, работавших в поместье богатой румынки, что у их хозяйки припрятано двадцать мешков золота. Хаджи Димитр рассмотрел моральную сторону вопроса, после чего уговорил батраков украсть один мешок. «Воровать для народного дела — не грех!» — заявил он. На добытые деньги воевода купил семьдесят пять винтовок и другое снаряжение. Еще тридцать подержанных винтовок чуть ли не с неба свалились: капитан румынской армии, по рождению болгарин, вручил четникам «подарок» от казармы, — разумеется без ведома соответствующих властей. В этих условиях финансовая помощь, предложенная «Обществом», была встречена с радостью. «Общество» также взяло на себя составление и публикацию прокламаций за подписью «временного правительства в Стара-Планине», зовущих к оружию; прокламации предназначались для распространения в Болгарии.

Душевный подъем был высок. У Хаджи Димитра постоянно толпились возбужденные хэши, спрашивали об оружии и о дне выступления, словно не могли поверить, что оно состоится. Другие, уже готовые к походу, ходили из корчмы в корчму, пьяные от радости не меньше, чем от вина, пели популярные революционные песни Добри Чинтулова — тоже уроженца Сливена — и выкрикивали громкие и весьма воинственные угрозы по адресу султана и его правительства. Накануне выступления четы были устроены волнующие проводы и пир под открытым небом, на котором прозвучало немало тостов за успех восстания. Возле Петросани, в усадьбе одного болгарина, чета переоделась. Воеводы были в серых мундирах с серебряными пуговицами и золотым шитьем; не все рядовые четники обзавелись формой, но на каждом были штаны, обшитые гайтаном, и меховая шапка с эмблемой, изображавшей льва, и девизом «Свобода или смерть». По болотам и густым зарослям ивы, которыми покрыт пологий румынский берег, чета пробиралась к Дунаю. Четники хотели нести вещи воеводы, но Караджа не желал никаких привилегий: «Это неправильно, — сказал он, — мы идем сражаться за свободу и поднялись против рабства, и значит, мы сами не должны нарушать эту свободу. Мы все между собой братья».

Несмотря на дружбу с Караджой и глубокую любовь, существовавшую между ними, Левского не было в чете, июльской ночью переправлявшейся через Дунай. Очевидной причиной послужила еще не зажившая рана. Уже в конце августа румынские власти арестовали группу болгарских эмигрантов, чтобы задобрить турок, и Левского почти тотчас же отпустили, потому что он нуждался в лечении. Но была и другая, более важная причина: Левский больше не верил в пользу или разумность посылки чет без соответствующей подготовки в стране; его отсутствие в отряде Караджи означало, что их пути разошлись.

Когда в Румынию стали просачиваться известия о чете, они оказались из рук вон плохими. Говорили, что не успело судно четы коснуться болгарского берега, как завязалась перестрелка с турецким патрулем, и капитан проходившего по реке австрийского парохода уведомил власти в Русе о беспорядках. Но турки и без того были заранее предупреждены о походе четы. Информация исходила от «Добродетельной дружины», которая была против ее посылки и сообщила о приготовлениях русскому консулу, а тот в свою очередь упомянул о них в беседе с консулом Франции.

Лишенная преимущества тайны и внезапности чета была вынуждена с боем пробиваться по жаркой пыльной равнине к Стара-Планине. Еще до того, как четники достигли гор, их ряды сильно поредели, а среди тех, кто уцелел, были раненые, в том числе сам Караджа. Несколько тяжело раненых приняли яд, чтобы не быть обузой товарищам. Во всех испытаниях и невзгодах Караджа показал себя настоящим воеводой, хладнокровным и сообразительным в бою, мягким с теми, кто нуждался в утешении и сочувствии; он вдохновлял и подбадривал товарищей, скрывая от них собственные страдания. Однако в бою с частями турецкой армии под Севлиево чета потерпела серьезное поражение, и Караджа, покрытый новыми ранами, попал в руки врагов, которые утащили его в свой лагерь.

Чета ничем не могла ему помочь. Сам Хаджи Димитр плакал, не скрывая слез. Ему удалось увести разгромленную чету в горы. Он хотел добраться до родного Сливена. На горе Бузлуджа уцелевшие повстанцы — чуть больше тридцати человек — пошли в свой последний бой против нескольких сотен солдат турецкой регулярной армии и башибузуков и погибли почти до одного. Вместе с ними погиб Хаджи Димитр.

Караджу отвезли в Тырново, затем в Русе. Он не позволил себя казнить, обманув палачей; Караджа нарочно выпил очень много воды, зная, что при ранениях в живот это приведет к смерти. Это не помешало туркам вздернуть уже мертвое тело на виселицу в назидание горожанам.

Однако нашлась женщина, которая не позволила запугать себя. Когда тело выдали болгарскому священнику для погребения, она устроила так, что Караджу переодели в чистую одежду и положили в гроб, покрытый цветами, а потом подкупила могильщика, чтобы поставить на могиле крест. Она приглашала священника для выполнения всех обрядов, положенных по обычаю, и ухаживала за могилой так, будто там был похоронен ее сын. И это было недалеко от истины: два ее сына ушли с четой Караджи; Петр был убит, а Ангел сидел в русенской тюрьме.

Женщину звали баба Тонка[60] — Тонка Обретенова. Она родила двенадцать детей, из них остались в живых пять сыновей и две дочери; все они участвовали в революционном движении. Она заменяла мать каждому революционеру, попадавшему в Русе. Баба Тонка была женщиной смелой и находчивой. Девушкой она была первой заводилой на седянках, и если какой-нибудь парень приставал к ней, ему приходилось худо. Однажды группа парней, разозлившись на нее за острый язык, пригрозила вымазать ей ворота дегтем, что считалось большим позором. Это им не удалось: Тонка и две ее подруги раздобыли мундиры турецких полицейских у чиновника, который дружил с ее отцом. Переодетые полицейскими и вооруженные до зубов девушки явились на седянку, арестовали парней, заперли в конюшне и не выпустили до тех юр, пока они ее не вычистили; нечего и говорить, что после этого они не смели задевать Тонку.

Баба Тонка жила на высоком берегу Дуная. Место было чрезвычайно выгодно стратегически. Из сада к самой воде спускалась лестница, так что можно было приходить в дом и уходить из него по реке, минуя ворота города, обнесенного стеной, боковая калитка вела из сада во двор школы, и революционеры могли пользоваться ею, не привлекая к себе лишнего внимания, потому что в школу приходило много народу. Но самый прочный форпост обороны находился в собственном дворе бабы Тонки; кроме маленького одноэтажного домика, где жила семья, там стоял дом побольше, который она сдавала квартиранту. Этим квартирантом был Шакир-бей, помощник коменданта Русе. Баба Тонка была в прекрасных отношениях с Шакир-беем и считалась образцовой подданной султана, занимаясь нелегальной деятельностью под самым носом властей.

Именно Шакир-бей сообщил бабе Тонке о том что пойман ее сын Ангел. Она сохранила полное самообладание, заявила, что ни один из ее сыновей не мог связаться с бунтовщиками, и вернулась к себе. Когда она вошла в дом, у нее подкосились ноги. Она, конечно, знала, что и Ангел, и Петр ушли с Караджой, и одобряла их решение. Когда чета готовилась к походу, Ангел написал домой, что Карадже нужна безрукавка, и Тонка вместе с младшим сыном Николой заказала портному красивую безрукавку с золотым шитьем, а потом они съездили на пароходе в Джурджу и отвезли безрукавку, прихватив с собой корзину хлеба и вина, которым угостили Петра, Ангела и обоих воевод.

Тонка явилась в тюрьму на свидание с сыном. Стражники столпились вокруг послушать, как будет проходить беседа. Она сдержала слезы и принялась ругать сына: «Сколько раз я тебе говорила не связываться с разными бродягами, не то сам станешь таким же? Как ты посмел выступить против султана? Разве ты не знаешь, что болгары затем и рождены, чтобы вечно быть рабами?».

Комендант тюрьмы был восхищен ее словами и полностью ей поверил; он похлопал ее по плечу и сказал: «Машалла, бабка!». После этого ей разрешили приходить к сыну в любое время, и она приносила в тюрьму еду и одежду для узников, которую собирала у их родственников и друзей. Затем она храбро потребовала у Шакира и его семьи заступничества за сына, и дело кончилось тем, что ему заменили повешение каторгой в Малой Азии[61].

Несмотря на масштабы трагедии, поход четы принес известные результаты. Турки встревожились настолько, что стали по-иному смотреть на борьбу болгар за независимую церковь. До сих пор они поощряли конфликты между племенами христиан, но теперь стали искать приемлемое для болгар решение в тщетной надежде заглушить их недовольство. Отчаянный героизм четы произвел глубокое впечатление и на самих болгар. Самый факт того, что горстка людей смогла выдержать столько сражений против частей регулярной турецкой армии при таком численном превосходстве последних нанес еще один удар легенде о непобедимости турок и наводил людей на мысль о том, что успешное восстание неневозможно. О воеводах сложили песни и легенды. Караджа был мертв вне всякого сомнения, но кто мог с уверенностью сказать, что Хаджи Димитру не удалось вырваться из окружения на Бузлудже? Может быть, он жив, залечивает где-то раны и ждет, когда снова настанет время вести людей в бой?

«Жив еще, жив он!» — восклицал Христо Ботев в поэме, ярко воплотившей романтику «безумства храбрых» и описавшей красоту болгарской природы — поля под жгучим солнцем жатвы, песни жнецов и лунный свет над Стара-Планиной. Это и сейчас самое известное и любимое в Болгарии стихотворение, и почти на каждом памятнике павшим стоит ботевская эпитафия Хаджи Димитру: «Кто в грозной битве пал за свободу, не умирает: по нем рыдают земля и небо, зверь и природа, и люди песни о нем слагают».

Ботев встречался с Хаджи Димитром в убогих душных Корчмах, где хэши топили тоску по дому в дешевом вине и потоках патриотических речей. Там же он познакомился с братом Левского Христо, а через него и с самим Левским. Наступала морозная румынская зима, оба они — профессиональный революционер и поэт — были без работы, сильно нуждались и голодали. На окраине Бухареста Ботев нашел заброшенную ветряную мельницу и предложил новому другу разделить с ним это жалкое жилье.

Ботев был молод, красив, очень обаятелен, склонен к озорным выходкам и в какой-то мере легкомыслен. Он родился на рождество 1848 г. (9 января 1849 г. по новому стилю) в семье Ботю Петкова, одного из самых известных в свое время учителей, который жил в Калофере, хотя родом был из Карлово. Первые уроки поэзии Ботев брал у матери; она была неграмотна, но знала и помнила свыше трехсот народных песен, которые пела детям, и впоследствии поэт использовал в своих стихах образы и ритмы народной песни. В возрасте пятнадцати лет Ботев получил возможность, о которой так горячо и бесплодно мечтал Левский, — учиться в России; он отправился в Одессу стипендиантом русского правительства, чего его отец добился благодаря посредничеству Найдена Герова. В Одессе Ботев не только познакомился с сокровищницей русской литературы, но и испытал на себе сильное влияние русской публицистики, особенно статей социалиста-утописта Чернышевского. Он усвоил привычки русской нигилистической молодежи, стал весьма небрежен и неряшлив, отпустил волосы до плеч[62]. Через два года он лишился стипендии, ибо его поведение и «опасные наклонности» обратили на себя гнев консервативных и влиятельных болгарских эмигрантов. Ботев скитался по Одессе, сблизился с босяками и польскими эмигрантами, затем нашел место учителя в бессарабской деревне. Он не умел обращаться с деньгами, экономить, и потому ходил в чьей-то старой казацкой форме, в заплатанных штанах и сапогах, спал на голых досках и укрывался шинелью.[63]

В 1867 г. он вернулся в Калофер и стал преподавать в школе, замещая отца, пока тот был болен. Друзья заметили, что Христо сильно изменился; он отпустил длинные волосы, много курил и открыто порицал все, хотя бы отдаленно связанное с существующим порядком вещей, — И турок, и чорбаджиев, и даже школьные учебники. Он также много говорил о социализме и сколотил группу молодых единомышленников; они упражнялись в стрельбе, для чего сами набивали патроны и отливали пули. Развязка наступила в мае на традиционном празднике Кирилла и Мефодия. Школа была украшена гирляндами. Множество празднично одетого народа вместе со священниками, хором, с церковными хоругвями собралось во дворе школы, чтобы отслужить молебен и послушать, что скажут учителя о просвещении и прогрессе. Ботев считал, что длинные речи старших коллег слишком умеренны и лишь одурманивают людей и сбивают их с толку. Когда высказался последний оратор, он вскочил на трибуну и выступил с речью столь пламенной и откровенной, что присутствующие начали дрожать от страха и поглядывать на ворота, где в любую минуту могли появиться заптии, а там и разошлись по одному. Во дворе осталась лишь кучка молодежи, священники и учителя. К счастью, никаких неприятных последствий этот поступок не возымел, но Ботю Петков решил, что пребывание сына в Калофере чревато угрозой и для него, и для всех остальных, и его лучше отослать обратно в Россию. Вмешательство профессора Одесского университета помогло добиться восстановления стипендии; профессор любил Ботева и поощрял его поэтические опыты, хотя и не одобрял его склонности впутываться в скандальные истории. Ботеву вручили дюжину турецких лир и отцовские золотые часы и должным порядком проводили в дорогу. Однако, к огорчению родных и профессора, до Одессы он так и не доехал; привлеченный слухами о формировании четы, он отправился в Румынию, к хэшам.

Ко времени знакомства с Левским Ботев попал в отчаянное положение. Все его планы пошли вкривь и вкось. Жельо-воевода, с которым он хотел уйти в Болгарию, не сумел собрать средства для снаряжения четы, а после ухода Караджи и Хаджи Димитра был арестован румынскими властями, как и многие его товарищи. Сам Ботев был вынужден скрываться. Потом его постиг новый удар — он заболел. У него не было денег на еду, на одежду, он был вынужден заложить свои книги и наконец написал о своем положении богатому родственнику. Христо Георгиеву, который вместе с братом Евлогием был одним из лидеров «старых» в Бухаресте. Не получив ответа, Ботев сам пошел к Георгиеву. «Я упал перед ним на колени и со слезами на глазах просил дать мне достаточно средств для того, чтобы я мог продержаться, пока найду работу, и когда услышал отказ, в глазах у меня почернело. Стоило мне подумать, что надвигается зима, у меня волосы вставали дыбом. Я в отчаянии и иногда впадаю в такое уныние, что если это продолжится, оно может толкнуть меня на преступление или убьет меня»[64].

Для девятнадцатилетнего Ботева, впервые столкнувшегося с голой прозой жизни эмигранта и шатающегося под ее ударами, Левский был воплощением силы. Он был на одиннадцать лет старше и куда богаче опытом и хладнокровнее, чем молодой поэт, которого страстная натура то возносила к вершинам экзальтации, то низвергала в пропасть отчаяния. К тому же Ботев был глубоко обескуражен тем, что не смог дать выход своей патриотической энергии.

«Живу в совершенной бедности, — писал он своему другу Киро Тулешкову. — То тряпье, какое у меня было, порвалось, и я стыжусь выйти днем на улицу. Я живу на самой окраине Бухареста, на ветряной мельнице вместе с соотечественником, Василом Дьяконом. О нашем пропитании не спрашивай, потому что лишь раз в два-три дня удается раздобыть хлеба и утолить голод… Подумываю выступить с лекцией в читалиште „Братская любовь“, но как мне там появиться, не знаю! При всем этом критическом положении не теряю отваги и не изменяю своему честному слову… Приятель мой Левский, с которым мы живем, человек неслыханного характера. Когда мы находимся в самом критическом положении, он и тогда так же весел, как когда мы в наилучшем положении. Мороз, и дерево, и камень трещит от стужи, ничего не ели два или три дня, а он все поет и весел. Вечером, пока не ляжем, поет; утром, как только откроет глаза, опять поет. В каком бы отчаянии ты не находился, он тебя развеселит и заставит забыть все печали и страдания. Приятно человеку жить с такими личностями!!!».

Ботев мог сколько угодно восхищаться наружной легкостью, с которой его новый друг приспособился к полному лишений и случайностей существованию хэша; в действительности же Левский был гораздо менее склонен к такому образу жизни, чем сам поэт. В характере Левского не было ничего от богемы, он не испытал влияния русского нигилизма. Левский был продуктом общества, ценившего благопристойность и приличия. Выросший в чисто болгарском окружении, он научился искусству поддерживать уважение к себе и даже в самой тяжкой бедности не опускался до неряшества. Он любил чистоту, аккуратность и порядок и считал, что вызывающее поведение и небрежный вид не только не нужны, но и нежелательны для революционера. Он был готов пренебречь условностями или законом в интересах дела, но никогда не выражал свой бунт поруганием общепринятых обычаев или показным пренебрежением к ним.

Левский коренным образом отличался не только от богемствующих эмигрантов, но и от большинства доморощенных революционеров, в том числе собственных братьев, которые кипели протестом, как буйный горный ключ, и любили шальные и безрассудные выходки. Левский никогда не был бунтарем в том смысле, в котором были бунтарями они, вел себя сдержанно, обдумывал каждый шаг и был способен как к сознательному подчинению, так и к неукротимой решимости. Жизнь была для него драгоценным даянием, которое нельзя расточать и не следует оставлять втуне, и он жаждал лишь цели, которой его можно отдать. Сложись его жизнь иначе, он мог бы удовольствоваться тем, что посвятил бы себя науке или иному способу мирного служения людям. Но под давлением невыносимой несправедливости этот молодой человек тихого нрава превратился в существо, которое жило и дышало одной только революцией. Как это ни парадоксально, именно потому, что Левский не был бунтарем по природе, он сумел глубже, чем кто-либо из его соотечественников, проникнуть в существо проблем революционного движения. Он ненавидел насилие, но признавал его необходимость, а к самому вопросу о революции подходил рассудочно, убежденный, что этим грозным оружием нельзя размахивать во все стороны, как мечом; оно требует ответственности, им нужно действовать искусно и экономно, как хирургическим скальпелем.

Несколько недель они жили под одной крышей, голодали и вели бесконечные споры: Ботев — поэт, воинствующий атеист и социалист-утопист, интеллигент, учившийся в России и знакомый с новейшими теориями и течениями философии Европы, восторженный, неопытный и легко ранимый; и Левский — бывший монах, духовным призванием которого оказалась политика, не задававшийся вопросом о существовании бога и не считавшийся с ним, революционер-самоучка по интуиции, надаренный редкой прозорливостью, широким опытом и глубоким пониманием своего народа. Они полюбили и научились уважать друг друга, но повлиять друг на друга не могли, и каждый продолжал идти своим путем. Ботев сохранил в памяти светлый образ человека огромной душевной силы и безграничной жажды жизни, а Левский переписал в записную книжку стихотворение Ботева, выражавшее его собственные чувства:

Не плачь ты, мать, не кручинься,
что сделался я гайдуком.
Гайдук теперь, бунтовщик я,
тебя, бедняжку, покинул
в печали за первое чадо!
Но, мать, кляни, проклинай ту
турецкую черную силу,
что юношей прогоняет
с родной стороны на чужбину,
чтоб нам пришлось там скитаться
без крова, любви и счастья.
За то ты меня и жалеешь,
что молод погибну, быть может.
Ах, завтра переправляюсь
через Дунай белый, тихий.
Ну что же делать, родная,
коль мне ты сама подарила
мужское юнацкое сердце,
которому не стерпеться
с туретчиной, если глумится
она над отеческим кровом,
где ты меня грудью кормила…

…Если мать бунтаря услышит, что он погиб, не нужно ни оплакивать его, ни проклинать; пусть она научит младших братьев, как стать борцами и занять его место. А может быть, он вернется живым вместе с четой, с золотым львом на шапке и знаменем в руке. Тогда пусть мать вместе с любимой наберет цветов и душистой герани[65] и украсит венками головы и винтовки юнаков, ибо потом их снова ждет разлука:

Тронулась наша дружина,
путь ее страшен, но славен!
Быть может, погибну в битве,
но хватит мне той награды,
что скажет народ когда-то:
«Он умер, бедняга, за правду,
за правду и за свободу!»[66]

Скоро Левский покинул Ботева, чтобы вернуться в Болгарию, — но не с четой. Он скорбел о близком друге — Карадже и убеждал «молодых», завсегдатаев «Братской любви», в необходимости какого-то рода внутренней организации в Болгарии. Однажды Левского выслушал Ценович и потом сказал:

— Раз ты так думаешь и убежден, что таким образом добьешься успеха, почему ты здесь? Поезжай в Болгарию и выполняй свой план на деле. Я совершенно с тобой согласен, что только внутренняя организация принесет добрые плоды. Четы — я и тут согласен — могут только выразить протестацию да показать время от времени, что мы, болгары, существуем как народ. Иной пользы от чет ожидать нельзя. Почему ты сидишь здесь и не едешь в Болгарию?

— Денег нет, господин Ценович, а без денег на этом свете ничего не сделаешь.

— Сколько же тебе нужно для начала?

— Немного. Тридцати турецких лир хватит.

Ценович посмотрел на Левского и рассмеялся:

— Тридцать лир! Что можно сделать на эти деньги?

— Я не собираюсь подкупать турецких министров, зачем мне много денег. Мне нужно только на дорогу отсюда до разных городов Болгарии и на одежду[67].

Ценович тут же отвел Левского в свою контору и вручил ему тридцать лир, а Левский написал ему расписку. По всей вероятности, эти деньги были взяты не из кармана Ценовича, а из кассы «Общества». Левский также получил адреса доверенных людей, сочувствующих «Обществу», и членов Тайного комитета.

На сей раз Левский не ждал, когда появится первая зелень и закукует кукушка; в начале декабря он уехал из Бухареста в Тырну-Мыгуреле, румынский порт на Дунае, где навестил Тодора Ковалева и Данаила Попова, членов бывшего Тайного центрального комитета. А затем сел на пароход, идущий в Константинополь — первый этап на его пути.

Глава пятая

Как из тутовых листьев выходит

шелковая рубаха?

Надобен труд и терпение.

У беглеца одна дорога,

а у погони их добрая сотня.

Пароход шел вниз по мутному глинистому Дунаю к дельте, к Черному морю. Почти на всем протяжении равнины низкий румынский берег был покрыт непроходимой чащей серо-зеленых зарослей ивы, будто для того, чтобы спрятать дела хэшей от внимательных глаз турок, смотревших с высокого болгарского берега, который то вздымался как крепостная стена, то разбегался оврагами и промоинами, то мягко поднимался вдаль, открывая волнистую ширь полей. Румынские города отступали подальше от прибрежных речных болот, в то время как болгарские города стояли у самой воды и дома толпились на склонах как зрители в амфитеатре. И над каждым болгарским городом возвышалось множество мечетей; их минареты вздымались над горбатыми крышами, как пальцы, указующие в небо: «Внемлите, Аллах един, и Мухаммед — пророк его».

А за высоким, как стена, берегом лежала Болгария, маленькая страна, которая легко умещается в сердце, но одаренная щедро, как континент. Страна альпийских озер и целебных горячих источников, ледяных пещер и песчаных берегов, скалистых пиков, усыпанных созвездиями эдельвейсов, и субтропических речек, опутанных лианами и кувшинками, страна золотого зерна и янтарного винограда, страна орлов, соловьев и пеликанов, страна бродячих пастухов и верблюжьих караванов. Страна трудолюбивых, талантливых людей: земледельцев, украшающих землю садами, кузнецов, которым послушен любой металл, резчиков, которые делают из дерева листья, что, кажется, шелестят на ветру, и солнца, что как будто светятся; ткачих, вышивальщиц, для которых разноцветная пряжа — что перо и чернила для поэта, у которых душа страны выливается в песне, а самый бедный дом преображается в теплый очаг; людей с горячим сердцем, которые выше всего ценили просвещение и жаждали освобождения… Райский уголок, которым владеют демоны…

По обе стороны реки болгары стонут и льют слезы. В Румынии хэшей мучает голод и тоска по родине, их презирают, они бродяги, которые перебиваются случайными заработками и держатся только благодаря редким минутам экзальтации и надежде пересечь «тихий белый Дунай», ударить по врагу, попасть домой, пусть только затем, чтобы умереть. В Болгарии у каждого есть дом и семья, однако страх бродит по улицам и ползет через высокие ограды, затем и возведенные, чтобы отгородиться от него. У хэшей слишком много безрассудной храбрости, а там, дома, слишком много робости. Первые считают, что свободу можно купить кровью, их кровью, а вторые ждут, когда из России придут братушки.[68] Но какого рода свободу может им дать Россия? В России такие, как Левский, бунтуют против властей, читают запрещенные книги, собираются в кружки нигилистов, проповедуют республику и гниют в сибирской ссылке за борьбу с самодержавием, не менее гнусным, чем самодержавие султана.

Болгария должна сама завоевать себе свободу и выбрать свое будущее, и в этом должен участвовать весь народ… Весь народ… но так ли это просто? По обе стороны Дуная есть болгары, которые могут купить для себя спокойствие и безопасность, что бы ни происходило с остальными их соотечественниками, — такие, как лидеры «Добродетельной дружины», как чорбаджии, для которых конак — что дом родной, и которым золото служит куда более надежной защитой, чем каменные ограды и железные решетки. Не каждый турок может сравниться по богатству с презренными христианами — чорбаджиями. А есть среди турок и такие бедняки, что гайдуки из жалости отдают им деньги, добытые во время налетов на имения богатых беев. Левский вырос в городе, населенном преимущественно турками, у семьи были соседи-турки, и он играл с турецкими детьми. Он слишком хорошо знал, как жестоки могут быть турки, но знал также, что многие из них отличаются добротой, а иные страдают от несправедливости и беззакония султанской власти не меньше болгар…

Немногое известно о том, что делал Левский в Константинополе, где пробыл до начала января. Нет сомнения, что он посвятил это время налаживанию связей среди многочисленных чиновников, подмастерьев и студентов, населявших верхний этаж Балкапан-хана — обширного болгарского постоялого двора, где многие купцы держали конторы. Его деятельность, какова бы она ни была, привлекла к себе внимание русского агента, который предложил Левскому крупную сумму денег, чтобы тот объехал Болгарию и собрал сведения о движении за освобождение. Но Левский отказался. У него было собственное представление о том, что следует делать; он предпочитал жить и работать на гроши и не зависеть от кого бы то ни было.

Из Константинополя он отправился в Пловдив, где возобновил свое знакомство с Найденом Геровым. Геров, консул России, был на стороне «старых», а на деятельность «молодых» косился. Он явно упомянул о визите Левского в письме к Христо Георгиеву, потому что последний в своем ответе от 11 марта 1869 года пишет: «Говори людям, чтобы не верили басням Дьякона»[69].

И все же, где бы Левский ни появлялся, его слушали охотно и с одобрением. Судя по косвенным свидетельствам, он побывал в деревне Перуштица, что в подножье Родоп, а оттуда направился на север — в Карлово и Сопот, затем на восток через Казанлык и Сливен, родной город Хитова, Хаджи Димитра и Добри Чинтулова, где у него были связи с лета 1868 года; пересек Стара-Планину, заехал в Тырново и оттуда через Ловеч и Плевен добрался до дунайского города Никополя, что стоит напротив Тырну-Мыгуреле, откуда и начал свою поездку и где его связными были Ковачев и Попов.

Главной целью поездки была рекогносцировка; он хотел прощупать настроение людей и узнать, на какую поддержку можно рассчитывать для подготовительной работы. Левский был чрезвычайно воодушевлен приемом, который встретил, у него даже слегка закружилась голова от успеха, он был готов допустить, что существуют реальные возможности для подготовки восстания в обозримом будущем. Левский поспешил в Румынию; только там он мог организовать выпуск воззвания к народу и получить род мандата, который давал бы ему полномочия и официальный статут в глазах соотечественников. Поскольку у самого Левского не было возможности напечатать воззвание, он обратился к Ивану Касабову, который все еще считался одной из крупнейших фигур среди «молодых»; он же написал и распространил воззвание Хаджи Димитра и Стефана Караджи. Касабов согласился помочь Левскому, и с помощью Теофана Райнова[70] они составили и отпечатали на болгарском и турецком языках следующее воззвание:

«К болгарскому народу.

Болгарин! Все, что было самого святого, самого милого и дорогого твоему несчастному племени, ныне осквернено, попрано и уничтожено. Твоя святая вера страдает, твоим счастьем распоряжается бешеный паша; твою честь топчет грубая сила; в твоем же доме ядовитая змея отравляет твой род, и уже много челяди заразил своим смертоносным дыханием этот ядовитый зверь! О, горько ты чувствуешь это, несчастный болгарин! Но твои слезы, твои жалобы, твои мольбы ничуть тебе не помогают, потому что твоих несказанных мучений не слышат там, где могли бы поправить твою судьбу. Горький опыт учит, что от султанов и их ложных советчиков ждать нечего!

Каждый народ заслуживает участи, которую имеет. Один лишь раб добровольно покоряется своей судьбе. Покажите же, о болгары, что вы рождены не только для рабства, покажите, что вы достойные сыны наших славных прадедов; покажите, что в ваших жилах течет хоть капля крови народа Крума и Симеона![71]

Вставайте, братья болгары! Берите косы, ножи и дубины, отомстите за себя, избавьтесь от постыдного рабства!

Надейтесь только на себя и на свою силу; вас семь миллионов; Порта трепещет, слабая и обессиленная. Ваши братья, которые столько веков страдают заодно с вами, помогут вам размозжить голову проклятой змее. Всевышний господь, милостивый к угнетенным народам, поможет вам отомстить за себя.

А вы, братья мусульманской веры, где достаток, который вы имели? Что вы получили, постоянно и всячески проливая свою кровь? Вы тоже, братья, угнетены и обмануты, как и мы. Все, что вы когда-то имели, погибло в битвах неправедного государства, где властвуют насилие, сила и распоряжения, а не право и справедливость — начала искреннего понятия.

Бог создал и вас, и нас, и мы видим в вас только братьев, которые живут с нами больше четырех веков в одном отечестве, которые терпят с нами одни муки. Мы, болгары, протягиваем вам братскую руку. Мы не хотим сводить с вами счеты из-за религии. Благословен тот, кто счастлив в своей вере. Идите, братья, по своему обычаю в мечети, молитесь богу по-своему, это ничем нам не помешает быть равноправными в свободной Болгарии. Вера спасает душу, государство же не такое заведение, которое приготовляет спасение души, но такое заведение, в котором только защищается и утверждается политическое и гражданское право каждого жителя без различия.

Братья мусульмане! В свободной Болгарии будет место для всех нас. Те, кто велят вам пронзать смертельным оружием наши сердца и сердца наших жен и детей — это ваши и наши неприятели. Они хотят только властвовать, сосать вашу и нашу кровь. Вставайте и вы вместе с нами за вашу и нашу свободу!

А ты, христианская Европа, позволь нам добиться свободы; большего мы от тебя не хотим. Будь праведна и человечна. Не возмущай человеческую совесть, помогая самой гнусной тирании, от которой столько веков страдают невинные; когда они будут свободны, ты получишь от них более пользы, нежели от гнилого государства, которому не дают упасть только твои милости и твои деньги.

Братья болгары! Дерзостно устремимся все до одного к оружию, на наших вековых угнетателей! Довольно мы проливали слез; наступило удобное время.

Ждите только сигнала, который будет вам дан со Стара-Планины, а там — вперед! Смелому и бог помогает, а вам счастливое будущее воздаст за все муки и жертвы, которые вы теперь в последний раз принесете на алтарь нашего отечества ради золотой свободы!

Стара-Пданина,

месяц апрель лета 1869

От Временного болгарского правительства»[72]

Воззвание было выпущено от имени временного правительства. Эта подпись впервые появилась под планом освобождения Болгарии, созданным Раковским, она стояла под воззванием Хаджи Димитра и Стефана Караджи и была освящена их героической гибелью. Поставленная под новым воззванием, она указывала на преемственность дела и переносила на новую организацию долю престижа; которым окружило чету народное воображение.

Ожидая, пока отпечатают воззвание, Левский обошел старых друзей. Оказалось, что Большой попал в тюрьму. Вместе с одним товарищем он пытался ограбить богатого румына, чтобы добыть денег для четы, и был пойман на месте преступления. Левский навестил их, принес им табака и постарался ободрить их как мог. Он заложил свой бинокль, чтобы заплатить адвокату; кроме того, сам он обратился к влиятельным болгарам с просьбой походатайствовать за арестованных перед румынскими властями. Заключенных освободили, и Большой открыл корчму в провинциальном городе. Когда он снова встретился с Левским, этот последний предложил ему перебраться в Русе, чтобы держать связь между революционерами в Болгарии и Румынией. Большой согласился и немедленно закрыл дело, причем продал все что мог из скудного имущества, но тайно, чтобы не вызвать подозрений. К концу апреля он уже устроился в Русе.

Сам же Левский пересек Дунай 1 мая и через Никополь направился в Плевен. Он очевидно хотел повторить свой маршрут и распространить воззвание среди людей, обнаруживших интерес к делу во время первой поездки. В Плевене он обратился за помощью к Анастасу Хинову, брату Данаила Попова, связного в Тырну-Мыгуреле. Они подобрали несколько единомышленников и создали ядро тайного комитета. Потом в сопровождении Хинова Левский едет в Ловеч.

Ловеч стратегически удачно расположен. Он лежит на северном склоне Стара-Планины, у входа в теснину, ведущую к Трояну, Долине Роз и далее на юг. В то же время он находится недалеко от Никополя и Румынии. Город вырос в том месте, где река Осым промыла себе ложе в известняковом ущелье, образуя почти правильную восьмерку, и мощеные булыжником улицы зигзагом поднимаются по ее крутым берегам. На южной окраине города река делает почти полный поворот назад, обходя высокий скалистый утес, на котором стоят остатки фракийского поселения и крепость X века, известная под именем Хисаря.

В Ловече была почва для революционной работы. Его жители не один год вели ожесточенную и упорную борьбу против греческого духовенства. В 1852 г. после скандального инцидента с греческим митрополитом Милетием, которого застали в городской бане с гречанкой Мариолой, женой болгарина по имени Коста Сахатчия, в Константинополь отбыла депутация с жалобой. Патриарх пытался замять дело, но безуспешно, один из депутатов умер от яда, подброшенного ему в кофе. В конце концов Милетий был смещен, и на его место поставили другого митрополита с тем же именем, которого в свою очередь заменил Илларион. Последний был болгарином, но из тех болгар, которые подпали под влияние греков, а такого пастыря жители Ловеча не желали. Они явились к нему большой толпой и пригрозили сбросить с балкона митрополичьей резиденции. Оказавшись перед лицом столь устрашающей оппозиции, митрополит со слезами попросил, чтобы ему дали три дня на размышления, и употребил это время для того, чтобы подкупить некоторых влиятельных людей города; таким образом ему удалось отвести от себя грозу. Однако горожане помоложе продолжали воевать с владыкой, пуская в ход партизанскую тактику. Против него говорили речи с амвона, его одеяния прятали, а вместо греческих требников ему подкладывали служебные книги на русском языке.

Христо Большой был родом из села Кыкрина, неподалеку от Ловеча. Он ходил в городскую школу, в городе же обучался ремеслу, а став мастером кожевенного дела, вел торговлю со всей округой до того, как пустился в странствия. Именно по его рекомендации Левский по прибытии в «золотой Ловеч» отыскал Марина Поплуканова. Марин был сыном попа Лукана, воспитавшего свою многочисленную челядь в духе патриотизма, и принимал активное участие в борьбе против митрополита Иллариона. В доме Поплукановых, стоявшем на крутом холме под крепостью, Левский нашел теплый прием и сочувствие. Когда он объяснил цель своего приезда, Марин был польщен, что его считают достойным такого доверия, и немедленно предложил созвать тех своих друзей, которые, по его убеждению, отнесутся к предложению Левского, так же, как и он сам.

