КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420417 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200632
Пользователей - 95540

Впечатления

каркуша про Кошкина: Как Розочка замуж выходила (Юмористическая фантастика)

Особенно повеселил ректор, которого все затрахали, но никто не кормил. А на карантина действительно можно сойти с ума...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
nga_rang про Лойко: Аэропорт (О войне)

Нормальная книга. Пропаганды нет. У меня товарищ в ДАПе побывал. Рассказывал и про РФскую спецуру, и про трофейные калаши сотой серии, и про зажареных в подземных коммуникациях чеченцев. Для этих засранцев там вообще климат неподходящий был. Обстрелы артилерией из жилых кварталов, из какой-то толи церкви, толи монастыря, толи приюта содомитов московского патриархата. Спрашивайте у тех, кто через это прошёл, они больше знают чем остальные.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
кирилл789 про Стриковская: Тело архимага (Фэнтези)

сюжет интересный, но уж больно героев потрепало, хоть и прекрасно закончилось, поэтому моя личная оценка "хорошо".
любителям незакрученных в разваренную сосиську детективных историй - вэлком.)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Снежная: Свет утренней звезды (Любовная фантастика)

она, ггня, бежит так быстро, что лес сбоку смывается в ровно серое.
я онемел. это с какой же скоростью надо БЕЖАТЬ (!), чтобы деревья слились? ни на машине, ни на самолёте - НЕТ такой скорости!
и, пока она бежит, ей "мама говорит"! не кричит громко, не бежит рядом, потому что, когда окружающее сливается, то бежать-то надо быстрее скорости звука! а мать её ей - "говорит"!
афторша, чем колетесь?
и знаете, что говорит мама? что коххары приедут, а твоя морда выглядит, как у сарны. всё всем понятно? прямо первым предложением в "шедевре" это и идёт: про коххаров (это кто???) и сарн (а что что???).
и тут, психушка-ггня понеслась ЕЩЁ БЫСТРЕЕ! гиперзвуком, что ли?
а я файл закрыл. душевное здоровье важнее, нечего тратить время: искать логику в фантазиях больных, своя крыша уедет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Михаил Самороков про Лойко: Аэропорт (О войне)

Весьма спорно. И насчёт стойких киборгов, и насчёт орков...
Спрашивайте у донецких, донецкие чуть больше знают, чем все остальные.
В целом - пропагандонская херня.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
кирилл789 про Стриковская: Практикум для теоретика (Фэнтези)

шикарно.)
кстати, коллеги, каждая книга серии - закончена (ну, кроме девушки с конфетами)).

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Сергиенко: Невеста лорда Орвуда (СИ) (Любовная фантастика)

Какая то бестолковая книга, зачем я взялась ее читать??
Ведь одну книгу этой аффорши уже удалила, но нет, взялась за эту, думала может что-то хорошее в этой.. Ошиблась. Совершенная размазня и какая то забитая ГГ, проучившаяся в академии магии, на минуточку, 7 лет ведет себя , как жертвенный баран.
Магиня с дипломом, ага, ага , куда поведут, туда и пойду.
ГГ невнятные, подруга ГГ – вообще неадекват. ГГ – сам по моему не знает, чего хочет. Аффтора себе в бан, писанину – в топку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Рассказы. Часть 2 (fb2)

- Рассказы. Часть 2 [компиляция] (и.с. Сборники от stribog) 748 Кб, 192с. (скачать fb2) - Анатолий Петрович Днепров

Настройки текста:



Анатолий Днепров РАССКАЗЫ Часть 2

Перпетуум мобиле

Изобретатель оглянулся на дверь, за которой бесшумно скрылась седая женщина. Затем посмотрел на учёного и опустил мешок на паркет. На его лице застыла виноватая улыбка. Руки немного дрожали, и он долго не мог развязать узел.

— Я вам здесь намусорю…

— Ничего, — сказал учёный и вежливо улыбнулся.

— Вот…

Изобретатель поставил на широкий письменный стол простенькое сооружение. Его красное лицо покрылось потом.

— Это она и есть, — пояснил он.

— Ну-ка, покажите, как она действует. — В голосе учёного послышалась насмешливая нотка.

— Она всё время действует.

Полированная доска из эбонита. Две стойки из нержавеющей стали. Два бронзовых подшипника. В них на стальной оси хрупкий стеклянный диск.

— А где же двигатель? — спросил учёный и посмотрел изобретателю прямо в глаза, на этот раз недоверчиво и даже подозрительно.

— Вот…

Бесформенный минерал ярко-зелёного цвета, камень величиной с кулак. И для него в эбонитовой доске под стеклянным диском было сделано углубление. Изобретатель долго не мог найти, такое положение камня, чтобы тот не скатывался. Когда минерал оказался на месте, стеклянный диск вздрогнул и сначала медленно, а затем всё быстрее начал вращаться. По гладкому письменному столу от лёгкого дуновения воздуха поползла тонкая папиросная бумага.

— Н-да… Так где же всё-таки двигатель, или мотор, или что там…

Диск набирал скорость. Было слышно, как нежно звенели подшипники.

— Всё дело в камне. Не нужно никакого мотора…

— Видимо, ваш камень — полупроводниковый фотоэлемент? наугад спросил учёный.

— Вряд ли… Во время экспедиции на Памир я подобрал его случайно.

Учёный приподнял чёрную эбонитовую доску и заглянул под неё. Затем он постучал по ней пальцем, желая убедиться, что она не пустая.

— Всё дело в камне. Я обнаружил это случайно… — начал изобретатель.

Лицо учёного сделалось суровым, и он вернулся в кресло.

— Не пытайтесь мне втереть очки. Я не маленький мальчик.

— Да, но вы же видите…

— Да, вижу. И совершенно точно знаю, что это чепуха. Вы сделали изящную игрушку. Хвалю за рукоделие. Но у меня нет времени гадать, куда вы упрятали двигатель.

— Всё дело в камне… — робко протестовал изобретатель.

Учёный резко наклонил голову над минералом. Ветерок от вращающегося диска шевелил прядь седых волос.

— Хитрец! — воскликнул он радостно. — Так ведь это же диск Фарадея!

— Нет. Диск стеклянный, и здесь нет источника электрического тока, нет магнитов…

Учёный откинулся на спинку.

— Послушайте, этот человек, — он повернулся к стене и показал на бронзовый бюст в нише, — ещё этот человек два столетия назад подписал указ, согласно которому запрещается рассматривать какие-либо проекты вечных двигателей, потому что все они бессмысленны. Вам понятно?

— Да. Но это совсем другое! Мне представляется, что камень вроде паруса корабля. Он впитывает и направляет вечное движение материи во Вселенной…

Учёный поморщился:

— Образно, но бессмысленно.

— Вы же не возражаете против вечного движения материи?..

— Это философия, а здесь машина.

— Любая машина из хаоса движения отбирает лишь упорядоченное…

— Для этого нужна энергия. Понимаете, энергия!

— Вокруг нас энергии сколько угодно!

— Хорошо, тогда объясните физический принцип действия… э… двигателя.

— Не знаю. Пока не знаю.

Учёный нахмурился.

— Вам бы следовало заняться физикой и изучить первое и второе начала термодинамики, — сказал он недовольно.

— Я знаю. Я окончил… — Изобретатель стал лихорадочно шарить в боковом кармане пиджака.

— Не стоит. Я вам верю.

Минуту оба молчали, и тишину прорезало лишь слабое пение двигателя.

— Значит, не верите в… в эту машину?

— Нет, не верю, — твёрдо сказал учёный и нажал на кнопку звонка.

В кабинет вошла седая секретарша и положила перед учёным какие-то бумаги…

Изобретателю ничего не оставалось, как уйти…

Изобретатель показывал свой двигатель в заводском конструкторском бюро, и там заинтересовались, где он достал такие крохотные подшипники и как ему удалось просверлить отверстие в стеклянном диске. Потом он выступал в каком-то клубе, где зал гудел в ожидании самодеятельности. Он проклинал себя за то, что не наклеил на диск листочки бумаги, чтобы издалека можно было видеть вращение.

На вращение хрупкого стеклянного диска глазели посетители большого южного базара, а вечером его показывали в цирке…

На просёлочной дороге, зажатой с обеих сторон могучими массивами спелой ржи, на машину смотрели шофёры. Она стояла прямо на земле, и стеклянный диск вертелся то быстрее, то медленнее, как бы повинуясь приливам и отливам неведомой силы. Шофёры курили самокрутки, молчали, иногда о чём-то перешёптывались. Кто-то попросил изобретателя продать таинственный камень.

Машина стояла на краю деревенского колодца, и теперь её неутомимое движение наблюдали женщины с пустыми вёдрами, а маленькие мальчишки норовили коснуться пальцем поющего колеса…

Последний раз изобретателя видели глубокой осенью на берегу большой серой реки. Низкие мохнатые облака почти касались пролёта старого железнодорожного моста, по которому только что прогромыхал товарный поезд. Ветер беспокойно шарил в камышах, а диск, тонкий, трепетный и неугомонный, продолжал тихонько напевать свою таинственную песню.

Кто он, этот изобретатель? Фокусник? Шарлатан? Обманщик? Или человечество потеряло что-то новое и бесценное?

Впрочем, как всегда, ненадолго…

1963
(обратно)

Разговор с чужой тенью

1

В институте было известно, что я и профессор Касьянов, заведующий нашей лабораторией, — «теоретические враги». Вражда эта вполне устраивала нас обоих. Когда кому-нибудь из нас становилось тоскливо от монотонной работы над новыми схемами, он искал другого, чтобы поспорить. Алексей Георгиевич со свойственной его возрасту снисходительностью говорил про меня так:

— Парень молодой, но не в меру консервативный. А в общем генерирует идеи далеко не тривиальные. С ним не скучно.

Дело в том, что Касьянов, свято чтя Колмогорова и Винера, постоянно твердил о принципиальной возможности создания машинной модели человеческой «души» и старался доказать это, а я всячески возражал ему. Разговоры наши велись в таком примерно духе.

— Дорогой, мой мальчик (так он обращается ко мне в мои тридцать шесть лет), вы безнадёжный идеалист и виталист. Вы прекрасно знаете, что человек существо материальное и, следовательно, нет, абсолютно нет, никаких оснований отказываться от мысли создать его модель, сколь угодно близкую к натуре.

— Допустим, — отвечал я. — Допустим, что можно создать искусственное существо, которое будет имитировать человеческое мышление, будет более точно решать математические и логические задачи. Но чувства, эмоции, душа — это уже за пределами машинного моделирования. В них миллиардолетняя история жизни на Земле.

Касьянов хитро щурил глаза.

— Вы знаете, в чём разница между конечным и бесконечным? Нет? Конечное это то, что мы знаем если не фактически, то в принципе. А бесконечностью мы просто именуем то, чего мы не знаем. Или ленимся знать. Мы говорим: люди бывают гениальные, средние, умные, глупые и так далее. В словах «и так далее» сокрыто наше нежелание или неумение анализировать, разобраться, какие ещё бывают люди. И так всегда. Если есть бесконечное множество объектов, о которых мы понятия не имеем, то словечками «и так далее» мы прикрываем наше невежество.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.

— Просто вы, дорогой мой мальчик (в тридцать шесть лет!), подсознательно относите чувства, эмоции и душу к разряду «и так далее». Кстати, я бы на вашем месте вообще не касался таких вещей. Вам уже четвёртый десяток, а вы ещё не женаты. Видимо, в вашем случае эта обыкновенная человеческая слабость попала в «и так далее»…

Подобные споры с Касьяновым мы вели более трёх лет, и не было бы им конца, если бы…

Впрочем, всё по порядку.

Всё началось после моей командировки на Дальний Восток. Я пробыл там на монтаже Большой Вычислительной машины всего четыре месяца, а когда вернулся в институт, то у меня создалось впечатление, будто я отсутствовал по меньшей мере года четыре. В строй вступили два новых четырёхэтажных корпуса, и сотрудники расселились по просторным лабораториям. Пополнился штат. У профессора Касьянова появилось два новых заместителя, а моей группе придали три новых «единицы»: двух молодых ребят, дипломников из Института высшей автоматики, и лаборантку Галину Евгеньевну Гурзо.

Дипломники из Института высшей автоматики работали молчаливо и упорно. Они сосредоточенно сопели над монтажом схем и каждый день после обеда брались за паяльники и собирали макеты блоков, которые на бумаге разрабатывали утром. Они оставались в лаборатории после окончания рабочего дня и проверяли результаты своей работы на приборах. На следующее утро собранные накануне схемы оказывались распаянными на детали, а дипломники снова ломали головы над конструированием схем и над расчётами.

Что же касается Галины Гурзо, то она занималась анализом развёрнутых формул логических функций, по которым наша лаборатория должна была создать новую вычислительную машину со многими параллельными входами. В случае успеха это позволяло создать машину, которая не простаивала бы, пока программисты составляют алгоритм решения новой задачи. Ровно в 16.00 Галина откладывала тетради в сторону и быстро покидала лабораторию.

— Куда вы всегда так торопитесь? — как-то спросил я.

— Домой. У меня много дел дома, — скороговоркой ответила она.

— Откуда эта девушка? — спросил я одного из дипломников.

Он поднял на меня усталые от напряжения глаза и грустно сказал:

— Не имею представления. Она какая-то дикая.

— Почему дикая?

— Она даже не комсомолка.

«Действительно, дикая», — подумал я.

Я бы не сказал, что она была красавица. Девушка, как девушка. Вздёрнутый носик, тёмные каштановые волосы, изящная фигура. Глаза… Впрочем, о её глазах я мог сказать совсем немного, потому что они всегда были закрыты очками. Чудовищные увеличивающие очки, и глаза Галины сквозь стёкла казались огромными и неестественно голубыми.

Как это часто бывает, при исключительном трудолюбии и исполнительности Галина была стеснительной. В обеденный перерыв она удалялась в уголок и, раскрыв сумочку, извлекала из неё несколько бутербродов и торопливо ела, повернувшись ко всем спиной. Однажды я подошёл к ней как раз в этот момент. Она сразу перестала жевать, застеснявшись. Мне стало неловко, и я отошёл.

— Как вам нравится новая лаборантка? — спросил меня Касьянов.

— Какая-то дикая, — честно сказал я.

— А вы попытайтесь с ней поговорить. Толковая девчонка.

— Где вы её откопали?

— Случайно. В одном НИИ. Кстати, мой милый мальчик, смотрите, что мне удалось сделать. Я проанализировал схему творческой деятельности одного так называемого талантливого художника. Смотрите, какая железная закономерность.

Я просмотрел столбец рекурентных формул и про себя позавидовал Касьянову. Умница, ничего не скажешь.

— Понятно? — спросил Алексей Георгиевич.

— Понятно.

— То-то. Скоро я напишу вам уравнения всех ваших эмоций, чувств, увлечений, чего хотите. Хватит дурацких и беспомощных «и так далее».

Я не стал продолжать разговор, потому что в это время в голову мне пришла интересная мысль. Я знал, что многие наши сотрудники поддакивали Касьянову просто из почтительности. Как-никак, человек с мировым именем. Союзников в споре с ним у меня не было, а поддержка мне была очень нужна. Хотя бы одного единомышленника. Так сказать, создать бы единый фронт из двух-трёх человек! Я сердито посмотрел на самодовольного старика. Чувствовалось, что у него было настроение со мной поспорить.

«Я найду союзника, — решил я. — Посмотрим, что думает Галина Гурзо». И в этот вечер мне показалось уместным как-нибудь задержать Галину в лаборатории и узнать, на чьей она стороне.

(обратно)

2

— Конечно, это чушь, — сказала она невозмутимо, когда я объяснил ей сущность своих разногласий с профессором Касьяновым. — Старик просто спятил. В пожилом возрасте это бывает.

— Вы понимаете, Галина, что он хочет доказать? Всё, что составляет человеческое «я», его эмоциональный мир, его чувственное мировосприятие, его самые возвышенные и иногда лишённые логической основы устремления, могут быть алгоритмизированы!

— Очень модная глупость, — так же невозмутимо заметила Галина.

Впервые мы сидели так близко. Я украдкой рассматривал её лицо, пылающее свежим румянцем. Теперь я убедился, что глаза её большие и бездонно-голубые. От её волос распространялся аромат неизвестных мне духов, а тонкие пальцы медленно перебирали страницы книги. От неё веяло безграничным спокойствием и уверенностью.

— Допустим, — продолжал я, — что можно искусственно создать сколь угодно хорошую имитацию человеческого интеллекта. Да мне ли вам это говорить! Ведь вы занимаетесь именно этой проблемой. Но как вы можете изобразить в уравнениях математической логики, например, любовь одного человека к другому или дружбу, или, например, радость?

— Я с вами согласна. Подобную чепуху левые кибернетики проповедуют вот уже два десятилетия. Касьянову нужно было бы помнить, что всякие попытки создать алгоритмы человеческих чувств повлекут к такому усложнению структуры автоматов, что даже если их реализовать, то реакции будут безнадёжно медленными. Автомат сможет вести себя по-человечески только в астрономических масштабах времени. Ведь дело заключается в последовательном переборе правильных вариантов поведения, которых у человека бесконечно много.

«И так далее», — почему-то вспомнил я. Аргумент Галины показался мне не очень убедительным. Тем не менее я радовался, что она была на моей стороне. Как-никак, это была победа!

— Вы давно занимаетесь теорией высших автоматов?

— Как вам сказать… И да, и нет. До прихода к вам я работала программисткой в вычислительном центре судостроительного завода. Это была послеинститутская практика. Потом меня направили в один НИИ, а затем к вам…

— Вам у нас нравится?

— В общем, да. Только люди у вас какие-то скучные.

— Я скучный?

Она улыбнулась.

— Вы мой начальник, и мне не положено думать о вас дурно. А вот эти два парня, которые делают диплом, безусловно скучные.

— Что вы имеете в виду?

Галина повернула лицо к окну. На улице сгустились сумерки.

— У вас в институте народ не активный. То ли дело на судостроительном заводе. Хороший клуб, кино, концерты, танцы…

Ни с того, ни с сего я вдруг выпалил:

— Галя, если сегодня вечером вы свободны, идёмте в кино?

Она вздрогнула.

— Сегодня? С вами?

— А что же здесь такого? Идёмте!

— Право, не знаю. Впрочем…

Она посмотрела на крохотные ручные часики, затем немного задумалась.

— А это далеко?

— Нет, совсем рядом. На проспекте Дружбы.

В фойе кинотеатра я вдруг обнаружил, что моими личными делами интересуются. До начала сеанса оставалось минут двадцать пять, мы сидели за столиком и рассматривали журналы. И вдруг я заметил одного из моих дипломников и ещё девушку, которая работала в моей лаборатории монтажницей. Они стояли поодаль, насмешливо поглядывали в нашу сторону и о чём-то перешёптывались.

«Ну и молодёжь пошла», — с негодованием подумал я и, чтобы скрыть досаду, обратился к Галине:

— Вы любите кино? Конечно, хорошее.

— Я не очень понимаю этот вид искусства, — смущённо ответила она. Бесконечная серия фотографий. Меня всегда немного раздражает то, что люди на фотографиях не настоящие. Кино — это искусство искусно лгать.

Я удивился.

— То же самое можно сказать и про театр.

— Да, конечно. Но кино представляет собой, так сказать, серийное производство искусной лжи.

— Я не могу с вами согласиться. Сила и очарование артиста заключается в его способности перевоплотиться, стать совершенно другим человеком, причём таким, в правдоподобность которого зритель поверил бы.

— В этом всё дело. В перевоплощении. Что бы вы сказали об автомате, который сегодня выдавал бы вам стакан воды с сиропом, а завтра по собственной прихоти подметал улицы? Такой автомат никому не нужен.

— Значит, вы отказываетесь от своих слов? Только недавно вы говорили, что нельзя создать машинную модель человека, а сейчас сравниваете его безграничные возможности с возможностями автоматов-дворников.

— Я не сравниваю, — возразила Галя, — я просто не представляю, как человек, которому дана одна жизнь и одна линия поведения, может жить сразу несколькими жизнями. То он товарищ Иванов, то Отелло, то Дон-Кихот, то лётчик-испытатель. Кто же в таком случае он?..

Я знал, что Галина совершенно не права, что она просто-напросто не понимала смысла творчества, но спорить не стал. Ведь сегодня у нас был первый вечер!

В зрительном зале я почти не смотрел на экран. В полумраке вырисовывался её строгий профиль. Она сидела напряжённо и смотрела на экран, не отрываясь. Я тоже боялся пошевелиться. После кино Галина попросила, чтобы я её не провожал.

— Скажите хоть, где вы живёте?

— Там…

Она улыбнулась и неопределённо махнула рукой. Я видел, как она вошла в троллейбус, а затем мне показалось, будто в тот же троллейбус вскочил мой дипломник и девушка-монтажница.

(обратно)

3

Через день утром профессор Касьянов вызвал меня в свой кабинет. Старик был явно не в духе. Он часто сопел и то и дело глубоко вздыхал.

— Садитесь, — приказал он. — С каких это пор вы решили проводить в институте научно-техническую политику, идущую вразрез с моей?

Я посмотрел на него с удивлением.

— Не притворяйтесь, мне всё известно. Но ваши личные отношения с Галиной Гурзо меня не интересуют. Меня интересует то, чему вы её учите.

— Простите, я вас не понимаю, — проговорил я, медленно поднимаясь.

— Сидите. Вы всё прекрасно понимаете. Знайте же, вы не имеете никакого права начинять молодые головы вашими консервативными взглядами на перспективы развития автоматов. Гурзо талантливая девушка, я жду от неё очень многого. Более того, я поручил ей выполнить одно важное расчётное задание, после которого весь ваш идеализм относительно эмоций, любви и прочего полетит в тартарары. Вы увидите эти понятия отображёнными в формулах математической логики. И, вместо того чтобы помочь мне и ей, вы начинаете этого талантливого сотрудника перевоспитывать на свой лад. Начинаете петь ей всякую поэтическую чепуху, забивать её сознание иррациональными бреднями.

— Да, но я имею право…

— Лично вы — да, — перебил Касьянов. — Но не она. Вам много лет, и вас уже ни в чём не переубедишь.

Я почувствовал, что бледнею.

— Послушайте, профессор. Даже ваше звание и ваше положение не дают вам никакого права указывать мне, когда, где, кому и что могу я или не могу говорить. Наука не постоялый двор, а научные работники не послушные мулы. Разрешите мне иметь по всем пунктам своё собственное мнение и высказывать его при обстоятельствах, которые больше всего устраивают меня, а не вас.

Взбешённый, я покинул кабинет и вернулся в лабораторию. Я подошёл к рабочему столу Галины и громко, чтобы все слышали, спросил:

— Чем вы сейчас занимаетесь?

Она встала и протянула мне листы бумаги.

— Вот, новый алгоритм эмоциональной динамики человека. Разработка профессора Касьянова…

Я вырвал из её рук бумагу и пробежал глазами аккуратные строчки.

— Бросьте заниматься чепухой! Не для того мы здесь работаем, чтобы проверять сомнительные идеи…

— Я ему сказала то же самое… — сказала Галина.

— Вы?

— Да. Когда он объяснил мне содержание работы, я сказала, что он несёт чепуху.

— Вы сказали Касьянову, что он несёт чепуху? — воскликнул я.

Она удивилась.

— А что же здесь такого? У меня с вами одна и та же точка зрения…

«Так вот почему взбеленился старик!»

Несколько минут я стоял в нерешительности. Мне показалось, что за моей спиной хихикнули. Я обернулся и увидел, что дипломники серьёзно и сосредоточенно возились у своих схем и приборов.