Встреча состоялась в доме, стоявшем на отшибе, у самой реки, возле городской бани. Дом принадлежал Ивану Драсову, высокому и красивому молодому человеку с густыми, тщательно причесанными волосами, всегда одетому по последней моде. При всем том это был не щеголь, а серьезный, интеллигентный человек и горячий патриот. Он был одним из первых, кому Марин предложил встретиться с Левским, и эта встреча перевернула его жизнь.

«Я не знаю, какое впечатление сделал его приезд в Ловеч на других, но о себе могу сказать, что почел себя самым счастливым человеком на свете. Я был счастлив, потому что мне впервые выпала честь беседовать с сыном, верным своему народу, презревшим все земные блага и посвятившим себя телом и душой свободе народа. И как мне не считать себя счастливым, когда он первый прямо заговорил со мной о свободе, сказал о целях чет и открыл такие тайны о свободе нашего народа, которые были для меня весьма важны и велики. Я числю свое существование с этого дня, потому что этот сын народа заставил меня понять, что человек рожден не для самого себя, но для своего народа, и что каждый народ, велик он или мал, должен быть свободен».[73]

Большинство молодых людей, собравшихся в доме Драсова, составляли ремесленники и торговцы, но был среди них и священник, поп Крыстьо, который учился теологии в Белграде, участвовал в первой Легии и держал с амвона решительные речи против Иллариона в присутствии последнего. Эти трое — Марин, Иван Драсов и поп Крыстьо — были в числе других выбраны в руководство новой организации, сформированной для подготовки населения Ловеча к вооруженному восстанию. Левский оставил их продолжать начатое дело и отправился через горы в Долину Роз, домой. Это было опасно. Здесь его слишком многие знали, а его светлые волосы и голубые глаза привлекали слишком большое внимание. Его прибытие явно не осталось незамеченным, потому что он почти сразу уехал в Калофер. Даже там он не чувствовал себя в безопасности, и его друг Иван Мрахолев устроил Васила на ночлег в местном монастыре у реки — на тот случай, если дома начнут внезапно обыскивать. Иван Мрахолев был возчиком и нанимал у монахинь сарай, где держал лошадей и телеги. Там Левский мог скрываться в то время, как монахини ни о чем не подозревали.

Следующей проблемой было снабдить Левского документом, с которым он мог бы путешествовать по империи, выдавая себя за ее мирного подданного. Друзья уговорили Ивана Фетваджиева, походившего на Левского чертами и цветом волос, отдать ему свой паспорт, после чего Левский и Мрахолев поехали в Казанлык на телеге с товаром. По дороге их остановила группа конных заптий, высланных на розыски Левского. Они прочли запись в паспорте, нашли, что документ в порядке, и разрешили путникам ехать дальше.

Из Казанлыка Левский отправился в Пловдив, посетил Найдена Герова и показал ему воззвание. Деятельность Левского не произвела благоприятного впечатления на Герова. Он не верил в то, что народ может сам добыть себе свободу, и считал, что следует отдавать все силы делам культуры и образования и ждать, пока Россия освободит болгар силой оружия или дипломатии. Последовал новый обмен письмами между Геровым и Христо Георгиевым, 30 мая 1869 года Геров сообщает: «Шесть или семь дней назад Дьякон уехал. Здесь, как и всюду, он показывал воззвание на болгарском языке для болгар и с печатью временного правительства, и другое на турецком языке, для турок, но от обоих у него с собой всего по одному экземпляру, так что он только показывал их, но никому ни одного не оставил. Я их видел. Турецкого прочесть не мог, но болгарское ничего не стоит; это пустое дело, и я опасаюсь, как бы иные простые души не были введены им в заблуждение и сбиты с пути, да еще и других не вовлекли бы в беду. У меня есть и другие опасения. Куда Дьякон ни явится, он всюду просит денег на расходы; будем надеяться, что он не обманывает людей для того только, чтобы выманить деньги».

Еще менее лестен отзыв Георгиева о Левском в письме, написанном в тот же день: «Дьякон — тот человек, что пишет Райнову фальшивые письма, чтобы тот мог препоручить себя хорошим шпионом; Дьякон того же поля ягода и оба они отца родного продадут за деньги».[74]

Переписка Герова с Георгиевым показывает, как углубилась пропасть между «старыми» и «молодыми» и как обострились их отношения с предыдущей осени, когда «молодые» отказались подписать телеграмму, посланную «старыми» Парижской конференции европейских держав. Телеграмма призывала к созданию автономной Болгарии, которой правила бы национальная ассамблея, избираемая в два этапа и ратифицированная султаном. Ее авторы всеми силами постарались подчеркнуть свое высокое положение в обществе и вытекающую отсюда полную непричастность к каким-либо бунтовщическим подстрекательствам, Этим они глубоко оскорбили хэшей, последовал открытый конфликт, и всякое сотрудничество между ними стало невозможно. Левский бесспорно принадлежал к «молодым», но это еще не означало, что все зажиточные люди для него были одним миром мазаны. Он хотел дать каждому человеку возможность участия в своем деле и прилагал большие усилия к тому, чтобы привлечь к делу революции людей, показавших свой патриотизм в делах просвещения и церковной борьбы. Мало того — он говорил с ними не как проситель, а как человек, удостаивающий их неоценимой привилегии.

Геров был готов принять Левского в своем доме и выслушать его, но не более того. К тому же он информировал «старых» о его деятельности. Но среди молодежи Пловдива Левский нашел горстку сторонников; объехал он и окрестные села. В Царацево, например, он остановился у Ивана Атанасова по прозвищу Арабаджия, или аробщик, который приходился ему родней и впоследствии стал одним из самых близких и преданных соратников. Переодевшись возчиком, на серой лошади, нагруженной двумя ящиками мыла, Левский доехал до Перуштицы, где служил учителем Петр Бонев, один из его товарищей по первой Легии. Бонев знал всю молодежь села и без труда подобрал единомышленников для комитета. До этого Бонев учительствовал в Пазардажике, небольшом городке на проезжей дороге София — Пловдив, и смог порекомендовать Левскому подходящих людей и там.

В конце июня Левский решил рискнуть и вернуться в Долину Роз. В самом деле, друзей у него там было больше, чем где-либо, и он успел в известной мере подготовить почву. Сначала он объехал карловские села, а потом, соблюдая осторожность, явился в родной город. Он не посмел остановиться у матери, но устроился в доме Ганью по прозвищу Маджарец, который по его совету сообщил политически сознательной молодежи о приезде друга и устроил собрание за городом.

Местом встречи Левский выбрал поляну у большого ореха в Млатишумке, одном из самых красивых мест во всей долине. Турки туда почти не заглядывали. Местность лежит между речушкой Сулуврач и Старой рекой, которая резво сбегает с гор и несется, перебираясь через пороги. Неподалеку раскинулись виноградники, где зреют душистые гроздья, которые к осени превратятся в божественное золотое карловское вино. Дальше пушистыми коврами, то светлыми, то темными, расстилаются поля пшеницы и высокой конопли; они колышутся и гнутся под порывами ветра. Сбор розы уже кончается, но в долине еще стоит росистая свежесть, как в начале лета. Вокруг царит симфония мягкой синевы и зелени: бесстрастные горы стоят в голубовато-зеленом тумане, над лесами лежат глубокие синие тени, а небо блещет лазурью, какую можно увидеть только в Долине Роз. Всего в двадцати пяти милях к югу, над Пловдивом, солнце слепит и жжет с раскаленного неба, а здесь оно светит еще мягко и ласково, греет тело и веселит душу.

Хорошая погода, красота окружающей природы и предвкушение предстоящего — все это создавало приподнятое настроение у молодых людей, пробиравшихся к Млатишумке через поля и сады. Казалось, что миром правит золотое солнце и что в нем все возможно. Выбравшись из города, участники собрания сели под тенистой липой ждать Левского, который из предосторожности должен был явиться отдельно. Они расположились на теплой земле, вдыхая напоенный ароматами воздух и слушая пение птиц и далекие звуки пастушьего рожка. Внезапно на другом берегу Старой реки показался Левский. Река вздулась — в горах таяли снега — и собравшиеся решили, что один из самых сильных должен перейти на другой берег и перенести Левского через поток на спине, ибо не подобает вожаку мочить ноги. Однако Левский жестом велел им обождать. Он выбрал подходящее место, легко разбежался и как стрела пролетел над водой, сделав шестиметровый прыжок.

Друзья не могли опомниться, а он спокойно сказал: «Идемте» и повел их к старому ореху, стоявшему в глубине леса, среди зарослей орешника и терновника. Все сели и затаив дыхание стали ждать, что скажет им человек, уже успевший стать их героем. Левский объяснил, для чего нужна внутренняя организация, показал воззвание и прочел сербский военный устав. Он рассказал о том, какую роль сыграли в 1862 году в Белграде болгарские добровольцы. Все слушали с горящими глазами, раскрасневшись от возбуждения. Людям казалось, что они становятся выше ростом и сильнее, что могут победить Турецкую империю, что нет такого дела, которого они не могли бы свершить, как бы трудно или опасно оно ни было.

Внезапно послышался скрип и шорох, будто черепаха ползла по гравию. Чары были разрушены, собравшимися совладели тревога и беспокойство, растерянность парализовала их. Может быть, выследили турецкие шпики? Сохраняя ледяное спокойствие, Левский отправился на разведку и обнаружил двух молодых болгар из Карлово. Он приказал держать их в стороне от поляны до тех пор, пока собрание не обсудит, что делать. Оказалось, что непрошеные гости явились в Млатишумку по чистой случайности; увидев собравшихся, они воспылали любопытством и решили подобраться к ним под прикрытием прибрежных кустов и камней. Некоторые из присутствующих считали, что их следует убить из соображений безопасности, но Васил Платнарев, который хорошо знал обоих, предложил поговорить с ними. Дело кончилось тем, что двое молодых людей добровольно присоединились к комитету и даже внесли средства в его фонд.

Собрание снова вернулось к главной теме. Оживленная беседа продолжалась до сумерек, когда Левский закрыл собрание и велел возвращаться в город по двое — по трое разными маршрутами.

На следующем собрании карловчане обсудили вопрос о том, как вербовать новых сторонников, и было решено в качестве ширмы для новой организации устроить философское общество, которое собиралось бы в кофейне. На деле же в философское общество будут принимать только членов революционной группы, давших присягу[75]. После успешного и знаменательного начала организованной работы в родном городе Левский объехал близкие села и организовал небольшие революционные группы и там.

В конце июня, в Сопоте, он впервые оказался на волосок от того, чтобы попасть в руки полиции, что впоследствии стало для него будничным делом. Через шпионов турки узнали, что Левский вернулся в родные края. Решив схватить его во что бы то ни стало, мюдир вызвал к себе жителя Сопота Ивана Цочева, сидевшего в тюрьме за долги, и обещал заплатить за него долг, если тот узнает, где скрывается Левский. Цочев согласился. Вскоре ему удалось выведать, что Левский прячется в саду на окраине Сопота, о чем он и сообщил в конак. Заптии тут же отправились куда было указано и на улице наткнулись на Левского с группой друзей. Остальные убежали, но Левского заптии схватили и уже выворачивали ему руки за спину, когда Левский быстрым как молния движением вырвался, оставив в их руках пиджак, и скрылся за домами. Заптии потеряли его из вида. Вместо разыскиваемого бунтаря они доставили в конак его пиджак, который оказался ценной добычей. Кроме прочего, в его карманах нашли экземпляры воззвания, три паспорта (в том числе паспорт Ивана Фетваджиева) и три восковые печати для заверки паспортов.

Эффект был такой, как будто кто-то пнул осиное гнездо. Вся долина загудела заптиями и солдатами. Мюдир Карлово собственной персоной повел отряд солдат к дому Кунчевых. Гины там не оказалось, не было и Левского, но турки перевернули все вверх дном, проверили даже бочки с вином и поленницу дров. Затем они отправились в дом Андрея Начева, зятя Левского, но и там ничего не нашли. Гина была у своего племянника Петра Фурнаджиева, который праздновал именины, и турки в конце концов узнали об этом и направились туда. Гина вышла к мюдиру, который приветствовал ее без особых церемоний: «Ну, старая ведьма, говори, где твой сын?». Гина как всегда ответила на нападение нападением: «Это вы должны отдать его мне. Вы его выжили из дома и не даете вернуться. Скажите, кому он сделал что плохое, вы заставили его бежать, а теперь спрашиваете у меня, где он!»[76].

Взбешенный мюдир дважды ударил ее по лицу и приказал арестовать. Когда ее вели по улице, она громко протестовала и жаловалась на несправедливость, и он снова ее ударил. Гина терпела стойко: она знала, что чем сильнее разгневается мюдир, тем труднее ему будет найти ее любимого сына. Левский же был совсем близко. Услышав о том, что его ищет мюдир, он тайком пробрался в дом Фурнаджиева и все видел. Бессильный сделать что-либо, он наблюдал за происходящим, подавляя гнев и жалость. Турки отвели Гину под арест в дом православного священника. Как только стемнело, Левский прокрался к дому и постучал в окно. Ему удалось поговорить с Гиной и с несколькими товарищами. Он понимал, что Иван Фетваджиев, паспорт которого попал к туркам, подвергается большой опасности, и собрался в Калофер, чтобы предупредить его. Однако турки опередили Левского.

Несчастный Фетваджиев, который давно забыл о паспорте, плясал на свадьбе, когда его схватили и посадили под арест, а потом отправили в Карлово, где мюдир предъявил ему паспорт и потребовал объяснений. Фетваджиев все отрицал. На следующее утро он предстал пред меджлисом, или местным советом, в котором вместе с турками заседали болгарские чорбаджии. По совету друга, который ночью сумел подобраться к окошку тюрьмы, подкупив сторожевого заптию, Фетваджиев сказал, что месяца полтора назад он ездил по делам в Стара-Загору; там у него сильно заболел зуб, и он целый день пип ракию, чтобы утихомирить боль. На обратном пути в Калофер он был уже настолько пьян, что свалился в канаву, а когда пришел в себя, увидел, что его бумажник вместе с паспортом пропал. Мюдира такое объяснение не устраивало — опережая события, он уже отправил пловдивскому паше донесение о том, что поймал одного из товарищей Левского, который много чего порассказал; теперь же получалось, что мюдир остался с пустыми руками. Он решил заставить Фетваджиева подписать судебный протокол, в котором говорилось, что уже в день ареста он сознался в том, что отдал свой паспорт Левскому. Влиятельные карловские чорбаджии — члены меджлиса потребовали включить в протокол только то, о чем Фетваджиев действительно сказал на суде. Они настояли на своем и протокол пришлось переписывать. Победа была чисто формальной, потому что турки, считая Фетваджиева важной птицей, на следующее утро под конвоем отправили его в Пловдив. Благодаря вмешательству влиятельных друзей и взяткам, которые они щедро давали налево и направо, Фетваджиеву было обеспечено сносное обращение в тюрьме, к нему даже пускали посетителей почти каждый день; однако выйти оттуда ему удалось лишь в конце 1871 года.

Пока суматоха не улеглась, Левский скрывался в горах; некоторые утверждают, что он прятался в Сопотском монастыре, в котором была монахиней его тетка Кристина; под своей кельей она устроила тайник для беглеца.

Из Сопота Левский отправился в Дыбене, к учителю Лило, своему старому другу. Они проговорили всю ночь, а наутро Левский, который не спал уже несколько ночей подряд, решил выспаться. Не успел он лечь, как в деревню ворвался отряд турок. Оказывается, доносчики заметили Левского по дороге. Майка подошла к дому Лило. Испуганный учитель выслал к туркам двоюродного брата, а сам пошел будить Левского. «Нас предали!» — только и мог он сказать. Левский быстро принял решение. «Бери ружье, — сказал он, — будем прорываться силой». (У Лило в шкафу было спрятано ружье).

Но через минуту Левский нашел другой выход, гораздо лучше первого. Он знал, что заптии не откажутся от угощения, хотя и посланы по службе, и велел Лило принять турок с подобающими церемониями, а сам тем временем переоделся. Заптии уже уселись и принялись за щедрое угощение, когда мимо них прошел крестьянин с повязкой на глазу; да ковылял, тяжело опираясь на палку, и бормотал о том, как еще далеко до Сопота, где живет доктор Кокошков. Только после того, как все было съедено и выпито, один из заптий спохватился — может быть этот пастух и есть «баш-комига», главный бунтовщик, которого велено схватить. Лило принялся уверять турок, что этого не может быть, однако заптии вскочили на коней и помчались к Сопоту, а за ними последовал встревоженный Лило, чтобы увидеть, что станет с «пастухом».

Однако Левский снова успел переодеться. Надев тюрбан и феску, с кадушкой брынзы на плече он спокойно отправился на карловский рынок. Заптии перекрыли все дороги из Сопота, а Левский к этому времени уже был в Карлово. Не обнаружив Левского в Сопоте, Лило тоже отправился в Карлово и принялся наводить о нем справки, но безрезультатно. Увидев отряд заптий, въезжавших в город по сопотской дороге, учитель подумал: «Его поймали!» и от испуга чуть не потерял сознание. В эту минуту мимо него прошел турок, согнувшийся в три погибели под тяжестью кадушки с брынзой; он толкнул Лило локтем под ребро и сказал по-турецки: «Эй, гяур, дай пройти человеку!». Лило почтительно уступил дорогу турку и вздохнул с облегчением.

Через несколько дней турки сняли осаду, и Левский собрался в Пловдив. Он дерзко решил ехать вместе с тем самым отрядом, который был прислан из Пловдива взять «баш-комиту» живым или мертвым. Чтобы узнать, когда отряд поедет обратно, Левский явился в конак под тем предлогом, что ему нужно посоветоваться с кади о тяжбе. Он знал, что кади в конаке нет, и тихо сидел в укромном уголке, пока не узнал все, что нужно, после чего сказал: «Я приду в другой раз!» и вышел на улицу[77].

В назначенное время отряд выступил из Карлово. Левский выехал следом. Он был одет торговцем и укрывался от солнца большим зонтом. Когда отряд остановился на отдых, он сделал то же самое, и никто не обратил на него ни малейшего внимания. Возле села Чукурли им навстречу попался Иван Грозев, друг Левского, направлявшийся в Карлово. Узнав Левского, он пришел в ужас и начал ругать его за неосторожность.

— Не бойся, — отвечал ему Левский с улыбкой, — на дороге теперь чисто.

— Чисто? Теперь? Дьякон, да ты что, спятил? — сердито воскликнул Грозев, указывая на турок.

— Пока я с ними, я в полной безопасности… Кому придет в голову подозревать меня? Они все уверены, что я прячусь где-нибудь в мышиной норе[78].

Под такой охраной Левский благополучно прибыл в Пловдив, где счел необходимым навестить незадачливого Фетваджиева, который из-за него попал в тюрьму.

«Прошло много времени, — рассказывает Фетваджиев, — я сижу в тюрьме. В какой-то мере я к ней привык. Почти каждый день ко мне приходит кто-нибудь из калоферцев. Однажды рано утром меня вызвали, кто-то пришел меня навестить. Подхожу к толстой деревянной решетке и что же вижу? Передо мной с самым невинным видом стоят Левский и Иван Мрахолев, с ними надзиратель албанец Мустафа-чауш, который очень хорошо говорит по-болгарски. У меня отнялся язык. Друзья передали мне белую булку и винограду и сказали, что мне посылают привет из Калофера. Левского будто и не касалось, что он находился в Пловдивской тюрьме. Он был одет в хороший европейский костюм с чистым белым воротничком — прямо купец из Куршум-хана. Мы еще немного поговорили и они ушли. И им, и мне многое хотелось сказать, но Мустафа-чауш глядел во все глаза и наострил уши. Мы объяснились взглядами…»[79].

После Пловдива Левский без особых приключений объехал Чирпан, Стара-Загору и Сливен. В двух последних городах у него были давние знакомые и друзья, и там была хорошая почва для создания революционных комитетов. Потом он пустился обратно в Румынию через Стара-Планину, возможно, через Елену, Тырново и окрестные села, Габрово, Трявну, Севлиево, Ловеч, Плевен и Никополь. 26 августа он пересек Дунай и благополучно прибыл в Тырну-Мыгуреле.

За эти месяцы его взгляды претерпели определенные изменения. Несмотря на то, что идея создавая комитетов встретила поддержку, ему пришлось проститься со всякой надеждой на скорое восстание. В осторожном письме Хитову от 5 сентября Ковачев замечает: «Левский вернулся с ярмарки. Я спрашивал его о скотине; оказалось, что она худа и ничего не стоит, и он хочет дать ей перезимовать и уж потом, по весне, употребить, как ему покажется выгодно»[80].

Отдельные группки революционеров, разбросанные здесь и там, еще не составляют революционной ситуации, как бы ни был высок их дух. Преобладающая масса народа не готова пойти далее жалоб и недовольства, не выходящего за стены дома. Большинство, особенно крестьяне, смотрят на жизнь фаталистически, считая свое рабское положение наказанием божьим за грехи и придерживаясь линии наименьшего сопротивления. Маленькие группки революционеров, разбросанные по всей стране, служат дрожжами, но немало времени пройдет, пока начнет бродить вся страна. А до тех пор любая попытка восстания может принести только кровопролитие и ненужные страдания народу, которому и без того выпало слишком много мук. По своему недавнему опыту Левский знал, что на это уйдут не недели или месяцы, а годы долгого, упорного труда, чреватого опасностями и препятствиями. Город за городом, село за селом, дом за домом, душа за душой — вот как следует создавать комитеты и приготовлять людей для революции психически и материально. Центр тяжести этой работы следует перенести из Бухареста в Болгарию. Конечно, эмигрантам предстоит сыграть важную роль. Нужно доставать оружие, печатать газеты и воззвания, вести переговоры с правительствами других государств. Для всего этого наиболее пригодны те, кто живет в Румынии, в условиях сравнительной свободы; их нужно убедить, перетянуть на свою сторону, но самое главное будет решаться в самой Болгарии Вернувшийся в Румынию Левский уже не был младшим лейтенантом, почтительно просившим разрешения у старших по рангу. Это был вождь, который не просит, а требует, потому что чувствует себя уполномоченным говорить от имени всех тех, кто готов рисковать жизнью за свободу на передовой линии — в Болгарии.

Глава шестая

Всякое начало трудно

Лучше в ад с мудрым, чем в рай с дураком

Убедить эмигрантов в своей правоте оказалось труднее, чем организовать комитеты в условиях постоянной опасности.

Касабов был поглощен новым увлечением: мадзинизмом; его привлекали не столько принципы Мадзини, сколько ореол завоеванного им престижа; кроме того, им двигала личная склонность рассчитывать на помощь с Запада, а не от России. Болгарские революционеры с пристальным интересом следили за борьбой народа Италии за объединение своей страны и ее независимость. Самого Мадзини уважали, им восхищались, группа болгар-добровольцев уехала в армию Гарибальди. В 1869 г. «Народност» начала использовать выражение «Молодая Болгария», подражая «Молодой Италии» и «Молодой Европе» Мадзини, а в апрельских номерах публиковалась серия статей под рубрикой «Мадзиниана», переведенных для «Молодой Болгарии» из «Нойе Фрайе Прессе». Касабов надеялся создать «Молодую Болгарию», которая стала бы частью «Молодой Европы», однако, как бы ни были притягательны имена двух итальянских революционеров, за пределами узкого кружка ближайших друзей Касабова его почти никто не поддержал.

В мае 1869 г., ничтоже сумняшеся, он отправил Теофана Райнова, принимавшего участие в успешном походе Гарибальди 1862 года на Неаполь, вместе с одним из бывших членов Тайного центрального комитета в Западную Европу — найти Мадзини и установить с ним связь. Делегаты в конце концов отыскали Мадзини, и когда итальянский революционер понял, что никаких приготовлений «Молодая Болгария» не сделала и ни на какую помощь извне она рассчитывать не может, он посоветовал отложить вооруженное восстание и взяться за его подготовку, для чего поднять революционный дух народа в городах и селах, отыскать пути и способы организации дискуссий и митингов, создать серьезный орган печати и установить хорошие отношения с народами соседних стран, поскольку разобщенность может быть на руку только туркам.

В июле делегация вернулась в Бухарест. Ее отчет о поездке вызвал большой интерес как у немногочисленных болгарских мадзинистов, так и у всех завсегдатаев «Братской любви»; великому итальянцу было послано письмо от имени членов читалишта, вероятно, составленное Касабовым. Однако позднее в том же году Касабов отошел от политической деятельности и принял румынское подданство. В румынских газетах появилось сообщение, что впредь он будет именоваться Ианом Касабияну, вызвавшее едкие комментарии левых эмигрантов.

К тому времени, когда Левский вернулся в Румынию (в конце августа), оживление вокруг Мадзини и мадзинизма уже улеглось. Шли приготовления к первому собранию вновь образованного Литературного общества[81], которое должно было составить болгарскую конституцию. Левский на нем не присутствовал, хотя подписал полномочия Д. Ценовича и Л. Каравелова, которые участвовали в собрании как представители болгарской колонии в Бухаресте.

Оказалось, что весьма немногие эмигранты готовы пересмотреть свой образ мыслей и всерьез поддержать Левского. Касабов отошел от политики; Ботев занял должность учителя в Измаиле и жил слишком далеко. Только у Димитра Ценовича и Любена Каравелова, недавно прибывшего из Сербии, он нашел сочувствие.

Каравелов был почти на год старше Левского. Он родился в Копривштице, исключительно красивом городе с чисто болгарским населением; турки были лишь формально представлены конаком. Ведущие торговцы Копривштицы были весьма зажиточны; их дома считались одними из самых красивых во всей Болгарии и были полны предметов, привезенных из-за границы, а в отделке хозяева подражали тому, что видели в чужих странах. Здесь никто не удивлялся, попав в гостиную, расписанную картинами египетских пирамид или итальянских пасторальных сцен, в которой английские фарфоровые тарелки соседствовали с традиционными болгарскими медными блюдами, коврами и подушками. Народ в Копривштице был мыслящий, передовой, хорошо информированный о том, что происходило в мире, и принимавший близко к сердцу вопросы просвещения.

Каравелов, исключительно талантливый поэт, писатель и публицист, одинаково хорошо владевший болгарским, русским и сербским языками, принадлежал к интеллигенции, получившей образование в России. Был он высок, слегка сутул, с широким лбом, черными сверкающими глазами, волнистыми черными волосами и длинной бородой. В одежде он был небрежен, а по характеру нервен и раздражителен, но полон сострадания к несчастным, интересный собеседник, остроумие которого подчас переходило в жалящий сарказм. Он был старшим и слегка избалованным сыном зажиточного прасола, потерявшего большую часть своего состояния с окончанием Крымской войны. После спокойного и счастливого детства в Копривштице Каравелов в возрасте пятнадцати лет был отдан в греческую школу Пловдива учиться языку, необходимому в торговых делах. Здесь он познакомился с национальным вопросом в его самой острой форме — как в грекофильской семье чорбаджиев, у которых жил, так и в школе, где запрещалось говорить по-болгарски и где товарищи и учителя заставляли болгарских подростков стыдиться своего происхождения. Между болгарскими и греческими учениками часто случались драки. Слабое знание языка мешало Каравелову учиться, но педагоги-шовинисты не делали никаких скидок и постоянно били за плохие отметки. Неудивительно, что Каравелов возненавидел школу и после двух лет мучений перешел к Найдену Герову, у которого в то время была болгарская школа.

После тихой Копривштицы Пловдив с его турко-греко-армянским населением казался Каравелову чем-то вроде международного метрополиса; здесь он впервые увидел, как роскошь и распущенность богатых соседствует с жалкой нищетой городской бедноты, которая жила в таких трущобах, что попадая на окраину, человек был вынужден зажимать нос. Хотя сам он происходил из семьи, которая ни в чем не нуждалась, его симпатии находились на стороне тех, кто ничего не имел, и были тем сильнее, что бедняки меньше страдали грекоманией, которую он так возненавидел.

Вскоре отец Каравелова решил, что купца из сына не получится, и отдал его учеником к суконщику в Андрианополь. Там Каравелову приходилось по шестнадцать часов в день сидеть по-турецки и класть шов на толстое сукно, надев наперсток на палец; чувствовал он себя не лучше, чем в греческой школе в Пловдиве. После шести месяцев ученичества мастер выставил его, сказав, что портного из него не выйдет, и Любен вернулся в Копривштицу. Отец стал брать его с собой в торговые поездки. Так Каравелов увидел и узнал свою страну; его национальное сознание пробудилось еще в школе, и теперь он начал записывать народные песни и поговорки. В 1857 г. Каравелов едет в Москву, чтобы поступить в Военную Академию, однако не принят по возрасту. Он становится студентом филологического факультета университета и получает стипендию Славянского комитета — организации главным образом славянофильской[82], созданной для того, чтобы противостоять западному влиянию на Балканах. После Крымской войны европейские страны предпринимали целенаправленные усилия для того, чтобы уменьшить русское влияние на Балканах, для чего посылали туда протестантских и католических миссионеров, а русские в ответ на это стали приглашать больше болгар на учебу в Россию.

Теперь главный интерес Каравелова составляет литература. Еще в Пловдиве он прочел немало русских и сербских книг, а в Москве пишет статьи по болгарскому фольклору для славянофильской печати и публикует книгу о поговорках и пословицах, о народных обычаях и песнях своей страны. Он печатает и собственные рассказы, сюжеты которых чаще всего связаны с борьбой болгарского народа за свободу или показывают его жизнь. Его по-прежнему интересуют социальные вопросы. Первые годы, проведенные им в России, — это годы, непосредственно предшествующие отмене крепостного права, и он испытывает сильное влияние русских революционных демократов — Герцена, Белинского, Чернышевского и Добролюбова. Он не пришел к социализму, в отличие от Ботева, но связи с русскими революционерами навлекли на него подозрения царской полиции.

В 1867 г. назревает война между Сербией и Турцией. Каравелов едет в Белград в качестве корреспондента нескольких русских газет. Далеко не будучи убежденным славянофилом, он все же уверен, что будущее Балкан — в федерации балканских стран, и оказавшись в Сербии, принимает участие в деятельности Омладины — либеральной оппозиции. В то время, как официальные сербские круги стоят на позициях шовинизма, Омладина считает, что какую бы форму ни приняла будущая федерация, она станет союзом двух равноправных и независимых народов, а не присоединением Болгарии к Сербии.

Связи Каравелова с Омладиной и критические замечания по поводу политики сербского правительства, проскальзывавшие в его статьях для русской прессы, привлекли к нему враждебное внимание сербских властей, и в 1868 г. он был вынужден перебраться в Нови-Сад — главный город Воеводины, входившей в состав Австро-Венгрии. Нови-Сад был в то время подлинным центром политической и культурной жизни Сербии. Здесь выходило больше газет, чем в каком-либо городе страны, имелось несколько книжных магазинов, театр, библиотека и так далее; Светозар Милетич, руководитель Омладины, а вместе с ним некоторые ведущие писатели и публицисты, превратили Нови-Сад в свою штаб-квартиру. Такое окружение как нельзя более устраивало Каравелова-радикала и Каравелова-писателя.

Каравелов знал сербский язык еще со времен невеселого житья в Пловдиве и вскоре овладел им настолько, что продолжал литературную карьеру на этом языке и играл важную роль в развитии реализма в сербской литературе. Его связи с Сербией еще более упрочила женитьба на Наталии (Нате) Петрович, с которой он познакомился случайно; спасаясь от тайных агентов сербской полиции, он попросил убежища в домике на окраине Белграда. Хозяйка дома — молодая вдова с волосами черными и блестящими, как вороново крыло, не выдала незваного посетителя полиции. Случайное знакомство переросло в тесную дружбу и завершилось браком. Брат Наты был профессором, автором первого сербско-французского словаря, но сама она была неграмотна и до конца жизни так и не научилась читать. Это не мешало ей быть умной и энергичной женщиной, интересоваться политикой и безгранично верить в мужа, которому она всеми силами помогала во всех его начинаниях, зачастую при весьма трудных обстоятельствах.

После убийства князя Михаила Каравелова арестовали по подозрению в соучастии и содержали сначала в крепости Петроварадина, а затем в Будапеште. В январе 1869 г. суд решил прекратить дело и Каравелова выпустили. Он вернулся в Нови-Сад. Омладина встретила его как великомученика и задавала в его честь банкеты; правительство Сербии разрешило ему вернуться в страну. К несчастью, пребывание в тюрьме лишило Каравелова возможности посылать корреспонденции в русские газеты, что доставляло ему средства к существованию, и он оказался в чрезвычайно стесненных материальных обстоятельствах. Именно в это время «Добродетельная дружина», не понимая, насколько радикальны взгляды Каравелова, предложила ему редактировать свою газету «Отечество». До этого она уже обращалась к другим кандидатам, но безуспешно, и остановилась на Каравелове не без колебаний; Христо Георгиев даже написал Найдену Герову, прося у него совета, и тот ответил, что взгляды Каравелова могут оказаться чересчур крайними, на что Георгиев заметил, что Каравелова возьмут, чтобы заполнить брешь на первое время, пока не найдут кого-либо подходящего. Каравелов со своей стороны видимо не вполне понимал, насколько консервативна «Добродетельная дружина» и ее газета, ибо предложение принял и в мае 1869 г. переехал в Бухарест. Прошло немного времени, и недоразумение стало явным. Каравелов отказался от обязанностей редактора и написал возмущенное письмо Христо Георгиеву, в котором заявил, что не намерен продавать душу за деньги и что есть вещи дороже денег, положения, медалей, счастья и даже самой жизни. Георгиев со своей стороны написал Герову: «Каравелов оказался еще хуже, чем вы дали мне понять».

После этого неудачного начинания Каравелов решил издавать собственную газету, оппозиционную группировке «старых», и поехал в Одессу, рассчитывая получить поддержку тамошних болгар. В конце лета 1869 г. он вернулся в Румынию, а в ноябре начал издавать газету «Свобода», цель которой была «защищать болгарские интересы и показать болгарскому народу путь к моральному совершенствованию и политической независимости»[83].

Будучи выдающимся писателем и публицистом, Каравелов вскоре завоевал авторитет среди «молодых». Ненависть к царизму и сочувствие всем угнетенным отдалили его от «Добровольной дружины» и ее богатых русофилов, а убежденность в том, что от турок добра ждать нечего, вылилась в протест против всяческих компромиссов. «Спасение Болгарии наступит только, когда турка, чорбаджию и попа повесят на одной осине; другого избавления нет», — писал он.

Политические взгляды Левского и Каравелова были весьма близки. Они начали работать вместе, хотя были совершенно разными людьми с разным прошлым и с самого начала поняли, что по некоторым вопросам единодушие между ними невозможно. Левский был личностью чрезвычайно цельной, он безоговорочно посвятил себя делу свободы и революции, не сомневался в себе и в правильности избранного им пути, был спокойным и хладнокровным практиком, не знавшим отчаяния, обладал идеальным душевным равновесием и не терялся в любой, самой кризисной ситуации. Каравелов был личностью более сложной. Он с высоким стоицизмом переносил хронические лишения, был приветлив и сердечен с друзьями, которых имел множество, но часто становился жертвой вспыльчивости, депрессии и сомнений. Он не всегда умел сочетать теорию и практику или довести проблему до логического конца и никак не мог сделать выбор между литературой и революцией. Ко времени знакомства с Левским он начал считать, что революция важнее, хотя проблемы просвещения, философии и духовной свободы еще занимали его воображение. Еще в Сербии он писал, например: «Новейшая наука доказала, что только просвещенное государство может быть великим, ибо просвещение — та великая сила, которая побеждает все, что чуждо гуманности и цивилизации». В первом номере «Свободы» он заявляет: «Только люди слепые и непросвещенные позволяют водить себя за нос», а в январе 1870 г. делает обобщение: «Для нас без свободы нет просвещения, а без просвещения — свободы». Однако еще через шесть месяцев он пишет: «Революция, революция и революция — вот в чем наше спасение». А несколько лет спустя снова указывает на просвещение как на главное условие освобождения.

Левский восхищался интеллектом Каравелова и энциклопедической широтой его знаний; он всегда высоко ценил образование и даже сделал взнос из своих скромных средств в фонд Литературного общества. Но для него не было сомнений, что основа всему — политическая свобода и что достичь ее можно только путем революции. Главным и достаточным условием освобождения он считал создание внутренней организации. Он не отказался бы принять помощь «даже от дьявола», если ее дадут без обременительных условий, но такая помощь могла быть только случайной. Каравелов же, связанный с Сербией множеством дружеских и семейных уз, считал, что без помощи! Сербии не может быть успешной революции в Болгарии, а пределом мечтаний представлялась ему федерация южных славян: «Для нас, болгар, есть только одно государство и только одна личность, с которой мы можем поддерживать дружеские отношения; это государство — Сербия, и этот человек — князь Михаил Обренович. Без Сербии Болгария не может существовать, как и Сербия не может существовать без Болгарии»[84]. Дружба с Сербией — через князя Михаила или без него — оставалась краеугольным камнем политики Каравелова; когда-то он возлагал на князя большие надежды, ошибочно полагая, что тот не разделяет шовинизма своего правительства, но в целом Каравелов был республиканцем, хотя не столь последовательным, как Левский, для которого монархия в любой форме была анафемой.

Оба они любили свою родину, свой народ той любовью, выше и дороже которой ничего не бывает; но и в этом отличались друг от друга. Любовь Каравелова была любовью изгнанника, десять лет не видевшего родных краев, полного сострадания к своему истомившемуся народу и готовности ему помочь. Изгнание не погасило в его душе воспоминаний о стране и ее народе; он берег их как святыню и претворял в перлы литературы, такие, как «Болгары старого времени», где нарисовал живые и яркие картины родной Копривштицы, а прототипами для главных действующих лиц выбрал собственного деда и деда Найдена Герова. Однако было в его отношении к родине нечто «отстраненное». От этого его любовь была не меньше, а может быть, даже сильнее; но оторванность от народа не позволяла ему верить, что этот народ способен добыть себе свободу без помощи соседних государств и болгар, живущих за границей. Он не мог полностью согласиться с Левским в том, что движущая сила революции — народ, и отводил важную роль сильной личности, вождю. В Левском он видел именно такую личность, человека цельного и отважного, который не только выработал смелый план, но и начал не без успеха претворять его в жизнь.

У Левского была иная точка зрения. Он никогда не покидал Болгарию больше, чем на год; корнями он был прочно связан с ней, не знал колебаний и сомнений, и в его любви не было ностальгии. Он любил народ, людей, потому что был одним из них, и они были ему близки и понятны, как члены родной семьи. В своей собственной жизни он прошел все фазы жизни нации: стремление к просвещению, Легии, четы, комитеты; побывал и священником, и учителем, и солдатом, и гайдуком, и революционным организатором. Он не видел качественной разницы между массой народа и ее вождями. Вожди должны выражать внутренние стремления и убеждения народа. Каждый век, каждый кризис выдвигает своих вождей, они приходят и уходят, но главное — это народ, и ему принадлежит вся сила и вся прозорливость; Левский чересчур хорошо видел слабости народа и все же верил, что в конечном счете он сумеет решить свою судьбу.

И Левский, и Каравелов стояли гораздо левее большинства эмигрантов. Каравелов по собственному опыту знал, что значат преследования полиции в России и — особенно — в Сербии, и понимал, что освобождение от турецкого господства и даже конституция еще далеко не гарантируют свободу. Левский также не был просто националистом; он искал такой революции, которая наряду с национальной независимостью принесла бы социальную справедливость. Их объединяла любовь к простым людям и убежденность в том, что четы отжили свое и самый верный путь — создание внутренней революционной организации. Но полного единодушия они достичь не могли, потому что подходили к проблеме по-разному. Каравелов, отношение которого к народу все же было слегка покровительственным, считал, что организационный центр движения должен находиться в Бухаресте, среди эмигрантов, как и ранее, в то время как Левский хотел перенести его в Болгарию, где жили и работали рядовые члены организации.

Девять месяцев Левский пробыл в Румынии, пытаясь убедить эмигрантов объединить свои отдельные фракции в единый фронт. Время проходило в бесконечных дискуссиях, ему приходилось отстаивать долгосрочные планы создания сети революционных организаций внутри страны, отражая и нападки дуалистов, и атаки хэшей, предпочитавших годам подготовительной работы бессмысленную гибель в плохо подготовленном и обреченном на провал бунте, и от возражений тех, кто, как Каравелов, придавал первостепенное значение помощи Сербии и созданию балканской федерации.

Так прошла еще одна скудная зима в Румынии. Весной брат Левского Христо умер от туберкулеза — профессионального заболевания хэшей. Сдерживая боль, Левский сделал следующую запись в дневнике: «В Бухаресте, 1870, мой брат Христо умер 9 апреля в 11.30 утра по европейскому времени»[85].

Той же весной родилась новая организация эмигрантов: Болгарский революционный центральный комитет во главе с Каравеловым. Первое сообщение о нем появилось 17 апреля 1870 года. «Свобода» опубликовала заявление нового комитета, осудившее болгарскую колонию в Браиле за приветственную телеграмму турецкому правительству по поводу того, что султан подписал, наконец, ферман о создании независимой болгарской экзархии. Через несколько месяцев была составлена программа Болгарского революционного комитета, впервые опубликованная в русском эмигрантском журнале «Народное дело» 1 августа 1870 г., а затем и в «Свободе» — 14 октября 1870 года:

«Мы боремся с двумя врагами; один наш враг политический — это правительство Турции; другой духовный — это греческое духовенство.

Турецкое правительство с его башибузуками и греческое духовенство с его попами и монахами убивают в болгарском народе всякое прогрессивное движение, всякое народное и человеческое проявление, которые способствуют народу в достижении лучшей, свободной жизни.

Каждому известно, что до недавнего времени греческие монахи, попы и архиереи при помощи Али-паши, великого визиря Турции, закрывали болгарские и боснийские школы, а учителей ссылали в Диарбекир на заточение. Но болгарский народ восстал против этих духовных дармоедов и прогнал их со своей земли без шума и кровопролития.

Один из наших врагов погиб; настал черед другого.

Теперь наша святая обязанность в следующем: очистим свою землю от правительственной и чиновничей нечисти и обеспечим народную, политическую и социальную свободу.

Болгарский народ — народ демократический, он не разделен на секты, среди него нет аристократической знати, этого ни на что не нужного общественного элемента; и потому мы желаем видеть в своем отечестве выборное правительство, которое исполняло бы волю самого народа.

Мы желаем жить дружественно со всеми нашими соседями, и особенно с сербами и румынами, которые отчасти сочувствуют нашим стремлениям, и желаем составить с ними южнославянскую или дунайскую федерацию свободных земель.

Мы желаем, чтобы земля, населенная болгарами, управлялась по-болгарски, т. е. сообразно нравам, характеру и обычаям болгарского народа, а земли, населенные румынами, сербами и греками, управлялись бы сообразно с характером румынского, сербского и греческого народа. Пусть всякая народность и всякий народ смотрит за своей свободой и управляется по своей собственной воле. Но в то же самое время мы желаем составить между собой и родственными нам народами и соседями единое целое, подобное швейцарскому союзу.

Мы не желаем чужого, т. е. того, что не наше, но не желаем и отдавать свое другим.

Мы не претендуем на историческое, каноническое, коронное или религиозное право и потому предоставляем самому народу решить свою судьбу и объявить, к какой части союза он хочет присоединиться: к сербской ли, болгарской, румынской или греческой; следовательно, у нас не может быть и вопроса о границах.

Мы желаем для себя свободы народной, свободы личной и свободы религиозной, словом, свободы человеческой, и потому желаем такой же самой свободы нашим друзьям и соседям. Мы не желаем владеть другими, и потому не позволим, чтобы другие владели нами!

Мы будем употреблять против турецкого правительства те же мирные средства, которые употреблялись против греческого духовенства. Только в самом крайнем случае мы прибегнем к оружию, огню и клинку.

Мы не желаем иметь дела ни с одним деспотическим правительством, пусть даже это правительство составлено из наших родных братьев; нашими союзниками должны быть лишь народы порабощенные и измученные тяжким трудом и нищетой, как и мы сами.

Мы причисляем своих чорбаджиев к своим врагам и будем преследовать их повсюду и всегда!

1870, 1 августа».

Осенью 1870 года Каравелов издал исправленный и дополненный текст программы в виде брошюры. Она была озаглавлена «Болгарский голос» [86]и местом издания указывала Женеву, хотя на самом деле печаталась в Бухаресте. Брошюра начиналась стихами:

Теки, теки, кровь сиротская,
Пади, пади, роса кровавая,
Расти, зрей, жажда отмщения!

В нее было включено похвальное слово свободе и человеческому достоинству. Она шла далее первоначальной программы и была ближе к позициям Левского, ибо уже не упоминала о мирных средствах борьбы и открыто говорила о необходимости внутреннего приготовления. Общий тон брошюры был республиканским, хотя она еще проповедовала балканскую федерацию.

До сих пор неясно отношение Левского к новому комитету. Из его писем видно, что комитет далеко не удовлетворял его как организация и он не считал себя обязанным просить его согласия прежде, чем действовать по собственной инициативе. Такая позиция человека, верного принципу дисциплины, заставляет предположить, что он или не был членом комитета — что мало вероятно в свете его последующей переписки с Каравеловым, — или что этот комитет был аморфной организацией с туманными целями и был создан скорее для пропагандных целей, нежели для роли генерального штаба подпольного движения. Каравелов более, чем кто-либо из эмигрантов, мог понять Левского, но очевидно этот последний считал, что публицист ничем не отличается от прочих эмигрантов. Своим пребыванием в Румынии Левский не был доволен. Его раздражало покровительственное обращение интеллигентов и тошнило от мелких эмигрантских дрязг. Своими впечатлениями он делится в следующем более позднем письме:

«Друг! Спрашиваешь, знаю ли я тебя. Как не знать! И вас, и господина Панайотова, Райнова, Живкова, Кыршовского, Д. Ценова, Каравелова и пр., и пр. Ведь я нарочно приехал из Болгарии представить вам народное мнение людей и простых, и ученых. Не вы ли, вышеименованные, потом целый год давали о том свои мнения? Помните ли вы все свои слова, какие я взял на заметку и против каких возражал? Поглядите и на то, каковы были вы и раньше, с начала своих дел в Валахии, и по сей день — кто бы с кем ни взялся работать, дело ползет, как лягушка по пахоте; а то еще: такой-то ведет сербскую политику, и с ним работать не надо, а другой — русскую, а третий — турецкую; да еще обнародуют в газетах один против другого, а тот про первого; наши болгары зовут это говном и помоями. Я эти комедии почти год смотрел и сколько раз вам говорил: нет людей в Валахии, да собрался и вернулся в Болгарию»[87].

«Брат! Как смутили меня тамошние ваши дела и как вышло, что мне ничего не остается, потому что там среди всех вас я выхожу глупее всех, и договориться никак невозможно, и потому путь мой — вернуться в Болгарию и работать сколько хватит ума, а если кому из вас захочется идти с нами, пускай сам скажет, и мы его примем…»[88].

27 мая 1870 г. Левский отряхнул со своих ног прах Румынии и вернулся в Болгарию. Несмотря на все трудности и постоянную опасность, здесь он был счастлив и спокоен.

Часть третья

Наша цель в Болгарии — богатство со всяким, не глядя на веру или народность. Мы подаем руку каждому, кто желает проливать кровь вместе с нами за жизнь и человеческую свободу.

Васил Левский
При всем при том, при всем при том,
Могу вам предсказать я:
Настанет день, когда кругом
Все люди будут братья.
Роберт Бернс

Глава первая

Когда нет порядка, то и труд впустую.

Четыре глаза видят лучше двух.

На этот раз Левский ехал не через Тырну-Мыгуреле и Никополь, а через Джурджу и Русе. Он хотел проложить второй канал связи с Болгарией. В Русе успел побывать Христо Большой, который к этому времени уже перебрался в Тырново; в Русе активно действовало читалиште, здесь было немало молодых патриотов, здесь же жила неустрашимая баба Тонка: в Русе была благоприятная почва для той работы, которую намеревался вести Левский.

Уже в самом начале этой своей третьей поездки Левский поспешил в Ловеч, для чего у него имелись веские причины. Он понял, что живущие в Румынии эмигранты ничем ему не помогут, и решил создавать внутреннюю организацию в одиночку, если придется. Ему был нужен свой центр. Живописный городок на реке Осым как нельзя лучше подходил для этой цели. По своему географическому положению он стоял на путях к Дунаю и Фракии, а люди, вступившие в Ловечский комитет, произвели на него самое благоприятное впечатление. Многие из них пользовались полной поддержкой семьи и близких, а это означало, что у них он найдет надежное убежище. Сестра Марина Поплуканова, Величка Хашнова, жила на узкой улочке недалеко от церкви, в которой служил ее отец, поп Лукан; по другую сторону Хисара, в болгарском квартале Дрыстене жили Никола и Мария Сирковы, а над ними на крутизне висел как ласточкино гнездо дом Христо Цонева по прозвищу Латинец, который приходился Большому двоюродным братом. По дороге от Лукановых до Дрыстене было неблизко, но дорога шла вдоль берега реки; стоило же Левскому свернуть на крутую тропку, от Сирковых и мимо Латинца можно было подняться на вершину Хисара и спуститься к церкви св. Богородицы за несколько минут.

Чаще всего он останавливался у Сирковых, дом которых состоял из лавки и корчмы на первом этаже и жилых комнат — на втором. Корчма Сиркова не только привлекала множество народа, но и служила законным поводом для частых посещений членов комитета. Кроме того, здесь можно было узнавать новости со всей округи. Весь верхний этаж был в распоряжении Левского; хозяева жили в другом доме, стоявшем неподалеку. Иногда Левский так уходил в работу над письмами, что забывал о еде. Мария то и дело носила ему густой и сладкий турецкий кофе. Она входила на цыпочках в комнату и говорила с жалостью: «Эх, бай Васил, были бы мы ученые, помогли бы тебе!». Левский с улыбкой отвечал: «Марийка, если бы все простые люди были такие, как вы, мы уже давно освободили бы Болгарию!».

Пусть у эмигрантов в Румынии будет центральный комитет, если им так хочется; но здесь, в Болгарии, он создаст свой центральный комитет, и в аего войдут люди, мужчины и женщины, которые каждый день рискуют жизнью, работая под самым носом у турок. Патриоты Ловеча согласились с его предложением, и Ловечский комитет стал именоваться «временным правительством». Новому правительству нужна была печать, которой оно могло бы заверять свои документы, и Левский, посоветовавшись с членами комитета, написал в Румынию с просьбой изготовить печать и выслать ему[89].

Используя Ловеч в качестве базы, за лето и: сень 1870 года Левский объехал несколько городов. Из «революционной столицы», которую он выбрал сам, Левский поехал на восток, в Велико-Тырново — столицу Болгарии в период Средневековья и турецкого нашествия. Отсюда болгарские цари правили своей страной, которая в пору расцвета простиралась от Карпат до Эгейского моря и от Черного моря до Адриатики. Сюда приезжали венчаться с ними византийские принцессы, привозившие с собой богатое приданое; здесь пленный Болдуин, потерпевший поражение император латинян, томился в башне, ныне носящей его имя; здесь жил патриарх Болгарии — ее собственный патриарх, не подчинявшийся Константинополю; здесь процветали искусства, а монахи украшали миниатюрами рукописи, ныне хранящиеся в библиотеке Ватикана и Британском музее.

Древние дворцы и башни разрушены, и все же Велико-Тырново и поныне один из самых живописных городов мира. Он лежит в большой котловине, которую дожди и ветры в течение веков украсили известняковыми фризами, превратив ее в подобие огромного естественного амфитеатра. В нижней части котловины река Янтра прорезала сильно извилистую долину, напоминающую двойную восьмерку; воды быстро бегущей реки омывают подножье холмов, похожих на полуострова. На вершине холма Царевец, самого высокого из этих естественных укреплений, цари и патриархи строили свои дворцы и церкви и украшали их бастионами и башнями; они стояли на отвесных утесах, откуда сбрасывали в реку предателей. На втором холме, Трапезице, соединенном с Царевцем мостом, стояли дома, дворцы и домашние церкви боляр и знати, а иноземные купцы, во множестве приезжавшие в Болгарское царство, селились внизу, у самой воды.

В 1393 г. город был завоеван турками. Они сровняли дворцы и церкви с землей; испепеленные развалины заросли бурьяном и кустарником; поодаль от древней крепости был построен новый турецкий город с конаком и тюрьмой. В девятнадцатом веке болгарские кварталы, разрастаясь, стали карабкаться по склонам амфитеатра. Улицы строились террасами, одна над другой, и всюду, где только есть небольшие уступы, стоят дома, как горные бараны над страшной крутизной, и гордо смотрятся в Янтру. Их стены прочно спаяны со скалой, верхние этажи выступают вперед над пропастью, а покрытые цветами галереи висят в воздухе как легкие вольеры. В тихие летние дни невиданный город отражается в реке, и трудно понять, где кончается само Тырново и начинается его отражение. Ночью город похож на драгоценную сверкающую пирамиду, его подножье омыто серебром, а вершина сливается с золотыми звездами. Когда же всходит полная луна и заливает каждый уголок потоками света, а на Царевце и Трапезице свищут соловьи, даже в самом робком воображении возникает древний город с башнями и бастионами, и кажется, будто среди них движутся тени его жителей, уже давно лежащих в могилах.

Левского не могло не волновать, что он находится в самом сердце былого величия и славы Болгарии — сердце, которое перестало биться четыреста с лишним лет назад. Он пришел, чтобы заставить его биться снова. Но не для царей, патриархов и знати. Не затем, чтобы владеть другими народами и чужими землями. Болгария возродится в демократической республике, ее границы будут проведены согласно с этническим принципом, она будет жить в согласии со своими соседями и подаст руку сотрудничества и братства всем туркам, готовым ее принять.

Мысли о том, что станется с Болгарией после ее освобождения, занимали Левского не меньше, чем само освобождение. Он знал, что оно не обязательно принесет независимость и что за освобождением могут последовать внутренние конфликты. Он ненавидел всяческое кровопролитие и хотел предотвратить печальную ситуацию, в которой болгарин встал бы на болгарина; а для этого нужно не проповедовать всепрощение, но сделать так, чтобы власть, вырванная из рук турок, тут же перешла к народу. Народ создаст многонациональную бесклассовую республику, и тогда отпадет необходимость во второй революции. Эти свои мысли он выразил в статье, написанной осенью 1870 года для каравеловской «Свободы» и опубликованной 13 февраля 1871 года.

«Мы тоже люди, — писал он, — и хотим жить по-человечески, быть свободными полной свободой на своей земле, всюду, где живет Болгарин, — в Болгарии, Фракии, Македонии. Да от каких бы народностей ни жило в этом нашем раю, они будут во всем равноправны с Болгарином. У нас будет одно знамя, на котором будет написано: „СВЯТАЯ И ЧИСТАЯ РЕСПУБЛИКА“. Того же желаем Братьям сербам, черногорцам, румынам и прочим, чтобы не отставали от нас. Пусть поднимут голос в одно время с нами. Пора одним делом выиграть то, чего искали и ищут Братья французы, т. е. „Молодая Франция“, „Молодая Россия“ и прочие; да какой ценой! и с какими потерями! Брат встает на брата! Теперь-то и время предварить это зло, вторую борьбу! когда брат — брата, сын — отца, а отец — сына убивает. Сейчас мы легко можем малыми силами спастись от гнусного и неверного тиранства, которое еще и в сто раз больше отстало во всем, чем мы сами. Его пушки, его винтовки в наших руках. Только надо нам еще толику времени, чтобы поработать несколько лет. А тогда, бай Каравелов? Как я пишу в письмах, посланных с г-дами и нашими Братьями Марином и Иваном, тогда с божьей помощью мы разрушим гнилое и страшное государство! Чтобы построить другое, крепкое новым строительством. Я говорю, разрушим гнилое и беззаконное государство, но не людей, не их жен и детей, если только они покорятся святым законам равно с болгарами…».

«…Давать право всякому народу и всякому человеку, который желает жить почтенно и свободно. И мы, Болгары, давно что есть мочи взываем к человечности и свободе! Про повседневные убийства, про отуречивание малых детей, краденных турком, про обесчещение наших девушек и женщин турком мы каждый день кровавыми слезами плакали перед европейскими консулами. Голос наш охрип, но нет ответа, нет помощи ниоткуда, а наоборот, еще и учительствуют против нас. Где тогда их образование и человечность? и все ли должны мы плакаться и надеяться на лживые обещания? Нет, вместо слез мы теперь льем пули, а надежда наша — на божье правосудие да на свои мышцы, вот мы и решили, господин редактор, через вашу газету представить свету народное мнение»[90].

В Тырново Левский встретил Большого, который переехал сюда в январе, и с его помощью подобрал людей из местной молодежи; они собрались и вместе обсудили, как лучше всего работать для свободы. Большой был ближайшим другом Левского, с которым он делился планами на будущее. «После этого мы согласились, что работу надо делать по единому закону, который должны установить народ и работники по высшегласию народа и работников по всей Болгарии»[91].

Этот «закон» — высшее достижение гения Левского — теоретика революции и Левского-организатора. Он первым среди болгар понял ту фундаментальную истину, что успешную революцию нельзя ввезти из-за рубежа, что она требует длительной подготовки на месте. Теперь он также первым понял и другое: революцией должна руководить дисциплинированная организация, в которой каждый знает свои права и обязанности. Мало одних общих программ и манифестов; как у гайдуцких чет был свой закон, так и у комитетов должен быть свой закон, такой, который, однажды будучи принят, станет обязательным для всех и каждого, в том числе для него самого. Но одних приказов сверху тоже мало, и хотя работать придется в тайне, и сам закон, и тактику комитетов следует широко обсудить. Прежде, чем они станут обязательными для всех и каждого, их должно принять большинство. Таким образом организация, чтобы избегать ошибок и сохранить свое единство, должна быть демократической в дискуссиях и дисциплинированной в действиях. Теперь Левский ясно видел стоявшую перед ним задачу: нужно составить такой закон, спаять существующие комитеты в централизованную организацию и охватить ею все города и села.

В Тырново ставили любительский спектакль и друзья пригласили Левского на представление. Театр был новинкой в Болгарии, и любой спектакль считался чудом, как бы плохо он ни был поставлен. Все роли исполняли только мужчины — ученики школ или члены местных читалишт. Зрители так глубоко и непосредственно переживали происходящее на сцене, что плакали, радовались и выкрикивали советы актерам. Пьеса, которую Левский увидел в Тырново, называлась «Многострадальная Геновева»[92]; это была романтическая мелодрама, пользовавшаяся широкой популярностью.

В Тырново же Левский встретился со старым товарищем по оружию отцом Матеем, воинствующим монахом Преображенского монастыря, стоявшего на окраине города. Это был рослый весельчак, он любил бродяжить, имел изобретательный ум и был мастер на все руки. Его интересы отличались энциклопедической широтой. Еще на Афоне в монастырских библиотеках он прочел немало книг по механике, а созерцая волны Адриатики, заинтересовался идеей перпетуум мобиле и пытался сконструировать на его принципе водяную мельницу. В Болгарии он вернулся к этому проекту, но на сей раз мельница должна была действовать силой сыплющегося песка. Угробив на свой проект большие средства, он потерпел полный провал и сбежал от насмешек братьев-монахов в пещеру, объявив себя отшельником. Насидевшись в пещере, он набрал мешок книг и стал объезжать окрестные села, продавая или одалживая книги крестьянам, и подолгу беседовал с людьми, особенно с учителями местных школ. Отец Матей знал толк в садоводстве, разведении шелковичных червей, агрономии и медицине, делал разные мази и примочки по собственным рецептам, благодаря чему широко прославился как врачеватель, написал несколько книг. В последнее время он заболел театром и видел в нем великое средство просвещения людей и пробуждения их национального сознания. Будучи монахом, он не мог играть на сцене, но был всегда готов помочь постановщикам и актерам.

Разумеется, отец Матей с радостью присоединился к организации, создаваемой Левским. Он хорошо знал окрестности Тырново и вместе с Левским отправился по селам, рекомендуя ему подходящих людей. Мало известно о том, где был и что делал Левский во второй половине 1870 года. Вероятно, в это время он объезжал окрестности Тырново, после чего вернулся в Ловеч. Он побывал и в Тетевене — небольшом городке, славящемся мастерами — резчиками, глубоко укрытом в Стара-Планине; здесь даже в жилах чорбаджиев текла гайдуцкая кровь. Под видом прасола Левский был представлен Петко Милеву, одному из самых богатых и влиятельных жителей Тетевена, владельцу огромных стад. Отец Милева был убит турками, а сам он по натуре был бунтарем, любил живописную гайдуцкую одежду и в торжественных случаях появлялся в костюме, расшитом серебром, увешанный богато украшенным оружием и на горячем коне. Тетевенцы прозвали его Петко-Страшник.

Милев принял Левского любезно, как солидного клиента, познакомил с другими крупными скотоводами и даже сводил в конак, чтобы представить местному мюдиру и кади. Он также познакомил Левского с хаджи Станю Станевым, одним из самых богатых торговцев города. Левский принимал все эти знаки внимания как должное. Никто и не заподозрил, что он — не тот, за кого себя выдает. Хаджи Станю решил блеснуть перед важным гостем и пригласил Левского домой, а потом повез смотреть стада. Они долго торговались и вернулись с пастбища, так и не заключив сделки. На вечер того же дня племянники хаджи Станю — Станю и Станчо Хаджиивановы — созвали гостей, родню и знакомых, в том числе хаджи Станю и Милева. Был приглашен и «прасол» вместе с «телохранителем» — Василом Ионковым, также бывшим членом Легии.

Среди собравшихся в уютной комнате второго этажа над бакалейным магазином братьев Хаджиивановых было немало людей, имевших личные причины ненавидеть турок. Отцу Станю и Станчо отрубили голову, ибо на него пало подозрение в том, что частые поездки по торговым делам в Румынию служат ему прикрытием для революционной деятельности. Вечер шел своим чередом, вино лилось рекой, разговор перешел на политику. Васил Ионков запел знаменитую песню о гайдуке Велко-воеводе, за ним запел Левский. Хаджи Станю и Петко Милев были глубоко тронуты искусством Левского и в пылу патриотизма заявили, что готовы продать ему скот за пол-цены, — так им понравилось его пение. Левский решил, что пора объяснить, что у него за «дела» и зачем он ездит из города в город. Выслушав его, хаджи Станю застыл на месте от страха, а Милев подошел к гостю и сказал: «Можешь на меня рассчитывать, мои деньги — в твоем распоряжении. Дай бог, чтобы твои хорошие слова исполнились».

Остальные также приняли слова Левского благожелательно. Один из них поцеловал Левскому руку, а старый дед Лальо решил исповедаться перед бывшим дьяконом. «Хочу каяться в грехах таким исповедникам, как ты, а не афонским и рильским буйволам», — так нелестно отозвался он о собратьях хаджи Василия.

Хаджи Станю все еще не мог опомниться от страха, и Милев обратился к нему со словами: «Если ты боишься стать членом комитета, потому что ты здешний чорбаджия, тогда просто молчи и больше ничего». Однако гордость хаджи Станьо оказалась сильнее страха, и он решил, что раз они с Милевым всегда вели дела вместе, ему нельзя отказаться от участия в новом большом деле[93].

Был организован комитет, а затем в той же комнате состоялся ужин. По местному обычаю, на угощение пригласили местных турок и познакомили их с прибывшим в город «прасолом». А после ужина Левский с легким сердцем плясал хоро с ничего не подозревавшими турками[94].

Неизвестно, куда он направился из Тетевена, — время замело его следы. Мы знаем только, что он побывал в Этрополе и Орхание, в Стара-Планине, в своем любимом Карлово и в Софии.

Здесь Левский встретился с группой патриотов, собиравшихся на постоялом дворе Димитра Трайковича. Этот последний начал свою жизнь батраком, однако с годами стал одним из самых богатых и влиятельных торговцев Софии и членом меджлиса — административного совета, с которым турецкий правитель города мог консультироваться, если того желал. Трайкович был патриотом, давал большие суммы на благотворительные цели, в том числе на основание первой в Софии школы для девушек. С его помощью Левский организовал комитет в Софии; кроме того, он объехал окрестности города, каждый раз меняя одежду. Так, он побывал в Драгалевском монастыре у подножья Витоши — балканской Фудзиямы высотой в 2290 м. Игумном монастыря был не кто иной, как Геннадий, бывший служка одного из собратьев хаджи Василия, с которым Левский проделал незабываемый путь из Ниша к Белграду и свободе. Геннадий вернулся к церкви, но не менее, чем раньше, горел желанием участвовать в борьбе за освобождение, и в монастыре Левский нашел теплый прием.

Из Софии Левский отправился в Самоков — городок у подножья Рилы. Ее снежные вершины теснятся вокруг Мусалы, самой высокой точки Балканского полуострова. Самоков населяли литейщики, мастера-резчики, ювелиры и гончары, народ грамотный и принимавший близко к сердцу вопросы просвещения и культуры. Однако мало кто из них был готов рискнуть всем, что имел, ради политической свободы. Левскому удалось основать здесь комитет, но дело в нем не пошло. В Самокове было слишком много турок и стоял турецкий гарнизон; кроме того, здесь было слишком много богатых болгарских чорбаджиев и слишком много таких, кто из страха не решался впустить опасного гостя к себе в дом. Храбрее остальных оказались монахини Покрова Богородицы. Левский посетил монастырь, переодевшись священником, и спел херувимскую в их церкви. Его пение восхитило сестер. Игуменья пригласила гостя в свою келью зля беседы, во время которой он открыл ей свою подлинную миссию. Игуменья ничуть не испугалась и с ее помощью Левскому удалось создать комитет в монастыре.

Затем Левский отправился в Средна-Гору — Копривштицу, Панагюриште и окрестные села. Он все время был в пути, постоянно меняя имена и одежду, укреплял уже созданное, все шире раскидывал сеть комитетов. Опасности, голод и другие испытания и невзгоды были его неизменными спутниками, однако он встречал трудности с легким сердцем, а немногие свободные минуты посвящал работе над уставом, который должен был стать основой и костяком организации.

Порядок работникам по освобождению болгарского народа
Побуждения и цель

Побуждения. Тиранство, бесчеловечность и сама государственная система турецкого правительства на Балканском полуострове.

Цель. Одной общей революцией сделать коренное преобразование нынешней государственной деспотически-тиранической системы и заменить ее демократической республикой (народным правлением). На том самом месте, которое наши прадеды купили силой оружия и своей святой кровью, где ныне беснуются бесчеловечно турецкие разбойники и янычары и где владеет право силы, воздвигнуть храм Истины и прямой Свободы, а турецкое чорбаджийство уступит место Согласию, Братству и совершенному равенству между всеми народностями. Болгары, Турки, Евреи и пр. будут равноправны во всяком отношении и по вере, и по народности, и в гражданском отношении, и в чем бы то ни было, все будут под одним Общим Законом, который будет выбран всеми народностями по высшегласию.

Для совершения такой революции нужны:

1. Учреждение. 2. Деньги. 3. Люди. 4. Оружие и другое боевое снаряжение.

Чтобы приготовить все это и совершить самую революцию, собрались люди, избранные по согласию большинства Болгарского народа, и составили Центральный Болгарский революционный комитет.

Центральный Болгарский революционный комитет

Пребывание Центрального Болгарского революционного комитета будет в Болгарии, но в каком именно городе, будет неизвестно, — везде и нигде.

ЦБР комитет состоит из председателя и помощника председателя, писаря и помощника, кассира и еще семи членов, среди которых один поп.

Председатель, писарь, их помощники и кассир избираются членами Комитета, при нужде заменяется ими же и будут под их надзором.

Должность Председателя

1. Открывать и закрывать заседания.

2. В нужное время созывать внеочередные собрания.

3. Оберегать и поддерживать порядок при обсуждении и подаче голосов на заседаниях.

4. Пускать в дело решения заседаний.

5. Вести надзор за помощником председателя, писарями и кассиром в исполнении их должностей.

6 При подаче голосов будет иметь один голос; в случае, если голоса разделятся поровну, может подать еще один голос.

Должность помощника председателя

1. Помогать Председателю в исполнении его должности.

2. Во время отсутствия Председателя заменять его по службе.

Должность кассира

1. Принимать деньги от частных комитетов и от других мест, против чего давать расписки с номером записывать их в Кассирскую книгу, сообщать о них и комитету, чтобы их записали в Главную Комитетскую книгу.

2. Выдавать деньги по решению Комитета всюду и для всего.

О собраниях вообще

Все члены Комитета на собраниях равноправны.

Собрания делать постоянно, в неделю два раза, а если нужно, то и чаще. Решения на собраниях будут по высшегласию, о котором Председатель после должного рассмотрения объявляет. Решения будут иметь Комитетскую печать, без нее они недействительны.

Письма Ц. комитету, как и его письма частным комитетам, будет принимать и отправлять только одно лицо, которое назначит Центральный комитет. Никто из частных комитетов не будет знать, где находится Ц. комитет и какие лица его составляют.

1.
Устройство

Чтобы Комитету было легче устроить дело и приготовить революцию, составить в городах и окольных с ними селах частные Р.Б. комитеты.

Чтобы лучше смотреть за работой частных комитетов и производить наказания преступников Закона, устроить тайную полицию.

А чтобы сообщения между ним и частными комитетами были надежнее, устроить революционерскую тайную почту.

2.
Деньги

БЦРК будет снабжаться деньгами сам или через частные комитеты способом, который он, с согласия частного комитета, найдет подходящим.

3.
Люди

Набирать людей — в воеводы ли, в почтальоны, полицейские или в бойцы первого призыва — БРЦК будет или прямо, или через частные комитеты, согласно порядку, который он им даст.

4.
Оружие и другое боевое снаряжение

Оружием БРЦК будет снабжаться не прежде, чем пошлет на место знающих людей, которые понимают в оружии, чтобы осмотрели его.

Частные болгарские революционные комитеты

Всякий город с окольными селами составляет Частный БРК с таким же порядком, что и Центральный.

Всякий Частный БРК запрашивает и посылает свои письма в Центральный Комитет, которому он прямо подчиняется.

Все письма и решения Частного БРК Центральному будут опять-таки идти через тайное лицо, которое назначит Частный комитет.

Как члены Ц. Комитета никому не известны, так же и члены Частного комитета остаются в тайне.

Только по одному человеку от Частных комитетов будет известно Ц. Комитету.

На тот случай, если лицо, назначенное Частным комитетом, через которое идут сношения между комитетами, попадет в руки неприятеля.

Должность Частных Б.Р. комитетов

Частные Б.Р. комитеты должны сообщать Ц. Комитету:

1. Сколько сел в их окольностях.

2. В каком селе сколько есть людей, и какой народности, и по скольку от каждой народности.

3. Сколько есть Болгарских юнаков, способных носить оружие, и сколько их готово для первого призыва.

4. Сколько у них оружия и какого.

5. Есть ли в окольности люди, годные быть воеводами, и где их найти.

6. Сколько можно собрать в случае нужды жита, овса, ячменя, сена, соломы и другого корма для скота.

7. Сколько может быть волов, коров, лошадей, овец и пр.

8. Сколько там конюшен, и на сколько голов, и другое подобное, о чем им укажет Ц. Комитет.

Тайная полиция

Тайная полиция зависит и подчиняется приказу одного Ц. Комитета.