— Ладно, Галя, — сказал я, немного успокоившись. — Продолжайте работу. Неладно всё получилось. А вообще… Я бы вам не советовал разговаривать с профессором Касьяновым в таком духе…

Она едва заметно улыбнулась.

— Вот ещё один элемент, который он не предусмотрел в своём алгоритме…

— Какой?

— Способность человека к компромиссам со своей совестью.

Я так и сел. На этот раз дипломники действительно прыснули от смеха. Мне ничего не оставалось делать, как поспешно покинуть лабораторию. До конца рабочего дня я просидел в библиотеке.

Мне было стыдно за себя. Как она меня поддела! Компромисс со своей совестью? Больше того, со своими убеждениями! Чушь какая-то. Нужно во что бы то ни стало объясниться с Галиной. Она может подумать, что я совершенно беспринципный человек…

Я вышел в институтский двор и вдруг увидел Галину. В обществе обоих дипломников она шла к новому флигелю, справа от главного здания. Сердце у меня сжалось. Она шла медленно, опустив голову, а дипломники что-то убеждённо говорили ей, размахивая руками.

— Галя! — крикнул я.

Все трое оглянулись. Вдруг один из парней схватил Галину за руку и почти бегом повлёк её прочь. Они скрылись в подъезде нового флигеля, и второй лаборант плотно закрыл за собой дверь. Несколько минут я стоял, как вкопанный. Первым моим движением было бежать за ними. Но я сдержался. В конечном счёте Галина молода и свободна, и ей самой решать, с кем встречаться.

Целый вечер я просидел на скамейке в парке, на берегу реки, наслаждаясь гнетущей болезненной тоской. «Так тебе и надо, так тебе и надо, старый дурак», — время от времени шептал я себе.

(обратно)

4

После этого случая я несколько дней подряд был подчёркнуто сух со всеми сотрудниками лаборатории, особенно с Галиной. Иногда я делал ей резкие замечания, и, когда она укоризненно и удивлённо смотрела на меня, я отводил взгляд в сторону. Но больше всего от меня доставалось дипломникам. По нескольку раз я заставлял их переделывать матрицы памяти, перепаивать схемы, по-новому решать монтажи. Угрюмо и беспрекословно они выполняли все мои распоряжения. С профессором Касьяновым я держался официально и сдержанно. Старик, наверное, понял, что я обижен, и однажды, задержав мою руку в своей, промолвил:

— Да полноте же, Виктор! Я уже всё забыл, а вы дуетесь. Забегайте ко мне после работы, я приготовил против вас такой аргументик, что вы просто ахнете! Кстати, как ребята справляются с новыми типом вероятностной памяти? Как идёт у них работа?

— Медленно, — угрюмо ответил я. — Мало того, что мы получили не очень качественные радиокомпоненты. Из сотни туннельных диодов добрую половину нужно отсеивать…

— Я вас очень прошу проследить за тем, чтобы этот блок ребята сделали как следует. От него зависит очень многое. Так зайдёте после работы?

Но к Касьянову после работы я не пошёл, и вот почему. Когда сотрудники разошлись и в лаборатории воцарилась полная тишина, я вдруг почувствовал, что я не один. Мне даже стало немного жутко. Я огляделся и в самом дальнем углу, за шкафом с химической посудой, за маленьким столиком увидел Галину. Я поспешно подошёл к ней.

Она сидела, уронив голову на руки, и тихонько плакала.

— Галя, что с вами? — спросил я, трогая её за плечо. Она вскочила и отшатнулась.

— Не подходите ко мне, не трогайте меня, — прошептала она.

— Хорошо, хорошо. Но объясните, почему вы плачете? Кто вас обидел?

— Вы.

— Я?

— Да, вы. Я была на вашей стороне. Я защищала ваши убеждения, как могла… А вы на меня накричали… И теперь ваше отношение ко мне стало таким странным… Мне тяжело… Очень тяжело…

Удивительна душа человека! Она призналась, что ей тяжело, и мне сразу стало очень легко. Как тут не вспомнить Лермонтова: «Мне грустно оттого, что весело тебе…»

Я ласково засмеялся.

— Не принимайте всё так близко к сердцу.

Она вдруг заговорила взволнованно и убеждённо:

— Я молода и глупа. Я не знаю и тысячной доли того, что знаете вы или профессор Касьянов. Очень часто то, что я говорю, идёт не от разума, а от сердца… Когда человек мало знает и ещё не научился самостоятельно мыслить, он всё принимает на веру. Я вам всегда так верила, так верила…

Она снова закрыла глаза руками и заплакала.

— Да полно, Галя! Не надо так… Конечно, вы молоды, но зато у вас всё впереди. И знание, и самостоятельная работа, и большое чувство.

Понемногу она успокоилась. Я предложил пойти погулять, и она согласно кивнула и даже улыбнулась.

Мы пришли на ту самую скамейку над рекой. К Галине вернулось её прежнее спокойствие, а её глаза, как мне показалось, стали более ласковыми и добрыми. Мы поговорили о каких-то пустяках, потом замолчали. Когда зашло солнце и спустились короткие осенние сумерки, я подвинулся к ней и тихонько положил ладонь на её руку. Рука у неё была очень маленькая и холодная. Я снял пиджак и набросил его на плечи девушки. Она не пошевельнулась.

— И это Касьянов хочет переложить на язык формул, — прошептал я.

— Не надо больше об этом, — ответила она тоже шёпотом.

— Милая…

Она вдруг вся напряглась и отвела мою руку в сторону.

— Не нужно… Мы ещё так мало знакомы…

— Вы знаете, почему я на вас рассердился? — спросил я.

— Знаю. Потому что вы увидели меня в обществе этих ребят, ваших дипломников. Вы ревнивы.

— Да. Вы правы. Это было глупо и гадко.

— В тот вечер они просто решили показать мне новую лабораторию. Как много в институте интересного… Особенно отдел художественного оформления.

Такой отдел действительно был создан в институте, я немало дивился этому обстоятельству, но так и не успел познакомиться с его задачами. Говоря откровенно, само его название ассоциировалось у меня с чем-то комическим и легкомысленным, и я вспоминал о нём, как о каком-то курьёзе.

Когда мы поднялись со скамейки, кусты позади громко затрещали. Я вдруг увидел, как там, в полумраке метнулась неясная тень. Опять дипломники? Ну что за наглецы…

— Неслыханная дерзость, — прошептал я.

В ответ Галина странно засмеялась. Домой проводить себя она не разрешила.

(обратно)

5

С Касьяновым мы снова встретились только через неделю, когда лаборатория окончила напряжённую работу по изготовлению пробного образца микроминиатюрной вероятностной памяти нового типа. Касьянов, положив руку па небольшой хлорвиниловый блок, включающий в себя миллионы искусственных нейронов, улыбнулся и сказал:

— Ну, теперь можно немножко снять напряжение. Вы, ребята, кажется, изъявили желание пойти в турпоход? — обратился он к дипломникам.

— Да.

— Неделя в вашем распоряжении. Кстати, Виктор, Галина обращалась ко мне с просьбой отпустить её на несколько дней к матери. Как ваше мнение?

Я подумал. Мне очень этого не хотелось, но пришлось согласиться.

— Вот и хорошо. А мы останемся с вами и немножко поспорим. Я уверен, что в этом споре возникнут новые интересные идеи для нашей последующей работы.

Я был несколько удивлён и раздосадован, когда узнал, что Галина уехала, не попрощавшись со мной. Лаборатория сразу стала для меня пустой и неуютной. Только сейчас, когда этой девушки больше не было рядом со мной, я почувствовал, как много она для меня значила… Весь день я слонялся из угла в угол, не зная, за что приняться. А затем в душе вспыхнуло решение, то самое решение, которое рано или поздно приходится принимать каждому человеку, для которого другой человек перестаёт быть безразличным.

«Вот приедет, и всё решится».

От этой мысли мне сразу стало легко, и в весёлом и бодром настроении я отправился в кабинет профессора Касьянова, чтобы вступить с ним в спор. О, теперь у меня были тысячи аргументов. Теперь я сам был главным аргументом против профессора!

— Сядем? — как всегда с хитроватой усмешкой предложил Касьянов.

— Сядем, — ответил я.

— Прежде чем спорить, я хочу задать вам вопрос, который мне было не очень удобно задавать при дипломниках. Вы проверили качество монтажа новой памяти?

— Да.

— Радиокомпоненты только высшего класса?

— Вы сами знаете, как нужно отвечать на этот вопрос, профессор. С высокой степенью вероятности, да.

— Ну, хорошо. Так вот что я хочу вам сказать. Ваши возражения относительно того, что самые тонкие эмоциональные движения человеческой, как вы её называете, души, не могут быть запрограммированы и алгоритмизированы, не выдерживают никакой критики.

— Доказательства? — потребовал я.

— Вот вы убедили неопытную девчонку, вашу Галину, что я выживший из ума старый дурак.

— Я так не говорил!

— Ну, может быть, не так. Но смысл был таков. И что же? Ваша поклонница убедилась в обратном! Вам она просто поверила, а меня она поняла. Вы чувствуете разницу?

— Пока нет.

— Она толковая девчонка, эта Галина Гурзо. У неё гибкий аналитический ум. И когда я предложил ей разобраться в новом алгоритме, который предусматривает подсознательную, не осознанную деятельность центральной нервной системы, когда она разобралась в задаче, поняла её, тогда она пришла к выводу, что вы не правы!

— Не может этого быть! — воскликнул я. — Галина всегда была на моей стороне!

— Была, да сплыла. Вот и вам я советую разобраться как следует в этом интересном вопросе. Просто возьмите её рабочую тетрадь и почитайте.

Слова Касьянова сильно меня взволновали. Моя Галина — и вдруг в лагере противника! Я вспомнил, что последнее время она уклонялась от разговоров на эту тему. Но оставался ещё главный, как мне казалось, аргумент.

— Профессор, вы можете доказывать на бумаге всё, что угодно, но вы не можете переложить на бумагу мои чувства. Понимаете? Мои. Я люблю Галину.

Я был вправе ожидать, что моё сообщение заинтересует его. Действительно, он поднял брови и спросил:

— Вы это серьёзно?

Я взбесился.

— Может быть, вы моё чувство к ней тоже сможете разложить в ряд рекурентных формул? Может быть, вы напишете уравнение того, что делается у меня в душе? Может быть, вы составите график моей тоски по этой чудесной девушке? Может быть…

Он поднял руку, останавливая меня. Лицо у него было хмурое и сосредоточенное.

— Ну что ж, — сказал он, — по правде говоря, я давно это сделал. Вы не хотите заняться моей теорией? Отлично. Я поручу вашей лаборантке Гурзо изложить вам эту теорию популярно. Гурзо знает её в совершенстве.

Я пытался ещё что-то возражать профессору, но он ничего не отвечал, а только качал головой. Никогда ещё я не видел его таким серьёзным и обеспокоенным. Мне даже показалось, будто он сам почувствовал, что где-то допустил ошибку…

(обратно)

6

Неделю, в течение которой отсутствовала Галина, я провёл в мучительных размышлениях. По совету Касьянова я взял её рабочую тетрадь и принялся разбираться в исписанных мелким аккуратным почерком страницах. Очень скоро формулы обычной математической логики кончились, и появились новые операции, новые обозначения и новые символы. Я не без удивления установил, что математические познания Галины превосходили всё, что можно было ожидать. Я почувствовал себя неловко. Почему я раньше не присмотрелся к её работе, не узнал как следует, чем она занимается?..

Галя застала меня в тот момент, когда я дочитывал последние страницы.

— Именно в этот момент я и прозрела! — воскликнула она, подбегая ко мне.

Её лицо было радостным и весёлым, глаза искрились.

— Интересно, правда, Виктор Степанович? Что ни говорите, а наш старый учитель — гений!

Мне оставалось только виновато улыбнуться и сказать:

— А вы всё же предательница!

— Помните знаменитое «но истина дороже»? Так вот, я решила ничего больше на веру не принимать. Давайте доказательства — и точка! Касьянов представил доказательства.

Тогда я сухо произнёс:

— А вы знаете, это не доказательства. Это бумага. В том, о чём я спорил с ним, и теперь буду спорить с вами, доказательным может быть только прямой эксперимент. История науки знает много примеров изящных доказательств на бумаге, которые были похоронены не менее изящными опытами. Пока такого ещё не поставили.

Галина пожала плечами и недовольно поморщилась.

— Ну, знаете ли, в таком случае вы отрицаете роль теории. Вы рассуждаете, как голый эмпирик.

Я вдруг остро почувствовал, что навсегда потерял союзника. Её насмешливый взгляд и весёлый голос принадлежали теперь совсем другой Галине. Я посмотрел на неё и вздохнул.

— Как быстро вы меняете свои взгляды…

— Дело не во взглядах. Да, до сегодняшнего дня я верила в чудеса. Но разве доказательство, что чудес не бывает, не призвано направлять меня на путь истины? То, что люди называют принципиальностью, очень часто оказывается упрямой беспринципностью.

— Вам ещё никто ничего не доказал. А что касается теорем профессора Касьянова, то вам, должно быть, известно, что великий Лейбниц доказал теорему о существовании бога.

— Я не знаю этой теоремы, но, наверное, она логически несостоятельна. Должно быть, там в неявной форме заложены ложные посылки.

Я горько усмехнулся.

— Вы уверены, что в логике Касьянова не скрыты ложные посылки?

— Пока да.

— Пока! А что будет дальше, вас не волнует?

Галина на мгновенье задумалась.

— Кто знает. С познанием всегда так. Все люди запрограммированы на уровне знаний эпохи своего времени. Может быть, в будущем некоторые программы и придётся менять. В этом сущность бесконечного познания…

Я театрально воскликнул:

— Вот вы вместе с вашим Касьяновым и попали в ловушку! Бесконечное познание как раз и есть то самое «и так далее», где мы ничего не знаем. Я верю только эксперименту, а не бумажным парадоксам, вроде этих.

Я сильно ударил тетрадью по столу. Галина перестала улыбаться и посмотрела на меня с тревогой. Нет, она стала совсем другой. И всё же она была та самая девушка, в глаза которой мне хотелось смотреть до бесконечности. Я положил тетрадь и пошёл прочь, но вдруг она порывисто шагнула ко мне.

— Не сердитесь на меня. Я сама не знаю, что говорю… Вы знаете… Я бы очень вас просила… Может быть, это и не совсем удобно…

— Что?

— Пойдёмте сегодня вечером гулять…

— Хорошо, — сказал я. — Я вас буду ждать на той самой скамейке, на берегу реки… Только не задерживайтесь, прошу вас.

Галина слегка улыбнулась и кивнула головой.

(обратно)

7

Крохотный буксир шипел и пыхтел, медленно толкая огромную баржу, наполненную строительным песком. В плавных и широких волнах реки отражалось пурпурное небо, а порывы ветра с противоположного берега раскачивали ветки пожелтевших клёнов, стряхивая на землю дождь ещё не успевших пожелтеть листьев. Зажглись первые звёзды, и мир стал быстро погружаться в осенний сумрак… Голова Галины лежала на моём плече, я обнял её за талию и удивился, какая она тоненькая и хрупкая… Я молчал, и мне казались ненужными и далёкими споры с Касьяновым; мне представилось, что то же самое думает она, и от этого радость переполнила моё сердце…

Вот он, большой, миллионноголосый молчаливый мир человеческих чувств! Он разлился в седом тумане, заполнившем песчаный карьер у моста. Он плещется в бесчисленных блёстках беспокойной воды, в которую смотрит безоблачное осеннее небо. Он волнуется в далёком шуме городского транспорта. Он трепещет в неровном дыхании сидящей рядом девушки, которая думает, верит, сомневается и ищет… Он во всём.

И пусть он, по Касьянову, называется «и так далее», но он и есть бесконечность, и мы должны за это благодарить природу.

Я на мгновенье представил себе другой, фантастический мир, в котором всё конечно, где нет никаких «и так далее», где всё познано до конца. В таком мире у человека всего пять чувств. В нём одно солнце и только одна планета. В нём всего два человека. В нём нет ни атомов, ни электронов, ни странного микромира, а есть большие кубические «неделимые» кирпичи, из которых можно построить конечное множество геометрических фигур. В этом мире одна река, одно море, одно озеро. В нём одно небо, и на небе только одна звезда. Там растёт только одно дерево, и оно приносит только один вид плодов. Вселенная этого мира конечна и пуста. И больше в нём ничего нет.

Могли бы развиваться в таком мире наука и техника? Что означала бы в нём человеческая цивилизация? Были бы искусство, музыка, поэзия? Могла бы в нём родиться любовь?

Я представил себе этот унылый, однообразный мир и усмехнулся про себя. Конечно же, мы должны быть благодарны природе за её бесконечность! Только благодаря ей так богат наш внутренний мир. Он сверкает и искрится, как вся Вселенная, и наверное поэтому нам всегда хочется жить. Вечно меняющиеся эмоциональные краски отвлекают нас от мысли о неизбежности смерти, потому что мы всегда очарованы калейдоскопом неповторимых чувств. Я прижал к себе Галину и прошептал:

— Вот тебе и ряды рекурентных формул…

— Но ряды могут быть бесконечными, — тоже шёпотом возразила она.

— Так ли уж это важно?

— Главное, чтобы ряды сходились…

— Ты считаешь, что всё происходящее в моей душе и… может быть, в твоей, перекладывается на сходящиеся ряды?

— Любые бесконечные ряды, которые отображают явления реального мира, должны быть сходящимися…

— Может быть, мы больше не будем говорить об этом?

— Я не хотела… Это вы…

— Почему «вы»?

— Ну, ты…

Я замолчал. Стало совсем темно, и я вдруг почувствовал, что самый важный момент в моей жизни наступил. Я встал и, отступив на шаг от скамейки, сказал вполголоса:

— Я люблю тебя, Галя. Я прошу тебя быть моей женой.

Девушка нерешительно поднялась.

— Женой?

— Да. Я хочу этого. Я прошу тебя… Я тебя…

— О! Только не это! Только не это!

Галина резко повернулась и быстро пошла по тёмной аллее вдоль берега. Я едва за ней поспевал.

— Галина! Галя! Остановись! Что с тобой! Если я сказал не то…

Но она всё шла и шла, убыстряя шаги, затем побежала, спотыкаясь о кочки и обнажённые корни деревьев. Я догнал её почти у выхода из парка. Здесь тускло горел одинокий фонарь, и не было ни одной скамейки.

— Что с тобой случилось? Почему ты бежишь?

— Не надо… Не надо… Не подходите… Мне так тяжело, так…

— Да что с тобой, милая?

— Не спрашивайте ничего. Всё так нелепо, глупо… Я такая глупая…

— Погоди, о чём ты? Может быть, я… Прости меня, если я сказал не то…

— О, нет!

— Так в чём же дело!

Я схватил её за руку. Рука её была ледяная.

— Ты дрожишь, тебе нехорошо… В чём дело?

Она не отвечала.

— В чём дело, Галя?

Она безмолвно покачала головой.

— Ну говори же, что с тобой!

Я взял её за плечи. Она пробормотала:

— Профессор Касьянов и эти ребята, дипломники…

— Что? Что они тебе сделали?

Она опять покачала головой. И вдруг ни с того ни с сего она тихонько засмеялась.

— Ты смеёшься! Почему ты смеёшься?

Она высвободилась, отошла на несколько шагов и сказала странным, прозаическим голосом:

— Глупые шутки. Я их не выношу. И вообще… нельзя же человека переучивать по нескольку раз за жизнь. Вначале одно, после другое… Так можно поступать только с машиной… Меняй программы, и дело с концом.

— Ты о чём, Галя?

— Я поняла, какую чепуху доказывает Касьянов. Просто че-пу-ху!

— Ну конечно же! — воскликнул я.

— Но и вы тоже хороши! Бесконечные ряды сходятся!

— Не понимаю…

— Существует таинственный процесс, когда из бесконечного получается конечное… Например, сумма бесконечного ряда…

— Да, но к чему всё это?.. О чём ты говоришь?

Галина снова засмеялась. Затем, резко оборвав смех, подошла к стволу высокой безлистой берёзы, упёрлась в него локтем и положила голову на руку.

— Что с тобой, Галя? — в ужасе спросил я.

— Ничего… Это сейчас пройдёт… Бесконечность… Это как во сне… летишь, летишь… Когда меня ещё не было, я видела во сне высокую зелёную траву. Над травой каждое утро всходило солнце. А после… Как трудно вспомнить, что было после. Как я ненавижу этих дипломников. И Касьянова. И всех, всех…

— И меня?..

— Так хорошие люди не поступают… Разве можно жить только наполовину? Или на одну треть?.. Нельзя так… Потому что кругом звёзды, звёзды, звёзды…

И она упала…

Я не понял, что произошло после. Откуда-то из темноты выскочили три фигуры, кто-то отшвырнул меня в сторону, Галину подняли и быстро понесли к выходу. Я бросился вслед, крича что-то, но передо мной возник профессор Касьянов.

— Вы сами во всём виноваты, — хрипел он. — Нужно было более тщательно проверять полупроводниковые компоненты… Да и я тоже хорош… Как можно было не предусмотреть обратной возможности?

— Скажите, я сошёл с ума?

— Вы? Нет. Вы просто влюбились в призрак. А в общем, машина получилась наславу…

Появились дипломники, один из них спросил:

— Значит, сейчас работу можно оформлять? Осталось описать только этот эксперимент.

— Оформляйте, — буркнул Касьянов. Затем он обратился ко мне. — А жаль. Теперь нам больше спорить не о чем…

Я проснулся от громкого девичьего смеха. Было совсем темно и накрапывал дождь… Несколько минут я ничего не понимал, а Галина упорно дёргала меня за руку.

— Да проснитесь же! Первый раз вижу, чтобы таким образом ждали девушку.

— Вы, вы… — бессвязно лепетал я.

— Ну, конечно, я! Меня немного задержал Касьянов. Мне показалось, что он сдаёт свои позиции…

Я проснулся окончательно.

— Как хорошо, что вы… настоящая!

Она так и не поняла, что я имел в виду…

1963
(обратно) (обратно)

Прямое доказательство

I

Вы помните, как это началось? Цуккербиллер поднялся на кафедру и поправил очки. Затем громко высморкался и вытащил из кармана узкого лоснящегося пиджака клочок бумажки.

— Современная наука наконец-то имеет возможность однозначно решить самый драматический вопрос, который мучает человечество с незапамятных времён. Каждый человек, вслух и втихомолку, про себя и в обществе друзей в силу своих умственных способностей каждый день и каждый час решает этот вопрос. Решает и терзается в бессилии его решить. Он решает его…

— Какой вопрос? — не выдержав, крикнули из зала. Цуккербиллер резко повернул свою сплющенную с обеих сторон костлявую голову и бросил в публику испепеляющий взгляд. Он очень не любил, когда его перебивали.

— Он, то есть человек, неутомимо бьётся над решением проблемы с момента появления на свет и не прекращает биться над её решением даже в предсмертной агонии. Наверное, моих почтенных коллег и слушателей интересует, что же это за гигантская проблема, вопрос всех вопросов, который, наконец, дождался возможности быть решённым окончательно, на радость или горе всего человечества? Не буду мучать вас и раскрою тайну. Проблема заключается вот в чём: существует или не существует бессмертная душа.

По залу прошла волна рокота, захлопали крышки стульев, на задних рядах начали кашлять.

— Сейчас я покажу, как современная наука может ответить на поставленный вопрос. И изложу теорию, а затем предложу эксперимент который под силу даже провинциальному университету.

Повертев бумажку перед носом, Цуккербиллер продолжал:

— Все существовавшие и существующие доказательства реальности души до сих пор носили косвенный характер.