Никто в Частных комитетах не будет знать, из каких лиц она состоит.

Число членов неизвестно. Его определяет Ц. комитет сообразно с нуждой.

Члены Тайной полиции разбросаны по всем городам.

Каждый Член Тайной полиции опознает революционерных работников города, в который он послан, по особому знаку, который ему сообщит Ц Комитет.

Должность тайной полиции

1. Наблюдать тайно за делами революционерных работников в своем городе и сообщать о них Ц. Комитету.

2. Проверять и испытывать точность и верность тайной полиции.

3. Следить за турецкими шпионами и следить за каждым шагом турецкой тайной полиции и сообщать о них прямо Ц. Комитету.

4. Служить исполнительной властью Ц. Комитета, т. е. наказывать преступников Закона по приказу Ц. Комитета.

Смертную казнь совершать тайно, но если обстоятельства не позволяют, то совершать открыто и среди белого дня.

Уговорки полиции с Ц. комитетом будут происходить только через одного человека, которого назначит Ц. ком. и кто в то же время управляет другими членами тайной полиции в городе.

Члены полиции должны быть людьми отборными, юнаками, решительными, верными и постоянными.

Наказания будут совершать те члены тайной полиции, кому выпадет жребий и кто находится в городе, где будет исполнено наказание.

Тайная почта

Тайная почта зависит и подчиняется прямо Центральному комитету.

Число членов тайной почты не определено и будет увеличено или уменьшено в зависимости от нужды.

Член тайной почты будет знать не более четырех или пяти своих товарищей.

О том, что есть письма, решения и другие сообщения, человек будет показывать нужным знаком, и ни в коем случае — прямо.

Как принимать новых революционерных работников

Каждый, кто желает участвовать в великом деле нашего Народного освобождения, должен явиться вовремя, чтобы не говорить потом, будто он хотел работать и не имел случая.

Если кто-либо, приглашенный Центральным комитетом участвовать в наших делах, откажется, он должен письменно изложить причины и основания, по которым отказывается, и условия, на которых согласился бы работать.

Кто хочет принять участие в наших делах, должен иметь рекомендацию от знакомого человека к кому-нибудь из революционерных работников.

Когда кому-либо из работников рекомендуют постороннего человека, он должен сначала расспросить его: кто он, откуда, чего хочет, каковы его мысли и пр., и сообщить обо всем этом Ц. ком. да еще прибавить точное описание его физиономии и вообще характерных свойств, а самого его задержать, пока придет ответ от Комитета.

Когда Комитету сообщено, что такой-то послан от какого-либо общества или лица для разговора с Комитетом, Комитет сначала велит тайной полиции испытать его, а в то же время уверится в нем письменно или устно через лицо, нарочно посланное к тем, кто его рекомендовал, или прямо к тем, от кого, по его словам, он прислан.

Когда Комитет уверится, что присланный или рекомендованный человек чист, он войдет с ним в соглашение через лицо, которое сам назначит.

О приеме воевод и их должности

Воевод принимать вышезложенным образом. Если воевода явится к Ц. комитету и захочет, чтобы его приняли, он должен сначала выдержать экзамен по нужным военным наукам перед военной комиссией, которую Ц. комитет назначит, и по своим знаниям займет приличествующее место. Без экзамена никого не принимать.

Должность воеводы: присматривать позиции, выбирать и определять точки обороны, составлять нужные фортификационные планы для их укрепления, назначать линии операций и коммуникаций, сделать план революции, приготовить нужный военный закон и наконец поднять народные Знамена и провозгласить Народную Свободу и Балканскую республику.

Для каждого вообще

Каждый член из революционерных работников, кто бы он ни был, должен сам знать и хранить в сердце то, что ему доверено.

Нельзя ни говорить, ни намекать о делах любовнице, жене и прочее. Только самому искреннему приятелю можно намекнуть, и когда уверишься, что и он желает разделить с тобой счастье и несчастье на поле Брани, можно принять его, предварительно известив о том Частный комитет, от которого зависишь.

Если кто из революционеров попадет в какую нужду, всякий из его товарищей (разумеются все другие революционеры) должен ему помочь по данному знаку.

Если появится неизвестный человек и пожелает от имени Центрального комитета Бунтовать Народ и тому подобное, даже если он знает нужный знак (может быть, украденный или узнанный силой оружия), в этом случае сообщить о нем Центральному комитету, а тайной полиции выследить его и если возможно схватить.

Если случится, что пароль попадет в руки неприятеля, как можно скорее сообщить Центральному комитету, чтобы изменить его.

Если кто тайно или иным путем узнает, что враг готовит что-то тайное, он должен сразу известить Центральный комитет, а если возможно, и другие частные комитеты.

Закон о наказаниях

§ 1. Если кто-либо, будь он Воевода, член Комитета или посторонний, кто бы он ни был, дерзнет выдать что-либо нашему неприятелю, будет наказан смертью.

§ 2. Если кто-либо из влиятельных болгар или воевод, подкупленный чужим Правительством или частным лицом, пожелает мешать нашей работе каким-либо образом, он будет считаться неприятелем и будет наказан смертью.

§ 3. Если кто-либо презреет и отвергнет предначертанную государственную систему «Демократическую Республику» и составит партию деспотическо-тиранической или конституционной системы, то и такие люди будут считаться неприятелями Отечества и будут наказаны смертью.

§ 4. Если кто не признает Центральный революционный Болгарский Комитет и пожелает поднять Бунт по своему усмотрению, в первый раз с ним поговорить, и если не поможет, он будет наказан смертью.

§ 5. Если кто из членов тайной полиции откажется совершить наказание по приказу Комитета, будет наказан смертью.

§ 6. Если кто пьяным выдаст что-либо из нашей тайны, в первый раз ему напомнить, а во второй раз отстранить от нашей работы.

§ 7. Если кто-либо из Служащих, например, Председатель и пр., пожелает злоупотребить своей служебной властью, то в первый раз лишится службы, во второй раз он будет совсем исключен, а сначала распишется в ошибке и в письменном виде подаст признание Комитету, а если и этого не сделает, будет наказан смертью.

Нужное провозглашение

Центральный Болгарский революционный комитет от имени всех, кто его избрал и уполномочил, или опираясь на свою тайную полицию и силой ее оружия провозглашает:

I. Никто из Болгарских Воевод или чорбаджиев не имеет права представлять Болгарский народ перед другими народностями и делать с ними соглашения без знания Центрального комитета.

II. Никто не имеет права составлять другие революционные комитеты без знания Центрального комитета.

III. Никто не имеет права издавать революционные прокламации и Бунтовать Народ без знания Центрального комитета.

Примечание

Этот закон действует до начала революции — когда грянет первый выстрел, его действие прекратится и вступит в силу новый военный закон, который составят Воеводы с согласия Центрального комитета.

Много месяцев понадобилось Левскому на составление этого замечательного документа, который был и манифестом, и конституцией в одно и то же время. Его первые фразы приоткрывают картину будущего, созданную пророческим прозрением, которое служило главной движущей силой Левского, основой его преданности делу и позволяло ему вытерпеть и превозмочь все ужасы и испытания. Но это лишь беглый взгляд. Преобладающая часть проекта устава посвящена суровой действительности: необходимость единства и дисциплины; необходимость эффективного руководства и быстрых сообщений между Центральным комитетом и его отделениями; нужда в средствах и опытных руководителях; и превыше всего — необходимость полнейшей безопасности. К сожалению, доля беспощадности была необходима по отношению к тем, кто представлял угрозу для организации. Комитеты Левского действовали не в корчмах и читальнях Румынии, где можно было говорить что угодно; они находились в окружении вражеских штыков, и стоило порваться одной нити, вся сеть оказывалась под угрозой. В таких обстоятельствах смертная казнь для нарушивших закон была не актом варварства, но долгом, которым нельзя было пренебречь.

Экземпляр устава, написанный ровным и аккуратным почерком Левского, хранится в Народной библиотеке в Софии. Каждая его страница исписана лишь до половины, другая же половина оставлена чистой — для поправок и замечаний. Несмотря на то, что приходилось работать в трудных условиях конспирации, Левский старался избежать единоначалия, практиковавшегося в большинстве тайных обществ Европы. Он был убежден, что легче всего найти правильное решение любой проблемы путем обмена мнений и что дисциплины нужно добиваться убеждением, а не принуждением. Как только проект устава был готов, он начал рассылать его существующим комитетам, которые должны были писать свои замечания на чистых местах, оставленных для этой цели.

Теперь, в какой бы город или село Левский ни приезжал, он вручал экземпляр устава местным революционерам, чтобы они могли переписать его и обсудить между собой. Переписка и даже хранение такого документа были чреваты опасностями, действительными и мнимыми, как свидетельствует случай с троянским экземпляром. Левский приехал в Троян осенью 1871 г. и отдал устав для переписки двум революционерам — Калчову и Бочеву. Однажды вечером, когда они сидели за перепиской в магазине последнего, — один диктовал, а другой писал, — патруль из пяти-шести заптий расположился в нескольких метрах от окна лавки к отчаянию переписчиков.

Несколько дней спустя они решили сделать еще одну копию и послать ее в Бухарест. За это взялись Калчов и старший учитель. Они решили, что самое подходящее место для работы — школа, где юс никто не побеспокоит, и работали ночью при свете керосиновой лампы. Они уже кончали, когда внезапно раздался треск и камень весом в добрый килограмм влетел в окно и попал в лампу. Разбитое стекло посыпалось на пол, стол был залит керосином. Члены комитета оказались в полной темноте. Их охватила паника. Что случилось? Не пронюхала ли о чем-нибудь полиция? К их удивлению, ничего более не произошло. Уже позднее они узнали, что нападение не имело ничего общего с их работой; Калчов оказался соперником одного молодого человека на седянке; этот молодой человек не знал, чем занят Калчов в школе, и не интересовался этим, а просто решил отомстить ему столь драматическим образом[95].

Глава вторая

Мы ведем одно хоро и поем одну песню

Солнце и в грязи светит, да не грязнится

Метаморфоза стала полной. Прилежный ребенок, застенчивым и мягким характером походивший скорее на девочку, чем на мальчика, чья честность, послушание и терпение сделали его идеальной жертвой эксплуатации беззастенчивого родственника, пережил множество испытаний и тягот и вышел из них величайшим революционером своей страны. Он был самоучкой, но не имел себе равных в теории и тактике революции среди современников, получивших известность за пределами страны. Люди, куда более образованные, чем он, не ушли дальше мысли о том, что интеллигенту с чуткой совестью следует отдать себя в жертву делу освобождения неразвитых и пассивных крестьянских масс, подобно русским народникам, или представляли себе революцию как заговор группки, или тайного братства, которых так много было в городах Западной Европы и которые были оторваны от народа и имели авторитарный характер; а Левский уже проповедовал организацию всего народа, объединение крестьян и горожан в единую силу революции. Руководить этой силой должна была, по его мнению, дисциплинированная партия, составленная из лучших сынов города и села, в своей организационной жизни сочетающая свободные дискуссии и свободное голосование с подчинением меньшинства воле большинства.

О плодотворности этого подхода свидетельствует тот факт, что за два года Левскому удалось создать подпольное движение, в которое, по самым скромным подсчетам, входило свыше двухсот комитетов в городах и селах Болгарии — государство в государстве с собственной полицией, почтой, архивами и бухгалтерией.

Еще при жизни Левский стал легендой. Турки прозвали его Джин-Гиби, неуловимый призрак, крылатый дух тьмы, который будоражил империю и бесследно исчезал, как только пытались его схватить. Болгары же, со своей стороны, тоже дали ему имя, выражавшее то, что он для них представлял: Апостол свободы.

Это имя, придуманное безвестными творцами народных песен и сказок, было дано по заслугам и как нельзя лучше подходило ему. Он был живым воплощением надежд народа, посланным, чтобы «принести красоту вместо пепла и елей веселия вместо плача». Он властвовал над мыслями и воображением людей, как никто другой до него — или после. Как при его жизни, так и сейчас для его описания чаще всего употребляют эпитеты, связанные со светом и чистотой. Он явился во тьме народных страданий, лучистый и яркий, как солнце, живой и воспламеняющий, как огонь. Олицетворение самой свободы не могло бы воплотиться в образе более подходящем, чем этот полный жизни молодой бунтарь «с мускулами атлета и глазами колдуна»[96]. У него было все, что полагается иметь герою волшебной сказки: молодость, красота, обаяние, отвага, целеустремленность и способность выходить невредимым из когтей смерти. В нем уживались простодушие ребенка и властность пророка — сочетание, которое вселяло в людей веру и вызывало послушание. Самого Левского многие считали святым, а его бездомность, аскетизм, отказ от малейшей толики личной жизни — подлинными знаками святости. Самое сильное впечатление производил на людей его взгляд. Он мог ласкать, зажигать, испепелять, и мало кто был способен вынести этот взгляд, когда он вспыхивал в полную силу; создавалось неуютное впечатление, будто его обладатель способен заглянуть на самое дно твоей души и заставляет строго и бесстрастно оценить самого себя и взвесить свои личные интересы — и страдания народа. Где бы он ни появлялся, казалось, что после него остается невидимый след неких радиоактивных частиц, которые оседали в сердцах тех, с кем он общался, и продолжали его дело до возвращения его самого.

Многие современники свидетельствуют о силе его личности и способности безраздельно овладевать сердцами. По словам Каравелова, «этот человек не только знает, как научить уму-разуму простой народ, но и умеет заставить слушать себя… он мирит тех братьев, что ссорятся за отцовское добро, он мирит мужей с женами, лечит ребятишек от лихорадки и от „сердца“, дает им хинин и какие-то капли, он помогает хозяйкам сготовить ужин (чистит кур, перебирает рис, жарит яйца и прочее в этом роде)»[97].

Будучи еще школьником, Филип Стоянов Симидов сумел уговорить Левского, чтобы тот «повысил» его и его друга Стефана Стамболова из «провозглашенных» в «крещеные» члены Тырновского комитета. В своих воспоминаниях он рассказывает, какое впечатление произвела на него присяга, которую им прочел лично Левский: «Гордые высокой честью и доверием Апостола, олицетворявшего целое дело бунта, мы с безмерным уважением ценили это доверие, и честь, и достоинство, и старались сберечь их чистыми и непорочными во всех отношениях. Это наше стремление дошло до того, что когда мы делали какое-нибудь дело, нам казалось, что Апостол стоит позади и смотрит на нас… Так сильно повлияла на наш дух страшная клятва, которую прочел над нами Васил Левский в ту ночь и в той скромной комнате. Его пронзительный и внушительный взгляд, устремленный на нас, переплавил наши души, как огонь плавит жесть»[98].

Не менее сильное впечатление произвел Левский на Кольо Кьосето из Асеновградской околии. «Мы увидели Левского. Он сидел у стола вместе с попом из Новаково. Он был одет в драную монашескую рясу, но был молодой и красивый, — прямо юнак, верьте слову, юнак. Он был обут в белые онучи, стянутые оборами по-гайдуцки, и ступал легко, будто кошка. А глаза его сверкали и смотрели во все стороны, они так и впивались в нас, как очи орла, как очи сокола. Как мы вошли, Левский быстро оглядел каждого из нас. Скажу я вам, это было нелегко. Как посмотрит на тебя, и будто в тебе что зажигается, и разгорается, а сердце стучит — вот-вот разорвется. Говорят, он может заглянуть человеку в душу и узнать, хорош он или плох; может узнать его верность Болгарии и истинный ли он болгарин… Потом Левский с нами заговорил… говорит, а потом возьмет и запоет. Эх, братья милые, слышали бы вы его голос! Не голос, а буря! Весь дом загудел, у нас волосы встали дыбом… Скажи он нам тогда: „Вперед, братья болгары!“ — мы бы все до одного пошли за ним и бились бы как герои»[99].

Никола Иванов Попов, мать которого дружила с теткой Левского Христиной, жившей в Сопоте, передает ее рассказ: «Никогда я не видела, чтобы Левский был одет в одну и ту же одежу. Ее-то он менял, но взгляд его я как сейчас вижу, сильный, мощный и ясный. Вглядишься в его глаза, и невольно слабеешь, будто скованный. Телом он был — одни мускулы и никогда не жаловался на усталость»[100].

Захарию Стоянову больше всего запомнилась его жизнерадостность и энергия: «Веселый он был, прости его господь! Ни разу я не видел, чтобы он задумался! Все улыбается, все весел, будто ходит гостей на свадьбу звать… Большой был непоседа. Всю ночь не спит, а рано утром смотришь — уже встал и ходит»[101].

Однако вся его колдовская сила не имела бы столь глубокого воздействия, если бы не одно весьма важное обстоятельство: Левский был не ранней ласточкой, а олицетворением сущности своей эпохи. В нем воплотилось все, что было лучшего в народе, и возвышенного — в его стремлениях; он говорил людям о том, к чему они были готовы, и предлагал ответы на проблемы, поставленные временем. Сам он очень хорошо понимал, как тесно связаны люди и условия их жизни, чувствовал диалектический процесс, благодаря которому люди — и продукт своей эпохи, и создатели нового: «Мы — во времени и время — в нас; оно нас меняет, и мы его меняем», — писал он Панайоту Хитову[102]. Это сознание собственной принадлежности к самой истории вносило высочайшую гармонию в его жизнь, полную тревог и столкновений, и хотя путь его лежал сквозь бури, он, казалось, спокойно и без усилий сохранял душевное равновесие, будто находился в центре циклона.

Именно благодаря этой душевной гармонии он был столь выдающимся руководителем, вождем народа. Тайна его успеха заключалась в том, что одна черта его характера уравновешивалась другой, казалось бы, противоположной ей, а в действительности дополнявшей ее. Его отвага не знала себе равных, но он никогда не был опрометчив и знал, когда нужно обращаться в бегство. Он был хладнокровен в оценках, но в отношениях с людьми проявлял теплоту. Грубость и жестокость окружающей жизни закалили его как сталь, но он не очерствел и не утратил любви к людям, а твердость характера сочеталась в нем с лиризмом, который покорял людей не меньше, чем потрясала их его блестящая отвага. Веселый нрав и жажда жизни уживались в нем с готовностью к скорой и нелегкой смерти. Он был прирожденным вожаком, хорошо понимал, что должен сыграть историческую роль, и в то же время был скромен, не питал личных амбиций и никогда не ставил себя выше закона, которому подчинялась созданная им организация. Он был профессиональным революционером — человеком, посвятившим свою жизнь тому, чтобы будоражить других, отвоевывать их у страха и пассивности, тому, чтобы сбылось вооруженное восстание; и наряду с этим обладал чертами, которых не было у многих его современников, — терпением, способностью выжидать, умением устоять перед искушением немедленного, но ненужного действия. Он был практичен и хорошо справлялся как с будничными проблемами, так и со сложными вопросами организации целого народа. И хотя ногами он всегда прочно стоял на земле, глаза его были обращены к звездам, и он мог увлечь самого неповоротливого, самого трезвого крестьянина и разжечь самую робкую душу.

Этот утонченный сплав стальной решимости и чувствительности, льда и пламени, беспощадности и сострадания, гордости и скромности, безграничной веры и холодной трезвости создавал необыкновенно симметричный характер. И не случайно, говоря о нем, современники вспоминают свет, не прибегая к более точным эпитетам, потому что сложность его характера таилась под покровом гармоничности; он был похож на бриллиант, у которого все грани одинаковы, и стоит в одной из них сверкнуть цветному лучу, его тут же поглощает общее ровное сияние.

Неудивительно поэтому, что он стал личностью легендарной. Для народа, жившего песнями о героях, подлинных или воображаемых, которые сам же он и сочинял, Левский стал вождем, которого признали все. Он повсюду был горячо желанным гостем, и его встречали с таким обожанием и теплотой, что это позволяло ему забыть о трудностях и опасностях пути. Однако веря в него, люди возлагали на его плечи еще одно бремя — бремя одиночества. За легендарной отвагой и предприимчивостью скрывался прежний скромный, чуткий человек, который прятал свои чувства и предпочитал справляться с трудностями в одиночку. Но теперь, когда трудности и напряжение далеко превосходили силы простого смертного, он уже был обязан скрывать свои чувства и отмахиваться от страданий, каково бы ему ни приходилось. Другим позволено проявлять слабость, обращаться за утешением к друзьям; но он — Апостол, олицетворение силы и надежды, и как ни сильна его усталость или растерянность, его долг — вдохновлять других и вести их за собой, и этот долг он взял на себя сам. Каждый день он отдавал окружающим частицу своей веры, жажды жизни и энергии, но собственные его печали, его заботы и трудности были скрыты от их глаз.

Изумительная сила духа и физическая энергия позволяли ему легко нести свое бремя. Люди замечали только огонь в его глазах и улыбку на губах и не видели бледности лица. Однако бремя было далеко не легким. Теперь, когда его дело пошло на лад, ему приходилось преодолевать все возраставшие трудности и сражаться на нескольких фронтах одновременно. Возможность в любую минуту быть схваченным турецкой полицией, хотя и служила источником постоянного душевного напряжения, была самой малой из его забот. Куда тяжелее была борьба со страхом и рабской психологией, которые прочно держали в своей власти большинство народа, не давая ему активно и полностью включиться в работу, хотя в глубине души ее цели одобрял каждый. Не легче было уговорить старых воевод работать по-новому; не легче было и заставить массу эмигрантов убрать в карман личные амбиции и примириться с тем, что эпицентр революции находится в самой Болгарии. И после того, как ему удавалось убедить людей присоединиться к движению, нужно было еще создавать каналы связи, — весьма нелегкая задача, — чтобы каждый комитет в самом деле был частью централизованной организации, а не изолированным очагом бессильного недовольства. Нужно было подыскивать надежных курьеров; в подборе людей нельзя было допустить ни малейшей ошибки, ибо ошибка могла привести к тому, что все тщательно возводимое им сооружение обрушится ему на голову, распадется, как карточный домик. Кроме того, с деньгами дело обстояло хуже, чем когда-либо. Левскому постоянно нужны были деньги на личные расходы — на еду для себя и на корм для коня, на одежду, на случай непредвиденной опасности, а иногда и для спутников. Работа комитетов также требовала средств. А для того, чтобы достать оружие для целого народа, нужны были суммы, какие и не снились четам.

Начиная с 1871 года, можно проследить за развитием организации и ее проблемами по письмам Левского, большинство из которых сохранилось благодаря его методичному стилю работы. Писал он их от руки и снимал копии для справок; кроме того, Данаил Попов, через которого шла вся корреспонденция в Румынию, должен был также снимать копию с каждого письма прежде, чем переправить его адресату. Почтовая служба Левского отличалась высокой организованностью; даже находясь в пути, он получал адресованные ему письма и депеши, которые догоняли его или поджидали в следующем пункте остановки. Из соображений конспирации эти письма часто вкладывались в конверты, на которых значились адреса хорошо известных чорбаджиев или туркофилов, на тот случай, чтобы письмо не возбудило подозрений турецкой полиции, попадись оно ей на глаза. У каждого комитета было кодовое название, а Левский и другие члены организации пользовались псевдонимами, обычно турецкими. Любимым псевдонимом Левского был «Аслан Дервишоглу Кырджали», — довольно легкомысленный выбор, ибо псевдоним представлял собой вольный перевод на турецкий язык слов «Дьякон Левский, бунтовщик». Более того, надежность почтового сообщения гарантировалась целой системой паролей и примет, которыми должны были обменяться курьер и получатель письма; иногда это были слова, иногда куски карты, составлявшие одно целое. Левский предпочитал пароли, имевшие свое, особое значение, и ему явно доставляло особое удовольствие придумывать их. Так, один из них представлял собой аббревиатуру начальных букв слов «свобода через общую революцию»; курьер должен был показать ее адресату, и тот произносил слова полностью, на что курьер должен был назвать отзыв: «всюду, где живут болгары». Еще интереснее был пароль, состоявший из букв Д и Р, которые не только означали «да здравствует республика», но и прямо относились к самой почте, потому что древнеславянское наименование этих букв — «добро» и «руки».

Обеспечение конспирации было жизненно важным для организации, служило ее кровеносной системой. Стоило перерезать одну вену, и весь организм мог пострадать от потери крови. Левский хорошо это понимал и при всем своем бесстрашии был необыкновенно осторожен с каждым, в ком не был полностью уверен, и сообщал ему не больше, чем было крайне необходимо. Так продолжалось до тех пор, пока он не убедится, что человеку можно доверять. Любовь к ближнему не мешала ему замечать его слабости и непоследовательность. Он принимал людей такими, каковы они есть, оценивал их качества с редким умением и не нагружал сверх того, что было им по силам. Кроме того, он всегда был готов к неожиданностям: «единожды вам рекомендовали человека, и после он опять пришел вроде бы от нас; и вы ему не верьте, если не покажет знак, пускай ходит столько раз, сколько хочет; разве мало было случаев у нас на виду: нынче он человек, а завтра — ишак…»[103]. «Я работаю с нашими людьми различно! По человеку — и работа; надо остерегаться, а не то многие от нынешнего дня до завтрашнего непостоянны»[104].

Другой организационной проблемой, постоянно занимавшей Левского, была нехватка людей с военной подготовкой. Когда пробьет час революции, повстанцы окажутся лицом к лицу с регулярными частями турецкой армии. Это испытание не по плечу дилетантам, какой бы героизм они ни проявили; революции нужны люди, компетентные в военной науке. В Одессе открылось военное училище, куда охотно принимали болгарских подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет; училище готовило младших офицеров. Левский получил подробные сведения об условиях поступления от Филипа Тотю, который жил тогда в Одессе, и весной 1871 года разослал по всем комитетам письмо, содержавшее эти сведения, в надежде, что оно заинтересует родителей подростков подходящего возраста. Левский также всеми силами старался раздобыть учебники и руководства по военному делу, переведенные на болгарский язык, чтобы те, кто не может записаться в военное училище, могли изучать фортификацию, тактику, технику маневров и другие военные дисциплины.

Несмотря на острую нехватку средств, было начато приобретение оружия; партия револьверов в комплекте с нужными боеприпасами была благополучно переправлена в Ловеч.

Левский знал, что на всестороннюю подготовку восстания понадобятся годы, но уже готовил его стратегию. В нем не должно было быть случайностей или стихийности; болгары сами выберут для него время и место и будут вести его как наступательную войну. Левский считал, что следует отказаться от старой традиции гайдуков вести бои, когда леса оденутся листвой. Он считал, что с точки зрения болгарских повстанцев лето — самое неподходящее время для сражений: в летние месяцы многие мужчины, будущие бойцы повстанческой армии, ездят торговать или нанимаются сезонными рабочими в чужие края, уходят на заработки в отдаленные уголки Болгарии; кроме того, погода будет благоприятствовать турецкой армии. Зимой же болгарским повстанцам будет куда легче сражаться. Когда замерзнут ручьи, а земля покроется снегом, туркам будет трудно прокормить солдат и лошадей, укрывать их от непогоды, передвигать артиллерию через горы; у болгар же все необходимое будет под рукой, потому что они заранее приготовят укрепленные и хорошо снабженные пункты по всей стране. Стратегия Левского была рассчитана на быструю войну, в которой болгары, используя элемент внезапности и его преимущества, поднимут восстание и разобьют турок по частям прежде, чем эти последние смогут перегруппироваться и подтянуть резервы в трудных зимних условиях[105].

Но до этого было далеко; пока же нужно вести систематическую подготовку, а это требует единства и дисциплины. Среди участников движения не должно быть места ложному самолюбию, личным амбициям и своевольным действиям; Левский пытался заставить гордого и независимого Тотю понять, что означает ответственность перед людьми и какая самоотверженность и дисциплинированность требуется от вождя революции:

«Друг и брат Филип, мы, деятели, посвятили свою жизнь отечеству, чтобы работать для стольких миллионов народа. Надобно мыслить зрело, чтобы не потерять всего, и пробовать по-разному, да и советоваться друг с другом, и слушаться, и беречься от самой малой гордыни. Ничего себе не присваивать, но все отдавать нашему народному свободному решению, а кто что заслужил, это у него не пропадет, ни хорошее, ни плохое. В особенности мы, которые решились до смерти служить отечеству и после освобождения, — нам такие глупости не нужны. Мы жаждем увидать свое отечество свободным и для того пускай мне хоть гусей велят пасти, если надо. Разве не так? По моему мнению, так; это и есть самое правое и человечное, и я не смотрю, что терплю всякий день страдания и скудость во всем, и всякий день меня преследует полиция из города в город да по селам и полям, а про болгарских выродков и говорить нечего. Не говорю же я: вот, мол, с самого начала был я способен вытерпеть столько страхов и мучений; отчего бы и мне теперь не быть на месте такого-то да ждать на всем готовом; напротив, если у кого голова лучше варит, потребно нам самим его пригласить на мое место, а я займу иное, пускай даже низшее. История не нацепит другому его заслуги.

Всякое бывает, и во всем надо действовать осторожно да по-умному. Много есть людей умнее нас, да боязливее. С такими надо поступать по-иному: держать их около нас, советоваться с ними, а делать будем мы; тогда заслуги наши равны, потому что и они без нас не могут, и мы без них. Это, братья, должно всегда быть у нас на уме, чтобы не давали мы плохих примеров. Если мы сами будем таковы, тогда никто не посмеет возгордиться собой и не станет рождаться меж нас вражда, от какой пропало наше Отечество, — примеров этому тысячи. А что кто-то будет главным по какому-то высшегласию, право или криво, да возьмет у меня то, что я заслужил, — пускай. Я обещал себя в жертву своему Отечеству, для освобождения его, а не для того, чтоб стать бог знает кем. А там пусть народ судит, я за себя голос подавать не стану; люди это презирают как глупое и самое низкое поведение.

Чего мне еще желать, если я увижу, что Отечество мое свободно? Разве не таково ныне мое предначертание для него? Не увидеть себя в больших чинах, а умереть, брат? Это надобно давать каждому работнику болгарскому, таковое предначертание, и тогда наше дело засияет, и Болгария прогремит во всем блеске как никакая другая держава во всей Европе, и мы, деятели, должны советовать один другому почаще, чтоб уберечь другого от своих ошибок. Каждый ошибается, да поправиться трудно, и надо любить того, кто нам показал на ошибку, пускай он будет наш друг…»[106].

Левский хорошо понимал, что он и его соратники «играют судьбой семи миллионов болгар»[107] и что «действовать нужно зрело»[108]. Он страстно верил в то, что критика и самокритика необходимы для организации, если она хочет избежать провала и вовремя исправлять свои ошибки. Отвечая на письмо Ивана Кыршовского, высказавшего в осторожных выражениях недовольство его деятельностью, Левский пишет:

«Вы мне приписали, будто не вижу бревна в своем глазу, а в ваших глазах вижу и соринку! Ежели ты искренно говоришь в начале своего письма: „Любезный мой брат“, то не нужны такие увертки да труды, а скажи: вот какова твоя ошибка, и я поправлюсь, если я чист! Как и я делаю за всякую вашу кривизну, а лучше сказать — ваши путаницы! Для Отечества работаем, любезный! Скажи мне, где у меня криво, а я скажу, где у тебя криво, да поправимся, да пойдем вместе, если мы — люди!»[109].

Левский хотел, чтобы эмигранты приняли еще один принцип: он считал, что Болгария должна опираться только на собственные силы и не выдвигать в качестве предварительного требования успешного восстания помощь других государств. 11 апреля 1871 года он пишет Данаилу Попову, возражая против предложения эмигрантов послать делегацию из трех человек в Сербию для переговоров о сотрудничестве. Он считал, что об этом слишком рано говорить: «Лишь тогда, когда мы соберем все четыре конца Болгарии вместе, да сделаем список самим себе и увидим, что перед собой имеем, тогда и людей послать в Сербию будет легко, и дело ихнее в двух словах будет сделано»[110].

По опыту прошлого Левский вообще скептически относился к возможности получить помощь от Сербии, однако заявлял, что охотно готов забыть прошлое и считать их братьями, если они в самом деле помогут; но такая помощь принесет пользу только если внутри самой Болгарии все будет готово к восстанию, а поверит он в эту помощь, лишь увидев ее на поле боя. «Братья, — предупреждал он, — рассудите еще раз хорошенько, что немало нас обманывали другие, да и мы сами друг друга, вот дело и откладывается с году на год»[111].

Не менее скептично относился он и к помощи России вследствие политических особенностей царского правительства и в письме Филипу Тотю от 18 апреля 1871 года писал:

«…о первом из того, что вы предлагаете и хотите, чтобы стало поскорей, — через Н. М. Тошкова попросить Его высокое императорское величество о помощи, о чем уверены, что он и без того поможет! дай бог, чтобы помог и дал добро на нашу республику, хотя своих республиканцев он гоняет и наказывает вплоть до смерти в кандалах… Брат, мы не откажемся и от чертовой помощи, но имеем собственное предназначение…»[112].

Он снова глубоко встревожен слухами о том, что Тотю собирается летом сколотить чету, и открыто говорит, что готовить поход четы в Болгарию, зная, что в стране ведется подготовка иного рода, — ошибка: «Если бы болгары пошли за четами… то потеряли бы лучших своих юнаков, в руках которых — свобода болгарская, а потом знай опять терпи хоть целый век». Свое письмо он заканчивает образным предупреждением, основанным на горьком опыте: «Столько раз обжигались, что обгорели все, а дуть никак не научимся!».

Однако, хотя Левский употребил весь свой такт и все свое терпение, ему не удалось убедить Тотю в своей правоте. Главное здесь было в том, что Филип Тотю не был способен смириться с положением, при котором воеводы старого времени уже не были нужны. Еще труднее было Левскому со старым товарищем, Панайотом Хитовым. Мало того, что он был нерасторжимо связан с идеей освобождения родины при помощи чет, опирающихся на помощь извне; он был крайне гордым человеком, привык повелевать и не мог смириться с тем, что должен поступить в подчинение к собственному знаменосцу. Левский был глубоко привязан к старому воеводе и уважал его; весь 1871 год он переписывался с ним, пытаясь склонить Хитова к служению внутренней организации. Однако Хитов продолжал собирать собственную чету; он съездил в Сербию, чтобы проверить, не пахнет ли в воздухе новым конфликтом между сербами и турками, что послужило бы поддержкой для болгарского восстания. Когда поездка в Сербию ничего не дала, воевода написал Левскому, и тот увидел, что Хитов так и не понял, каковы характер и цели внутренней организации. К тому же он советовал Левскому не спешить с восстанием, ибо это будет ошибкой (хотя сам Левский ничего так не хотел, как избежать этой самой ошибки), потому что международная обстановка восстанию не благоприятствует, — иными словами, на помощь Сербии рассчитывать нельзя.

Левский был весьма встревожен этим письмом и особенно намеком на то, что Хитов готовит чету. Он тут же написал воеводе, выражая свои опасения, и умолял его повидаться с Данаилом Поповым в Тырну-Мыгуреле: «Там ты узнаешь, как идет сейчас наша работа в Болгарии и куда она идет. Там тебе прочтут все письма, и ежели тебе понравится, ступай с нами, а ежели нет, то тогда вы сами расскажите, как мыслите и что по-вашему лучше, и мы рассудим ваши мысли и если одобрим их, то пойдем вместе. А не то сам выбери план и представь его на наше народное высшегласие тут, в Болгарии, где со дня на день глубже пускает корни наше временное правительство. А вы не хотите слушать его голос, и тогда оно будет против вас; вы должны умно размыслить, что из таких противностей раньше выходило и до чего нас довело. А ты как чистый Болгарин и умный Воевода смотри, ты ли должен идти за народным высшегласием, куда оно решило, или миллионам людей идти за одним человеком». Левский заканчивал свое письмо страстным призывом к объединению всех сил; видно было также, что он не хочет задевать гордость Хитова: «Дай нам, господи, согласия и Любви, во-первых, между Народными вождями; и пускай имя Болгарское будет нам воеводой. Остаюсь твой до конца брат и знаменосец, если и ты будешь наш до смерти».