— Ближе к делу! Что вы предлагаете? — нетерпеливо крикнул кто-то.

— Я утверждаю, что если душа есть, то она есть, и следовательно это нужно доказать. Нужно доказать прямым опытом, а не схоластическими рассуждениями, доказать или отвергнуть её существование. Давайте рассмотрим все нам известные объективные данные о душе.

Цуккербиллер подошёл к широкой чёрной доске и взял мел. На чёрном поле, одна за другой появлялись цифры «1», «2», «З»…

— Первое свойство души — бессмертие. Душа вечна и неистребима. После смерти тела она начинает своё самостоятельное существование, неограниченное никакими временными рамками. Другими словами, душа является устойчивым стабильным образованием.

Второе важное физическое свойство души — её бестелесность и невидимость. Ссылки на возможность общения с душами умерших людей, якобы подтверждённые спиритическими опытами, неубедительны и здесь мы имеем дело просто с нахальным шарлатанством.

Третье, не менее важное свойство души — её неограниченность в пространстве. Нет никаких физических возможностей ограничить душу в пределах какого-либо помещения, комнаты, ящика или сосуда. Она может совершенно свободно перемещаться сквозь любые преграды, да же сквозь самые толстые железобетонные или металлические стены, даже сквозь нас. По желанию душа может совершать любые путешествия во вселенной, с одинаковым успехом жить на солнце или на холодных планетах, витать в абсолютном вакууме или поселяться в любом живом теле. Говоря языком физики, вещество души практически не взаимодействует ни с одной из известных нам форм материи.

Теперь посмотрим, какие же следствия можно вывести из перечисленных твёрдо установленных свойств бессмертной души. Во-первых, сам факт её бессмертия свидетельствует о том, что вещество души должно быть построено из элементарных ядерных частиц, обладающих высокой стабильностью. Душа не может состоять из короткоживущих частиц, потому что она тогда бы не была бессмертной.

Что, в свете наших современных знаний, может быть материальной основой бессмертия, неограниченного ни пространством, ни временем? Что может быть атомом человеческой души, её бессмертным квантом?

Такая структурная единица, господа, есть, существование её доказано, её свойства полностью совпадают с физическими свойствами души…

Цуккербиллер огромными буквами вывел на доске:

«Нейтрино. Масса покоя равна нулю, заряд равен нулю, взаимодействие с веществом пренебрежительно мало. Время жизни — бесконечность.»

Сообщение Цуккербиллера произвело на аудиторию такое ошеломляющее впечатление, что люди перестали дышать.

— Нейтрино совершенно свободно перемещается сквозь огромные толщи любых веществ без поглощения. Вся материя нашей галактики недостаточна для того, чтобы поглотить хотя бы одну частицу. В природе очень много нейтрино, потому что многие ядерные распады сопровождаются их рождением.

Я утверждаю, если мы стоим на позиции реального существования души, то она имеет нейтринную природу и формируется в момент, когда происходит смена одних видов биохимических реакций на другие.

Наличие у нейтрино момента вращения способствует тому, что частицы, вырвавшиеся в момент смерти из каждого атома нашего тела, остаются связанными между собой, создавая устойчивое невидимое и бестелесное облако, имеющее конфигурации нашего тела. Это нейтринное облако и есть душа!

Не менее десяти минут Цуккербиллер стоял неподвижно на кафедре и созерцал, как у его ног бился и клокотал океан человеческих страстей.

Затем он властно поднял тощую длинную руку, и зал мгновенно смолк.

— Коль скоро теперь мы знаем физическую субстанцию человеческой души, мы легко можем поставить эксперимент по её обнаружению. Опыт предельно прост и осуществим при самых незначительных затратах. Подкупающим в этом опыте является не только возможность обнаружения души, как таковой, но и осуществления реального, физического общения с ней.

«У-у-у», как пароходный гудок над океаном, пронеслось в аудитории.

— Нестабильная ядерная частица нейтрон при распаде на протон и электрон излучает нейтрино. Именно этим фактом и следует воспользоваться для решения задачи.

Представьте себе распад нейтронов в густом облаке нейтрино. Расчёты показывают, что в такой среде распад будет происходить медленнее, чем в пустоте. Присутствие большого количества нейтрино вокруг нейтронов приведёт к тому, что время жизни этой частицы увеличится. Если душа состоит из количества нейтрино, равного количеству атомов живого тела, то средняя концентрация нейтрино в объёме души равна примерно десять в тридцать восьмой степени частиц на кубический сантиметр. При такой концентрации нейтрино время жизни нейтронов должно увеличиться примерно на одну десятую процента. Отсюда следует идея опыта: нужно взять источник нейтронов, например, радиево-бериллиевый сплав, и измерять частоту рождения протонов в свободном пространстве.

Если в области источника нейтронов появится нейтринная душа, мы зарегистрируем аномально большую жизнь нейтронов…

«У-у-у», пронеслось по аудитории. Но теперь женская часть публики молчала. У всех глаза были расширены от страха, они зябко прижимались друг к другу.

— Может быть души и здесь ходят, — пробормотал кто-то.

— Это более, чем желательно, — произнёс Цуккербиллер. — Чем больше душ здесь присутствует, тем лучше. Они должны знать что мы, живые, нашли способ их обнаружить и с ними общаться.

— Я обращаюсь ко всем душам в этом зале, — с визгливым пафосом закричал Цуккербиллер, — отправляйтесь во все ядерные лаборатории мира присутствовать при опытах по измерению времени жизни нейтронов. Души! Имейте в виду: становясь на пути движения нейтронов, или отходя в сторону, вы можете модулировать время их жизни, делая его то 11,8 минуты, то на одну десятую процента больше. Таким образом, вы можете сообщить нам, живым людям, всё, что пожелаете. И мы, и вы, наконец, установим прочную физическую связь, контакт смертного и бессмертного. Ждём вас у источников нейтронов!

Опрокидывая стулья, переворачивая столы и натыкаясь друг на друга, публика ринулась из аудитории. Одни бежали в свои лаборатории, чтобы немедленно поставить опыт по измерению времени жизни нейтронов, другие, ощутив реальность бессмертных душ, бежали от ужаса, третьи бежали просто потому, что бежали все. Так это началось…

(обратно)

II

Вскоре после обнародования доклада Цуккербиллера в теоретическом журнале появились первые сообщения об измерении времени жизни нейтронов. И, удивительное дело, чем изощрённее и точнее ставились опыты, чем объективнее происходила регистрация данных, тем разброс цифр всё больше уменьшался. Величины времени жизни дружной толпой теснились вокруг одной точки, не проявляя никакой тенденции выскочить за медленно, но неумолимо сужавшийся круг точности.

Вначале робко, а потом всё более и более откровенно в адрес теории Цуккербиллера начали раздаваться смешки и шуточки, а один экспериментатор, который особенно изощрялся в своих измерениях и которому они, после семьдесят пятого варианта, надоели своим однообразным результатом, не выдержав, в конце статьи заявил: «Можно с вероятностью миллиона против единицы констатировать, что либо никаких бессмертных душ вообще не существует, либо нейтринная концепция профессора Цуккербиллера нуждается в существенных добавлениях Его первосвященства…»

Неизвестно, что в конце концов стало бы с создателем новой теории, если бы вдруг, как гром среди бела дня, не появилось сообщение руководителя лаборатории ядерной физики одного из крупнейших атомных центров мира, профессора Арнольда Коннована. С быстротой молнии сообщение облетело весь мир, и хотя бы поэтому его следует привести полностью:

«В ночь перед Страстной пятницей мной был поставлен шестьсот пятьдесят третий опыт по проверке теории Р. А. Цуккербиллера. Я устал и про себя решил, что это будет последнее измерение. Непрерывно повторяющее значение „11,8 минуты“ довело меня до отчаяния, и я готов был выключить установку, как вдруг мой взгляд упал на циферблат электронных часов. Не может быть! Или мне это только кажется, или установка вышла из строя? Стрелка показывала 13,2 минуты. Нужно проверить схему, решил я. Но не успел я выдернуть рубильник высокого напряжения, как стрелка вздрогнула и опустилась до значения 11.8 Где-то нарушен контакт, или перегорело сопротивление! Но вот стрелка опять поползла к цифре 13,2. Через некоторое время опять стала на 11,8 и так несколько раз… Никакие другие значения времени жизни нейтронов не появлялись… Значит прибор был исправен…. Только тогда до меня дошёл роковой смысл того, что я наблюдал. Кто-то, или что-то время от времени становился на пути потока нейтронов, меняя время жизни частиц… Я схватил карандаш и стал терпеливо записывать интервалы времени между двумя показаниями прибора. Сообщение, которое у меня получилось в виде азбуки Морзе значило вот что:- „Мы существуем, мы существуем, мы существуем…“ Я пришёл в ужас и выключил установку. В лаборатории царила гнетущая тишина. Одно сознание того, что в ней, кроме меня, был ещё кто-то, бросило меня в лихорадку, и я поспешно удалился домой, где принял сразу четыре таблетки бромолина. Рано утром я вернулся к нейтронному боксу и проверил результаты измерений… Всё повторилось. Только на этот раз сообщение было следующим: „Просим уменьшить поток нейтронов. Они нам вредят…“ Бог мой, подумал я, ведь большинство измерений, которые проводились до сих пор, нарочно выполнялись на пучках огромной интенсивности. Мы боролись за точность измерений, совершенно не заботясь о судьбе тех, кого пронизывал пучок нейтронов. Не этим ли объясняется отрицательный результат опытов, поставленных до сих пор?»

Если бы это сообщение было не от профессора Коннована, а от другого учёного, то его приняли бы за очередную сенсационную утку. Но имя авторитетного ядерщика-экспериментатора было столь известным в учёном мире, а его роль в качестве советника по делам науки при главе правительства столь ощутима среди простых людей, что научно-беспристрастный и остро-эмоциональный отчёт учёного мгновенно был перепечатан во всех газетах, его передали по радио и по всемирному телевидению.

После этого мир притих. Шуточки в адрес Цуккербиллера мгновенно прекратились, а те, кто пел непристойные куплеты о бессмертных душах или танцевал на эстраде вульгарные танцы бессмертных душ, удалились в тишину соборов, чтобы отмолить свой грех. Всякие научные сообщения прекратились. Но за напряжённым и гнетущим молчанием угадывалась лихорадочная и всесторонняя проверка сообщённых результатов. За истёкшие две недели в «Философском журнале» появилась лишь короткая заметка Цуккербиллера, в которой говорилось, что по уточнённым расчётам «нейтринный эффект замедления нейтронного распада лучше всего наблюдать при плотности пучка в тридцать семь нейтронов в секунду на квадратный сантиметр…»

Поползли тревожные слухи о том, что опыты подтвердились, что между душами и компетентными правительственными кругами ведутся какие-то переговоры… Где-то просочились сведения, что убийца киноактрисы Дженни Липпенштюк был пойман на основании данных, сообщённых душой пострадавшей… Осторожные люди начали нести акции на биржу… Кое-кто начал скупать золото… Поднялся спрос на заграничные паспорта для поездки на необитаемые острова… Наступило тревожное и неустойчивое время.

Однако в кругах многих беспристрастных людей, среди философов и мелких торговцев выражалась надежда, что профессор Коннован ошибся, что его установка просто забарахлила, что, славу богу, никаких бессмертных душ вообще не существует.

И в тот момент, когда люди почти полностью оправились от первого шока и начали постепенно забывать о страшном научном открытии, вдруг один за другим появилось сразу три драматических сообщения.

Первое было опять-таки от Коннована. Он полностью переделал свою измерительную установку на слабые потоки. Точность измерений гарантирована до одной миллионной. Результаты те же. Им получено несколько сообщений, которые в виду их конфиденциального характера, не имеющего научного значения, он привести не может. Вывод: теория нейтринной души профессора Цуккербиллера блестяще подтвердилась.

Второе сообщение опубликовал один канадский учёный, который подтвердил результаты Коннована, но обратил внимание на то, что им зарегистрированы случаи, когда время жизни нейтронов увеличивается до значения, в несколько раз превышающее предсказанное теорией. В нескольких опытах им было зарегистрировано время жизни соответственно тридцать и восемь десятых, шестнадцать и пять и двадцать минут.

Цуккербиллер, как всегда, выступил с теоретическими соображениями. Вот их основная суть. Время жизни нейтронов может превосходить первоначально вычисленную величину просто потому, что на пути нейтронного пучка могут находиться не одна, а несколько нейтринных душ, вложенных одна в другую. С увеличением плотности нейтринного облака соответственно будет увеличиваться и время жизни нейтронов. Далее, он произвёл расчёт слабого взаимодействия нейтрино с веществом вселенной и установил, что кроме всех известных свойств нейтрино обладает ещё одним. Оно может перемещаться во времени… В частности, таким образом можно обнаружить не только души тех, кто умер в прошлом, но и души тех, кто умрёт в будущем. Статья оканчивалась словами:

«Начав свои теоретические исследования, мы не предполагали их рокового значения для человечества. Теперь оно совершенно очевидно. Через общение с нейтринными облаками мы можем одновременно определять всю нашу будущую историю».

Трагический смысл этих трёх научных публикаций был особенно подчёркнут решением ряда правительств запретить все частные измерения времени жизни нейтронов, так как это могло нанести урон государству. Опытами по измерению жизни нейтронов разрешалось заниматься только строго поименованным лабораториям, находящимся под контролем органов безопасности. Цензура получила чёткий перечень вопросов, которые можно было опубликовать в связи с этими измерениями. В списке значилось всего 3 пункта.

1. Время жизни нейтронов в свободном пространстве.

2. Сообщение нейтринных душ личного характера (передача приветов, ожидание встречи, краткие сведения об условиях существования, жалобы на родственников, сведения о постоянном месте жительства, мнение о погоде, кинокартинах, художественных выставках, телевизионных передачах, продуктах и изделиях, рекламируемых в открытой печати).

3. Теоретические соображения, связанные с результатами численной обработки опытов по определению времени жизни нейтронов.

Категорически запрещалось публиковать:

1. Сведения военного характера, которые иногда выбалтывали безответственные души.

2. Сообщения, касающиеся жизни и деятельности лиц, занимающих ответственные политические и деловые посты.

3. Сведения о лицах преступного мира.

4. Критические замечания потусторонних по поводу государственного, политического и экономического устройства страны.

5 Исторические факты, компрометирующие настоящее.

6. Факты о будущем, могущие нанести серьёзный урон настоящему.

7. Сведения о жизни в космосе и на других планетах.

Далее следовало ещё сто семнадцать пунктов. Не будь такого строгого правительственного запрета, может быть мир и не воспринял бы так остро реальность существования бессмертных душ. Но после того, как список был обнародован, началась самая настоящая паника.

Прежде всего население ряда стран было потрясено тем, что без всякой видимой причины, совершенно добровольно со своих постов по состоянию здоровья стали уходить многие министры, директора и владельцы трестов и концернов. За ними потянулись мелкие государственные чиновники и дельцы. О катастрофическом положении дел в юридических инстанциях свидетельствует тот факт, что на должности прокурора начали зазывать через бульварные газеты.

Церкви и соборы вдруг оказались переполненными. Святые отцы просто ахнули, когда у исповедален появились лица со столь знаменитыми именами и титулами, о которых церковь до настоящего времени имела лишь теоретическое представление. Смиренно опустив голову, рядом друг с другом, бормотали молитвы крупные государственные деятели, знаменитые убийцы, отравители, фотокорреспонденты и простые уличные девки.

Срочно понадобилось расширение церквей и религиозных общин, потому что желающих замолить грехи оказалось столько, что существовавшие помещения оказались непригодными. Костёлы, мечети, церкви, синагоги и храмы функционировали круглые сутки. Церковные общины срочно наладили выпуск молелен-автоматов и установили их на улицах и площадях городов и деревень. В Мекку, Ерусалим, Мемфис, во все святые места на автомобилях, мотороллерах и пешком потянулись толпы кающихся. Пришлось организовать несколько десятков новых святых мест, пустынь и пещер.

Грехи и вина перед умершими всколыхнули человечество, и почувствовав неизбежность будущей встречи и страх перед разоблачённом, живые души отчаянно стремились очиститься, прежде чем предстать перед судом незримых, но реально существующих нейтринных облаков.

Не было ни одного человека, который бы не интересовался даже теми скудными сведениями, которые были разрешены к опубликованию. Четыре лаборатории в четырёх странах каждый день, как сводки с полей сражения, сообщали время жизни нейтронов. К всеобщему ужасу оно непрерывно росло, потому что количество душ, желавших что-то рассказать живым непрерывно увеличивалось, они толпились у измерительных боксов, создавая неимоверно плотные нейтринные облака. Через месяц после опубликования правительственного указа время жизни нейтронов у профессора Коннована возросло до пяти часов, у канадского учёного Шнопферера до семи с половиной часов, во Франции — до двенадцати, в Италии — до суток. И продолжало неуклонно расти.

На основании этих данных теоретики быстро рассчитали, что толпясь и мешая друг другу, души создавали фантастические концентрации нейтрино, соответствующие миллиону душ на одном квадратном метре. Втиснутые одна в другую, они усиленно пытались своими движениями изменять время жизни нейтронов и таким образом сообщить живым то, что они хотели.

Когда время жизни нейтронов достигло двух суток, появились грозные намёки на то, что в измерительных центрах собрались души всех людей, живших и умерших со времён Адама и Евы. Тогда ассоциация «Нейтрино и бессмертие» единогласно приняла и опубликовала в газете «Нейтрино-Таймс» воззвание к душам:

«Дорогие бессмертные! Современная техника не позволяет нам обслуживать четыре миллиона двести сорок семь тысяч миллиардов душ средствами связи. Организуйте среди вас группы по миллиарду душ у каждой и выделите представителя, который передаст нам только самые существенные сведения. Наведите у себя порядок и не толпитесь все сразу у нейтронных боксов».

Но души совершенно не вняли воззванию и сутками напролёт торчали в лабораториях. Более того, из результатов измерений вдруг стало ясно, что на землю слетаются души с других планет. На симпозиуме, посвящённом нейтринной физике, учёные с гробовым молчанием прослушали сообщение молодого теоретика из Чикаго. Его доклад имел краткое, но выразительное название: «Нейтринная опасность».

— Если предсказания космологов о наличии заселённых планет нашей Галактики верны, то очень скоро плотность душ на Земле достигнет концентрации полтора миллиарда двести тысяч на квадратный метр. При такой плотности нейтрино: а) нейтроны превратятся в стабильные частицы с практически неограниченным временем жизни; б) бетта — распад радиоактивных элементов прекратится; в) радиоактивные изотопы перестанут быть радиоактивными; г) атомные и водородные бомбы перестанут взрываться; д) люди начнут чувствовать присутствие плотной нейтронной среды вначале в форме лёгкого щекотания, а затем и а качестве неприступных препятствий…

Оценка чикагского теоретика была явно занижена, потому что с момента, когда время жизни нейтронов достигло одной недели, начали появляться случаи странного поведения людей. Ни с того, ни с сего некоторые лица шарахались от пустоты, или вскрикивали от неожиданного прикосновения, или начинали бежать от невидимого преследования. Особенно потрясло всех событие, происшедшее как-то поздно вечером в нью-йоркском метро. Одна женщина средних лет вдруг стала пронзительно визжать, пытаясь освободиться от невидимых объятий. Все попытки ей помочь ни к чему не привели. Она, задыхаясь, упала и её срочно пришлось вывести на ближайшей станции.

Наряду с церквями тяжкое бремя пало на психиатрические больницы и приюты для умалишённых. Туда широким потоком хлынули женщины и мужчины с чувствительной нервной системой. Они первыми почувствовали перенаселённость Земли душами. Души же, усмотрев в этих людях возможный медиум для связи и с живым миром, преследовали их неотступно. Больные психическим расстройством, получившим название «нейтриномания», были совершенно неизлечимы, потому что никакие толстые стены, никакие подвалы, не защищали несчастных от полчищ теней, раздражавших и щекотавших их день и ночь.

Своеобразную деятельность развернули состоятельные классы. На собранные огромные деньги они создали институт, где учёные должны были создать материал, защищающий от проникновения нейтрино. Из этого материала предполагалось построить противонейтринные убежища. Задача сводилась к тому, чтобы в условиях земли создать вещество со сверхплотной упаковкой, с удельным весом в миллион тонн на кубический сантиметр.

Те, кто были победнее и не надеялись приобрести противонейтринное убежище, втихомолку покупали шахты и пещеры или океанские батисферы и исчезали, прячась где-нибудь в глубинах морей или в недрах земли.

Так как самый простой способ не встретиться с нежелательной нейтринной душой заключался в том, чтобы жить подольше, цены на всевозможные эликсиры жизни поднялись до фантастических размеров.

Наиболее спокойно в этом взбесившемся мире чувствовали себя ещё не успевшие нагрешить юнцы. Они посмеивались над мятущимися отцами и матерями, а сами собирались в ночных клубах и танцевали нейтрино-твист, нейтрино-рок и нейтрино-свип. В этих танцах в качестве партнёра или партнёрши выступала какая-нибудь нейтринная душа, или несколько миллионов нейтринных душ, вложенных одна в другую. Второй вариант был более предпочтительным, потому что легче было чувствовать ритмические движения невидимого партнёра. Были организованы молодёжные нейтрино-клубы, где девушки и парни знакомились с представителями потустороннего мира.

Начали появляться такие сенситивы, которые без помощи измерительных нейтронных боксов, по лёгким прикосновениям и пощипываниям могли устанавливать связь с душами и вести с ними долгие и очень содержательные беседы. Именно от таких людей «Нейтрино таймс» черпала сведения о жизни душ.

Выяснилось, что души всё видят, всё слышат и всё понимают. Для них не существует никаких языковых барьеров. У них феноменальная память и они помнят не только то, что было при их жизни, но и всё, что было после их смерти. Более того, они (триумф теории Цуккербиллера) по желанию могут посетить будущее, но такие путешествия связаны с большими перегрузками и с преодолением так называемого временного барьера.

Кстати, все абзацы, посвящённые описанию прошлого и будущего, цензура тщательно вымарывала. Несколько номеров «Нейтрино таймс» вообще было конфисковано. Редакторы, корреспонденты и сенситивы под страхом газовой камеры молчали о том, что они узнали от душ. За фразу: «Будущее не ахти какое…» политический редактор газеты был упрятан в сумасшедший дом с диагнозом «Нейтриномания».

Когда однажды во время подземных испытаний в Неваде не взорвалась водородная бомба, правительство решило созвать конференцию душ для конфиденциального и откровенного обмена мнениями. Кроме докладчика, министра обороны, и нейтринного бокса для выступлений душ, в зале не было ни одного живого человека. Сто кресел были заняты приглашёнными душами. Фамилии душ были известны. Некогда они принадлежали очень умным и лояльным гражданам, занимавшим важные государственные посты. Двери в конференцзал охраняли специально отобранные команды, по десять человек у каждой двери. Были отключены телефон, водопровод и электричество. Совещание проходило при свечах.

Подробности никому не известны, но люди, обладающие способностью дедуктивно мыслить, сразу догадались, что министр открыл перед душами все карты, показал им расположение хранилищ с атомными и водородными бомбами, дислокацию реакторов для производства плутония, раскрыл перед ними маршруты атомных самолётов и подводных лодок и в общих чертах разъяснил основные принципы стратегии и тактики будущей войны. Просьба к душам была одна: не скапливаться в районах расположения перечисленных объектов больше, чем сто штук на один квадратный метр.

После совещания души разошлись по Земле и в течение нескольких дней вели разъяснительную работу. Трудности были колоссальными, особенно когда нужно было втолковать смысл требований правительства душам, которые родились в каменном веке или тем, кто прибыл на Землю с других галактик. Только через две недели, на фоне очень больших шумов, профессор Коннован принял успокоительное сообщение следующего содержания: «Обещаем не вмешиваться в нормальное течение вашей человеческой жизни».

Может быть, всё бы и наладилось, и люди как-нибудь приспособились бы жить в условиях нейтринного переуплотнения, если бы не совершенно ошеломляющее событие.

Канадец сообщил, что время жизни нейтронов достигло четырёх месяцев. Математическая обработка этого результата показала, что количество скопившихся на земле душ, значительно превысило количество протонов и электронов, вместе взятых во всей видимой вселенной. Значит, нужно было предположить, что заявить о своём существовании на Землю слетались души внегалактических областей. Но это никак не вязалось с постулатом теории относительности о предельном значении скорости света… Для того чтобы за такой короткий срок долететь до Земли, души должны были перемещаться со скоростью, большей «С». Прав или не прав Эйнштейн? — вот к какому драматическому вопросу привело катастрофическое заселение Земли душами из глубин вселенной.

Второе событие произошло в небольшом провинциальном городке Санта-Моника, на базарной площади, где приехавший из центра делец выставил свой спирит-бокс и за доллар предсказывал желающим будущее. Дело в том, что уже длительное время, в нарушение правительственных инструкций, фирмы стали выпускать небольшие переносные измерители жизни нейтронов и продавать их нелегально по заявкам желающих. В приборе содержался источник нейтронов и автоматический счётчик времени их жизни. В прилагавшейся инструкции объяснялось, как нужно переводить на английский язык колебания стрелки. Вначале спиритбоксы приобретали для личного потребления, а потом, спекулируя на жажде простых людей передать привет умершим или узнать у них своё будущее, владельцы начали принимать заказы со стороны. Особенно их много развелось в провинции, где государственный надзор не находился на должном уровне.

Так вот, во время общения с душами на базарной площади в Санта-Моника, к владельцу спирит-бокса подошёл небольшого роста пухленький толстенький человек и бросив в ящик доллар попросил, чтобы ему рассказали о его будущем. Стрелка вскоре задвигалась и оператор, открыв инструкцию, прочитал:

«— Согласно совершенно точным и неопровержимым сведениям от вашего внука по линии второй жены у вас в ближайшем будущем состоится следующее счастливое бракосочетание…»

Но оператор недокончил своего предсказания.

Толстяк заорал во всю глотку: «Полиция, шарлатанство!» В присутствии полицейского и многочисленных свидетелей, выяснилось, что толстенький господин по национальности был турком, что он пел в хоре мальчиков итальянской оперы города Санта-Барбара, и что он принципиально не мог иметь внуков, не говоря уже о жёнах, да ещё нескольких.

Тогда по требованию толпы разломали спирит-бокс и обнаружили, что вместо радий-бериллиевого источника нейтронов там находился кусок кирпича, покрашенный серебряной краской, а стрелка приводилась в движение небольшим часовым механизмом.

Общественность потребовала немедленной проверки опытов по измерению времени жизни нейтронов…

Профессор Коннован внезапно ушёл на пенсию, а опыты, поставленные его ассистентом, вдруг показали, что время жизни нейтронов нормальное, всего одиннадцать и восемь десятых секунды. Вскоре пришли сообщения и из других лабораторий. Никто нигде не обнаружил ничего противоестественного. Казалось, все души, как по мановению волшебной палочки, покинули Землю…

Пошли комиссии и подкомиссии, расследования и суды, следствия и оправдания. Из пещер и святых мест начали возвращаться одичавшие грешники. Начали выздоравливать сумасшедшие. Только старые девы продолжали настаивать на том, что их женихи остались при них.

Страсти постепенно угасли и нашествие душ забылось. Только однажды в захудалой провинциальной газетке проскользнула крохотная карикатура. На рисунке был изображён очень толстый человек в кардинальской сутане, с крестом на шее, а возле него человек во фраке, чем-то очень напоминавший профессора Коннована. «Сколько стоит одна минута жизни?…»

Слово «нейтрона» цензура вычеркнула.

1963
(обратно) (обратно)

Послесловие к Уэллсу

Человек-невидимка

Дверь отворилась, и никто не вошёл. Профессор очень боялся сквозняка, но попытка закрыть дверь не удалась.

— Войдите, — сказал он Невидимке и уселся за стол.

Минуту оба помолчали. Затем профессор спросил:

— Вы читали, что о вас написал Уэллс!

Невидимка хмыкнул.

— Эти ваши штучки могут плохо кончиться.

— Не удержался, — виновато пробормотал Невидимка. — Новый метод.

— Какой такой новый!

— Проглотил вещество, которое искривляет ход световых лучей.

— Не понимаю.

— Лучи обтекают меня, как струи. Они падают вот сюда, — по-видимому он показал на спину, — и дальше, с противоположной стороны идут по прямой линии, начиная с места, в точности противоположного точке падения. И так вокруг всего тела…

— Любопытно. Что вы хотите?

— Я голый, — сказал Невидимка и всхлипнул.

— Так оденьтесь.

— Вы же помните эту историю с миссис Бентинг… Бинты, перчатки, очки и прочее…

Профессор встал и подошёл к шкафу. Через секунду у него в руках была бутылка с чёрной тушью и кисточка.

— Повернитесь ко мне спиной.

— О, боже! — воскликнул Невидимка. — Я вижу кусочек живота.

После того, как вся задняя половина Невидимки была выкрашена чёрной краской, передняя стала видима сама собой.

В костюме профессора он удалился благодарный и совершенно видимый. Чёрная шея! Кому какое дело.

Время от времени он подкрашивает стёршиеся места, но это не такое уж большое неудобство.


Машина времени

Мы увидели Путешественника во Времени с поникшей головой, сидящим на краю тротуара. Машина времени стояла прислонённой к стене.

— Почему вы не возвращаетесь к себе? Вас там заждались ваши друзья.

Он поднял всклокоченную голову и криво усмехнулся.

— Пробовал, ничего не получается.

— Забыли день, когда уехали?

— О, нет! Я его хорошо помню… Но его просто нет.

— Чего?

— Дня, который я покинул… Существует день до моего отъезда и день после. А того нет…

Мы удивлённо переглянулись.

— Вы прыгали когда-нибудь в воду из лодки? — мрачно спросил Путешественник во Времени.

— Конечно…

— Так вот, всё дело в проклятой отдаче, в реакции… Тогда я сильно рванул в Будущее, а день… день поплыл в Прошлое.

Мы сочувственно вздохнули.

— Я обшарил все средние века. Меня мучает мысль, что меня ждут, ничего не подозревая…

— Простите, а вы часто останавливались там, в прошлом? — спросили мы.

— Конечно.

— Значит все дни, которые вы покидали…

Он покорно сознался.

— А тринадцать четвергов подряд в октябре 1582 года — тоже ваша работа?

Он мучительно сжал виски и снова кивнул головой.

— Вы никуда больше не поедете, — сказали мы строго и взялись за Машину времени. — Нечего путать историю.

Путешественник во Времени устроился на работу в конструкторское бюро и сейчас потеет над созданием безоткатной Машины времени.


Борьба миров

Не всем агрессивным марсианам удалось высадиться на Британских островах. Один цилиндр сбился с курса и после длительного путешествия по вытянутой орбите 30 июня 1908 года грохнулся в районе Подкаменной Тунгуски. Выбравшиеся наружу марсиане оказались смышлёнее своих британских сопланетников. Они сразу сообразили, что земной климат им не подходит, и пустились на поиски места с наименьшим уровнем инфекционных заболеваний. Им больше всего подошли Гималаи с их бактерицидным ультрафиолетовым излучением горного солнца. Злые, голодные и пугливые, они и сейчас там бродят в виде снежных людей, избегая всяких встреч с землянами, от которых можно заразиться азиатским гриппом.


Первые люди на Луне

Как известно, мистер Кейвор потерял радиосвязь с землёй, и высказывались предположения, что он поплатился за то, что сболтнул селенитам лишнее о развитии человеческой цивилизации. Недавно возвратившаяся с Луны экспедиция начисто опровергла это мнение. Мистер Кейвор жив по сей день. Прячась в пещере, он жжёт сухие лунные дрова и при помощи дыма, выходящего из отверстия вверху, пытается сигнализировать людям о себе. Впервые этот дым был обнаружен астрономом Н. Козыревым в 1958 году в кратере Альфонса.

1963
(обратно)

Банка без наклейки

— Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать!..

Профессор Шульцбергер нервно потирал затылок, а его взгляд, казалось, искал защиты у меня.

За окном простирался пустырь, поросший бурьяном. Кое-где торчали трухлявые столбы, обкрученные колючей проволокой. Когда-то здесь был лагерь для военнопленных. Наверное, именно на этом «живом» материале и создавался научно-исследовательский центр, которым сейчас руководит профессор Шульцбергер…

— Случай действительно непонятный. Не представляю, как можно так просто бросить всё и уйти. Мотивы?

— Мотивы? — Шульцбергер презрительно улыбнулся. — Мотивы — вещь десятая. Они нашли очень модный мотив. Сейчас модно болтать о гуманизме. Представляете? На одной чашке весов абстрактный гуманизм, а на второй — потрясающая научная проблема и огромная финансовая поддержка людей влиятельных… Как вы думаете, что должно перевесить? Но они выбрали бестелесную абстракцию… Дикость! Хотя…

— Что «хотя»?

— Хотя, я думаю, они оказались в науке случайно. Да, да, тысячу раз да! Нельзя же было бросить это из-за модного гуманизма!

Чувствовалось, что профессор не был твёрд в своих убеждениях.

— А мальчишка, их атаман, знаете, что он сказал мне на прощанье? Он сказал, будто я не понимаю, что делаю! Я-то не понимаю! Ха-ха!..

Смех не получился. Профессор печально вздохнул и подошёл к шкафу с книгами. Зашелестела бумага, и в его руках оказалась вырезка из какого-то журнала.

— Началось всё с пустяка. Вот, смотрите.

Я хорошо помню эту весёлую историю. У червяка выработали условный рефлекс сокращаться под действием света. После его растёрли в ступке. Получившуюся слизь сожрал другой червяк, у которого никаких рефлексов не было. И они появились. Наука, приобретённая жертвой, передалась каннибалу через желудок!

Да, я хорошо помню эту нашумевшую среди биологов историю. Не история, а просто любопытный экспериментик, этакий крохотный научный анекдот, лабораторный трюк, вроде открытия деления ядра урана-235…

— Ну и что дальше? — спросил я.

У профессора на лице появилось выражение бесстрастного академического вдохновения.

— Чувствуете намёк на химическую природу памяти? С памятью живых существ всегда было много недоразумений. Никто не знал, где она находится. Её упорно искали и вот нашли. Я нашёл…

— Где же?

— Вот…

Прибор напоминал электролитическую ванну, присоединённую к генератору. Ванна была заполнена мутноватой жидкостью.

— Ячейки памяти «ин витро», а по существу, обыкновенная ячейка Бензера.

Я не знал, кто такой Бензер и что представляет собой его ячейка.

— Сейчас модно заниматься искусственным биосинтезом белков. Если вы поместите в ванну раствор рибонуклеиновой кислоты и рибосомы, то можно получить какие угодно белки. Их структура записана в молекуле РНК…

Я вспомнил журнал «Хобби». Там об этом что-то писали…

— Образно это можно представить себе так. Раньше была граммофонная запись на пластинке. В звуковом кино пользуются оптической записью. Есть магнитная на ленте. Природа записывает информацию на молекуле РНК. Она тонкая и длинная, как паутина. Вы понимаете?

Я понимал. Смутно. Не в деталях, а в принципе.

— В мозг поступают импульсные сигналы из внешнего мира. Импульсы врываются в нервную клетку, наполненную РНК. Химическая структура РНК меняется, идёт нечто аналогичное звукозаписи. Это и есть материальный след памяти!

Действительно, как чудовищно просто!

— Значит, тот червяк вместе с телом своего собрата сожрал и звукозапись?

— Совершенно верно!

Профессор казался отрешённым от всего земного. Наука, только наука!

— В этом приборе я осуществляю запись сигналов на молекулах РНК.

Он самозабвенно рассказал об устройстве электронного прибора, который кодирует звук точно так же, как и слуховой аппарат человека.

— Вот и всё! — завершил свой рассказ профессор.

Но я знал, что это только начало!

Всегда всё начинается с пустяка. С какого-нибудь червяка, или молекулы, или ядра. Масштабы объекта ни о чём не говорят.

Банки из жёлтого стекла, со стеклянными притёртыми пробками. Они стояли рядышком, как книги на библиотечной полке, как полное собрание сочинений одного и того же автора. Все в одинаковой обложке — жёлтые. И заголовки на белых наклейках.

На первой банке, которую я механически вытащил из шкафа, было написано: «Начала Евклида». Я поставил её на место и вытащил вторую. «Томас Мор. Утопия». Третья банка была наполнена «Шагреневой кожей»…

— У вас странный вкус… — рассеянно пробормотал я.

— О, я в это не вмешивался! — торопливо заметил профессор. — Записи делал тот самый, их атаман! Моё дело — РНК.

— И много этого нужно, чтобы…

— Одной пол-литровой банки хватит на всё человечество! Экономная запись, не правда ли?

— Очень… Может быть, слишком…

В моём сознании возникла идиотская картина.

Аптека. В ручном отделе на полках сотни таких банок. Я прихожу и спрашиваю: «У вас есть Гёте?» — «Нет, но… — Провизорша таинственно оглядывается по сторонам. Она моя знакомая, иногда отпускает снотворное без рецепта. — Но мы вчера получили немного Агаты Кристи…» — «Дайте пятьдесят граммов». Я торопливо сую ей деньги и убегаю с пузырьком.

— И это действует? — выдавил я из себя вопрос.

Профессор восторженно кивнул головой. Он был отрешён от всего земного.

— На ком вы проверяли?

— Как всегда, на собаках, — прошептал он.

Бедные собаки! Им достаётся в наш просвещённый век!

У бульдога были большие печальные глаза с поволокой. Он напоминал философа, переживавшего крушение своей концепции.

— Пустяковая операция, — пояснил профессор. — Инъекция в сонную артерию. Дальше с током крови РНК поступает в мозг…

Вы когда-нибудь видели говорящих собак? Это отвратительное, противоестественное зрелище. Особенно язык! У собак он длинный и тонкий, что очень мешает им членораздельно выражать свои мысли. При нашем появлении Конт заявил:

— Многие считают, что питание мясом способствует появлению атеросклероза. Это тоже неправильно…

С этим нельзя было не согласиться. Профессор ждал от меня восторженных восклицаний. Но я молчал. Я вспомнил, что у меня всегда были нелады с иностранным языком. Нельзя ли воспользоваться знакомством и выпросить у него граммов пять английского?

Конт облизнулся и добавил:

— Вернер стоял в тамбуре. В кармане — только что полученный диплом… Справки по телефону АЛД 3-12-15. Рукописи не возвращаются…

— Восхитительно, не правда ли? — спросил профессор и потрепал Конта по спине.

— Адмирал отправился дальше, следуя на восток… Встретилась на пути рыба размером с кита средней величины…

— Это откуда? — спросил я Конта.

Пёс завилял плюшевым бесхвостым задом.

— Тёмные водородные флоккулы — одна из самых выдающихся черт спектрогелиограмм солнечного диска… Химик же воспринимает сумятицу…

За Конта мне ответил профессор.

— Видите ли, — он взял со стола жёлтую банку без наклейки. — Сюда сливали что попало…

Профессор был отрешён от всего земного. Его не волновал факт, что в банку сливали что попало.

Конт продолжал:

— Бихевиоризм достиг своего апогея в двадцатых годах нашего столетия…

Я одобрительно кивнул головой. Действительно, я этого не знал!

— Согласно Фрейду, комплекс Эдипа создаёт или ломает человека, как и цивилизацию….

Это уж было слишком! Собака болтала то, что ей не было положено. А дальше совсем как университетский профессор…

— Для изолированной молекулы мы можем установить некоторые интегралы движения…

Я повернулся и направился к выходу. Я начал догадываться, почему они все ушли.

— Нет, вы только послушайте! — Профессор схватил меня за руку.

Сейчас мы песню запоём,
Споём о цифре бойко.
Она зовётся цифра Три;
Кто грустен… Справки по телефону…

— Жаль, — вздохнул профессор.

— Что? — безразлично спросил я.

— Я так люблю стихи Гейне!

Теперь я был уверен, что профессор и собака обречены на вечное одиночество…

Я посмотрел Конту прямо в глаза. Они были очень печальными. Он будто догадывался, что я о нём думаю, и хотел что-то сказать. О, он хотел просто гавкнуть, по-своему, по-простому, искренне, по-собачьи.

Увы! У него не было ни одной своей собственной мысли…

1964
(обратно)

Интервью с регулировщиком уличного движения

— Одну минутку.

— Я вас слушаю.

— Вы прошли на красный свет.

— Простите, дальтоник. Цвета не различаю.

— Но вообще-то вы свет видите?

— Конечно.

— В таком случае вы не могли не заметить, что горел верхний свет, а это значит красный.

— Это логично. Но…

— Что?

— Дело в том, что я, как бы вам объяснить, часто путаю верхний свет с нижним…

— Вы что-то крутите.

Регулировщик достал квитанционную книжку.

— Вы когда-нибудь смотрели на матовое стекло фотоаппарата?

Регулировщик небрежно улыбнулся:

— А как вы думаете?

— Там изображение перевёрнутое.

— Это знает любой школьник.

— Человеческий глаз тоже линза.

Регулировщик насторожился:

— Ну и что?

— В глазу изображение тоже перевёрнуто…

— Да, но…

— Ведь правда, глаз — линза?

— Правда… Тогда непонятно…

— В том-то и дело… У большинства людей, то есть почти у всех, перевёрнутое изображение в глазу ещё раз переворачивается в мозгу.

— Удивительно. А ведь правда, изображение должно быть перевёрнутым…

— Так вот, у меня оно такое. Перевёрнутое.

Регулировщик застыл с открытым ртом.

— Значит, вы всё видите…

— Да. Будьте добры, не заденьте моего лица своим ботинком.

Регулировщик сделал шаг в сторону.

— Значит, для вас я…

— Да, вы стоите вверх ногами.

— Боже праведный, вот несчастье!

— Нисколько, я привык.

Регулировщик задумался, потом хитро улыбнулся.

— Всё это, приятель, вы выдумали, чтобы не платить штраф!

— Но ведь глаз — линза?

Регулировщик задумался.

— Вот что. Пойдёмте, пусть разберётся начальство.

Они пошли. Регулировщик внезапно остановился.

— А при вашем зрении не трудно ходить?

— Как сказать, мне надоело видеть ноги вверху. И дорогу вверху. От этого болит шея.

Начальник выслушал сделанный шёпотом доклад Регулировщика.

— Чепуха. Такого не может быть. Скажите, где моя голова?

— Вон там, внизу.

— Ничего подобного, вы сами показываете пальцем вверх!

— Для вас это — верх, а для меня — низ.

— Гм-м. Значит, вам кажется, что вы ходите вверх ногами?

— Нет. Это вам кажется, что вы ходите вверх головой. У меня всё нормально, как в учебнике физики.

— Послушайте! Если вам поверить, то вы исключение из правила.

— Ничего подобного, это вы исключение из правила. Господи, опять ваши ботинки возле моего лица. Прошу вас…

— Хорошо, я отойду… Я каждый день чищу ботинки. Ещё вопрос. Как вы пьёте и едите?

— Как обычно, как все. Из стакана и из ложки.

Начальник возликовал.

— Если бы всё было так, как вы рассказываете, то любая жидкость лилась бы мимо вашего рта!

— Ну, знаете! Тогда, простите, вам неизвестен закон тяготения.

— То есть?

— Жидкость никогда не выльется из-за своей тяжести.

— Куда же она, по вашему. притягивается?

— Вон туда, вверх.

— Вы снова показываете вниз!

— Я уже вам объяснял…

— Ах, да.

Начальник был сообразительным, образованным человеком. Он вытащил из кармана газету.

— Ну-ка, почитайте, что здесь написано?

— «Атнеднопсеррок огешан илисорпоп ым»…

— Вы читаете с нижнего правого угла, справа налево вверх???

— А как же иначе?

— И вам всё это понятно?

— Конечно. Мой мозг сразу же поворачивает текст, как надо.

— Предметы не переворачивает, а текст переворачивает? Странно.

— Ничего странного. Может быть, это своего рода компенсация за мою физическую нормальность.

— Вы считаете это нормальным — видеть всё вверх ногами?

— Повторяю, именно это и нормально. А вот то, как видят остальные…

— Значит, по-вашему, мы ненормальные? Но нас ведь большинство!

— Ну это ещё не аргумент…

Регулировщик задал мучавший его вопрос.

— Скажите, а вы не пытались приспособиться ко всем…

— Что вы имеете в виду?

— Ну, чтобы ваш низ стал верхом, и так далее?

— О, да, конечно, конечно. В молодости.

— И что вы для этого делали?

— Занимался акробатикой. Пытался ходить на руках. Как йог, часами стоял на голове.

— Ну и как?

— Просто мне несколько раз наступили на руки. Простите, опять ваши ботинки…

Начальник и Регулировщик умолкли.

Затем Регулировщик сказал:

— Я вас немного провожу. Осторожно, здесь у нас наверху, то есть на вашем низу, болтается люстра. Слишком низко. Не заденьте её ногами. А вообще-то очень странный случай. Гм. Что вы видите, когда идёте со мной? Ах, вы уже говорили. Ботинки. Знаете, я, между прочим, пишу диссертацию. Вы бы мне могли помочь. Редкий случай в правовой практике. Вы бы не разрешили мне как-нибудь зайти к вам? Просто потолковать поподробнее…

— Отчего же, пожалуйста. Запишите адрес.

— А как вас лучше разыскать?

— Я живу вон в том семиэтажном доме, на последнем этаже. Лучше всего заходить с крыши, через второе окно от правого угла…

Регулировщик исчез в темноте.

1964
(обратно)

Следы на паркете

Паркет танцевального зала блестел, как зеркало. Тётя Нюра улыбалась и водила рукой в косых лучах солнечного света.

— Вот натёрла! — восхищённо шептала она, глядя на белоснежный потолок.

Там от паркета отражались лучи и колыхалась тень руки тёти Нюры.

— Вот натёрла! Вот это…

Она перестала смотреть в потолок, оглядела пустой зал. Вдоль стен чопорно стояли откидные стулья: и справа, где обычно сидят парни, и слева — где собираются девчата. Одни ждут, другие приглашают.

— Вот это… — Шёпот тёти Нюры вдруг оборвался, рука застыла, а глаза остановились на паркете.

Она нагнулась низко к полу, сделала шаг вперёд, потом выпрямилась и, закатав рукава синего халата, решительно пошла к выходу.

Дядю Федю она втолкнула в зал насильно, Он упирался. В его руках был огромный гаечный ключ.

— Скажешь, не ты? — кричала тётя Нюра.

— Что пристала? Не был я здесь.

— Не был? А это чьи лапти? Чьи мокроступы? А? Мои, скажешь?

— Где?

— Вот, гляди вниз, на паркет!

Федя нехотя присел на корточки, посмотрел на паркет и протёр глаза.

— Что-то солнце слепит… — пробормотал он.

— А ты гляди, гляди и признавайся…

Дядя Федя щурился.

— И впрямь наследил кто-то, — наконец пробормотал он. — Только не я. Не было у меня здесь работы. Тут все батареи исправные.

— Не было! — возмутилась тётя Нюра. — Может, скажешь, мои башмаки. Так вот глянь, ирод нахальный!