Но Хитов и на этот раз остался в стороне. Он снова съездил в Белград и вернулся в Румынию в июне. Узнав, что на помощь из-за рубежа рассчитывать не приходится, он завязал отношения с революционерами Боснии и Герцеговины и в конце июня подписал с ними соглашение о совместных действиях, после чего вернулся в Белград и принялся лихорадочно готовить чету и скорое восстание в Болгарии. В это время в Белграде находился и Каравелов, и Хитов обратился к нему за содействием. Оба были убеждены, что для успеха вооруженного восстания необходима помощь извне, и дружно работали все время, пока находились в Белграде. Хитов надеялся и на помощь Левского; он написал ему 30 августа, сообщил о своих планах и потребовал немедленных действий. Это письмо Левский получил лишь в конце сентября и ответил на него немедленно. Называя Хитова «любящим свободу кровным братом», Левский писал ясно и просто:

«Наш настоящий ответ следующий: вы говорите, что пришло время и нам искать свои права, ибо наши господа не хотят нам их подарить, пока мы сами не возьмем; это так, и это наше убеждение заставило нас взяться за работу.

Далее вы говорите, что если мы промедлим, то как бы нам не попасть под другого господина, посильнее, и тогда уже будет поздно. На это мы вам отвечаем, что торопиться нельзя, ибо восемь уже месяцев, как мы взялись работать чисто по-болгарски тут, в Болгарии, и не надеемся на слова людей внешних, Болгар, что живут вне Болгарии; все, что они до сих пор говорили, выходило ложь… А еще и опыт наш показывает, что скорое дело выходит ялово; и страх, что нас может подмять господин посильнее, вроде бы и неуместен, потому что этот страх у нас уже много лет, можно его стерпеть и еще немного времени; мы торопимся в сто раз больше вас, потому что путь наш тут, в Болгарии, среди штыков неприятеля. В третьем предложении вы говорите, что мы никогда не можем приготовиться как хотим и что наши богачи примут участие, когда увидят, что дело важно; мы согласны с вами, что никогда не можем приготовиться, как другие, но мы куда лучше других приготовлены Духом и естественной силой нашего Народа, который уже готов и ждет первого знака и Тайного центрального комитета, который ему этот знак подаст. И еще мы твердо убеждены, что следует хотя бы настолько приготовиться, сколько нужно, чтобы предвидеть хорошее окончание нашего предприятия; ибо если ни в чем не приготовиться, то и окончание будет пустячное! В четвертом предложении вы говорите, что самое главное — приготовиться еще и изнутри, а мы вас спрашиваем: ежели надо, чтобы народ приготовился к бою, может он это сделать сам? Или его главари должны приготовить его получше да понадежнее? И еще они должны всякий день находиться с ним, чтобы хранить порядок и тишину, да еще как бы не случилось предательства в руки неприятеля… Нет, брат! Говорили мы, а вы не обращали внимания, что все воеводы должны быть в Болгарии, потому что вне нее от них один вред, а не польза…».

Далее Левский пишет, что еще не получил копии договора с Боснией и Герцеговиной и потому ничего не может о нем сказать, и предупреждает Хитова, что если тот вступит во внутреннюю организацию, он не может вести переговоры с другими странами без знания Центрального комитета. Он также выразил свое негодование по поводу того, что Хитов собирается уйти к боснийцам, если восстания в Болгарии не получится:

«В шестых, вы говорите и просите ответа, что если увидите, что на наш народ надежды нет, будете вынуждены взять участие с теми, с кем у вас уговор, и пойдете драться за чужую свободу! К сожалению, мы вам говорим, что это ваше предложение нас смущает. Вы хорошо знаете нужды нашего народа, знаете, что мало таких, кто поведет его бороться за свою свободу, а вы — за чужую! И опять скажу: чисто народный человек борется, пока может, чтобы наперед избавить свой народ, а тогда уж пускай смотрит за другими. Если он потерпит неудачу, то должен умереть на народной работе! Вот каково праведное рассуждение»[113].

Однако Хитов уклонился и на этот раз. Из его планов ничего не вышло, потому что даже при помощи Каравелова денег на чету собрать не удалось, а в конце октября Хитов заболел. Это не помешало ему предпринять последнюю попытку сколотить независимую организацию. В конце ноября он написал членам своей бывшей дружины в Сливен, велел приготовить оружие и встречать его будущим летом в горах. Однако революционеры Сливена переросли этап гайдучества, они ответили ему почтительно, но твердо, совершенно в духе Левского: «Обо всем, что ты нам пишешь, надлежит ведать Ц.к., с ним вам и надо договориться, от него зависим как мы, так и все частные комитеты, мы все подчиняемся одному закону, который нам дан по общему высшегласию. И до тех пор, пока вы не посчитаетесь с этим законом и не докажете письменно ваше участие и что вы член Ц.к., все твои письма будут напрасны, потому что мы не смеем на них отвечать…

Мы думаем, что Ц.к. уже писал несколько раз, чтобы вы приехали, потому что понадобятся воеводы, судя по тому, как идет работа. Мы считаем, что вам надо приехать, потому что наши тут имеют вам больше доверия, чем другим воеводам»[114]

Затяжная полемика с Хитовым была типичной для стиля работы Левского с людьми. Он вел ее тактично, терпеливо и упорно, высказывался прямо и подчас резко, но всегда стремился к тому, чтобы за критическими замечаниями были видны его любовь и уважение адресату и человеку; он старался оставить дверь открытой для компромисса, чтобы упрямый гайдуцкий воевода мог войти в нее, не ущемляя своего самолюбия.

Не только воеводам было трудно понять, что именно делает Левский. Его генеральный план отводил важную роль болгарским эмигрантам в Румынии, однако большинство их не могло оказать внутренней организации той помощи, на которую он надеялся. Нередко в ответ на его просьбу помочь в простом деле — изготовить печать, отпечатать бланки денежных квитанций и т. д. — начинались проволочки, и ему приходилось неоднократно писать письма с напоминаниями. О финансовой помощи он их даже не просил. Все, что заказывалось для комитета в Румынии, оплачивалось из средств внутренней организации. Ожидая, когда пришлют печать, Левский писал Данаилу Попову:

«Сегодня я уезжаю, объеду кое-какие города. Дней через 10–20 вернусь, и хорошо бы, если бы вы поторопились с печатью и выслали ее к тому времени; без нее дела мои хромают, и денег без нее нет; ее я жду больше всею и оттого сижу на одном месте; куда ни пойду, слова мои без нее темны. Ведь не месяцы нужны, чтобы ее сделать. Если дело в деньгах, заплатите пока из ваших, а мы не замедлим вам послать сколько нужно, я и Каравелову заплачу, как Я ему уже написал. Примите мои слова за истину, я вам ни в чем лгать не стану; уж не приняли ли вы к сердцу, что я сегодня или завтра умру, или попаду к ним в руки, и вы останетесь ни с чем? Нет! Даже если я умру есть другие честные юнаки, которые вам заплатят за все, что вы для нас потратите…»[115].

Левский получал газету Каравелова «Свобода», но сотрудничества, или хотя бы контактов, между Бухарестским и Ловечским комитетом почти не было; к тому же первый из них, по-видимому, существовал больше на бумаге, чем в действительности. Члены Ловечского комитета Марин Поплуканов и Иван Драсов съездили в Румынию, к Каравелову, но их переговоры не принесли сколько-нибудь заметного улучшения в отношениях между эмигрантами и внутренней организацией. По традиции, эмигранты возглавляли национальное движение, и они ревниво защищали свои права, которые до сих пор никто не оспаривал. Сами они сделали за 1871 год очень мало, но деятельность Левского их возмущала и вызывала их негодование. Левский приветствовал конструктивную критику, высказанную ясно и открыто, но высокомерная снисходительность, околичности и придирки посторонних делу людей с их болезненным самолюбием раздражали его. Кое с кем из эмигрантов он вел полемику, отвечал на их критические замечания и каждый раз предлагал принять участие в работе, но почти безрезультатно.

Среди самих эмигрантов единства не было. По-прежнему оставалось в силе целение на «старых» и «молодых», а эти последние размежевались на четыре основные группировки. Некоторые — их было меньшинство, — подобно Данаилу Попову, всем сердцем поддерживали Левского; другие были верны старой тактике чет, введенной Раковским; третьи цеплялись за канувший в небытие Тайный центральный комитет; четвертая группа тяготела к Каравелову. Эта последняя во многом была близка Левскому, однако ее тактикой было сотрудничество с Сербией, а целью — балканская федерация. Между группой Каравелова и приверженцами бывшего тайного комитета существовала вражда, и эти последние не раз упрекали Левского в том, что он подчиняется Каравелову, что он отрицал:

«Что вы нам приписываете, будто мы от него ждем и программу, и законы, и печати, и не знаю что еще! Словом, будто он мной командует. Откройте глаза пошире и в наших письмах увидите, каким порядком мы заказываем все это и верно ли, что я слушаюсь кого-нибудь из вас да работаю только по одобрению Каравелова, Ценова, Райнова, Живкова, Кыршовского да Д. Хр. Попова. Или по одобрению здешнего нашего высшегласия». Объяснив, что Каравелов не диктует свои принципы внутренней организации, а просто печатает в своей типографии материалы для нее, Левский продолжает: «…не топчитесь как слепые и не болтайте попусту! Мы здесь в Болгарии считаем все, что вы сделали до сих пор, как убийство для народа… От вашей помощи у нас тут горя не оберешься…»[116].

Эта гневная отповедь была вызвана анонимным письмом за подписью «Патриот», полученным от группы эмигрантов в Плоешти; Левскому нетрудно было угадать, кто скрывается за этой подписью. Авторы письма резко критиковали Левского за то, что он разработал устав своей организации, «не посоветовавшись со всеми членами движения», что должно было означать — не спросив совета их самих. На это Левский отвечал, что будет ждать списка имен тех, от чьего имени они выступают, чтобы узнать, сколько их; он же со своей стороны готов доказать, что численность внутренней организации куда больше. Несмотря на критические замечания по адресу Левского, эмигранты в Плоешти настолько заинтересовались его деятельностью, что предложили ему приехать в Румынию для переговоров. Они явно чувствовали, что в Болгарии совершается нечто важное, и надеялись встать во главе нового дела. Однако Левский быстро заставил их разочароваться: все дело обстоит совсем не так, как они себе представляют, в Болгарии уже существует полнокровная и активная организация, она сама решает свои дела большинством голосов; если эмигранты хотят присоединиться к ней на этих условиях — добро пожаловать; но руководство организации находится и останется в Болгарии, там, где живет большинство революционеров и там, где будет литься кровь.

«Думаю и надеюсь, что вы последуете нашему народному высшегласию, которое уже назначено так: Б.Р.Ц.К.-в Болгарии, и пока он не подпишет, я ничего не делаю, поняли? Сытый не знает, сколько хлеба дать голодному, потому голодного и спрашивают: сколько тебе дать? И еще яснее: малые реки текут в большие и прочее, каждый разумный поймет, и вы поймите.

Насчет второго — увидим, будем ли мы с вами братьями единодружными. Дай бог, чтобы такие нашлись и наш Центральный комитет пустил корни по ту сторону Дуная».

Уже подписав письмо, Левский прибавляет постскриптум, который начинается следующими словами: «Гляньте и на нашу песню и посмотрите, как мы поем и как вы хотите петь; потому что как решит большинство запевал, так тому и быть». И далее сообщает, что во многих районах страны идет подготовка к конференции и даже избраны делегаты, но дело приостановлено из-за нехватки денег. Когда конференция состоится, пускай эмигранты приедут из Румынии и послушают, но сам он категорически отказывается ехать в Румынию единственным представителем организации, имеющей численное превосходство, лишь затем, чтобы присутствовать на конференции эмигрантов.

Недвусмысленно и ясно заявляя, что Ловечский центральный комитет — не просто независимая организация, но, по его личному мнению, орган высшей революционной власти, Левский тем не менее не забывал о том, что следует предоставить эмигрантам возможность участия в ней. Он давал себе ясный отчет в том, как велики масштабы дела, которое предстоит ему. Чтобы добиться для Болгарии такой свободы, при которой сами болгары будут решать свою судьбу, понадобятся совместные усилия всех болгар, где бы они ни находились. Он знал, что мало кто пригоден на роль профессионального революционера, каковым был он сам, и не ожидал от людей большего, чем они могли дать. Однако он требовал, чтобы каждый болгарин внес в общее дело свой вклад чем может, деньгами или работой; каждый должен помочь организации по мере своих способностей. Единство необходимо, но не все равно какое, и оно не является самоцелью; будь это так, он легко добился бы единства, явившись на поклон к эмигрантам. Это должно быть именно то единство, какое требуется для дела, и основа у него должна быть такая, как нужно, и служить оно должно той тактике, которая необходима.

Объясняя, как сочетать дисциплину и демократию, Левский часто прибегал к метафоре хоро, чтобы его мог понять любой болгарин. Танец хоро был не столько выражением веселья, сколько выполнением обряда, выражавшего общность и сплоченность всех его участников. Без хоро не обходился ни один праздник. Каждое воскресенье или в любой праздничный день все население села собирается в обычном месте, где-нибудь под открытым небом; запоют волынки и свирели, загудят барабаны, и стар и млад пускается в пляс, но не сам по себе и даже не парами; болгарское хоро танцуют все вместе, становясь в один ряд, каждый берется за руки соседей или за их кушаки, когда ритм учащается. К танцу может присоединиться каждый, даже никому не известный путник, если ему нравится ритм и хочется танцевать. Стоит лишь шагнуть вперед, и ты становишься звеном живой цепи, которая движется как один человек, колышется и вьется по поляне, отбивая ритм в строгом согласии с музыкой; такт становится все чаще и сложнее каждый раз, когда танцор, ведущий хоро, взмахнет вышитым платком; барабан стучит, как одно общее сердце, и ритм бежит по ладоням как электрический ток. Каждый болгарин знает, какое наслаждение и радость — танцевать вместе со всеми, и каждому болгарину понятна роль музыки и танцора, ведущего хоро. Вот как, говорил Левский, должна работать наша организация; как огромное хоро, в котором каждый пляшет под одну музыку, в одном ритме со всеми.

В то время, как Левский вел борьбу за то, чтобы эмигранты подчинились его уставу, в самой организации произошло первое серьезное нарушение дисциплины. Анастас Хинов, брат Данаила Попова и один из руководителей Плевеяского комитета, начал вскрывать и читать письма комитета, проходившие через его руки. Это было грубым нарушением дисциплины и правил конспирации, и 26 апреля 1871 года Левский пишет Данаилу Попову и просит его оказать воздействие на брата, добавляя: «Не надо забывать, что время теперь такое — сегодня можно верить человеку, а завтра — нет»[117]. Хинов не обратил внимания на выговоры, и 10 мая Левский снова жалуется на него Попову[118], а 14 мая сам приезжает в Плевен. Хинов пришел в бешенство и отказался повиноваться. Он даже не стал слушать, когда Левский попытался объяснить ему принципы конспирации, согласно которым тайна почтовой переписки является одним из средств защиты членов организации от провала. Хинов принял выговор как личное оскорбление и заявил Левскому, что раз тот ему не доверяет, пусть ищет другого человека. Левский пытался объяснить ему, что дело не в личном доверии или недоверии, но это ему не удалось. В тот же день он написал Попову, рассказал ему обо всем и попросил вразумить братах[119]. С той же просьбой обратился к Попову представитель Ловечского комитета, который тщетно пытался заставить Хинова понять, что нарушая дисциплину, он может нанести вред всей организации. Разгневанный безответственным поведением брата, Попов, очевидно, дал ему такую взбучку, какой не задал бы посторонний человек; Левский даже считал, что Попов перестарался: «…вы сильно напали на своего брата. Для первого раза столько не следовало. Другое дело, если бы он вовсе отказался работать»[120]. В том же письме Левский сообщил Попову, что Хинов, оказывается, распространял одно письмо комитета, на что его никто не уполномачивал и что представляло еще одно грубое нарушение правил, и все же он считает, что укорять его более не следует, а надо пока что оставить в покое. Левский надеялся, что Хинов опомнится и поймет всю неразумность своего поведения. На деле же получилось иначе. Ослепленный гордостью Хинов, невзирая на то, что его поступок осудила вся организация, затаил ненависть к Левскому.

Покончив с делом Хинова, Левский в своем письме Попову от 6 июля 1871 года возвращается к вопросу о переправке корреспонденции и указывает, что когда он сам в отъезде, адресованные ему письма нужно хранить, не распечатывая, потому что не следует обременять членов организации лишними тайнами для их же собственного блага. Во всяком случае, не имеет смысла открывать их затем, чтобы выиграть время, потому что прежде чем написать ответ, его следует обсудить. Далее Левский останавливается на вопросе о коллективном руководстве: «Разве не лучше, если мы соберемся вместе и как найдем наилучшим, так и сделается? Как работа шла до сей поры, не выходило ли все вкривь и вкось? Не та же ли причина и в Валахии, что ныне они работают дружно, а завтра друг на друга кидаются? Я с таким делом несогласен; а согласен, чтобы мы сначала все обсудили, и если высшегласие мое мнение не одобрит, я возьмусь за дело всеми силами, но опять же не подпишусь, что это по моему выбору. Если выйдет добро, это заслуга высшегласия, а если зло, опять останется на их ответственности. Меня там нету, я и не подписываюсь, и дела не порчу. Раз высшегласие решило, моя должность — работать вместе с ним. Но если высшегласие одобрит мое предложение, тогда я в ответе за зло и пускай я буду плох перед Народом»[121].

Величайшей проблемой были деньги. «Деньги решают все», а их катастрофически нехватало. 11 апреля 1871 года Левский пишет Попову:

«Теперь скажите нам, откуда скорее найти денег. Потому что до сих пор я без денег работал, потому и работа наша чуть видна. Что же мне теперь, встать с самыми верными юнаками да идти на большую дорогу — разбойничать? Хорошо, что мы знаем, у кого брать. А если кто из нас падет мертвый, что станем делать без этих людей? Могут пасть лучшие, без которых невозможно работать. А если, не дай бог, кого ранят да поймают, и он все расскажет, как после этого работать? Мученье, да и только!»[122].

У Левского не было моральных возражений против насильственного изымания денег. Свобода народа для него была высшим возможным благом, и если ты добровольно взял на себя задачу, тем самым ты принимаешь и средства, которые существуют для ее достижения. Он предпочитал убеждение насилию, но если убеждение не поможет, не грешно взять деньги силой у тех, кто сумел натаскать в собственное гнездышко всякого добра в то время, как остальные страдают. Он колебался, не решаясь открыто одобрить насилие, только потому, что опасался возможных последствий. Сначала он решил обратиться к богатым чорбаджиям с просьбой о пожертвовании, хотя и не надеялся, что они отзовутся на эту просьбу, потому что знал: когда речь идет о бессердечии и угнетении бедняков, особой разницы между турком и болгарским чорбаджией нет. И все же иные из них не вовсе лишены чувства патриотизма, и Левский составил текст письма, полупросьбу — полуугрозу, которое переписывалось с небольшими отклонениями и рассылалось намеченным людям. 10 мая 1871 года такое письмо получил Ганчо Милев, один из видных чорбаджиев родного города Левского — Карлово:

«Г-н Ганчо Милюв из Карлово,

Не только вам пишем, но и людям попроще; не нам, но и для себя, и для своих детей, и для нашего Отечества конечно дадите что сможете.

Про все, что найдете далее, неуместно и неприлично говорить, и просто срамота.

Вы тут позади всех других городов и многих сел в Болгарии, позади нашего общего и святого дела, которое для человека, каким его создала природа, должно стать одной заботой до самой смерти. Он от Бога благословен быть господином со всеми правами, откуда и вытекает, что первая его должность — думать о своем народе. И вывести его на данный ему путь, если он от кого страдает, как мы, Болгары, тяжко и гнусно страдаем от проклятого Агарянина и всякий день терпим муки и гнусности, противные человечности и свободе совести!!! которая теперь одолевает.

Чьи же это сиротские кровавые слезы, что каждый день льются перед Богом, чтобы он избавил их от грязных рук, которые каждый день вырывают хлеб у них изо рта! и люди мрут с голоду. Отуречивают детей их! бесчестят жен помоложе и дочерей их!! Разве эти невинные не наши Братья и сестры? Или вы скажете, — отчего же? Неужто вы думаете, что мы всем этом неповинны?!., нет, наоборот! Мы… и больше всех — вы, чорбаджии, не причина ли тому, что это беззаконие и проклятое зрелище стоит перед нами?! На кого другого им надеяться, бедным!? Кто только не хочет ими завладеть, чтобы они гнули на него спину вовеки! разве не льются их кровавые слезы перед Богом на ваши головы!? Если мы, их Братья и Отцы, не встанем пролить каплю крови, избавить матерей своих, жен своих, сестер и детей своих, кто другой это сделает?.. разве не мы — их Братья и Отцы, разве не оставим мы им вечную память, если прольем каплю крови для их избавления?.. Разве не отметят нас в истории, которую воскрешаем мы, которые делаем новый век? Разве не станут поминать нас во всех Болгарских церквях, покуда живо имя Болгарина? за то, что мы дорвем цепи Болгарии и с Благословения Божьего выведем народ из Ада в Рай?.. Не так будет в нашей Болгарии, как сейчас при турках… Все народы в ней будут жить по одним чистым и святым законам, как от Бога дано жить человеку — и Турку, и Еврею, и прочим, для всех одинаково, только бы они признавали законы равно с Болгарином. Так будет в нашей Болгарии!.. мы не гоним ни турецкий народ, ни веру его, но царя и его законы, одним словом, турецкое правительство, которое варварски владеет не одними нами, но и самим турком.

В Болгарии не будет царя, но народное управление, и „всякому свое“. Всякий будет служить по вере и будет законно судим, как Болгарин, так и турок и прочие. Свобода и чистая Республика.

Показавши Вам самую малость от предначертаний нашего Временного правительства в Болгарии, нам остается покончить, когда мы увидим, во сколько вы цените вышесказанную жизнь. „Умному мало довлеет“.

Мы вам сказали выше, что чорбаджии останавливают жизнь всего народа. Замечено с незапамятных времен, что когда надо совершить что-либо подобное, дело стоит за руками молодых и за деньгами богатых. И если они люди и принимают к сердцу это святое дело, мы им скажем, каким путем идти, и пускай наши неприятели употребляют средства, какие хотят. За чорбаджиями, говорю, стоит все дело, покой всего народа. Глядите, придется держать ответ и перед народом, и перед Богом, близится время. И в Евангелии говорится: человече, трудись для Народа своего до смерти, и где ты всем пожертвуешь для него, там и Я с тобой! Если ты умрешь, ведь и Я дал себя распять за тебя! Глядите же теперь, друзья и Братья! Если вы люди и христиане, то поймете с малых слов и дадите что требуется Временным нашим Правительством в означенный день, и с той поры будете наши Братья.

Если же вы не хотите слышать, что вам говорят, то смотрите!!! и покончите Вы с нами, а мы — с Вами.

В первый и последний раз говорим вам, потому что у нас не одно только дело заниматься Вами. Уже десять лет стало, как мы Вас ждем, и виселице жертвы приносили, и в Дияр Бекир всякий год людей посылаем, из-за одних вас, богачей, чтобы вы взялись за ум и за разум и сделали то, что Вам говорят сегодня. И давно бы вам все приготовить, потому что и сами понимаете, что без денег ничего не сделаешь! Отчего же вы к нам не пришли, а должны мы к вам ходить? Потому что чистого народного юнака сотне чорбаджиев не выкупить; а мы принесли и еще приносим такие жертвы, а чорбаджиям — кайф, и опять вы в ум не приходите, но смотрите на них хладнокровно и называете их разбойниками??? Это и чудно, что тех, кого вы называете разбойниками, чем больше погибает, тем больше становится, и чем они больше страдают, тем сильнее разгораются, и теперь у них новое на уме, видали? и еще многие умрут, но и много дела сделают.

Ждем, чтобы вы услышали жаркие слезы бедного нашего Народа, которому уже крайние муки! Но вы знай пьете его кровь и предаете его грязному мучителю. Слушайте! мы уже решились! или приведем вас к себе, или сразим! притом одним словом, как сказано выше. Вот что: найдите как хотите следующую сумму… и эти деньги приготовьте за 4–5 дней и держите за пазухой, чтобы в который бы час ни пришел от нас человек Временного Правительства и ни показал наш знак, вы бы ему отсчитали деньги, не медля ни часу времени! и потом в какой-нибудь день вам будет дана расписка Временного Правительства с печатью, и ею мы будем отвечать за данную вами сумму перед будущим нашим правительством, которое разыщет всех до одного и все будет знать, кто сколько дал и на что было употреблено. Вот что! Если дадите больше, чем от Вас хотят, купите себе больше жизни, которая ныне продается!!! Завтра же — нет! хоть миллионы давайте.

Посмотрим, каковы вы окажетесь…

Как хотите! Или тридцать лир вам дороже, или Золотая Свобода, в которой ваше имя будет записано Вечно. Беритесь как надо за дело, господа, и не заставляйте нас ждать! потому что нам надоело смотреть на муки бедного нашего Народа и на хладнокровие к ним чорбаджиев. Повторяю Вам: мы уже решились!.. и принесем раз и навсегда жертву на народный жертвенник, перед алтарем Чистой Свободы.

Тот, кого отрядили к Вам — В. Левский. Если вы добровольно исполните вышесказанные наши желания, будете разговаривать лично с ним о многом!.. и отсюда поймете, что вышеуказанная сумма — ничто перед тем, что он Вас привлек на свою сторону! Держите все в тайне, да смотрите не скажите: такой-то — мой верный друг! Мы его заметили в том, что он нехорошо смотрит на наше дело, и Вы первые узнаете, когда от него останется прах и пепел. По должности, последний ответ будем ждать от него против нашей печати.

Подписи!

Тысячи юнаков ждут ответа Вашего! Решайтесь скорее, или с нами и со всем народом, или против нас и наших желаний. Одним словом, Свобода, или мы Вас пошлем к тем, у кого черные души. Туда, где сидят предатели и кровопийцы, и к черному богу. Выбирайте, какой жизнью хотите жить с нынешнего дня, и как решите, так и станется до самого конца. Вы в наших руках, опять Вам говорю, и сами за себя ответите: свобода или смерть.

1871, мая 10 от Болгарского Р.Ц.К.

в Болгарии Временное Правительство»[123].

Другое письмо, также полульстивое и в то же время полуугрожающее, было послано чорбаджи Петко, также карловцу:

«Мало осталось времени до второго пришествия в Болгарии, когда начнут делить овец от козлищ; ты не прост, так слушай мои краткие слова, которые говорю Вам от большого человеколюбия и по заповеди Иисуса Христа, который сказал: всякому духу не веруйте, но испытуйте, и по сей день ни один карловец не сказал про Вас хорошо, а что ты предатель и мучитель сирот, доказывают фактически, и если ты все это делаешь с какой-то целью, а потом скажешь, что этого не было, то народ станет смотреть не на слова, а на дела. Скоро, скоро придет день общенародного восстания, и на соборном месте каждого выкликнут, чтобы он показал свою работу, которую было дано сделать каждому по его силам, а от кого не увидят работы, того грозно накажут, и фамилия его будет изгнана из Болгарии. — Перед Вами две дороги, какая нравится, такую и выбирайте! Я вам приказываю, имея на то право и полномочие от Центрального Комитета действовать перед всяким болгарином по силам его, и Вы должны приготовить за 30–50 дней самое малое двадцать пять лир турецких, и чтобы я наверно знал, что вы их приготовили, вы должны до того времени сообщить мне в письме, отправленном Д. Ценову в Бухаресте, против св. Георгия, для Пырвана Найденова, а в письме напишете: господин, деньги ваши за товар готовы, а снизу подпишете город. Кроме того, вы должны иметь готовые 15–20 ока пороху, потому что он потребуется для дела. Думайте и делайте, потому что в то время, когда Турок поймет наши законы и признает их, он найдет место рядом с Болгарином, а нынешних непонятливых кровососов Болгар накажут грозно.

Исходя из своей должности, В. Левский»[124].

Но на этот раз красноречие Левского не дало никаких результатов. 20 июня 1871 года он писал Данаилу Попову: «До сих пор мне было трудно во всем, потому что деньги мешали, а теперь всем другим я стану заниматься слабо и обращу внимание на деньги. Тяжко, но делать нечего. Или пан, или пропал»[125].

Действительно, организация страдала от нехватки средств как цветущий сад от майских заморозков. Систематическая работа курьеров, покупка оружия, даже организационные поездки самого Левского — все тормозилось нехваткой денег, и в июне 1871 года Левский пришел к заключению, что хочет он того или нет, у него один выбор: прибегнуть к насилию. Он предпочел бы работать «чисто по-народному», т. е. на добровольные пожертвования, но это было нереально, и товарищи были с ним согласны. Первый намек на то, что организация решила прибегнуть к террору, содержится в письме Ивана Драсова Попову эт 21 июля 1871 года: «Несчастные деньги не дают нам двигаться скорее, но Бог милостив! На днях разобьем яйца и выльем на сковороду, и будь что будет!»[126]. В письме к Сливенскому комитету Левский выразился яснее: «Ищите деньги через ваших тайных юнаков! брать надо у недобрых, то есть чорбаджиев-кровососов и ненародных людей, которые не хотят принять участие в народном деле, а кто предаст — того и убивать в удобное время.

Для юнаков, которые достанут денег, вычитать десятую часть из этих денег и делить между ними, а другие деньги оставить в кассе»[127].

Однако внезапной волны террора за этим решением не последовало. Как и раньше, все подчинялось Левскому и его стратегии долгосрочной работы; все делалось так, чтобы не вызвать преждевременных подозрений властей. Даже теперь он требовал предельной осторожности при насильственном изъятии денег и зачастую выполнял эту работу сам. Она требовала трезвого разума и стальных нервов. Он считал, что у него самого меньше шансов быть схваченным, и был уверен, что даже если случится худшее, он сможет вынести любую пытку и ничего не выдать. Но в некоторых своих коллегах сомневался.

Много рассказов ходит о ночных посещениях Левского. Типичным примером может послужить случай с Митко Фетвана из Карлово. Митко был очень богат, ревностно посещал церковь и был ярым противником революционной деятельности. Когда Карловский комитет прислал ему письмо, а потом и своего представителя, с просьбой о пожертвовании, он отказался дать что-либо и при этом заявил: «Чтоб ему собаки голову отъели, тому, кто написал это письмо, а тому, кто его принес, шериф-чауш задаст ума»[128].

В сентябре 1871 года Левский явился к Митко, переодевшись турецким софтой, то еда проповедником, с зеленым тюрбаном на голове. Кроме Митко никого в доме не было, и как только они вошли в гостиную, «святой» запер дверь, достал кинжал и сказал: «Ты грозил нашим людям шериф-чаушем. Ты прочел письмо, насмеялся над ним и ничего не дал. Таких, как ты, мы наказываем оружием комитета. А сейчас давай пятьдесят лир, и никому ни слова».

Митко ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Таким же образом, только на сей раз переодевшись попом, Левский получил двадцать пять золотых «наполеонов» у Стефана Карагезова, тырновского чорбаджии — туркофила, который также получил письмо и отказался пожертвовать что-либо для организации[129].

Таков был обычный порядок: вынужденное пожертвование умеренных размеров, полученное при минимальном насилии от человека, который без труда мог расстаться с такой суммой и к тому же продемонстрировал свою враждебность революции. И каждый из них получал расписку. Все это походило скорее на обложение налогом по заслугам, чем на насилие и терроризм в обычном смысле слова. Но иначе и быть не могло: к чему бы Левский ни прикоснулся, все приобретало подобие законности. Как графиня Кэтлин могла продать душу дьяволу и остаться безгрешной, так и Левский мог пройти по грязи в белоснежных одеждах и остаться незапятнанным. Дав разрешение прибегать к насилию по высшим соображениям, он и слышать не хотел о послаблениях самим революционерам: «…я вам часто говорил и теперь скажу, — заявил он на собрании Троянского комитета, — лгите и крадите ради народного дела! А тот, кто станет это делать для своей выгоды, будет проклят богом и пронзен холодным кинжалом. Это мой принцип, это правильный путь. Для нашего народного дела деньги нужны, деньги! Не на кого надеяться, кроме как на самих себя. И потому всякий, кто называется болгарином, должен помогать чем может, чтобы достичь святой цели»[130].

Левский неизменно настаивал на том, чтобы счетоводство и бухгалтерские книги комитетов велись подробно и точно. Сам он не тратил на себя ни гроша более того, что было действительно необходимо, и давал отчет во всех расходах, хотя в его распоряжении находились средства всех комитетов. Это фанатическое чувство денежной ответственности отразилось в его записной книжке и других бумагах, в которые он заносил свои личные расходы. В них скрупулезно записывались каждая иголка, гребешок, пуговица или горсть сахара. Самых больших трат требовал его гардероб, потому что ему постоянно приходилось переодеваться. Питался он главным образом хлебом с маслинами и яблоками или маслинами и редиской, пил кофе с сахаром. Только один раз за 1871 и 1872 годы он купил яйца и только три раза — вяленое мясо. Как ни скромны были его личные расходы, он чувствовал себя обязанным давать пояснения при покупке чего-то необычного. Так, купив небет-шекер — «каменный сахар», являвшийся своего рода лакомством, — он указывает: «от кашля»[131], или пишет: «на воротах за кофе, никуда не денешься»[132], что означало, что при въезде в город ему пришлось угостить турецкую стражу. Как он ни был осторожен, ему случалось и терять деньги, и такие случаи также записывались в книжку: «потерял — 54»[133] или: «у Христовых в Дрыстене вечером потерял золотую монету, на другой день спросил, не находили ли, но они сказали, что не нашли»[134]

Но при всей своей бережливости Левский не был скаредным. Он мог грабить богачей, но мог тратить деньги комитета на помощь тем, кто в ней нуждался: «сироте женщине, у которой нахожу убежище в злых случаях, да и сироте неоткуда взять — 105»[135]; «нашему патриоту, впавшему в нужду, который помогал нам деньгами несколько раз — 96», «другому нашему, впавшему в нужду, — 10»[136]. Слабость к детям также отразилась в записи о деньгах, подаренных ребятишкам, которые пришли поздравить его с именинами[137].

Именно по записям Левского о личных тратах легче всего представить себе этого человека, сдержанного и скромного, не имевшего другой жизни, кроме жизни организации. Он указывает, сколько ему пришлось потратить на квартиру, сено, стирку, баню, свечи, паспорта, порох, оружие, бумагу и конверты, зеркало, кружку киселя, лекарства. Расходы у него самые разные: «лечил коня от простуды и зубов»[138], «купил цианистого калия и ручку для письма»[139], а были и такие: «84 — за три дня на праздники пасхи и на святых Кирилла и Мефодия, да еще один день, когда уезжал лясковский председатель»[140].

Кроме отчета о расходах, в книжке немало других записей, например, похвала святым Кириллу и Мефодию, уже упоминавшееся стихотворение Ботева, множество отрывков из народных песен, рецепты окраски ткани в алый или красный цвет, адреса, заметки о паролях и других вопросах, связанных с жизнью организации, рецепты народной медицины. Эти последние чрезвычайно интересны:

«От зубов. Корень терновника — 3 драхмы, бура, стакан отвара от фасоли, стакан ракии. Клади в новый горшок и ставь на огонь, чтобы кипело, да вскипяти с водой. Потом возьми три камешка белых, нагрей на огне и кинь в горшок, потом открой рот над горшком, чтобы пар входил, а когда остынет, полощи рот несколько раз. Если зуб болит и в нем дыра, тогда возьми негашеной извести да понемногу дегтя и пороха и смешай, потом возьми ваты и натолкай в дыру».

«У кого болит живот. Поймай водяную жабу-черепаху, закрой ее и она снесет яйцо, которое испеки и съешь, больше ничего не надо».

«От желтухи. Мертвая крапива, горькая, цветет красным. Нарежь 25 драм в бутылку в пол-оки, наполни бутылку старым белым вином, да вынеси во двор и пусть стоит трое суток. Потом три дня пей по утрам, да каждый раз заедай двумя орехами, не меньше, и лимоном с кожурой и с хлебом, а потом выпей ложку уксусу»[141].

Люди, особенно крестьяне, считали, что их Апостол должен знать все на свете. Он приходил учить их, как добыть себе свободу, а они обращались к нему со всеми своими проблемами. Ему приходилось быть и врачом, и адвокатом, и советчиком по всем вопросам — от зубной боли до семейных конфликтов. Этого требовал образ Апостола. Этого требовал и его характер. Он говорил и писал о народе как об абстракции, но работал всегда с индивидом, с личностью. Его миссия состояла в том, чтобы вывести народ из ада в рай, но если на этом пути он мог хоть немного уменьшить бремя страданий человечества, облегчив страдания одной души, он не проходил мимо, но помогал этой душе, движимый состраданием, которое было, пожалуй, самой характерной его чертой.

Глава третья

Человека как следует не узнаешь, пока не побудешь вместе с ним в пути

Смерть к телу ближе, чем рубаха

В 1871 году в Болгарию для работы во внутренней организации приехали два эмигранта, Димитр Общий и Ангел Кынчев.

Общий был немного старше Левского. Он родился в Македонии, в тринадцать лет покинул родной дом и ушел в Сербию на заработки, был мальчиком на побегушках у зажиточных людей, потом перебрался в Румынию, служил половым в ресторане и наконец открыл собственный трактир в Джурджу. Характер у него был беспокойный, он нигде не смог пустить корни, близких не имел и этим, по-видимому, заслужил свое прозвище — Общий. Он говорил на нескольких языках, но был неграмотен и таким и остался до конца жизни.

Левский и Общий были знакомы по первой Легки, но друзьями стать не могли. Общий был ярым индивидуалистом, бунтовал против всего подряд, испытывал неутолимую жажду приключений и врожденную антипатию ко всякого рода власти и авторитету. Храбрый человек, готовый идти в бой по любому поводу, он был горд и тщеславен в такой степени, что окружающие не замечали остальных, положительных качеств его характера. Больше всего он гордился своим участием в походах Гарибальди 1866 года; претендуя на некую связь с великим итальянцем, имя которого с уважением произносил каждый болгарский патриот, Общий считал, что не имеет себе равных в вопросах вооруженной борьбы. Проделав кампанию с Гарибальди, он перебрался в Грецию и принимал участие в восстании на Крите; после этого, увидев, что других международных конфликтов не предвидится, обратился к Хитову с просьбой помочь ему сколотить собственную чету. Хитов пытался отговорить его от этой затеи и указал Общему на то, что у него нет опыта и он не знает Болгарии, но в конце концов дал ему рекомендательное письмо к своему другу, Тодору-воеводе, под командованием которого была сколочена небольшая чета. Вместе с четой Общий оказался в Болгарии, но вскоре рассорился с воеводой из-за того, что хотел убивать турок-крестьян, чего Тодор не разрешал. Общий отказался повиноваться своему воеводе и ушел от него вместе с двумя товарищами, Михаилом и Христо, что было неслыханным нарушением традиций и четнических законов. Затем Общий сколотил собственную чету; ее настигли турецкие солдаты, и хотя чете удалось выбраться из окружения, Христо решил, что дальше пойдет один, а Михаил был тяжело ранен и попросил Димитра убить его. Общий отрубил ему голову. Чета же Тодора вернулась в Сербию невредимой.

Весной 1870 года Общий снова явился к Хитову, гостившему у Николы Балканского, и заявил, что у него есть восемь человек, желающих вступить в чету, и нужно, чтобы кто-нибудь помог им переправиться через Дунай. Хитов отправил его в Тырну-Мыгуреле, к Ковалеву; через Дунай они переправились, но вскоре после вступления в Болгарию разбрелись кто куда. В апреле 1871 года Общий прослышал о том, что в Болгарии успешно действует внутренняя организация; он отправился к Данаилу Попову и попросил послать его в Болгарию.

Попов написал Хитову в Белград, где тот собирал очередную чету, спрашивая, пригоден ли, по его мнению, Общий для такой работы, ибо этот последний явился к нему якобы по рекомендации воеводы. Хитов отвечал, что решать должен Левский и что сам он, Хитов, не желает вмешиваться в его дела, потому что Левский не слушает его советов. Он добавил также, что Общий — хороший человек, но очень упрям, и «если его рассердить, дело кончится плохо». Попов и Левскому сообщил, что Общий желает работать в организации. Левский в это время был во Фракии и получил его письмо лишь несколько недель спустя, 18 июня, но не стал принимать решения; он только написал Попову 20 июня, что ответит ему дней через тридцать — сорок, в следующем письме, ибо собирается наскрести денег на поездку в Румынию; им нужно обсудить некоторые вопросы, о которых неудобно писать. Он просил передать Общему братский привет и обещал в скором времени дать ему ответ[142].

Но эмигранты, не дожидаясь решения Левского, отправили Общего в Болгарию. Левский еще не получил письма Попова, а Общий 16 июня уже приехал в Ловеч. Он привез письма и долгожданную печать. Через несколько дней Ловечский комитет решил послать его во Фракию, где находился Левский. Встреча была организована членом Сопотского комитета и состоялась после захода солнца на винограднике на окраине города. Общий вручил Левскому письма и печать, и тот велел ему устроиться в Карлово на постоялом дворе и ждать его там. Через три дня они встретились на окраине Карлово.

Левский принял Общего сдержанно, даже холодно. Он инстинктивно сторонился людей, которые не прошли проверку, а Общий был не таким человеком, которого сам он выбрал бы для нелегкой работы в Болгарии. Он принял его потому, что его принял Ловечский комитет; он подчинился воле большинства, но втайне не доверял Общему и познакомил его лишь с теми членами организации, с которыми это было необходимо. Единственным его замечанием по поводу прибытия Общего был намек в письме к Попову о том, что Димитр прибыл без денег в такую минуту, когда у него самого тоже нет ни гроша[143]. Он не упрекал ни Общего, ни эмигрантов, но уже сама краткость отзыва выражала его недовольство; но пока что он держал свое мнение при себе, считая, что будущее покажет, кто прав.

Левский взял с собой Общего в поездку по комитетам Долины Роз и пловдивской округи, но, как жаловался впоследствии Общий, каждый раз оставлял своего спутника на постоялом дворе и уходил на встречу с местным комитетом один. Левский не хотел обижать Общего; эти предосторожности были необходимы, и он был прав, не желая открывать новичку, еще не доказавшему, что на него можно положиться, кто из местных жителей состоит в комитете. Но Общего — тщеславного, импульсивного и самолюбивого — сдержанность и осторожность Левского раздражала. Подобно Хинову, он не сумел понять, что она продиктована чувством долга по отношению к тем, кто доверял Левскому и полагался на него.

Три месяца спустя, т. е. в сентябре 1871 года, в Болгарию приехал Ангел Кынчев. Он также получил связь с комитетом через Данаила Попова и привез с собой рекомендации от Хитова и Каравелова, с которыми виделся в Белграде летом того же года. Кынчев коренным образом отличался от Общего. Он был очень молод — ему был двадцать один год — и еще не утратил юношеской мягкости, чистоты и идеализма. Он был застенчив и красив, с темными волосами и бородой и мечтательными глазами. В его романтической душе жарким огнем пылало чувство патриотизма. Кынчев родился в 1850 г. в Трявне, в семье мастера-каменщика, который в поисках работы переехал в Русе. Ангел отлично учился, что привлекло к нему внимание влиятельных горожан; они собрали средства и послали Кынчева учиться в гимназию в Болград (Бессарабия). Из гимназии Кынчев отправился прямо в Белград, чтобы вступить во вторую Легию, где собралась самая передовая революционная молодежь Болгарии; здесь он познакомился с такими людьми, как Левский, Хитов и Каравелов. Когда он вернулся в Русе, его влиятельным покровителям удалось устроить Ангела на службу в новое земледельческое училище, основанное Мидхат-пашой, энергичным и предприимчивым правителем Дунайского вилайета, который разрешил предоставить Ангелу Кынчеву средства для учебы в агрономической школе в Таборе (Чехия).

Однако ни щедрость Мидхат-паши, ни его либерализм не повлияли на Кынчева. Закончив школу в Таборе, Кынчев не стал агрономом в имении паши, вопреки его ожиданиям, а поехал в Ловеч, к Левскому. Левский был в восхищении: он получил материал, из которого можно было сделать профессионального революционера; перед ним предстал молодой человек, получивший хорошее образование, скромный, принципиальный, бескорыстно преданный делу освобождения народа. Но Левский не спешил. Как ни хорош материал, сначала его нужно закалить в огне опыта, и Ангелу, как и другим, придется пройти период послушничества. В более позднем письме Левский рассказал, как предупредил Ангела о том, что ему понадобится четыре года, чтобы набраться опыта и научиться работать без ошибок[144].

Все лето и осень 1871 года Левский ездил по стране, иногда один, иногда в сопровождении Общего, а подчас и с обоими своими помощниками. В июне, незадолго до приезда Общего, он заезжал в Этрополе, небольшой городок, лежащий в самом сердце Стара-Планины. Здесь патриотами руководил Тодор Пеев, учившийся в Робертовом колледже в Константинополе и знавший несколько языков, в том числе английский, французский, немецкий и турецкий. После того, как Левский впервые посетил Этрополе в 1870 году, в городе был создан революционный комитет во главе с Пеевым, а через год Пеев стал председателем читалишта, организованного комитетом для прикрытия революционной работы. Читалиште работало весьма активно; здесь была не только библиотека с читальным залом, но и проводились лекции, дважды в неделю, на которых выступали Пеев и его коллеги по самым разным вопросам; кроме того, читалиште ставило спектакли силами учителей и учеников местной школы.

Будучи весьма уважаемым горожанином и человеком, получившим образование в одном из лучших учебных заведений Константинополя, Пеев пользовался благосклонным вниманием местных турок, поддерживал отношения с каймаканом Орхание и мюдиром Этрополе, которые, разумеется, и не подозревали о том, чем занимается в действительности председатель читалишта. Получилось так, что в день приезда Левского Пеев пригласил их к себе на обед вместе с еще одним турком, наибом. Стол был накрыт в саду, известном всему городу редкими цветами, которых ни у кого больше в Этрополе не водилось. Турки осмотрели сад и уселись в тени деревьев; на столе их уже ждала бутылка мастики — анисовой водки, остуженной до молочной белизны в ледяной воде, и салат. Наиб, будучи лицом духовным, строго соблюдал религиозные запреты и пил только кофе, а когда подошло время собственно обеда, попросил у хозяина разрешения удалиться в дом для молитвы. Пеев повел его в гостиную, выходившую на юг, к Мекке, и к своему ужасу обнаружил, что там его ждет еще один гость: в комнате сидел Левский с номером «Свободы» в руках, а рядом с ним лежала куча газет. Он явился в дом после турок и устроился в гостиной ждать, когда хозяин освободится. Наиб молча приветствовал незнакомца жестом руки и больше уже не обращал на него никакого внимания. Пеев же окаменел от ужаса и чуть не потерял сознание. Улучив минуту, когда наиб повернулся спиной к ним обоим, Левский сделал Пееву знак продолжать беседу с наибом, будто ничего не случилось, а когда Пеев нашел новый ковер и расстелил его для молитвы гостя, Левский показал ему, что он должен вернуться в сад, к гостям.

Пеев так и сделал. Гости выпили еще по рюмке мастики; на столе появился куриный суп, жареный ягненок, плов и халва. В это время вернулся в сад наиб, который предложил позвать к столу человека, сидящего в гостиной, — мол, в компании веселее. Пеев поспешно возразил, что этот человек — учитель из Тетевена и не знает ни слова по-турецки; это только затруднит беседу и испортит общее настроение. Турки не стали спорить. Воздав заслуженную и неспешную дань чудесному обеду, они разошлись в хорошем настроении и полной уверенности, что их хозяин — свой человек.

Как только гости скрылись из вида, Пеев бросился в дом, к Левскому, который весело заявил: «Не думай, что я тебе делаю комплименты, но ты, Пеев, мне очень сегодня понравился. Будь у нас побольше таких работников, как ты, поверь — чудеса творили бы наши комитеты! Судя по тому, что я видел своими глазами, у тебя такие знакомые, что ты и приговоренного к повешению можешь спасти от виселицы!». На это Пеев заметил, что лучше всего не доводить дело до приговора, и принялся выговаривать Левскому за то, что тот вертелся возле наиба, как лиса возле капкана. Левский ответил, что не следует тревожиться по пустякам: «Мы же готовимся, чтобы воспитать себя решительными, безбоязненными и быстрыми юнаками-бунтовщика-ми! Наоборот, такие мелкие происшествия должны нам служить уроком, приучать и на практике к нашей революционной теории. Вот почему я, хоть и увидел вас в саду, нарочно пошел в комнату, чтобы дать тебе малый пример неустрашимости. Мне этот случай доставил особенное удовольствие!». — «Закаленному — удовольствие, а мне — лихоманка», — отозвался Леев и принялся перечислять возможные последствия «происшествия», хотя Левский и уверял его, что наиб никакого понятия не имел о том, кто перед ним находится, и уже наверняка обо всем забыл[145].

О том, что Левскому доставляло удовольствие попадать в опасные положения, свидетельствует множество рассказов о его подвигах. Он был идеально приспособлен к жизни, полной опасностей, как живущей в пустыне цветок переносит нестерпимый зной, извлекает максимальную пользу из каждой капли воды и назло всему цветет пышным цветом там, где обычное растение сразу же погибло бы. Ведя жизнь, лишенную всех обычных удобств и удовольствий, Левский, по-видимому, приобрел обостренную способность радоваться самой жизни, а чувство юмора помогало ему находить удовольствие там, где другие видели только страхи. Он объяснил Пееву, что в большинстве случаев опасность существует лишь в воображении поддавшегося панике человека. В нем самом чувство долга было развито столь сильно, что он никогда не рисковал понапрасну, а когда опасность была реальной, например, если приходилось иметь дело со слабохарактерными или непроверенными людьми или заниматься ночными грабежами, он был даже чересчур осторожен. Но попадая в ситуацию, в которой его жизнерадостность и талант актера могли свести опасность к минимуму, он заигрывал с врагами и находил в этом удовольствие. Так, он любил пить кофе с полицейскими чинами, спрашивать дорогу у патрулей, посланных на его же розыски, спускался в доверительные беседы с представителями власти о затруднительном положении Османской империи и даже о собственных «беззакониях».

Одно из самых забавных его приключений произошло неподалеку от Трявны. Он путешествовал под видом миссионера Американского общества распространения библии, и его дорожные сумы были битком набиты протестантской литературой. На него напали черкесы и отвели его к местному бею как лицо, внушающее подозрения. Левский прекрасно справился с положением; он стал жаловаться, что ему проезда нет от черкесов, и дерзко потребовал у бея охрану, потому что он боится ехать в одиночку! Сила Всемогущего Доллара была известна даже в Трявне; бей велел одному из заптий проводить «миссионера» до Никополя и не возвращаться без письма от тамошнего каймакана, подтверждающего, что гость прибыл живым и здоровым. На такой риск Левский пойти не мог; при въезде в город он уговорил запти вернуться и написал ему свидетельство о том, что он благополучно доехал до Никополя и весьма доволен услугами сопровождающего[146].

Он вел себя, как сказочный герой, неуязвимый для смерти, но хорошо знал, что на самом деле это не так. Его отвага была отвагой обреченного, который смотрит в лицо крайней опасности и которому уже нечего бояться. Однажды его спросили, не боится ли он попасться туркам. Он ответил: «Чего мне бояться, я сначала отослал свою душу богу, а уж потом вступил на этот путь»[147].

Когда члены комитета в Стрелче собрались, чтобы принести присягу, Левский заметил, что рука священника, державшего крест, дрожит, «Чего ты дрожишь, — сказал он, — будь тверже; мы умрем, дело ясное, все умрем, но освободим Болгарию, и детям нашим будет хорошо»[148].

Далеко не все его встречи с турками были веселы и безобидны; иногда только находчивость и физическая выносливость спасали его от врага. Однажды в Пловдиве полиция явилась ночью в красильню, где ночевал Левский. Даже сквозь сон его острый слух уловил шаги, которых не услышал бодрствовавший красильщик. Левский послал хозяина открывать гостям, а сам вскарабкался на крышу по широкой трубе, держась за цепи, на которые развешивали полотно для прополаскивания. С крыши он перебрался на ограду, спускавшуюся к Марице, прыгнул в реку и попав на другой берег, добрался до дома, где жил телохранитель Найдена Герова, у которого он смог переодеться[149].

В августе, еще до приезда Кынчева, Левский вторично съездил в Константинополь. Он прибыл туда 28 августа и в Галате разыскал Стефана Илича, с которым познакомился в первый свой приезд в столицу империи. У Илича была собственная контора в Галате, и Левский рассчитывал остановиться у него, но оказалось, что в доме уже полно гостей; Илич обратился за советом к доктору Стамбульскому, и они решили попросить хаджи Иванчо Пенчовича приютить соотечественника у себя в доме, на острове Халки.

Пенчович был одним из видных туркофилов; заслуги, оказанные империи в Крымской войне, он был награжден султаном, далеко продвинулся на государственной службе и стал членом Государственного совета. Когда Стамбольский и Илич явились к нему со своей просьбой, он испугался, долго не знал, что сказать, колебался, раздумывал и наконец согласился, велев им привести гостя к мосту, где они вместе сядут на пароход, идущий на Халки. Левский был чрезвычайно доволен пристанищем, которое выбрали для него друзья; «Более безопасного места не найдешь», — с улыбкой сказал он и в назначенное время вместе с ними явился на пристань в костюме турецкого писаря.

Разумеется, Левский не мог надеяться, что консерватор Пенчович сумеет понять или разделить его взгляды, но между ними произошел откровенный разговор, в ходе которого Левский заметил, что борьба за независимую болгарскую церковь, главный очаг которой был в Константинополе, полезна для революционеров, ибо не только является частью борьбы за национальную независимость страны, но и помогает отвлечь внимание турок от подготовки к революции. В этом позиция Левского резко отличалась от взглядов Ботева и Каравелова; Ботев был ярым антиклерикалом и считал, что борьба за экзархию бессмысленна. Сам Левский мало интересовался вопросами церкви и всем, что с ней связано, если не считать церковного пения, но мог оценить положительную роль церковной борьбы и ее прямые и косвенные последствия для Болгарии.

Левский оставался в Константинополе ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы встретиться с рядом видных болгар, после чего пароходом уехал в Бургас, увозя с собой 146 турецких лир, собранных для него Иличем и Пенчовичем.

Вскоре после его возвращения приехал Ангел Кынчев, и в октябре — ноябре 1871 года Левский объехал центральные районы страны в сопровождении обоих помощников. Из Ловеча они отправились в Троян, Карлово, Клисуру, Копривштицу, Панагюриште, Пазарджик, Пловдив, Чирпан, Стара-Загору, Сливен, Тырново, Трявну, Севлиево и другие города, после чего вернулись в Ловеч.

Левскому не терпелось испытать обоих в деле, проверить их реакцию, оценить их способности и познакомиться с ними поближе.

Он быстро составил себе благоприятное мнение о Кынчеве и не только попросил его взять на себя обязанности казначея во время поездки, но и стал брать его на тайные заседания комитетов. Другой обязанностью Кынчева был сбор топографических данных для военных целей. В Трояне, например, он взобрался на вершину Турлы — самого высокого холма, стоящего над городом, — и сделал картографический план Трояна и окрестных деревень.

Однако эта новая поездка не помогла рассеять сомнения Левского в пригодности Общего к революционной работе. Он по-прежнему проявлял осторожность и как мог ограничивал контакты Димитра с местными организациями. Это отразилось в ряде воспоминаний, авторы которых описывают деятельность Левского и Кынчева, но почти не упоминают об Общем.

В городе Елена Левскому и Ангелу пришлось провести несколько неприятных часов в обществе местных турок и чорбаджиев. Еленские чорбаджии издавна славились своим властолюбием и алчностью. Многие чорбаджийские семьи были греческого происхождения, хотя говорили по-болгарски. Чорбаджии Елены пользовались известными привилегиями, а взамен смотрели в оба за тем, что происходило в этом чисто болгарском горном городке, и пользуясь покровительством властей, грабили крестьян, с которыми обращались как с рабами; в 1857 году Раковский говорил, что эти крестьяне — дважды рабы, рабы султана и чорбаджиев[150]. Заправилы города вынуждали крестьян бесплатно работать на себя, обманом или силой прибирали к рукам лучшие земли в округе, не гнушались ни ростовщичеством, ни открытым разбоем, а разбогатев, ездили целыми семьями на поклонение в святые места и по возвращении из паломничества гордо именовали себя «хаджи». Те из них, кого выбирали церковными настоятелями, обычно присваивали часть даяний прихожан и никогда не отчитывались в том, на что идут средства прихода. Их власть в городе была абсолютной, и священник не осмеливался начать богослужение, пока чорбаджии не займут свои места, так что даже на пасху, на всенощной, он не решился провозгласить: «Христос воскресе из мертвых!» и заставил всю паству прождать несколько часов, потому что чорбаджии проспали службу. Еленских чорбаджий побаивались даже турецкие власти.

Но у этого самоуправства были и хорошие стороны. Здесь не было ни мечетей, ни турецкого населения, не считая представителей власти и немногочисленных заптий, а среди ремесленников и молодой интеллигенции процветал дух независимости и национальной гордости. Елена одним из первых городов Болгарии изгнала священников-фанариотов и организовала современные школы и читалиште. Среди ее видных горожан были замечательные учителя, писатели и художники; выходцем из Елены был и Илларион Макариопольский, возглавивший движение за независимую болгарскую церковь.

Когда Левский и Кынчев, одетые зажиточными прасолами, въехали в город, их тут же заметила группка чорбаджиев, сидевших в кофейне. Прибытие чужаков, к тому же торговцев, возбудило любопытство этих князьков, которые считали Елену собственным феодом и любили ощущать в своих руках бразды правления. Чорбаджии отправились к мюдиру и подговорили его вызвать приезжих вечером в конак, якобы для того, чтобы проверить их паспорта, а на самом деле затем, чтобы чорбаджии могли расспросить их о делах и торговле. Устав с дороги, Левский и Ангел поужинали на постоялом дворе и улеглись спать. Вскоре их разбудил испуганный хозяин, который сообщил постояльцам, что мюдир прислал за ними с полдюжины заптий и велит им явиться в конак, чтобы проверить паспорта.

— Нас предали, — шепнул Ангел по-румынски, уверенный, что пришло худшее.

— Осмотри святого Николу и святого Илью[151], — спокойно отозвался Левский также по-румынски, — и не бойся; если из этой петли ускользнем, на другом нас вряд ли поймают.

Одевшись, путники в сопровождении эскорта отправились в конак. Там их приняли с отменной учтивостью и пригласили в комнату, где в ожидании гостей на диванах сидели мюдир и десяток чорбаджий. Левскому и Кынчеву вернули подложные паспорта, заявив, что документы их в порядке, и извинились за то, что уважаемым путникам пришлось вытерпеть такое неудобство. Однако радоваться было рано: чорбаджии забросали гостей вопросами о том, как идет торговля. Разговор стоил «прасолам» немалого напряжения. Они пытались перевести его на другие темы и, немного посидев для приличия, хотели распрощаться, но мюдир и слышать не хотел о том, чтобы отпустить гостей, не угостив их кофе. Пока приготавливали кофе, Левский и Ангел овладели разговором, осыпали комплиментами Елену и ее жителей, расспрашивали чорбаджиев об истории города и пр.

Только поздней ночью им удалось вернуться на постоялый двор и спокойно улечься спать[152].

В конце ноября Левский, Кынчев и Общий вернулись в Ловеч, Через несколько дней Центральный комитет решил послать Ангела в Бухарест и написал Данаилу Попову, спрашивая его, сможет ли он сопровождать Кынчева. Ангел должен был сообщить Каравелову о том, как идет работа в Болгарии, и обсудить отношения между внутренней организацией и эмигрантами. По-видимому, Левский был готов отчасти посвятить Ангела в подробности столь важной задачи, что говорит о его доверии к молодому революционеру. Однако в это время на Дунае был введен карантин, а все суда поставлены на прикол, и Ангелу пришлось вернуться в Ловеч.

Левский же в это время уехал вместе с Общим в Северную. Болгарию. Он все еще не решался посвящать Общего в тайны организации и познакомил его лишь с несколькими комитетами, в том числе с Орханийским. Очевидно, не один Левский питал недоверие к Общему, потому что, хотя он и согласился взять его на встречу с Софийским комитетом, его члены запротестовали, заявив, что не доверяют Обшему. В конце декабря они расстались; Общий зернулся в Ловеч, а Левский в одиночку отправился в Панегу и затем в Червен Бряг, где и провел рождество, а потом уехал в Плевен. В пути Левский получил последний номер «Свободы» и нашел в нем следующее объявление: «Г-ну Л-му в Болгарии. Постарайтесь увидеться с нами как можно скорее».

Каравелов уже во второй раз обращался к Левскому через газету; в первый раз это произошло 13 февраля 1871 года. Каравелов был недоволен независимостью внутренней организации и вину за нее возлагал на Левского; об этом свидетельствует следующее письмо Ивана Драсова Данаилу Попову: «Письмо Ваше получили и поняли, что Каравелов написал Вам, и что будто бы В.Л. в некоторых отношениях своевольничает. Все это нам непонятно»[153]. Не только явное неповиновение Левского и очевидные успехи его внутренней организации заставляли Каравелова настаивать на скорейшей встрече; в Черногории и Сербии оживилась деятельность националистов, и руководители болгарской эмиграции получили предложения о совместных действиях южных славян. Левский же, со своей стороны, хотел обсудить ряд вопросов с Каравеловым; для этого он и посылал в Бухарест Кынчева. К сожалению, выбор Каравеловым способа связи показал, что не понимает, в каких условиях приходится работать Левскому и его товарищам. Публичные объявления такого рода могли лишь насторожить полицию и тем самым увеличить риск, сопряженный с путешествиями Левского, и без того небезопасными, так что любая попытка пересечь Дунай была бы равносильна самоубийству.

Левский был раздражен столь очевидным непониманием со стороны Каравелова и отчитал его через Попова в записке, приложенной к письму Хинова, отправленному 28 декабря, — на следующий день после прибытия Левского в Плевен: «Напишите Каравелову, в последний раз по-братски прошу его не вызывать меня через свою газету, не то придется поверить словам людей, которые говорят: „Брат Левский, ты и сам не заметишь, как Каравелов тебя предаст“»[154]. Далее он объясняет, что и полиция, и болгарские шпионы подняты на ноги, что по всем гостиницам и постоялым дворам идут обыски, что дан приказ немедленно сообщать в конак о появлении любого человека, хотя бы немного похожего на описание Левского. Он настаивал, чтобы в дальнейшем, если Каравелову понадобится сообщить ему что-то, он писал через Данаила Попова.

В самом деле, за последние месяцы жизнь Левского стала гораздо труднее. Страшная легенда о Джин-Гиби ходила по конакам, цирюльням и кофейням. — всюду, где турки собирались потолковать за чашкой кофе и ароматным наргиле. По европейской части Турции бродил вездесущий Джин-Гиби, призрачный, как лунный свет, и столь же неуловимый. Каждый запти мечтал арестовать Джин-Гиби или хотя бы застрелить его, и каждый каймакан и мюдир мечтал приписать себе эту заслугу.

И все же, как ни был раздражен Левский неблагоразумием Каравелова, он понимал, что ему пора встретиться не только с самим Каравеловым, но и с другими эмигрантами. Пришло время организовать встречу представителей внутренней организации с представителями эмиграции, чтобы сгладить противоречия и объединить свои усилия. Примерно за полгода до этого Левский думал, что хорошо бы созвать нечто вроде конгресса, но из-за безденежья от этого пришлось отказаться. Теперь же развитие организации достигло такого уровня, что общее собрание стало необходимостью. Нужно устранить недоразумения; нужно превратить и без того слишком зыбкую и ненадежную курьерскую связь в настоящие каналы коммуникации, по которым внутренняя организация могла бы получать помощь всех видов; нужно, чтобы устав организации, де факто действовавший на большей части болгарской территории, был официально принят всеми комитетами по обе стороны Дуная.

К концу 1871 года Левский пересмотрел вопрос о том, где нужно проводить общее собрание. Он был готов провести его в Румынии, — не потому, что стал считать бухарестский центр более важным, а потому, что организовать столь многолюдное собрание под самым носом у турок было чересчур рискованно. Обстановка создалась такая, что ему и в одиночку стало трудно появиться в каком-нибудь городе и не обратить на себя чье-либо внимание; пытаться же собрать в одно место делегатов со всей Болгарии и из-за границы означало бы накликать беду. Он не шел на уступки эмигрантам; он настаивал на том, чтобы внутренняя организация была представлена полностью, как ей и подобало по ее размерам и значению.

Глава четвертая

Пьянство хуже чумы

Нет зла хуже злой жены

За веру и умереть не грех.

Левский провел Новый год в Плевене, затем вернулся в Ловеч и в начале января направился в Троян. Народное прозвище января-месяца «Голям Сечко», т. е. «большой секач»; в январе ледяной ветер режет как турецкий ятаган, забираясь под самую теплую одежду. В январе не ездят через горы; тропы завалены коварными сугробами, ветер как голодный лев рыщет по обледенелой стране, вздымает снег, слепит глаза, несет поземку, деревья и камни трещат от мороза. В январе люди сидят по домам, празднуют праздники, отдыхают и набираются сил перед весенней страдой. Немало было домов, особенно в Ловече, где Апостола свободы встретили бы как мессию, где для него нашлось бы самое удобное место у очага, самая вкусная еда и самая теплая постель. Но Левский не знал отдыха. Он спешил больше, чем когда-либо. Приняв решение о созыве общего собрания, он должен был сделать все необходимые приготовления. Невзирая на мороз и вьюгу, Левский ехал вдоль замерзшего Осыма в Троян.

Он побывал у каждого члена комитета в отдельности, а потом созвал общее собрание в харчевне Васила Спасова. Он сообщил комитету, что весной решено созвать общее собрание организации, на котором будет присутствовать по одному делегату от каждого комитета в Болгарии и Румынии. Цель собрания — обсудить и принять устав. Позднее он сообщит им подробности, и тогда они выберут своего представителя. Он оставил также клочок бумаги, — такой же, какой был у него самого, — и сказал, что даже в Бухаресте полно турецких шпионов и что избранный ими делегат комитета должен иметь при себе эту бумагу, иначе он не будет допущен на собрание.

На Крещение Левский остался в Трояне, принимал участие во всех общественных обрядах, вместе с толпой народа, одетого в лучшую зимнюю одежду, участвовал в процессии, которая вместе со священниками и хором отправилась из церкви на реку, чтобы отпраздновать крещение Спасителя. Шествие к реке доставило Левскому большое удовольствие, но думал он о предметах мирских; он смотрел на нарядных людей и повторял друзьям: «Глядите, разве нет у нас людей, разве нет юнаков? Даже вон те старики, у которых шеи покраснели, как у раков, — даже они могут взяться за ружье и сделают дело не хуже двадцатилетних. Эх, — вздохнул он от всего сердца, — придет ли та минута, когда я поведу за собой вот такую череду вооруженных болгарских юнаков!».

Шествие подошло к замерзшему Осыму. Во льду была пробита большая прорубь. Пробравшись сквозь толпу, Левский встал вместе с хором у проруби и запел: «Во Иордане крещаюша тебя, господи!», так что обратил на себя внимание всех присутствующих. Он собирался петь тропарь в Троянцем монастыре, в семи километрах от города, но получилось так, что по независящим от него обстоятельствам он не сумел выбраться в монастырь и теперь пел у Осыма, не желая отказывать себе в удовольствии.

В тот же день Левскому удалось уехать из Трояна. Вместе с группой товарищей он отправился в монастырь. Он ехал туда впервые, но некоторые монахи были предупреждены о его приезде, и Левского сердечно встретил игумен монастыря хаджи Макарий. Был канун Иванова дня — праздника Иоанна Крестителя. Вместе с монастырским хором Левский пел в церкви, а во второй половине дня собрал группу монахов и объяснил им, как и для чего работают тайные комитеты. Монахи создали собственный комитет, во главе которого встал игумен. Вскоре после этого Левский вместе с товарищами покинул монастырь. Их путь лежал мимо придорожной корчмы, в которую крестьяне горных выселок ходили отмечать праздники или топить свои печали в вине. И поскольку Иванов день — большой праздник, в корчме было полно народу; сквозь шум пьяного веселья, топот ног и песни путники услышали звуки волынки. Левский остановил коня и спрыгнул на землю; он не мог устоять перед музыкой, и ноги у него сами просились в пляс. Левский предложил своим спутникам следовать за ним. С их появлением в корчме воцарилось молчание, один волынщик продолжал играть, Он пел старинную песню героического эпоса — песню о Марко-королевиче. Левский слушал с удовольствием, а потом попросил певца спеть несколько народных песен и гайдуцких баллад.

Поездка в монастырь закончилась успешно, и настроение у Левского было приподнятое. Теперь же, услышав слова и мелодии любимых песен, он пришел в такое радостное возбуждение, что не мог сидеть на месте. Наконец он не выдержал и попросил музыканта сыграть хоро. Левский вскочил, сбросил с себя накидку и начал плясать карловское хоро так быстро и ловко, что вызвал изумление всех окружающих. Заразительный ритм захватил всех, и вскоре за Левским выстроилась цепочка танцующих; к хоро присоединились и два старика, до тех пор спокойно курившие свои трубки возле очага. Когда танец кончился, Левский заказал вина и угостил не только волынщика, но и всех присутствующих вместе с танцорами, хотя сам он не выпил ни капли. Дав выход обуревавшей его радости, Левский снова закутался в накидку и отправился далее в Троян с приятным чувством душевной удовлетворенности.

В Трояне Иванов день праздновали, как и полагалось, при общем веселье, много ели и еще больше пили. Поезд из пяти — шести саней, запряженных волами и устланных яркими половиками, возил весельчаков, вооруженных флягами и целыми бочонками вина, по всем домам, где жили иваны, которых полагалось поздравить с днем именин. Во главе шумной процессии двигался городской оркестр, а в передних санях вместе с именитыми горожанами сидел мюдир, на редкость мягкосердечный представитель власти, которому доставляло удовольствие смотреть, как веселится райя, — очевидно, она довольна правлением султана.

В сумерки, когда путники въезжали в город, веселье стало утихать и народ разошелся по домам, но позже, когда Левский был уже занят беседой с Иваном Марковым, членом местного комитета, в лом ввалилась толпа веселых соседей, явившихся с поздравлениями. Согласно обычаю, Марков угостил всех вином, и гости, не знавшие Левского, потребовали, чтобы хозяин налил и ему, не слушая его энергичных заверений в том, что он уже выпил достаточно. Тост следовал за тостом, Один из гостей, разгоряченный выпитым, махнув рукой на всякую осторожность, заявил: «Да пошлет бог удачи тому, что начали болгарские сыны отечества!».

Иван Марков быстро наступил на ногу красноречивому гостю, лишь недавно принятому в местную революционную организацию, а Левский тут же отвлек внимание собравшихся, воскликнув: «Да здравствует султан Абдул Азиз! За его здоровье!». И хотя некоторые из гостей удивились такой здравице, неуместные проявления патриотизма были прерваны, и вечер закончился без неприятных инцидентов.