Ока поставила свою ногу в центре пыльного пятна на паркете.

— У меня номер тридцать семь, а тут все сорок пять!

Дядя Федя медленно двинулся вдоль пыльных следов. Он дошёл до стены и остановился. Потом вернулся.

— Может, кто другой ходил? — неуверенно предположил он.

— Другой! А ключи от залы у кого? Вот у меня, — она потрясла ключами в воздухе, — и у тебя! Нет, скажешь?

Тётя Нюра закрыла лицо передником.

— Работаешь, стараешься, а такой попадётся…

Дядя Федя опешил.

— Да нет, Нюра, ей-богу, не ходил я, не мог, потому… Он не договорил, сообразив что-то, быстро, краем прошёлся вдоль следов до стены, почти бегом вернулся и взял тётю Нюру за руку.

— А вот и не я! Покажу сейчас тебе, что это не я. Гляди! Вот один шаг, так? Вот второй. Вот третий! Идём. Опять шаг. Опять. И ещё один. Так. Ну вот, всё.

— Что всё? — спросила тётя Нюра, когда они упёрлись лицом прямо в стену.

— Всё! — торжествующе произнёс дядя Федя. — Не я тут был. Я так не хожу.

— Как это не ходишь?

— А очень просто. Говоришь, я ходил? Хорошо. Дошёл я до этой стенки. А дальше?

— Что дальше?

— А вот я тебя и спрашиваю, что дальше-то было? Я, значит, дошёл до этой стенки. А что было дальше?

Тётя Нюра медленно опустила голову и внимательно посмотрела на паркет. Следы кончались у стены, причём последний отпечаток остался на блестящем воске только наполовину. Вторая половина ушла в стену. Тётя Нюра с недоумением оглянулась вокруг.

— Соображаешь? — весело спросил дядя Федя. — Если это был я, то где я шёл обратно, а?

— Правда… И впрямь не ходил обратно…

— Как же я мог идти только сюда? Значит, я здесь был и остался? А где ты меня нашла? В дежурке. Вот покажи, как я вышел, так тогда я сызнова натру паркет.

Тётя Нюра на цыпочках прошла след, осмотрела весь зал и виновато улыбнулась.

— Ошиблась я. Наверное, какой-то другой идол… Ведь лазают здесь всякие…

…Дядя Федя давным-давно не водопроводчик. Он окончил полную среднюю школу для взрослых и к сорока годам сдал экзамены на аттестат зрелости. Потом вместе со своей семьёй переехал в другое село, где устроился работать библиотекарем.

Разумеется, и сам он начал запоем читать книжки — самые различные, без всякой системы. Он очень увлекался художественной литературой, прочитывал все приходившие в библиотеку журналы, читал справочники, энциклопедии и всевозможные брошюры. Но однажды ему попался научно-фантастический роман, потом ещё один, ещё… Благодаря им дядя Федя вскоре приобщился к научным знаниям и оказался в курсе более чем современных идей физики, биологии и астрономии. Он узнал, например, что такое антимир, и рассказывал об этом антимире деревенским старухам такое, отчего они не переставали креститься. Справедливости ради нужно заметить, что многие теории и гипотезы дядя Федя выдумал вполне самостоятельно, хотя, рассказывая о них, всегда ссылался на имена учёных.

Однажды, увлёкшись рассказом об антимире и о прочих таинственных вещах, дядя Федя распалился:

— И вот мы с вами здесь живём, а рядом с нами, и даже, может быть, в каждом из нас, есть наш двойник, и у этих двойников свой мир, подобный нашему, но мы их не видим, а они — нас. Так и ходим по парочке, совершенно одинаковые и невидимые…

В этом месте дядя Федя запнулся, одеревенел, застыл.

— А как же стало известно, что есть этот невидимый антимир, если его никто никогда не видел? — спросила одна женщина.

Дядя Федя не ответил. Он медленно поднялся с завалинки и пошёл, покачиваясь и спотыкаясь.

— Зачитался, бедняга! — сочувственно сказал кто-то ему вслед.

Рано утром следующего дня дядя Федя был в том самом клубе, где когда-то оставил следы на паркете.

— Ты, говорят, теперь образованный, лекции читаешь! — кокетливо встретила его тётя Нюра.

— Не за этим я сюда, — отмахнулся он. — Помнишь, как ты на меня напустилась за следы на паркете?

Нюра задумалась и вспомнила.

— Ты уж извини меня. Давно это было, а я, кажется, тогда напрасно…

— Нет, ты погоди. Постарайся вспомнить точно всё, как было. Покажи, где они были, следы.

Тётя Нюра смогла показать это место лишь весьма приблизительно.

— А ты помнишь, где эти следы кончались? — допытывался дядя Федя.

— Как же, помню. Прямо в стенку упирались.

— Вот в этом всё дело! — воскликнул дядя Федя. — Пришельцы из антимира.

— Из чего, чего?

— Из антимира! Из такого мира, где всё вроде как у нас, только не видно. И ходить они сквозь стенку могут. Вот и прошёлся здесь тогда один такой античеловек — может, я, а может, кто другой из антиматерии…

От такого обилия научных слов у тёти Нюры закружилась голова.

— Открытие! Нюра, мы сделали с тобой открытие!

Через неделю взволнованного дядю Федю принимал корреспондент местной многотиражки. Рассказ бывшего истопника о пришельце из антимира был таким захватывающим, что корреспондент срочно выписал командировочные и помчался в таинственный клуб. К вечеру очерк под названием «Антимир — он рядом» был готов.

И надо же случиться, что это прочитал один молодой кандидат наук, приехавший в здешние места на рыбалку. Он тоже побывал в клубе и сразу предложил теорию возникновения следов на основе поверхностных свойств тонких плёнок воска. По этой теории даже самые незначительные нарушения молекулярной структуры воска могут быть проявлены оседающей пылью. Теория получила хорошее подтверждение потому, что, как вспомнила тётя Нюра, ночь накануне появления следов была ветреной и пыль вполне могла попасть в зал сквозь неплотно закрытые окна.

Однако пылевая теория не могла объяснить того поразительного факта, что следы шли только в одну сторону и никуда не возвращались.

Тогда — слухом земля полнится — в клубе появился другой молодой учёный, который, вместо того чтобы исследовать паркет, занялся исследованием окон. На одном из окон он обнаружил в стекле пузырьки воздуха, которые, по его мнению, в тот злополучный день сыграли роль собирательных линз, концентрирующих свет на зеркальный воск.

— Никаких следов не было, вам показалось, — категорически заявил молодой учёный. — Просто в местах концентрации солнечного света воск подтаял.

Так возникла оптическая теория следов. Но и она вскоре была опровергнута прямым опытом. Специально тётя Нюра натёрла пол, специально дождалась солнечного дня, и убедились, что лучи пузырями не фокусируются и тем более не расплавляют воск.

О таинственных следах на паркете начали поговаривать далеко за пределами клуба, и вскоре его танцевальный зал превратился в место паломничества любителей научных загадок и неразгаданных тайн.

Один теоретик показал, что следы могли возникнуть на воске в результате электрической поляризации поверхности, происходящей при интенсивном натирании полов. Другой выдвигал магнитную теорию следов, потому что согласно объективным данным в день, когда были замечены следы, в ряде районов земного шара отмечалась магнитные бури.

В клуб приехал выступать цирковой клоун-эксцентрик. Услышав о пришельцах из антимира, он заявил, что может оставить на паркете только прямой след, пройдя вперёд и назад по одним и тем же местам. Артист продемонстрировал, как ловко у него это получается; и тётя Нюра даже решила, что, может быть, именно он и проделал в тот день злую шутку, а учёные усомнились в своих теориях.

Кроме пылевой, оптической, электрической и магнитной теорий следов, было создано несколько комбинированных теорий: электроакустическая, химико-кибернетическая, сомнамбулическая, гипнотическая и психоаналитическая. Всё это были очень хорошие, доброкачественные теории, которые камня на камне не оставляли от таинственности следов.

Один только дядя Федя продолжал настаивать на своём: пришельцы из антимира. Его теория будоражила воображение писателей-фантастов, и о следах в клубном зале начали писать повести и рассказы. Один кинорежиссёр даже поставил фантастический кинофильм без главного действующего лица, где то на паркете, то на песке, то на снегу то и дело появлялись следы. После всех споров был сделан окончательный вывод: либо никаких следов вообще не было, либо они имели вполне земное происхождение. За давностью следов причины, их вызывавшие, установить со всей определённостью невозможно.

А дядя Федя до сих пор упорно твердит, что его теория единственно правильная.

1964
(обратно)

Ферма «Станлю»

«…по-видимому, можно вырастить законченный индивидуум из одной единственной клетки, взятой (например) из кожи человека. Сделать это было бы подвигом биологической техники, заслуживающим самой высокой похвалы»

(А. Тьюринг «Может ли машина мыслить?»)

Он сидел на краю парковой скамейки, и его сбитые ботинки нервно топтали сырую землю. В руках у него была толстая суковатая палка. Когда я сел рядом, он нехотя повернул лицо в мою сторону. Глаза были красными, будто заплаканными, а тонкие губы изображали месяц, перевёрнутый рогами книзу.

Взглянув на меня, старик надвинул на глаза шляпу, а каблуки ботинок чаще застучали о землю. Я хотел было пересесть на другую скамейку, но он вдруг сказал:

— Нет, почему же, сидите!

Я остался.

— У вас есть часы?.. Который час? — спросил старик.

— Без пятнадцати четыре…

Он глубоко вздохнул и посмотрел туда, где за скелетами осенних деревьев возвышалось бесцветное здание клуба «Сперри-дансинг».

Помолчал, ещё несколько раз вздохнул и затем поднял шляпу над бровями.

— А сейчас сколько времени?

— Без одной минуты четыре. Вы кого-нибудь ждёте?

Он повернул своё плачущее лицо ко мне и кивнул головой. Видимо, предстоящая встреча не предвещала ничего хорошего.

Старик подвинулся ко мне поближе и откашлялся:

— Всё точно… Точно так же, как пятьдесят лет тому назад…

Я сообразил, что его терзают воспоминания.

— Да, — неопределённо протянул я, — всё проходит… Ничего с этим не поделаешь.

Он подвинулся ещё ближе. Плачущий рот изобразил подобие иронической улыбки.

— Говорите, всё проходит? Как бы не так!

— Ну, конечно, воспоминания остаются, — спохватился я. — Так сказать, память о прошлом. Память — наша постоянная и надоедливая спутница…

— Если бы это было только так…

После некоторой паузы старик снова спросил у меня, который час, а затем сказал:

— Ещё час…

— ??

Он неопределённо махнул рукой.

— Логика мыслей и логика жизни ничего не имеют общего, — вдруг ни с того, ни с сего произнёс он.

Я как будто проснулся, потому что логика была по моей части. Стоит кому-нибудь произнести слово «логика», как я сразу оживаю.

— В этом вы не правы! Логика мысли есть отражение логики жизни.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— Сколько вам лет?

— Двадцать девять. (Сейчас начнётся урок, подумал я).

Вместо «урока» старик сказал.

— Им, примерно, столько же…

— Кому им?

Он кашлянул.

— Кому? — переспросил я.

— Моим… детям…

— Вы их ждёте?

— Да… Если хотите, я расскажу вам одну небольшую историю… Всё равно ждать ещё целый час… Я вас попытаюсь кое в чём разубедить…

— Странный старикашка, — подумал я.

— Вам, конечно, покажется, что моя история — бред. Но вы убедитесь!.. Вы что-нибудь в науке понимаете?

Теперь наступила моя очередь иронически улыбнуться.

— Я бакалавр наук.

— Значит есть надежда, что вы поймёте.

— Хорошо, давайте вашу историю, — сказал я, не скрывая насмешки. Конечно, сейчас я услышу какую-нибудь лишённую смысла чепуху. А старик просто болтлив, как многие в его возрасте.

— Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему в нашем мире царит такая неразбериха и неурядица? — спросил мой собеседник и продолжал, не дожидаясь ответа:

— Неустроенность и хаос объясняются тем, что в обществе живут разные люди. Люди разные во всём — по своему полу, виду, росту, возрасту, образу мыслей… Они живут в разных домах и питаются разной пищей, они любят разные вещи и читают разные книги. Не существует двух людей на свете, которые бы хоть в чём-нибудь были совершенно одинаковыми. Даже когда два человека говорят, что они любят одно и то же, то и тогда они разные, потому что, например, слово «дерево» каждый понимает по-своему. Это относится к любым словам, произносимым людьми на одном и том же языке. Даже простейшие слова, вроде «да» или «нет», разные люди понимают по-своему…

— Что-то непонятно, — попробовал возразить я.

— Непонятно? Ну, вот простой пример. Я вас спрашиваю… Сейчас осень? — И вы, конечно, ответите мне «да». И я на этот вопрос отвечу «да», и любой нормальный человек ответит «да». Но все миллионы «да» будут различными. Ведь сказав это слово, вы с ним связываете целый мир переживаний, образов, воспоминаний… Для вас осень одно, для меня другое!

— Простите, но вы усложняете вопрос. Мы говорим, что в формально-логическом смысле…

— Ах, в формально-логическом! — он сделал попытку засмеяться. — А существует ли для человека формально-логический смысл? Вам, конечно, известны примеры из истории, когда государства нарушали скреплённые торжественными печатями и подписями договоры. И причиной оказывалось то, что одни и те же слова договора обе стороны понимали по-разному. Вот вам и формально-логический смысл! Люди не могут, понимаете, не могут мыслить формально-логическими категориями. Это могут делать только машины, да и то не всегда…

— Но ведь есть наука формальная логика? — возразил я.

— Ну и пусть себе будет. Мало ли какие науки существуют! Я сейчас говорю не о науках, которые являются вынужденным упрощением действительности, а о самом сложном, о человеке… Для него не существует формальной логики. И в этом вся трагедия. Представляете, общество, в котором десятки миллионов людей говорят на одном языке, и, тем не менее, они понимают друг друга не более чем скопище иностранцев. И даже тогда, когда они делают вид, что понимают друг друга — это ложь…

Я решил не спорить со своим собеседником, хотя мог бы привести тысячу примеров, опровергающих его аргументы. Я чувствовал, что это не самое главное в его рассказе.

— Допустим, что вы правы. И неустроенность нашего мира объясняется, по-вашему. Но что из этого следует?

— А вот что. Сама природа даёт нам поразительные примеры того, как можно построить устойчивые системы, состоящие из одинаковых элементов. Вы задумывались над тем, почему кусок железа устойчив, не разрушается, не крошится?

— Нет, не задумывался.

«Видимо, шизофреник», — решил я про себя.

— Вот видите, мы не в состоянии пристально и глубоко смотреть на обычные вещи. Мы просто принимаем их, как они есть, и считаем это в порядке вещей. А я утверждаю, что железо и вообще всё, что является плотным и устойчивым, потому такое, что состоит из абсолютно тождественных частей, из одних и тех же атомов… или хотя бы одних и тех же молекул.

— Да, да, именно поэтому. Во всей вселенной атомы углерода, атомы золота, атомы железа — одно и то же. И эти одинаковые во всём бесконечном мире атомы собираются вместе и образуют монолитную структуру. Однородную и устойчивую во всей своей массе. Стоит в эту массу внедриться чужеродным элементам, и монолитность разрушится.

— Железо ржавеет, — неожиданно для себя подсказал я пример.

— Совершенно верно, и таких примеров множество…

— Да, но…

— Нет, не «но»! — воскликнул старик. — Человек — атом общества. Разница в том, что люди принципиально разные, а атомы одного и того же элемента принципиально тождественны!

— Послушайте, нельзя же переносить законы физики и химии на жизнь общества! Это доказано, как дважды два.

— А, по-моему, можно, — возразил старик упрямо.

Я не стал возражать, хотя возражения и существовали.

— Если мы хотим построить идеальное общество, то, прежде всего, должны подумать об идеальной тождественности его атомов!

Я с опаской посмотрел на старика. В сгустившихся сумерках его лицо показалось мне ещё более плаксивым.

— По-вашему…

— Да, да, молодой человек. Нужно начинать со стандартизации атомов общества, со стандартизации людей…

— Но это же бессмыслица и глупость!

— Да, да! В моё время тоже были люди, которые повторяли то же самое. Но в ходе развития самой цивилизации заложены силы, которые в некотором смысле приводят к стандартизации людей, правда, частичной…

— Этого никогда не было и не будет!

— Вы просто не наблюдательны! Кстати, который час?

— Мы разговариваем уже пятнадцать минут.

— Хорошо. Вы говорите, никогда не будет? А тысяча людей, работающих на одинаковых машинах и выполняющих одни и те же операции, разве это не элемент стандартизации?

Я немного поёжился от сырости. Куда гнул старикашка?

— Общество должно совершенно автоматически стремиться к устойчивому состоянию, и оно само собой, в конечном счёте, должно прийти к стандартизации людей… Но сколько лет пройдёт, прежде чем наступит полная тождественность людей? Тысячи, может быть, сотни тысяч… Много! Нельзя ждать золотого века полной стандартизации. Я даже иногда думаю, что этого никогда полностью и не произойдёт. Поэтому нужно позаботиться об этом сейчас.

— Вы хотите сказать, стандартное воспитание…

— О, этого слишком мало! Совершенно недостаточно! Даже при стандартном воспитании вы не получите одинаковых людей. Они от рождения разные, по своим склонностям, способностям, талантам.

— Так что же делать?

Старик самодовольно потёр ладони. Мне показалось, что он даже улыбнулся. Взглянув ещё раз на тёмные контуры «Сперри-дансинга», он тихо спросил:

— Вы когда-нибудь слышали такую фамилию — Форкман?

— Да, это известный в своё время биохимик…

— Именно. А что вы ещё о нём знаете?

— Пожалуй, больше ничего.

— Я его ученик. Вы не знаете, какое открытие сделал профессор Форкман?

— Нет, не знаю…

— Он научился выращивать взрослых человеческих индивидов из одной-единственной клетки, взятой из кожи человека!

«Снова начинает бредить, — решил я. — У шизофреников всегда так».

— Ну и что?

— В этом ключ к решению проблемы стандартизации!

— Не понимаю.

— Представьте себе, что у вас из кожи изъяли сто клеток, и вы по методу профессора Форкмана вырастили сто одинаковых особей. Они, имея в основе одну генетическую информацию, будут совершенно тождественны между собой и тождественны вам.

Я вздрогнул: «Вот это ход!»

— Любопытно. И кто-нибудь такой эксперимент произвёл?

— Да.

— Кто?

— Я.

Какие-то секунды я молчал.

— И что получилось?

— Я должен рассказать всё по порядку.

— Это очень интересно!

— Секрет своего открытия Форкман передал только мне. Я почти забыл о нём, пока не пришёл к выводу о необходимости стандартизации.

— Кого же вы взяли в качестве стандарта?

— О, я и моя жена перебрали многих своих знакомых, обсудили их со всех сторон, и все они оказались с изъянами… Знаете, все имели какие-либо врождённые физические или умственные, или моральные недостатки. Да, это был очень мучительный выбор. В конце концов, мы остановили наш выбор на себе.

Я невольно улыбнулся. Старик это заметил.

— Не смейтесь… Я и моя Арчи в молодости были незаурядными личностями, с интеллектом выше среднего, да и на вид совсем не плохи! Достигнув зрелого возраста, мы обнаружили у себя достаточно мудрости для стандартного человека монолитного однородного общества…

— Я не сомневаюсь в ваших качествах, — прервал я своего собеседника. — Что вы в конце концов сделали?

— Мы вырастили по методу Форкмана двух мальчиков и двух девочек… Они были точными копиями нас в соответствующем возрасте. Я и Арчи проделали опыт по выращиванию наших юных копий на ферме Гринбол.

— Не слишком ли мало стандартных людей для монолитности нашего будущего общества?

— Не иронизируйте, молодой человек! Вам следовало бы спросить, почему дети были выращены на ферме Гринбол.

— Разве это существенно?

— Абсолютно. Дело в том, что именно на этой ферме протекали младенческие, детские и юношеские годы у меня и у Арчи.

— И что же?

— А то, что для тождественности этих существ было абсолютно необходимо тождественное воспитание. Я и Арчи очень хорошо помнили наши годы, прошедшие на этой ферме. Мы решили воссоздать их со всей скрупулёзностью на наших… э… детях.

— Для чего?

— Для этого были две причины. Во-первых, мы могли легко воспроизвести весь цикл воспитания, а во-вторых, таким образом мы обеспечивали повторение нашего эксперимента в будущем.

Я начал смутно представлять всю дикость замысла.

— Вы хотите сказать, что, повторив свой жизненный путь в созданных вами существах, вы добьётесь того, что в определённый момент и они придут к тем же самым выводам, что и вы, и тоже повторят опыт по выращиванию своих копий, а их потомки сделают то же самое, и так далее?

— Вы сообразительны.

— Но этого не может быть! — воскликнул я.

— Это так и случилось!

— Боже мой!

— Имейте терпение выслушать всё до конца. Так вот, я занялся мальчиками, а Арчи — девочками. Должен признаться, что наша работа доставляла истинное наслаждение. Знаете, я как-то читал одного учёного, который исследовал жизненный путь многих пар близнецов. Он обнаружил, что однояйцевые близнецы не только похожи друг на друга внешне, но и их жизненный путь, и их судьба во многом совпадают. Помню, он приводил в пример двух братьев близнецов, которые расстались в раннем детстве, а по прошествии многих лет выяснилось, что они были женаты на поразительно похожих женщинах, занимались одной и той же профессией, оба имели собак, и обе собаки носили одно и то же имя! Тогда я не поверил в это. За время работы в Гринболе я воочию убедился, что генетическое тождество детей позволяет без особого труда добиться и их духовного тождества. Но самым поразительным было другое: в наших отпрысках я и Арчи видели свои копии, своё детство, затем юность и молодость. Мы смотрели на детей и восклицали: «Смотри, Арчи! Они полезли на тополь! Помнишь, я в семь лет сделал то же самое, а ты, как и наши девочки, бросала в меня мячом!» И действительно, мальчики, как по команде, полезли на один и тот же старый тополь, а девочки начали бросать в них мячи!

«Дик! Девочки склонились над колодцем! Бьюсь об заклад, что они уронили ведро! Сейчас мальчишки за ним полезут!» И действительно, мальчишки лезли за ведром…

— Оба за одним ведром? — спросил я.

— Да. Я и Арчи смотрели на них, на их жизнь, как на фантастическое, повторённое дважды своё собственное бытие, перенесённое на тридцать лет назад. Если и есть у человека шанс когда-нибудь вернуть свою молодость, то только таким путём!

— А как вы их отличали друг от друга?

— Мальчики имели одно и то же имя — Дик, а девочки — Арчи. Но у каждого был свой номер. Его мы нашивали им сзади, как это делают спортсмены. Вскоре мальчики начали ухаживать за девочками.

— Точно так же, как вы за своей будущей женой?

— Да-да! Возникла сложность с местом свиданий, потому что они всегда назначали одно и то же место. Но после они к этому привыкли.

— А они не путали друг друга?

— Представьте себе, нет.

— Любопытно, что же произошло дальше?

— Арчи жила на ферме до четырнадцатилетнего возраста, а я — до восемнадцати лет…

После Арчи уехала с родителями в Нью-Йорк. Поэтому, достигнув четырнадцати лет, девочки уехали вместе с Арчи в Нью-Йорк, чтобы там повторять курс жизни, который в своё время прошла Арчи. Это они сделали без труда, с большим успехом, и стали ещё больше походить на Арчи в молодости. Они вернулись на ферму через два года, когда юноши достигли двадцатилетнего возраста. Они ещё прожили на ферме по три года… И тут-то произошло несчастье.