Когда гости ушли, Левский сказал Маркову:

— Потому-то, бачо Иван, я и говорю своим последователям, чтобы не употребляли никаких спиртных напитков. Пьянство — самый большой враг человечества, оно делает и сделало несчастными тысячи семей. Притом это такой порок, который нехорош и для великой тайны нашего святого дела. Разве мы сейчас не видели, как тот господин в опьянении проболтался? А если бы здесь были неприятельские уши, что было бы? Хорошо, что и другие были не в лучшем состоянии и никто ничего не заметил. Можно извинить, если в такой торжественный день кто из наших последователей хлебнет вина, но опять-таки надо воздерживаться и не проболтаться о тайне. Я всегда говорил и теперь повторяю, что новопосвященных в наше святое дело надо прежде всего и сначала предупреждать, чтобы строго воздерживались от спиртного[155].

Сам Левский совершенно не употреблял ни спиртного, ни табака, которые считал вредными для человека и общества. Он твердо верил в дисциплину как личную, так и организационную. Из людей, становящихся рабами своих желаний и привычек, выходят работники, на которых нельзя положиться, они являются потенциальной угрозой для своих же товарищей. «В жизни следует жаждать только хлеба и воды, — говорил Левский тырновским юношам, желавшим вступить в организацию. — Не забывайте, что многие наши товарищи попали в руки турок только потому, что любили выпить того и другого и по слабости воли не могли обуздать свои желания»[156]. Сильное и гибкое тело Левского, его крепкое здоровье служили прекрасной рекламой дисциплинированного образа жизни. Сам же он подходил к этому образу жизни с чисто практической точки зрения; он не терпел людей, умерщвляющих свою плоть и подвергающих себя бессмысленным лишениям в угоду духовным соображениям или суевериям. Однажды он в гневе заявил группе крестьян: «Вы станете мужиками только тогда, когда начнете есть мясо по средам и пятницам!»[157].

Воздерживаться от спиртного, чтобы не выдать против воли своих же товарищей, или потуже затягивать пояс, чтобы купить оружие для организации, — одно дело, но лишаться пищи в надежде, что это обеспечит тебе местечко в раю — совсем другое. Левский с неприязнью относился ко всему, что отвлекает внимание человека от земных дел, делает его покорным чужой воле и расслабляет, лишая воли к борьбе. Для него и ад, и рай были здесь, на земле. В его земной рай не попадешь благодаря посту и молитве — это он знал твердо. Не менее твердо был он убежден в том, что невоздержанное употребление спиртного — надежное средство попасть в самый настоящий ад, в котором пытки раскаленным железом и бичевание уготованы тем, кто бунтует против турецкого могущества — и попадается.

Пропасть этого ада постоянно разверста у всех них под ногами, и остается только одно: зная о ее существовании, не думать о ней и идти своей дорогой. В организации царил дух радости и оптимизма, и когда Левский приезжал навестить тот или иной комитет, собрание часто заканчивалось весельем и песнями.

Если в праздничный день Левскому случалось быть в Ловече, члены комитета брали с собой еду и устраивали загородные прогулки или шли на виноградники на окраине города. Весь день они проводили на воздухе, в счастливом сочетании отдыха и подпольной работы. Во время таких пикников Левский любил петь своим звонким и чистым голосом, к величайшему удовольствию собравшихся[158]. Иногда он пел просто для себя, но, бывало, сознательно выбирал песни, которые возбуждали чувства слушателей, наполняли их сердца негодованием, жалостью и любовью, укрепляли их волю к борьбе.

Они часто устраивали и танцы — и не потому, что это служило каким-либо организационным целям. Левский любил танцевать и танцевал для собственного удовольствия; пожалуй, это было единственным его увлечением. Настойчивый ритм барабана и бурные мелодии волынки и скрипки возбуждали его как вино, которого он так упорно избегал. Хоро притягивало его, как огонь — бабочку. Известно немало случаев, когда он, махнув рукой на горячие просьбы товарищей, забывал об осторожности и спешил встать в цепочку сельского хоро, хотя тут же присутствовали и местные турки.

К счастью, турки имели самое туманное представление о его внешности и совсем никакого — об этой его страсти; они могли бы бы распустить и войска, и заптий, а вместо них послать на поимку Джин-Гиби волынки и барабаны; им удалось бы без труда подманить светловолосого незнакомца, легкий и ловкий шаг которого привлекал всеобщие восхищенные взгляды в то время, как хоро набирало скорость и силу.

Х Х Х

Из Трояна Левский вернулся в Ловеч и принялся готовиться к общему собранию и укреплять организацию в целом. Всем комитетам следовало сообщить о собрании; они должны были выбрать делегатов и приготовить отчеты с подробным указанием своего состава, наличного оружия, расходов, тайников, а также составить списки «черных душ», — чорбаджиев и других лиц, оказывавших активное противодействие комитетам, а также людей, отказавшихся от участия в работе организации с объяснением причин отказа. Местным комитетам также было разослано сообщение о том, что Центральный комитет решил ввести членский взнос в виде десятины. Занимаясь организационными вопросами, Левский в то же время старался поднять дух комитетов, чтобы они могли работать с удвоенной энергией в ближайшие месяцы, которые потребуют особых усилий.

«Кто не знает мук бедного нашего отечества, и какой болгарин уже не видит своей золотушной раны от тирана, которая разъедает его день за днем. Всякий знает и всякий болгарин видит, но что же! одному уже и кости проела проклятая золотуха, и ему ясно, что он должен скорее умереть с ружьем в руке, готовый к революции, ему не нужно поощрение на словах; а другие еще не почуяли боли от этой золотухи, которая в него впилась и доест его самого, а потом примется за детей его и так далее. Но станем ли смотреть мы, сострадающие, на таких хладнокровных и мнимых, родолюбцев, которые не жалеют даже детей своих! Нет! Нет! Ни часу! И ведь сказано уже: чистая свобода или смерть.

Мы поощряем всех членов соучастия в нашем народном и святом деле быть верными и постоянными во всяком отношении нашей цели и держать прежде всего перед глазами и на языке: лучше смерть честная, нежели смерть бесчестная, и воистину, кто постоянствует до конца, ему будет неописанная радость с большими дарами от Болгарского народа. И вот теперь пришел час, когда выиграет всякий; а иные еще говорят: а если я умру? И мы ему говорим, что его имя вовеки останется живо, а заслуга его передастся детям и внукам и пр. Следовательно, чтобы получить этот святой дар и божий венец, надо сначала пожертвовать всем, да и собой тоже! Да и сейчас отдать в дар самое малое десятину от имущества своего! Это налог, про который вам писано, и старайтесь приготовить его как можно скорее и точно по состоянию своему; потому что если после окажется, что кто-то утаил или не дал своей помощи, то придет время, которое уже близко, и будет он обесчещен Целым Болгарским Народом — если сейчас уйдет от нашего кинжала! который скоро начнет исполнять свою должность против таких, кто виляет (мнимых родолюбцев, что обещают на то время, когда готовое увидят) и предлагает всякие извинения, вроде того, что он воспрепятствован невесть чем, и не годится принимать участие, а денег не дает, потому что как бы не узнало турецкое правительство, или готовых денег у него нет и так далее; таким на их извинения мы говорили и опять скажем: чисто народный Болгарин, который понял и видит муки и неволи милого нашего народа, который почувствовал на сердце своем всякий день горячие и кровавые слезы наших обесчещенных тираном матерей, братьев и сестер, то для него нет страха и нет извинений никаких, а смерть ему — самая утеха и душеспасение, и такая смерть заслуживает вышепомянутой славы от болгарского народа и венец от бога. А если не так, то он не Болгарин, не Христианин, не человек! Следовательно, ему — смерть, смерть и смерть!»[159].

12 января Левский послал Общего в первую самостоятельную поездку по районам Охрание и Тетевена со строгим наказом дать точный отчет обо всех средствах комитетов — собранных и потраченных. Очевидно, его все еще мучали сомнения, потому что за день — два до этого он записал в своей книжке: «Димитров расчет: от 1-го дек. до янв. 10-го дано ему 291, а он говорит, что забыл, где за что платил, и не записал»[160].

Почти весь январь Ангел пробыл в Ловече, с Левским, и они подолгу обсуждали предстоящее собрание. 22 января Центральный комитет послал Ангела в Разград с первой самостоятельной миссией. Вернулся он в начале февраля через Русе. В первые два месяца 1872 года и без того напряженная жизнь Ловечского комитета оживилась еще больше: в городе ставили первый спектакль, и премьера ожидалась в конце февраля. Режиссером был Ангел Кынчев, а ставил он «Райну-княгиню», пьесу Добрия Войникова, основавшего в 1865 году любительскую театральную труппу в Брайле.

Сама пьеса была написана бессвязно и неумело, повествовала она о походе киевского князя Святослава в Болгарию и о политических интригах вокруг болгарского царя Петра, его красавицы-дочери Райны, коварного болярина Сурсувула и других исторических личностей 10-го века. Но в ней громко звучали патриотические нотки, и публика без труда понимала злободневную символику повествования о любви русского князя к болгарской княгине и его пламенных заявлений о русско-болгарской дружбе. И потому, несмотря на множество художественных недостатков, пьеса пользовалась огромным успехом. В ловечской постановке главные роли получили члены комитета, — Святослава играл Иван Драсов, — а костюмы взяли напрокат в габровской школе. Из дипломатических соображений на премьеру пригласили каймакана и других турецких сановников, которые почтили своим присутствием спектакль, состоявшийся в школе. Юмор положения был приправлен солью особой ситуации: членам комитета удалось уговорить местного юзбаши (капитана, или сотника) одолжить им сабли в качестве реквизита для спектакля, за что он впоследствии получил выговор от начальства. Представление вызвало большой интерес не только в Ловече, но и во всей округе, из Трояна приехало человек двадцать, чтобы посмотреть спектакль. Он прошел с огромным успехом и вызвал столь высокий патриотический подъем среди аудитории, что некоторые из турок, разумеется, не знавших, что на сцене выступают члены революционного комитета, и плохо понимавших самый сюжет пьесы, пожаловались, что вся эта затея — «чистый бунт» с начала и до конца.

Левский на спектакле не присутствовал. Он считал, что риск слишком велик, а особой пользы его появление не принесет. 20 февраля он уехал из Ловеча во Фракию — Карлово, Панагюриште, Пловдив, Чирпан и ряд сел. И снова в Карлово произошел инцидент, но на этот раз Левского спасли смелость и сообразительность двух сестер, Неды и Ганы Тачевых, соседок Станю Славчева Табанлиева, у которого хранилась большая часть архива комитета.

Женщины Карлово отличались широтой интересов и принимали близко к сердцу вопросы просвещения. В 1869 году они организовали свое общество и выбрали 7 апреля в качестве собственного праздника, который отмечали очень торжественно. Карловчанки собирали значительные суммы на оказание помощи желавшим учиться девушкам; многие, в том числе сестры и сноха Станю Табанлиева, принимали участие в работе местного комитета. К несчастью, одна из сестер Табанлиева, Гана, была недовольна тем, как члены семьи разделили наследство отца, и обида на брата достигла такого накала, что она решила отомстить ему, выдав его туркам как бунтовщика, в доме которого полно разных бумаг и оружия. Турки немедленно ворвались в дом и увели Станю в конак.

Понимая, что за этим последует обыск, и если турки найдут документы комитета, начнутся повальные аресты, Неда и Гана быстро вызвали другую сестру Станю, Марию, и попросили ее помочь предотвратить несчастье. Они знали, что чауш, руководивший операцией, питает слабость к хорошеньким девушкам и крепким напиткам, и решили принять его как дорогого гостя. Они приготовили подогретую ракию, налили ее в большие стаканы и пригласили чауша в гостиную. Довольный чауш велел заптиям опечатать комнату Станю, а с обыском подождать. Насладившись неожиданным гостеприимством, он ушел от Тачевых совсем пьяный.

Первая опасность миновала, но документы комитета и несколько револьверов лежали в опечатанной комнате, и турки в любую минуту могли вернуться с обыском. Находчивые девушки и здесь нашли выход: Гана спустилась в комнату по узкой, липкой от сажи дымовой трубе, прихватив с собой инструменты, чтобы открыть шкаф с документами (ключ от шкафа был у Левского, но самого его не было в городе). Взломав шкаф, она сложила все в мешок, который вытащили через трубу, потом убрала комнату, чтобы не было видно, что туда кто-то входил, и вылезла обратно. Мешок закопали в саду, сверху на скорую руку соорудили очаг и поставили на него котел с водой. Потом на этом месте посадили цветы. Когда турки вернулись с обыском, они не нашли ничего подозрительного, а все печати были целы. Теперь оставалось только успокоить Станю и сообщить о случившемся Левскому. Неда славилась на весь город умением вправлять суставы и вывихи, ее хорошо знали и заптии; ей удалось получить разрешение отнести Станю еду и одежду в тюрьму, откуда его должны были переправить в Пловдив. Передавая ему посылку, она сумела сообщить, что архив комитета переправлен в безопасное место.

Узнав о происшествии, Левский пришел в такое восхищение от поступка отважных девушек, что написал им свидетельство, которое велел сохранить, чтобы представить позднее правительству свободной Болгарии, — он не рассчитывал на то, что сможет рекомендовать их соотечественникам сам; на это у него становилось все меньше шансов с каждым днем[161].

Прошло немного времени, и в поездке по южным районам Болгарии он узнал о новом несчастье: 5 марта Ангел Кынчев покончил с собой.

В конце февраля Кынчев отправился в Румынию. Очевидно, он должен был провести предварительную подготовку собрания, Приехав в Русе, он стал разыскивать Николу Обретенова, рассчитывая, что тот поможет ему перебраться на другой берег Дуная. К несчастью, Никола сидел в тюрьме по подозрению в убийстве Стояна Пенева. Пенев был наборщиком в типографии Каравелова в Бухаресте; как-то, приехав в Русе, он похвастался одному приятелю, что знает по именам всех, кто пишет в «Свободу», и стоит ему захотеть, он может любого из них отправить на виселицу. Когда в Русенском комитете узнали, что правитель передал Пеневу пятьдесят лир и посылает его по неизвестному делу в Сливен, революционеры решили, что Пенев — шпион и его следует убить, пока он не наделал большого вреда. Пенева убил Георгий Икономов, который при этом был ранен; баба Тонка выстирала и выгладила его одежду, после чего Икономова перевезли в Джурджу оправляться от раны. Полиция начала разыскивать убийцу, и один из свидетелей заявил, что видел рядом с Пеневым четверых человек. Полицейские отправились в читалиште и арестовали Николу и трех его товарищей. Узнав, кого арестовали, свидетель стал уверять, что его не поняли и что он сказал не «четыре человека», а «в четыре часа». И хотя никаких улик против Обретенова и его товарищей не было, их продержали в тюрьме сорок дней.

Арест Николы расстроил планы Кынчева. Вместо того, чтобы обратиться к бабе Тонке, которая могла бы тайком переправить его в Румынию на лодке — берег у дома Обретеновых не охранялся, — Кынчев решил, что сумеет добраться до Румынии другим путем. Он пошел на пристань, чтобы сесть на турецкий пароход, ходивший между Русе и Джурджу. Перед посадкой каждый пассажир должен был явиться в паспортное бюро, где ему выдавали красный билетик в знак того, что его документы проверены. У Ангела паспорта не было, но друг его детства Коста Стойков, работавший в бюро, выдал ему нужный билет.

На пристани собралась толпа: в Русе ждали нового болгарского экзарха Антима, который плыл из Константинополя в Видин и с разрешения властей останавливался в каждом городе, чтобы благословить паству. В толпе были не только болгары; здесь было немало мусульманских женщин под белыми покрывалами, явившихся посмотреть из любопытства на обряды христиан; были и все евреи города, отдыхавшие по случаю субботы. В такой толпе Ангел мог бы пройти на пароход, не обращая на себя ничьего внимания, но когда он вручил свой красный билет при последней проверке перед посадкой, Али-эффенди вдруг потребовал у него паспорт. Ангел сделал вид, что ищет паспорт в карманах, потом сказал, что, должно быть, забыл его где-нибудь и пойдет поищет, но Али-эффенди заявил, что сначала отведет его в паспортное бюро и проверит; был ли у него вообще документ. В сопровождении Али-эффенди и двух заптий Ангел направился к бюро и по дороге попробовал убежать. Турки закричали и вытащили сабли, на пристани началась суматоха; вскоре Ангела окружили со всех сторон. Он остановился, достал револьвер и выстрелил в преследователей, но не попал. Понимая, что выхода нет, Кынчев крикнул: «Да здравствует Болгария!», вложил дуло револьвера в рот и нажал курок.

Обыскав его труп, турки не нашли ничего подозрительного и отдали тело Ангела отцу. Сестра Кынчева не смогла оправиться от удара и потеряла рассудок. На следующий день Ангела похоронили; за гробом шли хор, оркестр и вся молодежь Русе.

Известие о смерти Ангела быстро облетело всю страну. В местных комитетах наступила паника, люди опасались предательства. В действительности же тем дело и кончилось, турки даже прекратили следствие по делу Пенева и выпустили четверых арестованных, — очевидно, они решили, что Пенева убил Ангел.

Подавляя собственную скорбь, Левский спешил успокоить испуганные комитеты:

«Вы узнали из газеты, что А.К. покончил с собой в Рущуке и ничего на нем не найдено; мы и человека послали и узнали точно: совсем ничего! Он испугался и не знал, что делать. Имя его осталось бессмертно. Честным людям — такую смерть! Без моей подписи не верьте даже и печати! попадет человек к ним лапы и обработают! не верьте и вчерашним работникам! Потому что шпионская орда кого хочешь может обмануть, это уже бывало и бывает! Хочу верить, что и с Ангелом так было.

Не бойтесь, Братья, сыны Болгарские, такой смерти! Потому что слаще всего честная и правая смерть для всякого болгарина. Дерзость! и постоянство! Время близится, мы еще увидим свободу»[162].

Левский считал, что Ангел погиб по неопытности и из-за приступа страха. Он мог отделаться отсидкой в тюрьме. В конце концов, против него не было никаких улик, он был стипендиатом правительства, имел множество влиятельных друзей и покровителей. Он поступил безрассудно, но благородно, решив, что лучше умереть, чем невольно стать причиной гибели товарищей. Даже в смерти он был до конца предан Болгарии и делу революции.

Глава пятая

Если меж людей согласие, у них и пуля по воде поплывет

Как братья ни ссорятся, все братьями остаются

Продолжая объезжать комитеты, Левский побывал в Стара-Загоре, Сливене, Казанлыке, Шипке, Трявне и Габрово, Он вернулся в Ловеч в конце марта. Подготовка к общему собранию заканчивалась, 18 марта Каравелов написал, что делегаты местных комитетов приглашаются на собрание, и объявил его дату — 20 апреля. Левский между тем принял все меры к тому, чтобы на собрание не смог проникнуть ни один соглядатай. Так, те, кто ехал в Бухарест через Джурджу, должны были явиться в корчму Хаджипетрова, подняться на второй этаж и найти букву «Р» («революция»), написанную мелом на одной из дверей; делегат должен был войти в комнату и сказать, что означает эта буква; таким способом делегаты смогут узнать друг друга. Каждый делегат получил мандат — половину листа бумаги, разорванного пополам; вторая половина находилась у Левского, и по прибытии делегата в Бухарест обе половины складывались вместе и должны были совпасть. Сам Левский выехал из Болгарии еще 6 апреля, чтобы обсудить ряд вопросов с Каравеловым.

Дом Каравелова на ул. Вергулуй, 32, был весьма скромным, чтобы не сказать жалким, жилищем, состоявшим из двух комнатушек и сарая, где стоял печатный станок. Одна комната служила спальней и кабинетом хозяина, другая — кухней и столовой. По свидетельству Николы Обретенова, главной пищей Каравеловым служил паприкаш — род рагу, приготовляемый главным образом из перца, который Ната неизменно сдабривала жгучим горьким перцем. В этот свой приезд Левский жил у Каравеловых; чтобы не привлечь к себе подозрений, он изображал слугу, ходил с Натой на рынок за покупками и даже вернувшись в дом продолжал помогать ей по хозяйству. Вскоре он полностью завоевал ее симпатии, что было делом нелегким, — Ната славилась острым язычком и без особого стеснения пускала его в ход против гостей, которые вечно толпились у Каравеловых и которых она должна была принимать и кормить, несмотря на то, что денег в доме не было. Иногда доходило до того, что она была вынуждена ходить по гостиницам и брать белье в стирку, чтобы заработать несколько грошей. Левский ничем не походил на обычного хэша; он ценил домашний уют и в отличие от большинства болгарских мужчин не считал унижением для себя помогать в домашних делах. «Целый месяц он жил у нас в доме и помогал мне как брат. Любко пишет, а Васил помогает мне на кухне то в одном, то в другом. То дров купит, то угля, принесет с рынка мяса, луку, овощей, разведет огонь в печке, почистит и нарежет лук — все делает»[163].

Приближался день собрания, начали съезжаться делегаты. Среди них был Никола Обретенов, который также часто бывал у Каравеловых.

«За ужином всегда становилось весело, стоило Левскому запеть своим приятным голосом какую-нибудь народную песню. Он очень хорошо пел „Давно ли ты, девица, пошла в монашки“[164] и „Девушка-боснийка“… Говорили мы всегда про организацию комитетов и пропаганду среди народа. Левский считал, что нельзя торопиться с восстанием, а следует сначала подготовить народ к борьбе за политическое освобождение, но для этого в народ должны пойти апостолы с проповедью свободы. Независимо от этого он считал нужным привлечь к этой тяжкой и великой задаче учителей и молодых священников, от которых многого ожидал и считал, что они могут немало сделать, чтобы посеять семена свободы среди народных масс — ремесленников, торговцев и крестьян, — у которых следует в первую очередь поднять сознание свободы и человеческих прав…. таким образом, утверждал он, надо поработать среди народа не менее 10–15 лет и только тогда поднимать восстание»[165].

В своих воспоминаниях Обретенов делится также личными впечатлениями о Левеком:

«Левский был среднего роста, живой и смелый, имел ясный и трезвый ум, железную волю и редкое постоянство. Наружно у него были нежные черты лица, живые глаза и интеллигентный взгляд. Он всегда бывал весел и напевал какую-нибудь народную песню; шутить он не любил. В обращении с каждым был вежлив, учтив и любезен, не был расточителен, не занимался сплетнями, не употреблял никаких спиртных напитков, не курил, пил только чай. Не любил роскоши, одевался хотя и скромно, но аккуратно и прилично. Никогда не сидел без дела, никогда не хвастался, любил слушать, как Каравелов рассказывает что-нибудь из нашей истории или из истории других стран. Он был очень скрытен, и когда его спросят о чем-нибудь, обдумывал ответ и тогда уже отвечал коротко, в нескольких словах. Словоохотлив не был, но когда заговаривал о народном деле и увлекался, был так красноречив, что очаровывал слушателей. Презирал тех, кто ведет распущенную жизнь, сам был очень скромен, даже не умел ругаться. Мы много раз предлагали ему пойти на прогулку или зайти в пивную „Штробар“, где собирались болгары, но он каждый раз отказывался под тем предлогом, что румынская тайная полиция может разнюхать о том, что он в Бухаресте, и выдать его туркам»[166].

Общее собрание началось позднее, чем было намечено, 29 апреля. А до этого уже съехавшиеся делегаты торжественно отпраздновали пасху. Наверное, в мыслях Левский возвращался к тому дню, когда восемь лет назад, на пасху, он публично взял назад свой обет служить богу и посвятил свою жизнь, полностью и без остатка, служению свободе — единственному божеству, которое признавал на деле и апостолом которого стал. Всего восемь лет прошло, а как много за это время изменилось! Тогда он был молод и неопытен и скорее ощущал, чем ясно представлял себе, что именно должен сделать, а страна его лежала перед ним как непаханная целина. За эти годы он провел борозды от одного конца Болгарии до другого, от Никополя до Родоп и от Софии до Бургаса. Семя брошено в почву. Правда, иные семена отнесло ветром, другие упали на бесплодный камень, но большинство уже дает плоды, хорошие плоды. Тогда его почти никто не знал, кроме близких соратников; теперь же нет турка или болгарина, который не слышал бы о нем. А завтра его повесят турки, движимые отчаянным стремлением задушить свободу, или народ сделает его премьер-министром, а то и предложит корону, как предложил ее некогда Ивайло.[167] Но ни петля, ни министерский портфель, ни корона его не устраивают. Однажды крестьяне спросили его: «Бай Васил, когда Болгария будет свободна, кого поставим царем?». Он ответил: «Если мы деремся с турками только затем, чтобы получить царя, то мы дураки. У нас и сейчас есть султан. Нам нужен не господин, а свобода и человеческое равенство».

Крестьяне упорствовали.

«Какую же ты службу тогда возьмешь? Тебе же полагается самое первое место?».

«Никакую, — ответил он. — Пойду к другим порабощенным народам и буду делать тоже, что теперь делаю здесь»[168].

И говорил совершенно искренне.

И еще одно прибавилось с пасхи 1864 года. Тогда экстаз возрождения к новой жизни принадлежал ему одному; а теперь его разделяли все собравшиеся. Одни больше верят в бога, другие меньше, но каждый привык с детства считать пасху самым большим праздником в году; теперь для всех них он приобрел новое значение, как для самого Левского восемь лет назад. Особая атмосфера царила во время праздника, длившегося три дня, до самого открытия собрания. Вот как описывает ее Киро Тулешков в своих воспоминаниях:

«Воистину, как будто не тайный Центральный комитет собирались составить, а приготовлялись играть богатую свадьбу; как начали веселиться, есть и пить еще в первый день пасхи, кончили только на третий день вечером. В веселье участвовало душ пятнадцать. Можно бы и не упоминать об этом празднестве, но по-моему, о нем надо сказать, потому что оно продолжалось три дня и три ночи, как я уже упомянул. В этом его значение. За трапезой рекой лились вино и пиво. Пили все… и эти пятнадцать человек были из разных мест, с разными характерами и разными наклонностями. Может, так и было, не спорю, но здесь, на празднике, это было незаметно. Все люди были как один человек. Такого согласия и такого единства — а мне уже 55 лет — я больше никогда не видел и не слышал. Обратное — случалось…

… Во время веселья никто не позволил себе ругать тирана-турка и выкрикивать угрозы, как обыкновенно бывает в таких случаях, и особенно можно было ждать, что до этого дойдет, потому что приготовлялся план разорения турецкой державы. Самое замечательное было, что среди этих пятнадцати человек не нашлось ни одного, кто бы в нетрезвом состоянии затеял ссору или ругань, а ведь подобное было вещью обыкновенной, если собиралось столько народу. Такое было единство. Правда, оно случалось иногда среди истинных хэшей, которые помнили всю Румынию, но не настолько»[169].

Первое заседание было посвящено проверке полномочий. Всего присутствовало двадцать пять делегатов. В силу разных обстоятельств не каждый комитет смог послать собственного представителя, да и неблагоразумно было собирать много народу даже в Румынии, ибо турецких шпионов хватало везде. И потому некоторые делегаты представляли по нескольку комитетов. Тодор Пеев, например, получил мандаты целых одиннадцати комитетов, от Софии до Этрополе. Левский был уполномочен голосовать от имени Карлово, Стара-Загоры и Сливена. Каравелов также представлял три комитета, все три находились в Румынии. Всего у представителей внутренней организации было тридцать три голоса, у эмигрантов — семнадцать. Таким образом желание Левского установить перевес внутренней организации осуществилось. Некоторые эмигранты отсутствовали: Хитов был болен и не смог приехать, Тотю также не приехал, Данаилу Попову в последнюю минуту пришлось остаться в Тырну-Мыгуреле по делам, и он прислал вместо себя другого человека.

Пока шла проверка полномочий, Левский отозвал Тулешкова и отвел его в соседнюю комнату.

«Он закрыл дверь и сказал мне: „Друг, скоро все представители дадут присягу в том, что будут верны и преданны святому делу, и потому ты поклянешься здесь, что будешь верным и преданным, и если будет нужда, пожертвуешь и собой“. Он достал из кармана револьвер, а из-за пояса кинжал, положил их крест-накрест на стол и велел мне положить на них левую руку, а правую поднять вверх и повторять за ним слова, которые он скажет: „Клянусь своим отечеством Болгарией, клянусь всемогущим господом, клянусь своей молодостью, что буду верен и предан делу революции всецело. В случае, если меня пошлют по какому-либо делу от Комитета и я попаду в руки неприятеля, клянусь, что не выдам ни слова тайны, в которую я посвящен. Наоборот, если я предам какую-либо тайну или кого-либо из членов комитета, посвятивших себя всецело освобождению своего отечества, тот, кто об этом узнает, имеет право убить меня как предателя. Во имя отца и сына и святого духа, аминь“. Потом Левский сказал: „Поцелуй этот революционный крест, он так же свят, как и христов крест, потому что только с ним можно освободить Болгарию“»[170].

Тулешков сделал, как ему было сказано, и тогда Левский объяснил, что с него взяли присягу раньше, чем с других, потому что он будет охранять собрание на случай внезапного вторжения румынской полиции. На следующей день к охране квартиры подключился Олимпий Панов, служивший в типографии Каравелова.

Общее собрание длилось почти неделю и состояло из пяти заседаний. На первом из них была выбрана комиссия для пересмотра устава и разработки проекта программы комитета. В комиссию вошли Левский, Каравелов, Киряк Цанков и Тодор Пеев. Через два дня, 1 мая, комиссия выполнила свою работу, 2 и 3 мая собрание обсудило устав — статью за статьей, — пришло к единому решению и постановило напечатать пересмотренный и принятый устав. На пятом и последнем заседании, 4 мая, Каравелов был единодушно избран председателем нового Центрального комитета; новый устав предоставлял ему полномочия назначить своего заместителя, казначея, секретаря и стольких членов комитета, сколько требует необходимость, Неизвестно, когда именно совершился выбор остальных членов комитета, но почти наверняка он был сделан с участием Левского. В комитет вошли Киряк Цанков (заместитель председателя) Олимпий Панов (секретарь), Димитр Ценович (казначей) и сам Левский. Через несколько месяцев после собрания Каравелов и Цанков написали Хитову и сообщили ему, что он избран членом Центрального комитета, однако Хитов отказался, ссылаясь на то, что он живет далеко от Бухареста и не сумеет быть полезным организации.

Работа собрания, по-видимому, прошла гладко. Делегаты съехались с намерением придти к договоренности, и дух согласия и единства царивший во время празднования пасхи, очевидно, преобладал и во время заседаний, так что делегаты за сравнительно короткий срок пришли к соглашению относительно программы и устава. Новая программа как по мысли, так и по стилю была близка той, которую «Свобода» опубликовала в августе 1870 года, особенно по пунктам балканской федерации и самоопределения, однако по ряду вопросов существенно отличалась от нее, — очевидно, по некоторым существенно важным пунктам мнение Каравелова стало гораздо ближе к позиции Левского. Новая программа не проводила аналогии между освобождением духовным и освобождением политическим, почти не упоминала о возможности мирного решения конфликта и категорически заявляла, что единственный путь к освобождению — революция:

1. Болгарский революционный центральный комитет ставит своей целью освободить Болгарию путем революции, моральной и вооруженной. Форма будущего правления Болгарии будет определена в то время, когда освобождение Болгарии станет совершившимся фактом.

2. Для достижения этой цели дозволяется любое средство: пропаганда, печать, оружие, огонь, смерть и пр.

3. Мы, Болгары, желаем жить дружественно со всеми нашими соседями, а особенно с Сербами и Черногорцами, которые сочувствуют нашим стремлениям, и румынами, с которыми наша судьба тесно связана, и желаем составить с ними федерацию свободных земель.

Пункт, определяющий отношение организации к туркам, также явно сформулирован под влиянием Левского:

10. Мы восстаем не против турецкого народа, а против турецкого правительства и тех турок, которые его поддерживают и защищают. Одним словом, мы считаем друзьями все народы и народности, которые сочувствуют нашему святому и честному делу, не глядя на веру народность[171].

Принятый собранием устав мало чем отличается от проекта, разработанного Левским, хотя его стиль и язык значительно улучшились в умелой редакции Каравелова. Очевидно, делегаты разделяли мнение Хитова, которому Левский послал экземпляр своего проекта еще в январе и который приветствовал его с восторгом: «Давно я хотел увидеть таковой закон и был очень рад его увидеть. Он представляется мне как солнце перед глазами, и каждый праведный человек стал бы ему повиноваться»[172]. Главное отличие новой редакции устава от его проекта состояло в том, что в ней были выпущены разделы «Побуждение» и «Цель»; таким образом отпадало всякое упоминание о демократической республике в соответствии с программой, которая откладывала решение о форме правления будущего болгарского государства до его создания. Хитов также считал, что было бы неразумно открыто выступить с идеей республики, поскольку это могло восстановить против болгар другие государства, и советовал руководителям организации держать свои республиканские убеждения в тайне до тех пор, пока свобода не будет завоевана. И хотя эта идея составляла один из основных элементов политического кредо Левского, он был готов удовлетвориться формулировкой, которая не отвергала республику, но откладывала решение вопроса на более позднее время.

По новой редакции, любое нарушение дисциплины, в том числе выдача какой-либо тайны организации, каралось смертью, В раздел о наказаниях была включена новая статья — возможно, это один из самых ранних опытов антирасистского законодательства:

«Если кто-либо очернит нашу народную свободу, т. е. нарушит право других народностей, страждущих подобно нам, то и такого мы будем считать неприятелем отечества и он будет наказан смертью».

Претерпели изменения и статьи устава, определявшие формирование Центрального комитета. Если проект Левского предусматривал комитет из семи человек, в том числе одного священника, то новый устав предоставлял решение этого вопроса председателю, или первому лицу; будучи выборным, оно тем не менее получало право назначать остальных членов комитета. Очень трудно представить себе, какие соображения заставили общее собрание принять решение, столь противоречащее демократическому духу устава. Может быть, делегаты учли практические трудности созыва комитета на заседания или выбора новых членов голосованием в случае необходимости и пр., а может быть, увеличивая полномочия председателя, они стремились повысить дисциплину в организации. К сожалению, ни один современник не проливает света на этот вопрос в своих воспоминаниях. Устав, однако, ограничивал власть председателя, ибо предусматривал создание комиссии из представителей местных комитетов, которая наблюдала бы за работой Центрального комитета: «В случае необходимости она приобретает власть, которую имеет собрание уполномоченных представителей частных комитетов, и может избирать или назначать новое лицо, которое будет исполнять обязанности Первого лица»[173].

В своем проекте устава Левский ничего не говорит об исключительном положении, которое занимал в организации он сам. Общее собрание поступило так же. Председателей и казначеев можно было найти сколько угодно, но таких апостолов, как Левский, не создашь простым внесением в устав соответствующей статьи. Может показаться, что собрание проигнорировало Невского, и что, согласно уставу, вся сила власти была передана Каравелову как председателю комитета. В действительности было не так. Признавая неоценимый вклад Невского в общее дело, собрание подтвердило титул, уже присвоенный ему народом, и назначило его первым Апостолом всей Болгарии, Фракии и Македонии. Это означало, что ему предоставляется полная свобода действий в Болгарии по собственному усмотрению; и прежде, чем он вернулся в Болгарию, Центральный комитет выдал ему следующее «Уполномочение» (мандат):

«Предъявитель сего письма, до сих пор известный вам под именем Аслан Дервишоглу Кырджали (В. Левский), каковое имя он, по обстоятельствам, может изменять, предварительно вас об этом известив, имеет полное право и полномочие от Болгарского центрального революционного комитета действовать повсюду перед Болгарами и перед любым из них по нашему народному делу, которое относится до освобождения нашего дорогого отечества Болгарии. Это лицо во всем представляет Болгарский центральный революционный комитет и действия его неограниченны, разумеется, в пределах устава.