— Какое?

— Моя жена. Арчи… повесилась… И ужас был не только в самом факте самоубийства. Скорее в причине трагедии.

— Может быть, не стоит об этом вспоминать?

— Стоит! Дело в том, что пока обе Арчи жили в Нью-Йорке, Дики немного к ним поохладели и стали наведываться на соседнюю ферму, к дочерям мистера Сольпа. У Сольпов всегда были большие семьи. В моё время у них было три дочери. И теперь их было три. И вот Дики к ним повадились в гости.

— Так почему же ваша жена…

— Однажды, вскоре после её приезда из Нью-Йорка, мы ужинали у Сольпов и задержались до позднего вечера.

Я болтал со стариками Сольпами, а моя Арчи куда-то вышла. Вдруг ома вбежала в комнату вся в слезах, с безумными глазами. В ответ на вопрос, что случилось, она только ещё сильнее заплакала.

По дороге на нашу ферму она не разрешила мне взять её за руку, даже прикоснуться… За каких-нибудь полчаса мы вдруг стали совершенно чужими…

Только после её самоубийства я догадался, вернее, понял, что случилось. Она, узнав, что в семье Сольпов гостят наши Дики, поднялась наверх и совершенно случайно подслушала разговор юношей с дочерьми нашего приятеля.

Мои сыновья клялись в верности и любви дочерям Содьпов и заверяли, что если те не станут их жёнами, то неизбежный брак с Арчи будет для Диков проклятьем всей жизни. Они говорили, что не любят этих холодных дурочек и только из уважения к старикам, то есть к нам, согласились на них жениться. Они предлагали дочкам Сольпов немедленно бежать…

— Это произвело впечатление на вашу жену?

— Ещё бы! Она сразу поняла, что до нашего брака я ей изменял.

— То есть, — пробормотал я тупо.

— Мои парни повторили то же самое, что когда-то сделал я… Это было ужасно… Арчи поняла, что обманулась, веря в мою любовь и добродетельность. Она повесилась на одном из дубов, что растёт у нас над ручьём… После этого я покинул ферму вместе со всем семейством и переехал сюда.

— Скажете, а юные Арчи знали о происходящем?

— Конечно, нет, они спали, как и моя Арчи в те далёкие времена… Так вот, я переехал со всем семейством в Нью-Йорк. Мальчики поступили на биологический факультет колледжа, как когда-то и я, а девочки устроились телефонистками на центральной почте. Так они жили порознь, уже фактически без моего вмешательства до тех пор, пока однажды не встретились в кино. Это была радостная встреча. Их нежная дружба возобновилась… Будьте добры, который час? Хорошо, в нашем распоряжении ещё пятнадцать минут… Кстати, они встретились и том же самом кинотеатре, и котором когда-то я встретился с Арчи.

— Удивительно!

— Я уже ничему не удивлялся. Я знал всю игру от начала до конца. Я точно знаю день я час, когда они переженятся… Если вы никуда не спешите, пройдёмте в «Сперри-дансинг».

— Зачем?

— Вы их там увидите. Они сегодня придут туда на танцы… Я и Арчи тоже ходили.

— Господи, — воскликнул я. — А что же будет дальше?

— Это мы сейчас узнаем. Я просто дрожу от ожидания… Всё, до мельчайших подробностей, должно повторяться!

Мы пошли по совершенно тёмной аллее, старик ощупывал дорогу палкой, а я слегка поддерживал его под руку. Теперь окна клуба «Сперри-дансинг» сияли, и оттуда доносилась музыка. Это был второразрядный клуб с дешёвыми входными билетами. После темноты осеннего вечера глаза не могли привыкнуть к яркому свету. Джаз ревел во всю свою латунную глотку. Затем музыка прекратилась, и вдруг две одинаковые пары бросились в нашу сторону.

— Папа! Папа Дик! Как ты узнал, что мы здесь?

Они кричали одновременно и, как мне показалось, в унисон.

Старик Дик вытащил носовой платок и вытер глаза. Я никак не мог понять, плачет он или у него жестокий насморк.

— Я догадался, что вы здесь.

— Удивительно! Ведь мы тебе об этом не говорили!

— Отцовское сердце. Знаете, оно всегда чувствует… Думаю, дай зайду.

— Мы очень рады тебя видеть. Ты у нас мудрый и можешь решить наш спор.

Мой собеседник как-то страшно съёжился, как будто его собирались бить.

— Я вас слушаю.

— Мы говорили о том, что нельзя создать гармоническое общество из разных людей. Что ты на это скажешь?

Старик съёжился ещё больше.

— Об этом как-нибудь в другой раз.

— Нет, ты скажи своё мнение. А то мы будем так спорить без конца.

— Месяца через полтора вы придёте к выводу самостоятельно. Тогда приходите ко мне.

— Мы пришли к выводу, что если из разных людей нельзя создать монолитное общество, то нужно попытаться…

В мот момент снова заиграл оркестр, и Дики со своими Арчи бросились танцевать.

Почти насильно я вытащил старика из зала:

— Послушайте! Я не могу допустить, что эти прекрасные девушки, которые вскоре станут жёнами своих Диков, будут рано или поздно болтаться на ветках дуба, что растёт у вас на ферме Гринбол.

— А что поделаешь? — упавшим голосом сказал старый Дик.

— Нужно немедленно рассказать им о происшествии в семействе Сольпов!

— Думаете, мою Арчи не предупреждали? Она не верила нм единому слову… А когда я узнал имя одного ябеды, то…

— То что?

— В молодости я очень метко стрелял… Я имею в виду, что мои сыновья очень метко стреляют.

— Вы хотите сказать…

— Это ещё будет. Не скоро.

В моей голове всё начало путаться.

— Что вы сейчас намерены делать? — спросил я старика.

— Ничего. Я теперь уже не в состоянии что-нибудь сделать.

— Значит, всё повторится?

— Всё… Они придут к тому же выводу, что и я, и Арчи. Потом они ограбят аптеку…

— Ограбят аптеку?!

— Чтобы добыть химические реактивы, которые необходимы для выращивания людей по методу профессора Форкмана.

— Вы доставали реактивы таким путём?

— Да — Я был вынужден… А до того взорвал танкер с нефтью.

— Да вы с ума сошли!!

— Я был вынужден… Для проведения опыта мне нужны были деньги. Их пообещал один делец за то, что я подложу адскую машину в танкер с нефтью. Ему это было нужно для какой-то аферы…

— А почему вы ограбили аптеку? — нарушил я тяжёлое молчанье.

— Потому что после завершения дела мой хозяин отказался платить и ещё пригрозил тюрьмой.

— Нет, просто невероятно! Это нужно немедленно прекратить!

— Увы…

— Четыре Арчи! Да у вас на ферме скоро дубов не хватит, чтобы…

— К тому времени подрастут другие.

— Они разнесут все аптеки в стране. Потопят весь танкерный флот!..

— Почему вы замолчали? — прохрипел старик.

— Я себе представил, как в этом парке будет сидеть сто старых Диков, чтобы посмотреть на тысячу своих стандартных отпрысков. Я представил себе вашу ферму Гринбол, превращённую в фабрику стандартных людей. Её так и назовут: ферма «Станлю». И там будут стандартно воспитываться тысячи, сотни тысяч вегетативных отпрысков. Нужно будет посадить целый лес дубов. Представляете вы себе всё это?

— Я уже ничего не знаю…

До выхода из парка мы шли молча. Мне вдруг показалось, что я иду с самой неумолимой судьбой, с материализованным в форме уродливого старика кошмаром, который с неотвратимой неизбежностью должен повторяться во всё увеличивающемся масштабе.

Я схватил старика за руку.

— Послушайте! Неужели вы действительно верите в эту чушь о стабилизации общества через стандартизацию людей?

— А если и нет — какая разница? Сейчас делу не поможешь.

— Можно! Нужно через полицию, через тайных агентов! Нужно предупредить ваших детей.

— Вы хотите, чтобы я за своё собственное преступление отомстил своим собственным детям? Нет, во всём виноват я, понимаете, я один! Я во всём виноват…

Сейчас он по-настоящему заплакал, хрипло, по-старчески, даже не закрывая лица руками.

— Стойте! У меня! есть к вам один вопрос. Очень важный вопрос.

— Я знаю ваш вопрос, — прохрипел старик, не переставая всхлипывать.

— Но вы не знаете, о чём я хочу вас спросить…

— Знаю. Прощайте… Прощайте…

Он быстро засеменил вдоль решётки парка, громко стуча своей тяжёлой палкой по асфальту. Я застыл в нерешительности, глядя на удаляющуюся сгорбленную фигуру страшного старца, пока он не скрылся в темноте…

Я так и не спросил старика, передал ли он своим отпрыскам тайну профессора Форкмана. Если нет, тогда всё будет в порядке и стандартных людей не будет. А если да?

Хотя всё равно. Прав всё-таки я. Как бы то ни было, нельзя переносить законы физики и химии на жизнь общества.


* * *

С момента этой странной встречи прошло несколько десятков лет. И вдруг я стал замечать, что на моём пути стали часто попадаться очень похожее друг на друга люди, что они одинаково одеты и говорят об одном и том же. Очень похожие молодые мамаши нянчат одинаковых младенцев. С экранов кино на меня смотрят одинаковые актёры и актрисы. Почти тождественные лица и фигуры мелькают на обложках журналов и книг.

Как-то мимо меня промаршировала рота солдат, и я чуть было не вскрикнул, до того все солдаты были на одно лицо! «Рота Диков…», — прошептал я в ужасе. Целая толпа одинаковых девушек, Арчи, выступала в одном мюзик-холле…

Вот поэтому и ещё по многим другим причинам я иногда думаю, что ферма «Станлю» существует и развивается, и, может быть, моё правительство даже оказывает ей всяческую поддержку.

1964
(обратно)

Случайный выстрел

Из газет все знают, как погиб доктор Глориан. Накануне своего отъезда на охоту он чистил ружьё, и оно случайно выстрелило. Говорят, что любое оружие хотя бы один раз стреляет помимо воли хозяина. Корреспонденты так и изображают гибель Глориана.

Я бы никогда не написал этот документ, если бы после того, как сенсация, вызванная смертью Глориана, утихла, вдруг в газетах не появилось заявление его адвоката, Виктора Бомпа, о том, что по просьбе жены и ближайших родственников покойного он не будет вести расследования обстоятельств гибели учёного. «Пусть люди сами решат, — писал Виктор Бомп, — было ли это самоубийство или несчастный случай».

Я не знаю, что это было. Но, коль скоро людям предстоит сделать выбор между двумя решениями, из которых для моего друга Глориана правильным было только одно, я чувствую себя обязанным опубликовать некоторые факты.

Итак, Роберт Глориан погиб ровно через три часа после того, как мы расстались в кафе «Мальта». Я до конца своей жизни буду помнить выражение его лица. Он был бледен, как будто была ночь и его лицо было освещено лунным светом. Пожимая мне руку, он сказал:

— За тридцать лет я ни разу не ошибался. Конечно, в математике. Жизненные просчёты — это другое дело…

Я вспомнил его жену Юджин и понимающе кивнул головой. Я всегда думал, что Глориан с ней несчастлив. Я часто наблюдал со стороны их отношения, и мне казалось, что между ними существует неприязнь, которая нередко бывает между умным мужем и умной женой. Юджин часто говорила:

«Эти математики сейчас всюду суют свой нос! Они испортили человеческую жизнь».

В её словах была доля правды.

В тот вечер мы сидели в кабинете Роберта и разбирали теорему фон Неймана и Моргенштерна об играх с нулевой суммой. Математически можно строго показать, что в так называемых салонных играх каждый проигрывает ровно столько, сколько другой выигрывает. Теорема фон Неймана — это, так сказать, закон сохранения ставки при игре. Затем мы с Робертом стали обсуждать более сложные ситуации-и в любом случае приходили к одному и тому же выводу: всюду идёт игра с нулевой суммой. Когда мы заговорили о математической теории человеческих конфликтов, к нам подошла Юджин:

— Вот что. Мне противно вас слушать. Вы раскладываете мысли и чувства на какие-то коэффициенты невырождающейся матрицы. С вашего разрешения, Роберт, я иду в «Мальту».

Роберт жалко улыбнулся и кивнул головой. Мне тогда показалось, что, отпуская свою молодую жену в ночной клуб, он просто старался о ней не думать. Он заговорил о недавно вышедшей книге, где математическая теория конфликтов была доведена до высшей степени совершенства.

Юджин ушла, а мы просидели до трёх часов ночи. Не помню всех подробностей нашей дискуссии, но только, разбирая главные направления конфликтов в нашем обществе, я заявил:

— Наша экономика, как ты сам доказываешь, является не чем иным, как своеобразной игрой между предпринимателями и потребителями. Я могу показать на простом примере, что эта игра обречена. Тебе, Роберт, известно, что все наши промышленники стремятся к полной автоматизации. Они успешно претворяют её в жизнь. С каждой новой автоматической линией на улицу выбрасываются тысячи, десятки тысяч людей. Они становятся безработными. Стремясь меньше платить и больше получать, владельцы предприятий рано или поздно придут к полной автоматизации производства. На заводах и фабриках не будет работать ни одного человека, и тем не менее предприятия будут в изобилии выпускать продукцию.

— Ну и что же? — с усмешкой спросил Роберт.

— А то, мой дорогой, что тотальная автоматизация позволит предпринимателям полностью избавиться от труда и услуг рабочих и выпускать любое количество продуктов потребления, но их никто не сможет покупать. Люди, лишённые труда, не имеют денег и, следовательно, не могут приобретать то, что будет производиться машинами-автоматами.

Роберт Глориан медленно провёл рукой по седой голове и уверенно сказал:

— Из этого следует только один вывод. Автоматизация никогда не будет полной. Такая игра не на пользу нашему инициативному предпринимательству.

— А какая же на пользу? — спросил я.

— Это должна быть разумная автоматизация, которая не исключает, а, наоборот, предполагает всё большее и большее участие людей в производстве…

По-моему, это была самая туманная фраза, которую когда-либо произносил Роберт Глориан. Он был ярым сторонником «социального дарвинизма», по которому эволюция и прогресс человечества всецело зависят от частной инициативы каждого из его членов, а сама инициатива определяется стремлением человека к обогащению.

По натуре я скептик и терпеть не могу догм. Хотя Глориан был моим лучшим другом, я с трудом переносил его аксиоматику. «Это — истина, это — ложь», — любил он часто говорить, но ни его истина, ни его ложь никогда не укладывались в моей голове. Его аксиомы были в одинаковой степени понятными и недоказуемыми. Наверно, три столетия назад учёным так же казалась справедливой аксиома Галилея о том, что во всей Вселенной время течёт с одной и той же скоростью.

Математическая теория конфликтов, теория игр, линейное и динамическое программирование, математическая экономика всё это излюбленные коньки Роберта. Он был постоянным участником ответственных комиссий и комитетов, которые разрабатывали экономические и военные рекомендации для правительства. Сейчас уже не секрет, что Роберт Глориан был одним из составителей доклада об экономических основах производства атомного оружия ещё в те времена, когда научная и техническая возможность создания такого, оружия не была доказана.

— Почему твоя Юджин ходит одна в ночной клуб? — спросил я Роберта.

— Мы с ней очень разные люди. Она не любит, когда я утверждаю, что любое социальное поведение человеческого коллектива и даже одного человека можно описать математическими уравнениями.

— Она права. Это, должно быть, для простого человека звучит очень гадко.

— Юджин влюблена в Сиди Вайля и его джаз. Не знаю, в кого больше, — бросил он скороговоркой. Глубоко вздохнув, он добавил: — Законы природы неумолимы. Мне, например, не нравится закон Био и Саварра о взаимодействии проводников, по которым течёт электрический ток. Мне не очень понятно, почему магнитное поле одного проводника «из-за угла» действует на другой. Но что поделаешь! Такова природа. Юджин пытается мне противоречить на основе так называемого здравого смысла. Смешно, правда?

— А ты и с ней пытался обсуждать проблему полной автоматизации производства?

Роберт поморщился.

— Она сказала, что если это случится, то все мы помрём с голоду.

Я рассмеялся, а Роберт вдруг остановился посреди комнаты и воскликнул;

— Если ты думаешь так же, как и Юджин, давай решать эту задачу серьёзно. Мы живём в такое время, когда последнее слово остаётся за наукой.

Юджин ушла из дому в восемь вечера и пришла в четыре ночи. Она была немного навеселе, и фиолетовая помада на её полных губах была размазана. Её глаза были насмешливыми и злыми.

— Роберт, — сказала она, — изумительна иллюстрация к тому, что ты чертовски прав! В «Мальте» больше не будет выступать джаз Сиди Вайля. Вместо него на эстраде установили электронную шарманку «Ипок», на которой по требованию любого желающего целый несуществующий оркестр исполняет любую музыку точно так же, как Вайль и его двадцать семь ребят. Представляю, как они проклинают того учёного инженера, который изобрёл эту пакость.

Казаться весёлым и жизнерадостным Роберту не очень удавалось. Он поднял голову над бумагами, на которых мы тщательно выписывали уравнения «общественного баланса», и произнёс:

— У нас в стране не все такие идиоты, как владелец клуба «Мальта». В конце концов, если не он, то его сын или внук поймут, что в этом мире смогут выжить только те, кто добьётся точно рассчитанного равновесия между деятельностью машин и людей. Ведь нужно учитывать, что, если Сиди Вайль и его оркестр не найдут работу, они просто ограбят хозяина «Мальты»!

Роберт пожевал кончик карандаша и приписал ещё одно уравнение к внушительному списку дифференциальных уравнений баланса, которые мы успели придумать до прихода его жены.

— Я предвижу то время, — сказала Юджин, — что скоро вместо тебя составлением таких балансов и математических уравнений будут заниматься электрические коробки, которые сейчас выступают вместо джаза Сиди Вайля.

Роберт не слушал её и что-то быстро писал на листе бумаги. Юджин посмотрела через плечо на стройные ряды математических формул.

— Сиди Вайль находит, что электрическая шарманка «Ипок» совершенно гениально воспроизводит его исполнение. Можешь радоваться.

Последнюю фразу она произнесла с нескрываемой злобой.

— Он был в клубе? — безразлично спросил Роберт, продолжая вычисления.

— Да, был, — ответила Юджин нагло.

— Любопытно, что он собирается делать в порядке самосохранения и борьбы. У него только один выход: обогнать машину и придумать нечто такое, для чего понадобится создавать новую машину. Прогресс будущего общества будет заключаться в постоянном соперничестве людей с возможностями автоматов. Это очень легко учесть вот таким уравнением…

Жена Роберта Глориана с лёгким стоном опустилась в кресло. Мне почему-то стало её жаль.

— Что вы думаете о таком выходе из положения? Автоматы производят всё необходимое человеку, и это необходимое распределяется по потребности, бесплатно? — шёпотом спросил я.

Юджин усмехнулась и, пожав плечами, кивнула в сторону Роберта:

— Тогда не будет человеческого прогресса. Во всяком случае, так утверждает мой муж. Для того чтобы цивилизация процветала, необходимо, чтобы люди постоянно пытались перегрызть друг другу глотки. Разве вам это неизвестно?

Теперь я был уверен, что Юджин ненавидела Роберта.

— Это знает любой студент любого колледжа, — не отрываясь от своих записей, пробормотал Роберт. — Вот теперь, кажется, всё. Восемьдесят четыре линейных уравнения.

Он встал из-за стола и торжественно потряс пятью листками бумаги:

— Завтра мы решим, кто прав.

— Скажи, пожалуйста, а можно ли любовь или ненависть одного человека к другому выразить при помощи математических уравнений? — спросила Юджин, глядя Роберту прямо в глаза. Её губы нервно вздрагивали, она была готова не то рассмеяться, не то расплакаться.

— Можно, — безапелляционно ответил Роберт. — Это довольно мелкий и частный случай. Для экономики государства он большого значения не имеет. Впрочем…

Он на мгновение задумался и снова сел за стол.

— Сиди Вайль сегодня мне сказал, что если электронные коробки типа «Ипок» будут производиться в массовом масштабе, то в нашей стране никогда не родится ни одного хорошего композитора.

Роберт громко и неестественно захохотал.

— Я надеюсь, ты не очень жалуешься на то, что в нашей стране давным-давно нет необходимости в гениальных сапожниках, потому что туфли, которые тебе нравятся, с успехом делают автоматы.

Роберт всегда был неутомимым человеком. Когда Юджин ушла спать, он с видом заговорщика предложил немедленно разработать программу решения составленных им восьмидесяти четырёх уравнений.

— Мы успеем к двенадцати часам дня. Между двенадцатью и тремя машина в атомном вычислительном центре будет свободна. Она-то нам и решит задачу.

— Что ты хочешь решить? — спросил я.

— Я хочу рассчитать рациональную многошаговую политику нашего государства по внедрению новой техники и автоматики. Я учёл в этой игре всё. Даже любовь. Даже измену. В конечном счёте, это нельзя не принимать во внимание.

Я не обратил внимания на цинизм Роберта и с жаром принялся за составление алгоритма и программы решения его системы уравнений. Юджин принесла нам кофе, и мы выпили его, когда за окном было совсем светло, Затем мы вышли из дома, пересекли парк и пошли по набережной.

Роберт, сощурившись, посмотрел на солнце:

— Честное слово, температура излучения этого светила сегодня больше чем шесть тысяч градусов!

Я попытался представить себе, как должно быть скучно и противно жить с таким до мозга костей математическим человеком, как Роберт. Мне очень хотелось бросить в море все наши вычисления и послать своего друга ко всем чертям.

Оператор электронной машины Эрик Хансон, посмотрев наши записи и программу, сказал, что решение задачи может быть получено через два-три часа.

— Мы будем в кафе клуба «Мальта». Когда всё будет готово, позвоните туда, — проинструктировал его Роберт.

После второй чашки кофе Глориан мечтательно произнёс:

— Странная штука жизнь! Когда-то думали, что она полна тайн и неисповедимых путей. А при ближайшем рассмотрении оказывается, что её можно переложить на восемьдесят четыре дифференциальных уравнения. Великолепно, не правда ли?

Я пожал плечами. Я не был уверен так, как он, что жизнь человеческого общества можно свести к этим у равнениям. Я не знал, что решит электронная машина, но, каков бы ни был результат, он меня всё равно не убедит…

Когда мы допивали третью чашку кофе, появился Сиди Вайль, руководитель джаза, заменённого автоматом «Ипок». Я никогда раньше не видел его в лицо, а знал только по журнальным фотографиям. Он был значительно старше, чем я думал.

— Разрешите присесть? — спросил он и, не дожидаясь ответа, уселся за наш столик.

Роберт, уставившись в хрустальную пепельницу, пробормотал:

— Пожалуйста.

— Я хотел бы поговорить с вами наедине, — сказал Вайль.

— Мне нечего скрывать от своего друга, — резко произнёс Глориан, кивнув в мою сторону.

— Как хотите. Я люблю вашу жену Юджин, и она любит меня.

На лице Глориана не дрогнул ни один мускул.

— Я это знаю давным-давно.

— Меня отсюда уволили, и нам придётся переехать в другой город, — сказал Вайль.

— Вам придётся сменить много городов. Машину «Ипок» скоро будут производить серийно.

— Наверно, пройдёт несколько лет, прежде чем автоматический джаз проникнет в захолустные деревушки.

Голос у Вайля немного дрожал.

— Я сам возьмусь за массовое производство автомата «Ипок», — небрежно бросил Роберт.

— У меня есть идеи относительно музыки, которые вы с вашей проклятой математикой не сможете воплотить в машинах.

— Разве это не убедительное доказательство моих взглядов! Прогресс как результат борьбы за существование, за самосохранение, за продолжение рода, как соперничество между человеком и машиной. Браво, Вайль, вы достойны Юджин!

После этих слов мне захотелось ударить Глориана по физиономии, но в это время к нам подошёл официант и сказал, что Роберта требуют к телефону.

— Ага, вот и решение! Сейчас мы услышим голос неумолимой логики!

Он приподнялся и хотел было идти. Затем он вдруг снова сел, откинулся на спинку кресла и, смеясь, обратился ко мне:

— Знаешь, пойди узнай результат, а я пока поговорю с мистером Вайлем. Некоторые мелочи практического характера…

Я поднял трубку в кабинете директора клуба, и мне долго никто ничего не отвечал, В трубке слышался шум, крик, ругань, кто-то кого-то в чём-то обвинял, кто-то резко и твёрдо что-то доказывал. Несколько раз я слышал имя «Роберт Глориан». Затем послышался сердитый голос оператора электронной счётно-решающей машины Эрика Хансонг:

— Алло, Глориан, это вы? Чёрт бы вас побрал!

— Это не Глориан. Он поручил мне узнать, что насчитала машина.

— Будь она проклята, ваша задача! Из-за неё опять целые сутки простоя!

— Почему? — удивился я.

— Машина поломалась.

— Непонятно. При чём здесь задача?

— А при том, что машина всякий раз ломается, если задача не имеет решения. Вы разбираетесь в математике? Есть задачи, которые не имеют решения. При помощи этих задач проще всего ломать электронные и счетнорешающие машины. Глориан должен был бы это знать.

Эрик ещё долго и сердито говорил, но я уже его не понимал.

— Юджин уходит от меня сегодня, — хладнокровно заявил Роберт, когда я появился у столика. — Это даже хорошо, что так быстро и просто всё получилось. Мы никогда не понимали друг друга.

Он пил коньяк маленькими глотками и запивал его кофе.

— Роберт, а тебе не кажется, что иногда и ты не всё понимаешь?

— Каково оптимальное решение задачи?

Я сел.

— Тебе сообщили, каково решение задачи об оптимальной автоматизации? — спросил он. Голос его был холодным и официальным.

— Такого решения не существует.

Роберт нахмурился. Я повторил:

— Такого решения не существует, и поэтому машина поломалась.

— Ты не шутишь?

— Нисколько. Я хочу коньяку.

Мы долго сидели молча. За окнами сгущались сумерки. Кафе клуба «Мальта» постепенно наполнялось народом. Кто-то включил проигрыватель «Ипок», и он, точь-в-точь как джаз Сиди Вайля, исполнял популярные мелодии и танцы. Оркестра не было. Музыка струилась из тайников стеклянно-проволочной души полированного чёрного ящика. Он стоял на красном коврике посредине пустой эстрады. Роберт пристально посмотрел на этот ящик и сказал:

— За тридцать лет я ни разу не ошибался. Конечно, в математике. Жизненные просчёты — это другое дело…

Я пойду подышать свежим воздухом.

Я не помню, сколько времени я слушал мёртвую музыку.

На следующее утро я прочитал в газетах то, о чём я говорил в начале этого повествования.

1964
(обратно)

Вдоль оси «ЭФ»

Его называли «Мнимая ось». Говорят, прозвище возникло при следующих обстоятельствах. На лекции по теории относительности он рассказывал, что мир, в котором мы живём, имеет не три измерения, как принято считать, а четыре. Четвёртое измерение — это время.

— Три взаимно-перпендикулярных пространственных оси, и к ним перпендикулярна ось времени…

Высокий, тощий, некрасивый, он вытянул свои длинные руки вверх. Угловатая голова на тонкой шее была запрокинута и глаза закрыты. Так он стоял, неподвижно, с закрытыми глазами и с вытянутыми руками, как дирижёр оркестра во время длительной паузы.

— А как же представить себе четвёртую ось, перпендикулярную трём? робко спросил какой-то студент.

— О, это очень легко, если иметь в виду, что она — мнимая. Она идёт вот так…

Длинные руки неопределённо задвигались. Никто ничего не понял. Зато он получил прозвище: «Мнимая ось».

С тех пор прошло много лет, я окончил физический факультет университета. За пять лет студенты привыкли не только к четырёхмерному пространству, но и к пятимерному, десятимерному, эн-мерному, бесконечно-мерному, Гильбертову, — в общем, к вакханалии абстрактнейших абстракций. Их никто всерьёз не принимал, и все думали, что они никакого реального значения не имеют. В них не верили, мак никто не верил в возможность машины времени.

И вот однажды профессор Вирейский (так по-настоящему именовался «Мнимая ось») дал о себе знать самым неожиданным образом.

Известно, что физики-теоретики не очень-то часто превращаются в экспериментаторов. Злые языки утверждают, что теоретиками становятся именно те, у кого руки «не в дугу». И вот однажды в конструкторское бюро, где я работаю, приехал один бледнолицый парень и начал заплетающийся языком говорить о том, что мы задерживаем выполнение заказа для его университета. Парень был очень бледным, очень нервным, и когда он говорил, его длинные, тонкие пальцы беспокойно теребили кончик чёрного шнурка, повязанного вместо галстука.

Анечка, наш секретарь, розовощёкая хитрая девчонка, долго смотрела на этот тонкий шнурок и, обратившись ко мне, спросила:

— Витюга, неужели сейчас в столице мужчины шнуруют ботинки галстуками?

Парень остолбенел, быстро взглянул на свои ботинки, и его бледное лицо стало покрываться красными пятнами. Мне стало его жаль.

— Да вы не волнуйтесь. Скажите, что у вас за заказ, и я сейчас проверю.

— Заказ? Ах, да… Это — кварцевый колпак, эксикатор, для лаборатории профессора Вирейского…

— Для Вирейского? Для «Мнимой оси»? — воскликнул я.

Тонкие губы парня скривились в улыбку.

— Вы его знаете?

— А как же! Слушал лекции по теории относительности.

Парень часто закивал головой.

— Да, он самый… Заказ нужно выполнить очень срочно. Вы даже не подозреваете, как срочно нужен этот колпак…

Я покопался в чертежах, позвонил в технический отдел, навёл справки в опытном цеху и, наконец, связался с отделом сбыта.

— Молодой человек, — обратился я к посетителю из университета, — ваш кварцевый колпак готов, упакован и завтра будет отправлен на товарную станцию…

— Хорошо… Очень хорошо… Только знаете… Нельзя ли самолётом?..

— Что вы! — воскликнул я. — Во-первых, это будет дорого, а во-вторых, в договоре…

— Да, да, я знаю… — пробормотал он и махнул рукой.

У выхода из кабинета он вдруг остановился.

— А я могу сопровождать груз?

Я пожал плечами.

— Наверное, только зачем?

Его пальцы снова взялись за шнурок, но, взглянув на Анечку, он отдёрнул руки, спрятал их за спину и вышел.

И тут-то я вспомнил, что теоретики редко превращаются в экспериментаторов, вскочил из-за стола и помчался за парнем.

— Где вы остановились? — спросил я, догнав его в проходной.

— Пока нигде.

— Пошли ко мне. Я живу в общежитии, один на целую десятиметровую комнату.

Он взял свой чемоданчик, и мы зашагали по единственной в нашем посёлке улице.

— Значит, работаете у Вирейского? Кстати, давайте познакомимся. Виктор.

— Олег. Работаю у Вирейского.

— А зачем ему этот колпак? Ведь он теоретик.

— Был… Сейчас у него лаборатория.

— Чем он занимается?

— Да так… Всякой всячиной…

«Понятно, — решил я, — секретная работа».

До общежития мы дошли молча.

— Располагайтесь, как вам удобно. Столовая на первом этаже. А я побегу и договорюсь с железной дорогой, чтобы вам разрешили сопровождать груз.

— Пожалуйста!

С Олегом мы встретились только поздно вечером. Он расположился на пустой койке и лежал, глядя в потолок, закинув руки за голову.

— Привет!

— Добрый вечер…

— Всё в порядке. Поезд отходит в десять утра. Вам надлежит быть у дежурного по станции в девять.

Олег облегчённо вздохнул.

— Да что вы так волнуетесь из-за колпака, — сказал я, раздеваясь. Ничего с ним не случится.

— Да я не из-за колпака, — вздохнул Олег.

— А из-за чего?

— Вирейский… Он, видите ли…

— Не умрёт ваш Вирейский, — попытался я его ободрить.

— Как вы сказали?

Олег приподнялся и вытаращил на меня огромные чёрные глаза.

— Я говорю, не умрёт. Подождёт…

— А вы разве знаете?

— Что?

Теперь я уставился на этого странного парня.

— Что Вирейский…

— Умер?

Я вскочил с койки.

— Н-не знаю, н-не знаю… — пробормотал Олег.

Мне на секунду показалось, что сотрудник Вирейского того… Наступила тягостная пауза. И тут я ляпнул непростительную глупость.

— Если он умер, то наплевать ему на этот колпак, даже если он и кварцевый…

Реакция была фантастической. Олег вскочил с койки, как дикая кошка, прыгнул на меня и закричал:

— Ложь! Я здесь ни при чём! И ещё неизвестно, может быть, он и жив! Или, по крайней мере, будет жив… Или оживёт!

Я торопливо встал и начал одеваться. «Может быть, сбегать за доктором?» Олег часто дышал, его лицо перекосилось, как от нестерпимой боли.

— Послушай, парень, успокойся, расскажи, что с тобой. Может быть, я смогу тебе чем-нибудь помочь…

Он внезапно обмяк.

— И всё же во всём виноват я…

Это прозвучало, как окончательный приговор, не подлежащий пересмотру. Мы сели рядом, и я положил руку на его вздрагивающее плечо.

— Ну, ну же, давай, рассказывай, — попросил я как можно мягче.

После долгой паузы он начал совсем шёпотом.

— Всё началось с движений вдоль оси «эф»…

— Вдоль оси?

— Ну да… Это было последнее открытие профессора. Ось «эф», может, слыхали?

— От Вирейского я слышал про разные оси — ось «та», ось «икс», ось без названия, а об «эф» не слышал.

— Это потрясающее открытие. Буква «эф» — это значит «Форма».

— Форма? Непонятно.

— Каждое физическое тело имеет форму.

— Да.

— И эта форма может быть разной.

— Ясно.

— Форму можно менять.

— И это понятно.

— Многообразие всех форм одного и того же тела образует плотное непрерывное множество или ещё одно измерение, в котором может существовать физическое тело…

— Это уже менее понятно.

Олег посмотрел на меня с сожалением.

— Представьте себе железный куб определённой массы.

— Представляю…

— А теперь представьте себе, что вы нашли способ из этого куска железа лепить всё, что угодно, как из пластилина… Масса остаётся одна и та же, железо одно и то же, а форме вы можете придавать любое значение…

— Значение? — удивился я.

— Да. Вдоль оси «эф» каждой форме будет соответствовать своя точка, своя координата…

«Типично вирейские штучки. Мнимая ось!»

— Очередная абстракция? — усмехнулся я.

— Ничего подобного! Прибор был построен и выдержал испытания… В стеклянный колпак помещается любое тело. Отсутствие энергетического поля соответствует началу координат. Дальше вы начинаете перемещать тело вдоль оси «эф». Для этого нужно изменять энергосодержание поля и его структуру. Тело на ваших глазах медленно меняется…

Я начал смутно догадываться, о чём он говорил.

— Деформироваться, вроде как пластилин между пальцами?

— Совершенно верно! Каждому энергосодержанию соответствует своя деформация или точка на оси…

Вдруг я всё понял!

— Гениально! Последовательно перемещая, как вы говорите, тело вдоль оси «эф», вы можете получить из него всё, что можно получить, я имею в виду любые формы?

— Вот именно!

— Из железного куба можете получить шар, эллипсоид, кольцо, ведро, колесо, проволоку, всё-всё, при одной и той же массе материала?

— Совершенно точно!

— Так это же…

— Вот именно! — прервал меня Олег, и его глаза засветились. — Когда мы первый раз всё это увидели, мы думали, что сойдём с ума, до того это было невероятно. Представляете, профессор медленно вращал лимб с делениями, соответствующими координатам «эф», и на ваших глазах помещённое в колпак тело изгибалось, сжималось, вытягивалось, сворачивалось в клубок, расползалось в тонкий лист, в общем, вело себя, как живое. Всё, что можно себе представить, плавно переходило одно в другое, и это было сказочное зрелище…

— Потрясающе! — воскликнул я.

— Но и это ещё не всё! Самое интересное происходило в критических точках…

— Что это за точки?

— При очень большом энергосодержании тело вытягивалось в тончайшую нить, рассыпалось в порошок, а затем…

— Что?

— Затем превращалось в жидкость, расплавлялось и, наконец, испарялось… Ведь это тоже формы… Жидкость и газ…

— Здорово! — восхищённо прошептал я, представляя, что, имея такую машину, можно раз и навсегда отказаться от всяких станков и приспособлений и делать из любого материала всё, что угодно. Просто поставь лимб на нужную точку, и баста!

— А обратно? — вдруг спросил я.

— Можно и обратно. Вы вращаете лимб против часовой стрелки, и тело, проходя все формы в обратном порядке, возвращается к началу координат, то есть к своему первоначальному виду.

— Так это же революция! — воскликнул я. — Вирейскому нужно дать Нобелевскую премию!

Лицо Олега внезапно нахмурилось.

— Ах, да… — виновато произнёс я.

— Нет, вы, кажется, ничего не знаете, — сказал он и вздохнул. Впрочем, ладно, расскажу… Дело в том, что… Как вам сказать… Когда тело переходит в точку, соответствующую газообразному состоянию, давление и температура газа, естественно, очень высокие.

— Я думаю!

— Да. Так вот, в критических точках стеклянные колпаки часто лопались. Тогда-то мы и заказали вам кварцевый…

— Ясно. Впрочем, постойте! Колпаки лопались, и, значит, ваше тело того, испарялось в воздух?

— Н-не совсем… Там у нас автоматика. Перед тем, как наступала катастрофа, газ мгновенно перекачивался в металлический баллон… Мы устанавливали новый колпак и медленно впускали в него газ, одновременно возвращая тело ближе к началу координат…

— Н-да… Но ведь могло получиться, что часть всё же вылетит или останется в баллоне…

— Так оно и было… Вернувшись к началу оси «эф», тело всегда было немного легче…

— Утечка?

— Да. Вирейский настаивал на срочном изготовлении кварцевого колпака. А до его изготовления он приказал поставить на лимб ограничитель и предохранитель, которые бы не позволяли телам принимать критические формы… Предохранитель ставил я…

Я почувствовал какую-то смутную тревогу. Уставившись в пол, Олег продолжал.

— Это случилось неделю тому назад… Мы пришли в лабораторию к десяти утра. Вирейский, как правило, приходил минут на десять позже. Но вот проходит полчаса, час, два, а его нет… Кто-то обратил внимание на то, что дверь в кабинет, где установлен «эф»-транслятор, открыта… «Эф»-транслятор — название машины для передвижения вдоль оси «эф». Я вошёл в кабинет и долго не мог сообразить, что в нём изменилось… И вдруг я увидел… Зеркало!

— Зеркало?

— Да. Знаете, такое высокое, трюмо… Раньше оно стояло в углу, возле окна, а теперь оно было рядом с колпаком, приставленное к столу…

— Для чего?

— Слушайте… Дальше я увидел, что стеклянный колпак наверху треснул и что манометр на металлическом баллоне показывал сто пятнадцать атмосфер… И ещё там, где стоял мой предохранитель, на лимбе, были видны следы гари… Сгорел дроссель…

— Ужас, — почему-то произнёс я, ничего не понимая. — А причём тут зеркало?

— Он хотел за собой наблюдать…

— Кто?

— Вирейский…

— Вы шутите…

— Нисколько… Колпак ведь огромный, два с половиной метра в высоту, метр в диаметре. Он в него влез и поставил лимб на автоматическое вращение… Он решил проехать вдоль оси «эф», немного вперёд и вернуться… Но ограничитель и предохранитель не сработали…

— Боже праведный! — не удержался я. — Значит, Вирейский…

— В запасном железном баллоне…

Я поёжился как будто от ледяного ветерка.

— Что же теперь будет? — шёпотом спросил я.

— Нужен срочно кварцевый колпак…

— Вы думаете?

— Это последний шанс…

— А если утечка, и часть профессора того?..

Я глупо присвистнул и повертел рукой в воздухе.

— Тогда конец…

Мы больше не разговаривали. Я улёгся на койку и, как Олег, стал смотреть в потолок… А фантазия рисовала мне страшные картины. Что в зеркало увидел профессор? Может быть, из высокого и тощего на каком-то этапе стал низеньким и толстым? Широкоплечим и мускулистым, как атлет, уродливым, как Квазимодо? А может быть, на оси «эф» была точка, в которой он превратился в женщину? Например, в Джиоконду? Бр-р-р! А дальше? Вирейский в форме куба, Вирейский в форме холодильника, Вирейский в форме верёвки или жидкости! Да, жидкости, которую можно перелить в бутыль. Если она разобьётся, Вирейский превратится в лужу на мостовой, и его разбрызгают по сторонам колёса грузовика! Если жидкость, в ней всё должно перемешаться, и тогда нет никакой надежды при путешествии обратно поставить всё на прежнее место… А тем более, если газ, да ещё утечка… Прибыв в начало координат, «Мнимая ось» может оказаться с изъянами.

Бедный Вирейский! Бедный Олег! Все бедные.

И всё же это гениально — перемещать тела вдоль оси «эф»! Революция — в технологии, в хозяйстве, на транспорте!

Не знаю, сколько применений для «эф»-транслятора я придумал за одну ночь. Когда я заснул, мне снились переходящие одна в другую формы различных тел, и время от времени перед глазами мелькала фигура «Мнимой оси», Вирейского, одна из возможных форм на бесконечном пути.

Через сутки после того, как Олег уехал со своим колпаком, я получил от него коротенькую телеграмму. «Всё в порядке. Он жив…» Я до сих пор не знаю, что произошло. Может быть, его выпустили из железного баллона и вернули к началу координат? А может быть, он туда и не попадал, а просто «разыграл» ребят, которые затянули установку кварцевого колпака?

Об этом мне напишет Олег в обещанном письме.

1965
(обратно)

Голова напрокат

Я сдаю свою голову напрокат. Если хотите, именно этим я и живу. Сто лет назад такое занятие было бы просто невозможно. А сейчас благодаря потрясающим успехам науки и техники передача собственной головы другому лицу во временное пользование — дело совершенно пустяковое. И выгодное, потому что с каждым днём всё больше и больше становится проходимцев, нуждающихся в чужой голове.

Когда говорят, что вещь сдаётся напрокат, в сознании возникает нелепая картина. Будто сданную напрокат штуку будут вправду катать, точно колесо по мостовой или футбольный мяч по стадиону. Как легко догадаться, голова не годится ни для того, ни для другого. Во-первых, она в большинстве случаев недостаточно круглая, а во-вторых, её нельзя носить подмышкой. Поэтому сдача головы напрокат — термин, несущий явную печать своей истории.

И тем не менее я сдаю свою голову напрокат в буквальном смысле этого слова. Но прежде чем рассказать суть дела, я должен представиться.

Моё имя, впрочем, не представляет никакого интереса. Более того, по некоторым соображениям я бы не хотел, чтобы оно стало известно. Важно другое: я крупный учёный. Не в том смысле, что я сам творю науку, а в том, что я много учился. Кстати, учёными нужно называть именно таких, как я. Недаром говорят «учёный кот», «учёная собака». При этом вовсе не имеется в виду, что эти кот или собака были первооткрывателями новых теорий.

Так вот, я учёный в смысле «учёный кот». Почти всю жизнь я только и делал, что учился. У меня за спиной два крупных университета, европейский и американский, и ещё несколько частных учебных заведений. Я изучил многие естественные и гуманитарные науки, включая физику, химию, биологию, историю, юриспруденцию и философию. В частных учебных заведениях я основательно проштудировал спиритизм, раджа-йога, алхимию и некоторые оккультные науки. Оккультизм мне преподавал один чудом оставшийся от средних веков мужчина, который этим делом занимался в свободное от работы в министерстве иностранных дел время.

Наверное, я продолжал бы учиться до конца своих дней, если бы в науке не был произведён переворот. Вы, наверное, о нём слышали. Наконец было доказано, что существует телепатия, то есть передача мыслей на расстоянии. Что мысли, подобно радио, могут передаваться от одного мозга другому. Как вам известно, это открытие было сделано не физиками, не медиками, а психиатрами.

Когда один психиатр узнал, что такое телепатия, он расхохотался и воскликнул:

— Боже мой! И вы полвека бьётесь над доказательством или опровержением такой ерунды? Да мы с этой вашей телепатией имеем дело каждый день по двадцать раз!

Разговор вёлся именно со мной, и психиатр рассказал, что для установления шизофрении предполагаемому больному он задаёт всегда один и тот же вопрос: «Слышите ли вы голоса?» Конечно, имеются в виду человеческие голоса.

— Если ответ утвердительный, — продолжал доктор, — то это неопровержимое доказательство шизофрении. Так что, мой дорогой, телепаты ходят у вас под носом, а вы ведёте дурацкий спор. Шизофреники как раз и есть те самые индивидуумы, которые воспринимают чужие мысли, и это доставляет им немалые страдания, а нам невероятные хлопоты.

Я рассказал об этом удивительном сообщении одному кибернетику-любителю, и он сразу же предложил гениальную теорию, которая потом стала общепринятой. Суть данной теории имеет смысл напомнить. Человек — информационная машина. Эта машина каждый день ходит среди таких же информационных машин. Поэтому просто невероятно, чтобы в процессе эволюции у него не выработалась способность воспринимать чужие мысли. Он их обязательно должен воспринимать. Но как и сколько? Чуть-чуть и только тогда, когда нужно. Представьте себе, что человек воспринимал бы все мысли, которые роятся в головах тех, с кем он встречается на работе, в автобусе или в театре. Это был бы кошмар! Его голова лопнула бы от изобилия чужих мыслей. Он перестал бы ориентироваться в многолюдном мире. В его голове творился бы жуткий ералаш. Там не осталось бы места для своих собственных мыслей. И, наверное, когда-то, на заре человечества, так и было.

В этом месте мой эрудированный любитель рассказал несколько античных историй, где упоминается о героях, которые узнавали о мыслях других героев, хотя те и не были в этом заинтересованы.

Чтобы такое не произошло, природа выработала в организме человека защитные барьеры против чужих мыслей, барьеры, которые пропускают ровно столько, сколько нужно. (Например, «Я почувствовал чей-то взгляд на своём затылке» или «Я знал, что кроме меня в комнате кто-то есть, хотя я никого и не видел» и т. д.)

Так вот, шизофреники отличаются от нормальных людей только тем, что по каким-то непонятным причинам у них барьеры против чужих мыслей оказались нарушенными. В их головы прёт что попало, и несчастные попадают в сумасшедший дом.

Там им, как говорят, вправляют мозги. Ничего никогда не слышал более точно отражающего суть дела.

Мой учёный друг опубликовал свою теорию и был вознаграждён одобрительными отзывами всех сторонников телепатии, а также всех тех, кто имел способность слышать чужие голоса и которых, оказывается, по недоразумению пытались изолировать от общества[1].

Я же занялся совершенно другим. Если есть барьеры против чужих мыслей, то как их разрушить искусственным путём? Ведь решение этой проблемы могло бы иметь далеко идущие последствия!