Болгарский центральный революционный комитет имеет полное доверие этому лицу и потому предлагает каждому Болгарину, который уже является работником в нашем деле или вступит в него, и всем Болгарам вообще также предоставить ему полное доверие, подчиняться его приказам и обращаться к нему за всякой потребностью, которая относится до нашего народного дела!

Это лицо, имея полные полномочия Болгарского центрального революционного комитета, обладает полной властью приводить в действие все должности, предписанные уставом, следовательно, и наказания, под которые могут подпасть и члены Болгарских частных революционных комитетов, и низкие и подлые предатели-Болгары, которые противодействуют нашему народному делу»[174].

При получении этого мандата Левский принес особую присягу верности, которую составил и подписал:

«Я, нижеподписавшийся, принимая все должности, возложенные на меня уполномочением, выданным ЦБРК, и отвечая за все свои действия, соглашаюсь во всем и с действиями других членов ЦК, которые распределят между собой должности по способностям каждого и по обстоятельствам. Я также отвечаю за свои действия по уставу перед другими членами ЦК и клянусь нашему отечеству Болгарии, что буду точно исполнять свою должность.

16/28 VI

В. Левский»[175]

Интересно отметить, что в отличие от любой другой присяги, которую давали когда-либо болгарские патриоты, в том числе другие члены организации, присяга Левского носит чисто светский характер: имя бога в ней не упоминается. Возможно, он считал, что поскольку уже однажды нарушил данный богу обет, было бы лицемерием давать присягу его именем.

Однако для членов организации он составил текст присяги, выдержанный в традиционном духе:

Народная клятва.

Клянусь Евангелием и своей Честью, и своим Отечеством, перед Богом и перед честным Собранием Созаклятия, что из Всего, что мне будет открыто, не скажу и не открою ничего и никому до смерти и до могилы.

Клянусь и обещаю положить на эту святую цель свою жизнь и имущество.

Клянусь и обещаю безусловную покорность законам и приказу тайного центрального болгарского революционного комитета, вечное молчание и тайность в делах.

А в противном случае, если окажусь Предателем или преступником, согласен быть убитым оружием этого созаклятия, которое имеет должность защищать меня и право — судить меня.

Клянусь!

Кроме того, Левский указал, каким образом вступающие в организацию должны приносить присягу: «Новопосвященный встанет перед столом, на который будет положено Евангелие или крест, кинжал и револьвер, и положит левую руку на сердце, а правую поднимет вверх и начнет говорить вышеуказанные слова»[176].

Делегаты разъехались, а Левский и Марин остались в Бухаресте помогать Каравелову: нужно было напечатать устав. Готовое издание представляло собой маленькую брошюрку в красной обложке; на первой ее странице разъяренный лев попирал турецкий полумесяц, а на последней был изображен бунтовщик с револьвером в руке. За обложку и рисунки заплатил Левский, питавший слабость к символам революции. Чтобы ввести врага в заблуждение относительно даты и места издания, в брошюре был указан 1870 год, Женева. Всего было отпечатано 1399 экземпляров.

Собираясь в Бухарест, на собрание, Левский надеялся встретить там Ботева, но к своему удивлению, не увидел его среди делегатов. По свидетельству Захария Стоянова, Каравелов решил, что Ботев — человек пропащий и непригоден ни для какой работы, о чем и сказал Левскому. Но Левский питал слабость к молодому поэту; он настаивал на том, что его следует разыскать, и даже если дело действительно зашло так далеко, как утверждает Каравелов, он постарается повлиять на него. Киро Тулешков стал разыскивать Ботева; оказалось, что тот находится в провинции, в тюрьме, и ему предъявлены обвинения, вытекающие из тесных связей поэта с русскими нигилистами. Узнав об этом, Левский потребовал, чтобы эмигранты помогли Ботеву, и в конце концов уговорил Каравелова и Ценовича внести за него залог. Когда же Ботева в конце концов выпустили из тюрьмы, у него не было ни гроша, не было и обуви; а к тому времени, когда ему удалось добраться до Бухареста, Левский уже уехал.

В конце июня Левский покинул столицу Румынии и направился на юг, в Олтеницу, откуда ходил пароход в Тырну-Мыгуреле. Ожидая парохода, он познакомился с местными болгарами и сумел вызвать их на откровенность. Оказалось, что они критически настроены по отношению к Каравелову; их особое недовольство вызывали постоянные нападки «Свободы» на группировку «старых». Как только Левский приехал в Тырну-Мыгуреле, он тут же написал как новому секретарю комитета Данкову, так и самому Каравелову. Данкову он заявил:

«Эти люди берутся работать, потому что я сказал, что главный центр — в Болгарии. Большинству ненавистен поступок Каравелова, потому что он нападает на старых, а другие народности слышат и пользуются этим. Потому я им сказал, что ему велено больше ничего не писать ни про старых, ни про молодых. Про каждого, кто неправ и мешает нашему народу, будет сказано Ц. комитету, и оттуда об этом скажут всем нашим, чтобы знали. Так уже и надо, ведь вот находятся люди, но как увидят такое, не хотят принимать участие. А ведь могут помочь материально… Я чувствую и узнал от многих в Валахии, что их мнение такое: если работой будут управлять из Болгарии, то дело выйдет и мы примем участие…»[177]

Каравелову он написал с предельной откровенностью: «Я встретил многих людей, которые обвиняют вас в иных делах и говорят: эта работа не для Каравелова, мы за нее беремся, потому что знаем, что дело пойдет, а Каравелов — такой человек, что все время говорит „Я есмь!!!“»[178].

Совершенно очевидно, что хотя Каравелов вместе с другими эмигрантами стал членом Комитета и возглавил его, и хотя местом пребывания Комитета по ряду соображений был выбран Бухарест, Левский ни на шаг не отступил от своего первоначального убеждения в том, что самое важное — организация, находящаяся в самой Болгарии, и говорил об этом совершенно открыто, Он и не думал отказываться от мысли провести собрание или референдум в самой Болгарии и накануне отъезда в Румынию писал Лясковскому и Тырновскому комитетам: «… это ихнее мнение (общего собрания в Бухаресте — М.М.) будет представлено здесь, в Ц. Комитете (т. е., в Ловече — М.М.) и по высшегласию всех частных комитетов судьба Болгарского народа будет решаться сообразно с временем…»[179].

Эмигранты, со своей стороны, по-видимому, не хотели отказаться от мысли о том, что играют исключительно важную роль, потому что в письме Каравелова и Цанкова Панайоту Хитову (октябрь 1872 года), в котором они сообщают ему об избрании в Центральный комитет, есть следующее утверждение: «До сих пор мы не могли сообщить тебе ничего положительного о большом народном предприятии, потому что у нас ничего не было готово. Но поскольку уже положены основы доброго учреждения Б.Р. комитета, считаем своей первой должностью известить тебя, что ты избран членом Б.Р.Ц.К. и посылаем тебе устав этого комитета и 50 билетов для вспомоществования»[180]. Очевидно, оба руководителя эмигрантов считали собрание, состоявшееся в Бухаресте, и собственное вступление в организацию началом ее работы и игнорировали тот факт, что задолго до собрания Левский издал в Болгарии сотни комитетов.

Собрание явилось компромиссом между двумя группировками и как таковое достигло большого успеха. Оно дало возможность привлечь к организации максимальное число болгар, живших по обе стороны Дуная, на основе минимальной программы. Ради этого единства Левский согласился отложить решение существенно важных политических вопросов, например, вопроса о форме правления будущего болгарского государства; он был доволен достигнутым. Эмигранты и внутренняя организация будут работать рука об руку; Каравелов будет пользоваться всей полнотой власти в Румынии и в сношениях с иностранными правительствами, а ему, Левскому, официально предоставлены неограниченные полномочия и власть в Болгарии.

Однако, готовясь к возвращению в Болгарию с новыми силами и большими планами, он внезапно испытал тяжелое предчувствие. Почти три месяца он каждый день засыпал спокойным сном в типографии Каравелова; теперь снова начнется хорошо знакомая ему жизнь вечной настороженности, изматывающей нервы, — каждый час, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, жизнь под дамокловым мечом. Накануне отъезда из Тырну-Мыгуреле он написал Цанкову, попросил прислать машинку для набивания патронов, рыжую накладную бороду и усы, и сообщил, что в Тырну-Мыгуреле создан комитет из восемнадцати человек. В конце, будто предчувствуя, что уже никогда больше не увидит своих товарищей в Румынии, он поддался внезапному порыву: «Сегодня еду в Пикет (Бекет — М.М.). Прощайте, прощайте, прощайте!».

Глава шестая

Земля держится деньгами, а нёбо — правдой

Нужда на закон не смотрит

Храбрость — первое богатство

Трудности начались, как только Левский ступил на болгарскую землю, и главной из них была нехватка средств. На следующий день после того, как он благополучно въехал в Болгарию через Оряхово, Левский, озабоченный проблемой переправки оружия через Дунай, снова пишет Цанкову и в конце письма, — очевидно, чтобы позабавить друзей, — сообщает слух, недавно распространившийся в народе: «придет с Запада человек с глазами в крапинку и освободит Болгарию». Такого рода полулегенды — полуслухи получали широкое хождение среди простого народа, который искал утешения от страданий в пророчествах, видениях и вымышленных историях; очевидно, образ героя «с глазами в крапинку» был рожден деятельностью самого Левского. Пропасть между легендой и действительностью видна из следующего его замечания: «Сегодня я остался без единого золотого и терплю большие муки»[181].

Из Оряхово Левский едет прямо в Ловеч, чтобы собрать воедино все нити дела. Его первая забота — разослать устав комитетам и при этом указать, чтобы каждый член организации изучил его и разобрался в нем. Кроме того, он рассылает квитанции с корешками, которые следует использовать при всех денежных операциях. Каждый комитет должен иметь собственную печать для заверки квитанций; кроме того, каждый кассир, или казначей комитета, должен вести дневник и заносить в него все сведения о членах комитета и их делах, плохих или хороших.

Было существенно важно во всем ввести порядок и дисциплину, и Левский считал своим первым долгом заставить членов организации понять это. Они служили фундаментом; а следующей задачей было приобретение оружия. Будучи в Румынии, Левский изучил возможности доставки оружия; в его записной книжке указан расход «за чистку ружья, которое попробовал, но не купил»[182]. Он все же приобрел в Бухаресте винтовку у француза-оружейника. В циркулярном письме, разосланном всем комитетам вместе с текстом устава и квитанциями, он указывал, чтобы они предложили всем членам, годным к ношению оружия, записываться на покупку ружей; тогда их можно купить оптом, Одно ружье подходящей для них системы стоит девять турецких лир, писал он, а если купить сразу две тысячи ружей, то можно дать за каждое шесть — семь лир, Кроме того, оптовая покупка позволит использовать одинаковые боеприпасы[183].

Устав, квитанции, сабля Левского и купленное им ружье были переправлены через Дунай при помощи женщин, которыми руководила баба Тонка. Это — еще один пример того, какую важную роль играли женщины в революционной организации. Хотя подавляющее ее большинство составляли мужчины, что вполне естественно, не будет преувеличением сказать, что работа Левского была бы невозможна без самоотверженной помощи женщин, которые прятали и укрывали его, а в критические минуты были находчивее и отважнее мужчин.

Оружие и документы Левский отвез в Джурджу и попросил Николу Обретенова устроить их переправку в Болгарию. Никола обратился за помощью к матери, сестре Петране и еще трем женщинам. Им было легче выполнить эту задачу, тем более, что в Джурджу открывалась большая ярмарка, и проверку пассажиров вели без обычных строгостей. Женщины решили, что провезут документы, привязав пакеты к телу под одеждой, но для ружья этот способ не годился, потому что все они были малы ростом. Тогда решили позвать на помощь Нату Каравелову, высокую и стройную. Она повесила ружье на плечо, привязала к нему саблю, а сверху надела пальто. Чтобы не привлекать лишнего внимания, женщины решили нанять маленькую лодку; Нате пришлось стоять на ногах в течение всей переправы, что возбудило любопытство лодочника. Несколько раз он предлагал «коконе» — госпоже — сесть на скамью, но баба Тонка твердо заявила по-турецки, что «кокона» любит смотреть на реку и потому хочет ехать стоя. На болгарском берегу ждала новая опасность: там их встретил Али-эффенди, служебное рвение которого привело к самоубийству Ангела Кынчева, и поинтересовался, для чего это баба Тонка притащила с собой целую кучу народа. Тонка ответила: «Ты ведь знаешь, у меня дочь невеста, хочу обручить ее с одним парнем из Джурлжу. А это — сваты, приехали на обручение. Приходи и ты, угощу кофе, как следует по обычаю!» Такое объяснение удовлетворило Али-эффенди, и он разрешил «сватам» сойти на берег.

Баба Тонка поспешила к дому. Не успели женщины спрятать все привезенное, как явился Али-эффенди — он не забыл о приглашении. Толя угостили кофе и ракией, после чего он ушел, так ничего и не узнав. «Сваты» тоже разошлись по домам, и у Обретеновых осталась одна Ната; плечо ее было сильно натерто ружьем, и она решила пожить у бабы Тонки, пока рана не заживет.

На следующее утро Никола нанял возчика, чтобы отвезти «товар» в Тырново. Ружье и сабля были завернуты в одеяло и потом еще раз — в подстилку. Такая предусмотрительность оказалась не лишней, потому что возле конака в повозку сел турецкий офицер, который тоже собирался в Тырново. Турок удивился, для чего Николе столько багажа, и успокоился, когда Обретенов объяснил, что уезжает из дома надолго, на заработки. Тут возникло еще одно препятствие: возчик потребовал у Николы разрешения на выезд, без которого он не мог брать пассажиров. Николе ничего не оставалось, как отправиться в паспортное бюро, где ему сказали, что разрешение нельзя выдать без удостоверения о том, что он уплатил все налоги. Чиновник налогового управления, болгарин на турецкой службе, который, по словам Николы, был хуже любого турка, отказался выдать удостоверение, потому что налог уплачен не был, как ни уверял его Обретенов, что по возвращении из поездки сполна заплатит все, что причитается. Николе пришлось идти домой, к матери, которая дала ему нужную сумму. Когда наконец он получил разрешение и вернулся к телеге, оказалось, что ничего не подозревающий попутчик-турок уснул прямо на узлах Обретенова. До Тырново Никола добрался без происшествий и передал «товар» местному комитету[184]. После этого Большой вызвал отца Матея; и тот переправил «товар» в Ловеч, а оттуда устав, квитанции и письмо Левского были разосланы по всей стране.

Новость о том, что их вождь вернулся после трех месяцев пребывания в Румынии, взволновала и воодушевила все комитеты. Со всех концов страны полетели в Ловеч теплые письма, поздравлявшие Левского с приездом, — а также говорившие о поддержке устава членами комитетов.

Только письмо Большого было выдержано в ином тоне. Он помнил Левского робким новобранцем, который только учился обращаться с ружьем; он присутствовал при том, как скальпель хирурга вернул его с пороги смерти; любя Левского — Апостола и восхищаясь им, он ни на минуту не забывал, что этот человек — простой смертный, уязвимое существо. С трогательной заботой Большой писал: «Поздравляю с хорошей поездкой и поздравляю с хорошим делом, да поможет нам всевышний. Но прошу вас хорошенько смотреть, куда ходите. И не ходите на самые опасные дела в одиночку, я ни о чем не спрашиваю и не жалею, но ты у нас можешь пропасть или попасться, а таких, как я и другие, целую тысячу можно найти, но такого, как ты, мы никогда не найдем»[185]. Большого так тревожила грозившая Левскому опасность, что через пять дней он снова написал ему, призывая не рисковать понапрасну.

В отличие от Большого, члены Софийского комитета совсем не думали о безопасности Левского, потому что по его приезде предложили ему вместе с ними пойти на большой пир, который Эзад-паша, мюттесариф Софии, давал в честь обрезания двух своих сыновей. Три члена комитета, видные представители христианской общины города, были приглашены на пир; они заверили Левского, что ему ничего не стоит пойти вместе с ними, одевшись учителем, — турки будут заняты едой и не обратят на него внимания, к тому же опознать его они все равно не смогут. После небольшого колебания Левский согласился. Явиться в конак и сесть за один стол с пашой в то время, когда все заптии Болгарии разыскивают его, — такие невинные розыгрыши Левский любил.

Пир был богатый и веселый. На столе были прекрасные вина и крепкая ракия, всевозможные закуски, жареный барашек и множество всяких чудес кулинарии; играла музыка, пели цыгане, плясали танцовщицы, — увеселение было организовано по турецким обычаям. После ужина во дворе зажглись костры, и гости вышли на балкон смотреть состязания борцов. Вместе с ними вышел и Левский. Он спокойно стоял рядом с самим пашой. Праздник продолжался до рассвета, но болгарские революционеры решили, что ждать конца не стоит; они не хотели слишком далеко заходить в своей дерзости, которая могла привести их на виселицу.

В то лето и Пеев, и Большой решили жениться. Об этом Пеев сообщил в конце цветистого письма, в котором поздравлял Левского с возвращением в Болгарию, и приглашал его на свадьбу. Ответ Левского Пееву не сохранился, но Большому он написал следующее: «С тех пор, как тебе дано полномочие, смотри за народным делом больше, чем за всем другим, и уважай его даже больше самого себя! Поздравляю с венчаньем, и дай Бог, чтобы оно было к добру!»[186]. По-видимому, уже сам факт того, что Левский не стал попрекать Большого женитьбой, а лишь напомнил ему об обязанностях революционера, говорит о том, как сильно он был привязан к Большому, Левский считал, что любовь революции не товарищ, особенно для профессионального революционера. Брак налагает на человека новые обязанности, он должен содержать семью, которая начнет расти, и это неизбежно приводит к тому, что он становится осторожным, а его преданность делу остывает.

Ни один из современников Левского даже не намекает на то, что в его жизни была любовь, роман или нечто подобное; те, кто затрагивает этот вопрос вообще, делают это лишь затем, чтобы категорически заявить, что Левский совершенно не интересовался прекрасным полом. Это безразличие ни в коей мере не было обоюдным. Он обладал таким обаянием и был окружен столь романтичным ореолом, что не мог не нравиться женщинам. Левский избегал романтических увлечений так же, как избегал вражеских ловушек. Он не умел служить двум богам и не потерпел бы никакого душевного раздвоения в себе самом. Полностью посвятив себя родине, он не мог позволить себе другой страсти, другого чувства. Он щедро раздавал свою любовь детям, гладил их по головам, одаривал сластями, брал на руки, но решительно отказывался даже от мысли о том, что и сам мог бы иметь детей, которых можно было бы любить и баловать. Если этот выбор стоил ему личной трагедии, о ней никто не знал. Левский никогда не говорил о делах интимно личных, — то ли это ему было неприятно, то ли слишком тяжело. Однако песни о любви он пел с таким глубоким и искренним чувством, что трогал слушателей до слез.

Х Х Х

Новой чертой деятельности комитетов летом и осенью 1872 года был рост террористических действий: принятый устав давал организации полную свободу в выборе методов работы. Террор, начавшийся с посылки угрожающих писем, был направлен главным образом против недоброжелателей — болгар, ибо в этот период организация старалась не задевать турецкие власти. Левский уже давно понял, что без насильственного изымания средств не обойтись, но был противником убийства и требовал неопровержимых доказательств вины будущей жертвы. И хотя не кто иной, как он сам записал в уставе, что в каждый, препятствующий делу революции, подлежит смертной казни, в действительности таких казней было очень немного именно благодаря его сдерживающему влиянию. Известны лишь четыре убийства, причем одно из них — казнь Стояна Пенева в Русе — совершилось без его ведома.

В июле 1872 года организация решила казнить дьякона Паисия, наместника ловечского митрополита в Орхание. Уже несколько месяцев дьякон был истинной занозой во плоти Орханийского комитета. Он не только отказался пожертвовать средства на народное дело, — он проявлял весьма нездоровое любопытство к делам организации и ездил по деревням, выдавая себя за близкого друга Общего, которого никогда в глаза не видел, или горячего приверженца организации, каковым не был, и задавал разного рода вопросы. Стараясь выведать тайны комитета, он прибегал и к шоковой тактике, чтобы вывести людей из равновесия; так, в одном селе он вдруг заявил, что Общего поймали и при нем нашли множество разных бумаг. Кроме того, он начал угрожать людям. При сборе десятины для митрополита в некоторых семьях ему сказали, что у них нет денег, на что он заявил: «Для комитетов деньги находите, а для владыки у вас нету, так я же вам покажу!».

В мае Общий написал Ловечскому комитету, требуя решения о Паисии: если тот — «черная душа» его следует ликвидировать. Вернувшись из Румынии, Левский наконец дал согласие на казнь. Вечером 21 июля Общий подкараулил Паисия в центре Орхание и смертельно ранил двумя выстрелами. Паисий умер через два часа, но ничего существенного не успел сообщить каймакану, который явился лично расспросить его о покушении. Несколько членов комитета не отходили от умирающего, чтобы знать, не проговорится ли он перед смертью, а поскольку дьякон был известным ловеласом, они сказали каймакану, что покушение, наверное, совершено кем-нибудь из ревности[187].

На сей раз тревогу о безопасности Левского забил Пеев. Он сообщал, что все села вокруг Охранив и Тетевена битком набиты заптиями и переодетыми шпионами и просил Левского на какое-то время скрыться в надежном месте, ибо ездить по городам в такой момент очень опасно. Он также выразил общее предостережение, сообщая, что еще до убийства Паисия турки о чем-то пронюхали и считают, что в околии происходит нечто сомнительное. Тетевенский мюдир даже поделился своими подозрениями с ним, Пеевым, которого считает своим другом, заслуживающим полного доверия, и просил его разузнать, что происходит, за что обещал и награду!

Широкое расследование, предпринятое полицией в связи с убийством Паисия, кончилось ничем; власти арестовали троих человек, один из которых был связан с комитетом; продержав обвиняемых в тюрьме несколько недель, турки отпустили всех троих.

Куда более серьезные последствия вызвало убийство чорбаджи Васила Козлева в Лясковце, совершенное пятью днями раньше. Козлева ненавидело все местное население за то, что он грабил людей, пользуясь дружбой с турецкими властями; кроме того, он был заклятым врагом комитета и без колебаний передавал туркам все, что ему удавалось услышать и узнать. Наконец, он стал настолько опасен, что Ловечский комитет и сам Левский дали согласие на его ликвидацию. К несчастью, сын убитого помог властям арестовать почти всех членов Лясковского комитета и опознать убийцу отца, Стойчо Стамова Куртева, и его сообщников. Куртев, молодой человек двадцати одного года, был повешен, а трое его друзей приговорены к тюремному заключению на разные сроки, от года до пятнадцати лет; остальных отпустили. Большой написал Левскому о несчастье, которое полностью парализовало работу в Лясковце и потрясло соседнее Тырново, и умолял его держаться подальше от их округи.

События в Орхание и Лясковце не ввергли Левского в чрезмерную панику. Он не поехал туда, где ему было слишком опасно появляться, но продолжал рискованную работу по сбору средств в Ловече и Трояне, прибегая к насилию там, где уговоры не помогали. В Трояне он, переодевшись купцом, посетил чорбаджи Нено, чтобы уговорить его пожертвовать на дело десять турецких лир. Явившись к чорбаджии, он очень скоро перевел разговор с торговли на патриотические темы и наконец открыто сказал, кто он такой. Нено обещал дать десять лир, после чего Левский поблагодарил его, извинился за беспокойство и отправился восвояси. Через несколько дней у чорбаджи Нено побывал член комитета, получил деньги и вручил ему расписку.

Левский побывал у другого богача, Минко Пеновского, который славился своей скупостью. Апостол притворился торговцем из Плевена и так хорошо сыграл свою роль, что Пеновский полностью ему поверил. Беседа шла о торговле; тут к Пеновскому зашел турок-полицейский, который разыскивал Левского, и предложил и хозяину, и гостю пойти выпить. Пеновский отказался, — ему хотелось поскорее заключить выгодную сделку, которую сулил гость. Однако прежде, чем говорить о сделке, гость заговорил о народном деле. Он открылся Пеновскому, рассказал ему, что случается с людьми, препятствующими народному делу, и попросил пожертвовать десять лир. Пеновский ответил, что такая сумма для него слишком велика, и обещал пять, но когда позднее член комитета пришел к нему за деньгами, отказался дать что-либо вообще. Тогда члены комитета выманили его на встречу якобы по торговым делам, рассчитывая пристыдить Пеновского, но он, увидев собравшихся, сказал им «До свидания» и тут же ушел. Комитет решил, что его следует ограбить.

Операция была назначена на 14 августа, праздник Успенья Богородицы; в этот день Пеновский со всей семьей, как и почти все население Трояна, поедет в Троянский монастырь на богомолье и ярмарку, Два члена комитета, выбранные по жребию, переоделись турками и стали ждать в условленном месте Левского и еще одного члена Ловечского комитета, которые должны были принять участие в деле. Лил проливной дождь, Левский не появлялся, и члены комитета разошлись по домам, переоделись и сами отправились на ярмарку.

Когда они бродили по ярмарке, прискакал полицейский из Ловеча, пошептался с офицером, возглавлявшим десяток заптий, которые следили за порядком, и потом вместе с ними уехал по ловечской дороге. Все это глубоко встревожило членов комитета; они считали, что между этим происшествием и тем, что Левский не явился на встречу, есть какая-то связь, и опасались худшего.

У Левского в самом деле были неприятности с ловечской полицией. В Ловече он делал то же, что и в Трояне, — обходил богатых торговцев и просил их пожертвовать известные суммы на народное дело. Один из них, Денчо Халачена, не только не дал ни гроша, но и пригрозил выдать комитет туркам. Тогда было решено силой взять деньги Денчо, а его самого убить; это вызвался сделать Левский. Вся семья Денчо также собиралась на ярмарку, и Левский решил сначала побывать у чорбаджии, выполнить задуманное, а потом уже ехать в Троян, к Пеновскому. В качестве помощника для ловечской операции Левский выбрал молодого парня Вутю из села Видраре. Одетые в алые арнаутские костюмы, они перелезли через забор и вошли в дом Денчо. К несчастью, первым вернулся не сам хозяин, а его молодой приказчик; раньше он был слугой у Ивана Драсова и тут же узнал Левского. Приказчик закричал что было силы и стал звать на помощь; у ворот собралась толпа, и Левскому пришлось усмирить его кинжалом.

Это единственный известный случай, когда Левский своей рукой убил болгарина. Всю свою жизнь он испытывал отвращение к кровопролитию, и хотя с того дня, когда он плакал в Стара-Планине над болгарами, убитыми четой Хитова, душа его заметно очерствела, вынужденное убийство во дворе Денчо потрясло его. Об этом свидетельствует необычное письмо, посланное Каравелову. Почти все письма Левского носят политический характер и не содержат ничего личного; на этот же раз, выбитый из колеи внезапной трагедией, он подробно описывает случившееся:

«Прошу вас! денег постараюсь достать и пошлю вам. На этих днях хотел добыть денег силой оружия, и много можно было на них сделать, и тебе долги заплатить, и!.. но время было против меня — с одним товарищем в Ловече, среди города, к полудню, переодетый и тайно, влезаю через соседний дом к одному чорбаджии, от кого мы просили помощь для сосланных в Дияр-Бекир, а этот пес не дал ни гроша, и обругал их, и укорил, что они нарушают ихнее спокойствие? — толстопузых. Я хотел его..! вместе с деньгами, но как посчитал дома, выходило одно, а на базаре вышло другое, вот посмотри. В три часа по Европейскому времени мы сидим тайно у него в доме, семья его уехала в Троянский монастырь, а он остался с подручным. Как я проверил, всякий раз он приходит домой прежде этого парня, которому всего 24 года, на полтора часа раньше, а в понедельник на св, Богородицу, в три часа по Европейскому времени вышло не так, приходит этот парень, отпирает ворота снаружи и входит, а я взломал все двери и сундуки и нашел всего 1400 грошей турецких, да все медяками, и так изготовился внутри, что если бы он пришел первый, то даже шума бы не было, но вперед пришел парнишка, его встретил мой товарищ, и тот начал кричать: „Люди, сюда!“. Я был в другой стороне двора и пока бежал к ним, он все время кричал и боролся с моим товарищем. Я подбежал и ударил его кинжалом насмерть, народ уже собрался на улице; думаю, хоть бы не поняли, откуда идет голос, но он умер не сразу, начал кричать громче, и уже скрыть было нельзя, ударил я еще раз, чтобы не мучился и чтобы не мог сказать, кто были нападатели. Жалко! невинного парня, да иначе было нельзя, сильно наследили… пока достигнем цели, пострадает невинный народец. Открыл я ворота, а там народу — целая ярмарка. Выхожу, поднимаю кровавый нож и с турецкими словами кидаюсь на людей, они расступились, а полиция — вот она, тут же. Поглядела на нас, тем дело и кончилось. На другой день начали обыски, хватали кого где встретят, никто не сказал, что видал разбойников. Много шуму получилось, взяли и некоторых из наших членов, которые приходятся соседями тому человеку; одни говорят, которые из болгар — это турки были! а другие: турки и болгары! а турки говорят: это болгары! вот и пулю обронили болгарскую, у наших турок нет таких ружей! Еще говорили, что это — работа комитета, и турки сказали: надо искать во всех болгарских домах! но ничего не сделали. Дальше, как начнем убивать чорбаджиев, наверное, так и станут делать»[188].

Письмо лишь бегло упоминает о том, что только смелость и хладнокровие помогли Левскому с товарищем спастись из очевидно безвыходного положения; они были буквально обнаружены на месте преступления толпой свидетелей и полицией. Воспользовавшись минутным замешательством, вызванным его драматическим появлением, Левский в алой одежде, с окровавленным кинжалом в руке, выкрикивая турецкие слова, прокладывает себе путь через толпу и вместе с Вутю исчезает в путанице узких извилистых переулков. Они пробегают мимо дома Велички Хашновой, швыряют в открытую дверь узелок с деньгами и уходят из города на виноградники, в небольшую пещеру. Здесь они прячут оружие и арнаутскую одежду. Вутю ночует в пещере и на следующий день возвращается к себе в село, а Левский, в рубашке и нижнем белье, спускается к реке. Поймав двух рыбин, он спокойно возвращается в Ловеч, изображая рыбака. Он даже подходит к дому Денчо посмотреть, что стало с несчастным парнем. Парень мертв, в доме полно полицейских, и Левский уходит к Хашновым.

Величка Хашнова, сестра Марина Поплуканова, была одной из тех бесстрашных и самоотверженных женщин, на помощь которых Левский мог рассчитывать в любую минуту. Под самой галереей ее дома был сделан тайник с выходом в задний двор. У люка в потайную комнату стоял ткацкий стан Велички, и в минуту опасности она садилась за работу. От калитки в дом была протянута веревка с колокольчиком, и стоило кому-нибудь войти во двор, Величка тут же предупреждала Левского. Как обычно, Величка встретила опасного гостя и вместе с ним принялась уничтожать улики. Дочь Велички была послана к Марии Сирковой, чтобы та сходила за одеждой и оружием Левского, пока их не нашли турки. Мария отправилась за город, якобы затем, чтобы набрать лечебной травы, отыскала пещеру, спрятала одежду Левского под платьем, а револьвер и кинжал — под нижней юбкой, и благополучно доставила их Величке. Тем же вечером Левский перебрался в Дрыстене, в дом Сирковых[189].

Улики исчезли, туркам не за что было ухватиться, и очень скоро они прекратили поиски — в конце концов, убитый был всего лишь гяуром. Левский продолжал работу как ни в чем не бывало. 28 августа он, «одетый в красивый европейский костюм», появляется во Враце и вместе с хором поет в церкви на празднике Усекновения главы Иоанна Крестителя[190].

Часть четвертая

Чисто народный человек приносит в жертву все, и себя тоже.

Васил Левский

Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества.

Николай Островский

Глава первая

Лучше враг умный, чем друг безумный

Нет хуже дела, чем упрямство

Человек крепче камня и слабее яйца

Именно в это время, когда решения общего собрания и устав подняли всю организацию на новый, более высокий уровень, Левский оказался перед новой угрозой, на вид незначительной, но в действительности коварной, как раковая болезнь.

Перед отъездом в Румынию Левский предупредил Общего, чтобы тот ничего не делал по собственной инициативе и ждал в Тетевене, когда делегаты вернутся из Бухареста. Но Общий, человек самонадеянный и упрямый, нарушил инструкции Левского, и пока Апостол находился в Румынии, совершил целый ряд опрометчивых и вредных поступков.

В первом же письме Каравелову, написанному через несколько дней после возвращения из Бухареста, Левский сообщает:

«Димитра Общего лишим его службы по неспособности, в тех местах, где ему было отведено, уже готовы и составлены частные комитеты, их надо только наблюдать и подталкивать в работе, да время от времени давать отчет. Он нарушил свои границы, и по своему, как я смотрю, естественному характеру, много хвалится и премного лжет, перед соучастниками-то ладно, но он и по пивным говорил: эй, Братья! покупайте оружие, да знайте, что летом что-то будет! Он и врал людям: будто перевез тысячу тысяч винтовок, и слово за слово, дошло и до Правительства (турецкого); узнали его имя, и на каком коне ездит, и теперь это оружие ищут где ни попадя. Правительство одело людей в болгарскую одежду, и они показываются в разных местах и говорят, что они — люди народные и посланы будто из Валахии искать Димитра Общего и пр. Приехали и люди из тех мест, где ему было отведено, члены народной работы, и говорят: Д. Общего из наших мест убирайте, и писаря его тоже! Иначе не станем работать! — Вот что застал я в Болгарии!

Да про Д. Общего я в свое время говорил, что он к этой работе негоден, а годен только водить его за собой, но некоторые (из Ц. комитета в Ловече) настояли по высшегласию, он и остался»[191].

В отсутствие Левского Общий сумел укрепить свои позиции в Охрание и приобрел значительное влияние на местные комитеты в этом районе. Подстрекаемый Общим, Тодор Пеев обратился к Левскому с настоятельной просьбой дать им обоим мандат для работы в Македонии; Левский отказался. О вреде, который успел нанести Общий, свидетельствует и тот факт, что Пеев в ряде писем возражал против проведения общего собрания в Болгарии. Известный успех собрания в Бухаресте ничуть не поколебал убежденности Левского в том, что следующее собрание должно состояться в Болгарии. В Бухаресте внутренняя организация была представлена куда слабее, чем следовало, и Левский считал, что новое собрание, на котором будет присутствовать по два делегата от каждого комитета, укрепит организацию и даст новый стимул к работе. Против этого возражали только в Орхание. В своем первом письме Пеев выдвигал этому ряд причин: убийство дьякона Паисия создало неблагоприятные условия для такого собрания; все и без того полностью доверяют Центральному комитету и еще одно собрание не нужно. Эти доводы явно не произвели на Левского никакого впечатления, потому что Леев снова пишет ему, на сей раз приводя новый аргумент: некоторые члены организации сильно преувеличили проделанную комитетами работу, чтобы произвести впечатление на народ, и если созвать собрание, правда выплывет на свет!

«Кроме преувеличений, немало есть такого, что наши люди, как например Общий, сказали так, а на собрании окажется иначе; стоит один раз показаться лжи, народ станет пристально и внимательно на все смотреть и спрашивать, а может лишить своей веры и саму истину. Потому именно следует остеречься с самого начала. Но при всем том мы не можем укорить брата Общего, потому что только таким способом он сумел довольно разжечь народ…»[192].

Положение вещей, открывшееся в письмах Пеева, было чрезвычайно тревожным. Общий не только вел себя с полной безответственностью, в нарушение всех инструкций Левского, но и приобрел такое влияние в Орхание, что даже Пеев, самый умный и образованный работник этого района, был готов принять, а значит, и проводить, его оппортунистическую политику лжи и обмана. Для Левского создавшееся положение лишь послужило новым доводом в пользу общего собрания, которое следовало созвать как можн