Мои обширные знания помогли мне через пять лет упорного труда прийти к долгожданной цели! Барьеры имеют химическую природу, и стоит любому так называемому нормальному человеку пойти в аптеку и купить в таблетках или в микстуре диметилоксирибо… Впрочем, пока ещё рано опубликовывать название этого до смешного элементарного вещества. Ведь на нём сейчас строится всё моё благополучие!

Опыты я проводил на себе, и после приёма лекарства приобретал способность слушать мысли у кого угодно. Вы представляете, что это значит!

В процессе экспериментов я вёл две тетради. В одной записывал результаты своих научных наблюдений, во второй — подслушанные мысли. Согласно моему завещанию, и первая и вторая тетради будут опубликованы и, несомненно, произведут страшную сенсацию.

Сообщу только следующее. Мысли можно слышать с любого расстояния и посылать их на любое расстояние. Распространяются они, не в пример радиоволнам, без затухания, и для них не существует никаких преград. Каждый человек мыслит в своём диапазоне частот, и этот диапазон легко установить подходящим подбором функциональных химических групп у диметилоксирибо…

Сделав все эти потрясающие открытия, я хотел было бежать в министерство обороны и нападения, как вдруг меня осенила мысль. Ну, получу я там какое-то вознаграждение, ну, сам министр обороны и нападения похлопает меня по плечу. А что дальше? Дальше мне заткнут рот, установят за мной слежку, а потом, чего доброго, где-нибудь случайно прикокнут. Для того, чтобы концы в воду.

Нет, решил я, министерство обороны и нападения может подождать. А для моего открытия есть более гуманное предназначение.

И тогда я решил сдавать свою голову напрокат.

Делается это следующим образом. Согласно моему призыву, ко мне за «радикальной помощью в любом деле» (так было напечатано во всех газетах и объявлено по радио и телевидению) приходил какой-нибудь господин Томсон, дурак дураком. Я выслушивал, кто он и что он. Затем я делал несложный медицинский анализ и устанавливал, что нужно пить Томсону, чтобы он слышал мои мысли. Таким же путём я находил лекарство для себя, чтобы слышать его глупые мысли и своевременно его поправлять. И двусторонняя связь мгновенно устанавливалась. За определённую плату господин Томсон на короткий срок оказывался обладателем моей головы. А дальше он шёл и делал своё дело, хотя, выражаясь точнее, его дело делал я.

Один Томсон как-то явился ко мне с просьбой помочь ему напечатать его идиотский роман. Установив телепатическую связь, он бодро отправился в редакцию и там перед главным редактором и членами редколлегии, произнёс такую речь, что те вытаращили глаза и открыли рты. Томсон, которого давно считали графоманом и круглым идиотом, проявил знания, эрудицию, критическое мышление и умение повергать критиков в прах в такой степени, что ему сразу выдали денежный аванс и подписали с ним договор. Другой Томсон точно таким же образом получил патент на своё изобретение — машину, которая делает из воздуха сливочное масло.

В этом случае я воспользовался своими знаниями хатха-йога, и когда Томсон развернул свою дикую машину и запустил бензиновый движок, потрясённые эксперты и хроникёры газет просто обомлели. Из выхлопной трубы аппарата вместо дыма действительно полезло сливочное масло! Когда Томсон ушёл с изобретательским свидетельством, попытки получить масло, а также найти, куда делось то, которое уже было получено, ни к чему не привели. Зато автор получил «большую прессу», что ему, собственно, и было нужно.

Был у меня один Томсон, который захотел стать премьер-министром. Я вежливо ему отказал в помощи, так как это шло вопреки конституции. Но я согласился сделать его министром без портфеля. Для этого не требовалось, чтобы он возглавлял какую-нибудь политическую партию. Ему просто нужно было выступать перед избирателями какого-нибудь округа, а это проще простого. Я передал сквозь этого Томсона слушателям содержание нескольких предвыборных речей, взятых из архива. Все они имеют удивительную способность не стареть и годятся во все времена истории нашего общества. Когда я, то есть, простите, мой Томсон, выступал, слушатели ревели, от восторга или горько плакали при упоминании о так называемых «вечных человеческих ценностях» вроде свободы, христианской любви и других.

Этот Томсон стал министром без портфеля и моим постоянным клиентом, потому что время от времени ему нужно было выступать в парламенте. Но его коллеги по кабинету всё-таки от него избавились. Позавидовали. Я переиграл, и Томсон выступал слишком хорошо. А это могло кончиться его дальнейшим возвышением.

Конечно, были у меня и трудности, потому что при всей своей учёности я не мог знать всего. Например, однажды ко мне явился один Томсон и заявил, что желает быть клоуном и выступать в цирке. В моём представлении клоун — это человек весёлый и остроумный. А у этого лицо напоминало загородную свалку в осенний, ноябрьский день. Чёрт его знает, почему он захотел стать клоуном. Может быть, его дама любила посещать цирк, а может быть, ему просто захотелось, чтобы о нём написали в газетах. Сумма была солидной, и поэтому я предложил этому Томсону прийти попозже, надеясь, что мне удастся изучить клоунское искусство.

Дело здесь было явно более сложное, чем с министром без портфеля. Нужно было вызубрить несколько десятков острот, научиться ходить по канату и кувыркаться через голову. Речь шла о прокате не только головы, но и всего тела.

И вот, когда наступил момент его выступления, я понял, что у него ничего не выйдет, потому что ничего не выходило у меня. Остроты получались плоскими, а трюки неумелыми. В середине сеанса телепатической связи я отключился, и мой Томсон оказался беспомощным посреди арены. И тогда он заревел, зарыдал так по-настоящему, что вся публика начала неистово хохотать, приняв его рёв за действительно стоящую остроту.

Сдавая голову напрокат, я сидел перед зеркалом и внушал своему клиенту всё, что было нужно. Это не трудно, но и не легко. Во всяком случае, после каждого сеанса я чувствовал усталость, и тогда я начал подумывать, что пора расширять фирму и нанимать помощников, имеющих самые различные способности и специальности. И тогда мы бы смогли одновременно обслуживать несколько десятков Томсонов, а слава фирмы быстро умножила бы их число. Но что будет тогда? Снова потребуются помощники, и опять возрастёт число Томсонов, и этот процесс уже не остановишь.

В этом пункте своих рассуждении я внезапно пришёл в ужас. Кто мог бы сдавать свою голову напрокат? Конечно, такие же учёные, как и я, или, во всяком случае, умные люди. А. кто были бы клиенты? Глупые, глупые, бесталантные Томсоны, у которых есть деньги. Моё открытие разделило бы весь мир, всё человечество пополам. Одни бы, вроде меня, сидели перед зеркалами и за деньги работали, как черти, передавая свои мысли по назначению. А вторые, пользуясь чужим умом и чужими знаниями, получали бы все блага от жизни. У одних, в общем-то, собачье существование, а у других, у Томсонов, — настоящая жизнь.

И зреет у меня навязчивая идея. А не передать ли мне своё открытие другому учёному, самому же перейти в лагерь Томсонов? Пусть за меня думают и решают другие!

1965
(обратно)

Нападение с того света

Сержант Митин с покрасневшим от напряжения лицом копался в миноискателе. Он переставлял лампы и тестером проверял сопротивления и ёмкости. Пальцы его рук касались мест, где провода в разноцветной изоляции были припаяны к радиодеталям. Его помощник радист Кирилин снял со спины портативную радиостанцию и тоже смотрел внутрь раскрытого корпуса прибора. Шагах в десяти четыре сапёра полулежали на густой траве и курили.

— Всё в полном порядке. Смотри. Я провожу рукой над петлёй, и индикаторная стрелка отклоняется.

— Дай наушники, — сказал радист.

Сержант передал ему телефон. Кирилин надел наушники и начал водить рукой над петлёй миноискателя.

— Трещит. Да как здорово, — сказал он.

— Значит, схема в порядке, — заключил сержант и рукой вытер потный лоб.

Подошёл солдат и присел на корточки над прибором.

— Так что будем делать? — спросил он.

— Нужно начинать всё сначала. Прибор работает нормально. Мы просто плохо искали.

Солдат кивнул и отошёл и своим товарищам. В этот момент раздался оглушительный взрыв. Все упали на землю, закрыв головы руками.

Слева, вдоль опушки соснового бора, стояли срубы недостроенных домов, без крыш. Между двумя срубами колыхался столб голубоватого дыма. Над образовавшейся в земле воронкой повисло облако пыли. Испуганные птицы стремительно улетали в глубь леса.

— Проклятье! Вот ещё одна, — прошептал сержант.

— Ещё одна. Это уже пятая, — подтвердил Кирилин. — Я сейчас доложу в штаб.

Он подошёл к портативной рации и тихим, настойчивым голосом заговорил:

— Кама. Кама, я — Фиалка, я — Фиалка. Мне срочно нужен хозяин…

— Хорошо, что не взорвался дом, — сказал один солдат.

— Это может случиться в любую минуту. Мины натыканы здесь как попало.

— Удивительно! Это место было тщательно проверено. Сразу же после войны.

Сержант Митин достал из сумки нарту и разложил её на траве. Карта была старой. Красным карандашом на ней был заштрихован участок и на нём написано: «Чисто». В углу этим же карандашом была поставлена дата: «Август, 1945 г.».

— Вот так чисто… — иронически сказал сапёр и сплюнул. — Хотел бы я знать, кто здесь работал в августе сорок пятого…

Митин поднял на солдата глаза и сказал:

— Ты болтаешь чепуху. Конечно, ребята здесь были и работали. Местность была прочесана. Но они так же, как и мы, ничего не могли обнаружить.

— Плохо искали, — сказал сапёр.

— Товарищ майор, докладывает Кирилин. Опять взрыв. Обнаружить пока ничего не удалось, — взволнованно говорил в телефон радист. — Схема миноискателя работает нормально. Решили прочесать местность снова. За время вчерашнего и сегодняшнего поисков обнаружили несколько старых снарядных гильз и части разбитого артиллерийского орудия. И больше ничего…

Затем он достал из планшетки лист бумаги и стал писать.

Солнце поднялось высоко. На небе не было ни облачка. Сапёры один за другим расстегнули воротнички на гимнастёрках. Густой сосновый бор, ряд недостроенных деревянных изб, вспаханная полоса земли перед ними — всё это создавало впечатление мира и покоя. И тем не менее земля, на которой всё это было, вдруг ожила и заговорила суровым языком взрывов спустя двадцать лет после окончания войны.

— Майор сказал, что это могут быть мины в деревянном или пластмассовом корпусе, — сказал Кирилин сержанту. — Нужно искать очень тщательно…

— Всё равно непонятно. Мина есть мина, в каком бы корпусе она ни была. Для того чтобы она взорвалась, необходимо на неё либо наступить, либо наехать. А эти взрываются сами по себе. Чёрт его знает, какие это мины, и почему они вдруг решили именно сейчас напомнить о себе. Почему они молчали столько лет? Здесь прошли уже сотни людей. Сразу после войны по этим местам проехали танки, автомашины, бронетранспортёры. Смотри, для строительства посёлка грузовики возили сюда лес, — сержант встал и широким жестом указал на просёлочную дорогу. — Здесь нет ни одного квадратного метра земли, по которому бы не ездили или не ходили. И вот, пожалуйста. Ни с того ни с сего земля заговорила. Почему?

Все молчали, обводя тревожными глазами поля вокруг.

— Почему, я вас спрашиваю? Дело не в корпусе. Дело сложнее…

— А как взорвалась первая? — спросил солдат.

— Очень странно, — ответил сержант. — Неделю тому назад на строительстве школы работало человек десять колхозников. Это вон там, с правого конца посёлка. Внезапно пошёл проливной дождь, и люди спрятались под навес, где хранится строительный материал и инструменты. Только они успели туда перебежать, как внутри, заметьте, внутри корпуса школы произошёл взрыв. Почему он не произошёл раньше? Если это обычная мина, то она взорвалась бы тогда, когда там шла работа. А то она взорвалась ни с того ни с сего…

— Замедленного действия… — неуверенно сказал один сапёр.

— Мины замедленного действия имеют металлический взрывной механизм. Я не могу поверить, чтобы сапёры, которые здесь работали раньше, их не нашли. Этого быть не может.

Сержант энергично ткнул пальцем в топографическую карту, на которой было написано: «Чисто»…

— Давайте искать ещё, — наконец сказал он и стал натягивать ремни корпуса миноискателя на спину. — Нужно торопиться. Строительство посёлка и так задержалось на неделю. Колхозники волнуются…

Группа во главе с сержантом стала медленно спускаться вниз, к опушке леса, к тому месту, где только что произошёл взрыв. Радист свернул станцию и пошёл за ними.

В этот день перед заходом солнца взорвалась ещё одна мина, совсем в другом месте, прямо в открытом поле. На месте взрыва не удалось найти ни одного металлического осколка.

В штаб сапёрного батальона вошёл полковник Романов, высокий, стройный, совершенно седой, в пенсне. Все встали из-за столов. Полковник подошёл к каждому и поздоровался за руку. Он остановился возле майора Кириченко и спросил:

— Как дела на участке сержанта Митина?

— Плохо, Николай Васильевич. Ребята прочесали местность пять раз. Обнаружить ничего не удалось. А взрывы продолжаются.

— Есть ли какая-нибудь система в расположении мест, где происходят взрывы?

— Трудно сказать… — сказал майор и развернул карту. Синими кружками на ней были отмечены места, где произошли взрывы. Кружки беспорядочно сгрудились у того места, где строился новый посёлок.

— Странно, — произнёс полковник, легонько постукивая пальцем по столу. Очень странно…

— Вы смотрели архивные материалы относительно военных действий в этом районе? — спросил полковник.

— Конечно, Николай Васильевич. — Майор открыл стол и извлёк из него папку. — Вот справка.

«В период с третьего июля по пятое августа 1944 года на этом участке фронта было отмечено пять небольших групп немецких войск, которые именовались „подразделениями Шрёдера“. Они не входили в состав никаких из известных нам соединений и, по-видимому, были вполне самостоятельными. До настоящего момента не удалось установить, какую задачу выполняли эти войска».

Далее следовал перечень пунктов, где располагались войска Шрёдера.


* * *

После работы майор Кириченко зашёл поговорить с Крымовым, местным старожилом, который жил в этих местах при немцах.

Старик Крымов осторожно поставил блюдечко с чаем на стол и протянул руку майору.

— Добрый вечер, — сказал Кириченко.

— Добрый вечер, товарищ майор. Садитесь пить чай.

— Спасибо, отец. Мне сказали, что вы что-то знаете о немцах, которые были здесь в последние месяцы войны. Расскажите, пожалуйста, всё, что вам известно.

Старик уселся за стол и, отпивая из блюдечка чай мелкими глотками, начал рассказывать хрипловатым голосом:

— Я, как вы, наверное, знаете, работал лесником… Под моей ответственностью был весь лесной массив от Карева до Бутузова и от Шилова до нас. В общем большие лесные богатства. Началась война, и я перебрался жить в лесную сторожку, недалеко от Зелёного озера. Это как раз там, где сейчас строится новый посёлок. Вот там я и жил. Место было спокойное, и казалось, войны никакой не было. Как-то миновало это кровавое дело наши места. Только перед самым концом войны по просёлочной дороге прошли обозы, и после прямо в лес пришли фашисты. Их было немного, человек сорок. Приехали они на трёх грузовиках с брезентовыми навесами. Высадились, построили палатки и стали жить. Не торопясь, как будто на отдых приехали. Поставили на полянке большую печку, вроде полевой кухни, и всё время на ней в большом котле что-то варили. Я говорю «что-то», потому что поодаль была и обыкновенная кухня, и на ней они варили себе еду. А на этой что-то другое.

— Что же? — допытывался майор.

— Вот этого я не знаю. Только то, что они варили, после выливали в деревянное корыто и замешивали с песком и глиной. И из этой смеси они лепили глыбы, вроде как буханки хлеба, и складывали их пирамидной на солнышке. Эти штуки высыхали и становились твёрдыми, как камень…

— А ты откуда знаешь? — спросил майор.

— Я их собственными руками трогал. Как-то ночью, из любопытства.

— Что же фашисты сделали с этими глыбами?

— Вот этого я не знаю. Перед самым отступлением они выгнали меня из сторожки в посёлок. Когда они ушли, я вернулся к Зелёному озеру. А там уже никаких следов не осталось. И корыто исчезло. И камни. Наверное, всё это они увезли с собой.


* * *

Сапёры с любопытством смотрели на молодого штатского человека в очках, который, неловко переминаясь с ноги на ногу, осматривался вокруг. Рядом с ним стоял майор Кириченко.

— Значит, так, — сказал штатский. — Место, где у вас наибольшая кучность взрывов, нужно обильно посыпать окислителем, тем, который я привёз с собой.

Он повернулся и быстро зашагал к грузовику.

— Кто это? — спросил сержант Митин.

— Учёный. Профессор химии Кедров, — ответил майор и пошёл за приезжим.

Учёный с трудом влез в грузовик и достал большой бумажный пакет с каким-то порошком.

— Да вы не беспокойтесь. Солдаты всё сделают. Вы только говорите, что нужно делать.

— Этот порошок нужно рассыпать по земле.

— Где?

— Ну, где угодно… Вам виднее. Там, где чаще всего взрывались эти ваши мины.

Майор достал нарту и внимательно посмотрел на расположение синих кружков.

— Хорошо. Берите, товарищи, пакет, и будем реактив рассыпать вот там.

Он указал на небольшой, поросший травой холмик посреди вспаханного поля.

— А как рассыпать? — спросил сержант.

— Равномерно. Знаете, так, как будто бы вы солите кусок хлеба, — сказал Кедров.

Все засмеялись и пошли к холмику.

— Мне всё же непонятно, почему эти химические мины не взорвались раньше? спросил Кедрова майор.

— На основании того, что сообщили, мне кажется, дело здесь простое. Конечно, относительно простое. Мины, о которых идёт речь, являются своеобразными химическими минами замедленного действия.

Майор вопросительно смотрел на Кедрова.

— Наверное, фашисты для изготовления этих глиняных глыб применяли химические вещества, которые сами по себе не являются взрывчатыми. Но с течением времени они постепенно меняют свой состав и превращаются во взрывчатку огромной силы. Химии известно большое количество веществ, которые со временем сами по себе или в присутствии катализаторов меняют свой состав и свои свойства. В твёрдом состоянии реакция внутренней перестройки идёт очень медленно, годами и даже десятилетиями. Мы исследуем такие химические реакции в нашем институте.

— А почему они взрываются сами по себе именно сейчас?

— Когда химическое превращение исходного материала произойдёт достаточно полно, взрыв может наступить просто в результате окислительного действия кислорода воздуха или каких-нибудь органических веществ, всегда находящихся в земле.

— Товарищ майор, указанный вами участок земли мы засолили, — докладывал сержант Митин.

Майор улыбнулся и посмотрел на Кедрова.

— Что теперь?

— Теперь его нужно залить водой. Залить и быстро удирать. Лучше всего это можно было бы сделать при помощи пожарного шланга.

Майор повернулся в ту сторону, где стоял грузовик, и махнул рукой. Грузовик двинулся к ним, волоча за собой прицеп с помпой и с большим баком воды. Сержант Митин взял в руки ствол пожарного шланга.

— Реакция может наступить мгновенно, — предупреждал Кедров. — Это опасно. Окислитель очень энергичный.

— Участок поливать с положения лёжа, — приказал майор.

Когда заработала помпа и из ствола ударила мощная струя воды, все легли на землю. Слегка приподняв голову, сержант покачивал струёй воды так, чтобы залитым оказался весь участок. Все замерли. Слышался шум автомобильного мотора, приводившего в действие насос, и шипение воды. Затем помпа зачихала и поток воды прекратился.

— Всё. Вода кончилась, — сказал сержант.

Замолк и автомобильный мотор. Все напряжённо ждали, что будет дальше.

— Окислитель должен раствориться и проникнуть в глубь земли. Может оказаться, что мины зарыты глубоко, и воды не хватит, чтобы до них добраться, и тогда…

Но Кедров не успел закончить фразу. В этот момент раздался оглушительный взрыв, за ним второй, после — третий. Затем наступил короткий промежуток, после которого последовали один за другим ещё два взрыва.

— Кажется, на сегодня хватит, — сказал майор через несколько минут и поднялся с земли. — Я вас поздравляю и благодарю от лица службы, — сказал он, пожимая руку смущённому Кедрову.

1966
(обратно)

Последний рассказ о роботах

Дорогой друг!

Я пишу тебе из далёкого города, который расположен на высоких холмах над широкой, усталой рекой. Когда самолёт прорывает облака и начинает кружить, чтобы выбрать направление на посадку, можно увидеть весь город в пышном наряде из зелени и цветов, голубую ленту реки с её песчаными берегами, поросшими лозами, и три железобетонных моста, соединяющих правый и левый берега. После автомобиль мчится по широкой бетонной дороге среди степных трав и редких кустов акации и затем врывается в кварталы жилых домов, сияющих стеклом и металлом.

В этом городе у меня появилось странное чувство. Я знаю город до последнего переулка и до последнего сквера, я знаю холмы на песчаных островах и самые тенистые лагуны на левом берегу реки, мне известны самые старые тополя вдоль главного проспекта, потому что для меня этот город родной. И тем не менее я приехал в него как чужой, потому что последний раз был в нём тридцать лет назад, и здесь уже никто не живёт из тех, кого я знал и кто знал меня.

Зачем я сюда прилетел?

Для этого есть личные причины, но они могут показаться тебе не интересными, так как ты человек не сентиментальный. Я лучше расскажу тебе о том главном, что меня сюда привело. Ты, наверное, не знаешь, что в последние годы я увлёкся исследованием творчества одного поэта, моего земляка, который жил здесь тоже тридцать лет назад. Его имя и фамилия — Андрей Оленин. Он, как и я, родился в этом городе, в одно и то же время.

Этот необыкновенный поэт умудрился залпом, за какие-нибудь три месяца, написать более ста сонетов и после этого…

Впрочем, об этом дальше.

Сто семь изумительных сонетов в течение трёх месяцев — это нечто непостижимое. Историки поэзии, специалисты по психологии творчества, литературоведы теряются в догадках, как это могло случиться, какие таинственные внутренние силы вырвались наружу в форме искрящихся красотой, глубиной мысли и изяществом стихотворений. На этот счёт есть много различных теорий, но ни одна из них не выдерживает критики. Андрей Оленин остаётся «белым пятном» нашего литературоведения, и самое большее, что о нём говорят, это: «Уникальный и единственный в истории поэзии случай…»

Сонеты Оленина сравнивают с сонетами Шекспира. Все они были посвящены одному человеку, девушке или женщине. Но её имя ни разу в них не упоминается.

Я прочитал все существующие исследования о творчестве Оленина, одни — оригинальные, другие — компилятивные, но нигде не нашёл никаких намёков на вопрос: «Кто же была она?».

И вот я на родине поэта и на своей родине, копаюсь в архивах и в музейных реликвиях. Мне показали дом, где жил поэт, но никто не мог показать мне дом, где жила она.

Тогда я обратился к смотрительнице местного краеведческого музея, милой, уже не молодой женщине, с просьбой показать мне место, где похоронен поэт. Она странно улыбнулась и сказала:

— Такого места нет.

— То есть…

— Видите ли, Андрей не то что умер. Как вам сказать… Он просто исчез. Он исчез вскоре после того, как написал своё последнее стихотворение.

События относятся к временам тридцатилетней давности, и в те времена, как ты знаешь, в отношении людей иногда применялись такие слова, как «исчез», «пропал без вести», просто «пропал». Как вещь. Как неодушевлённый предмет. Но чаще всего такое бывало во время каких-нибудь катастроф, или войн, или ещё чего-то в этом роде, а Оленин писал в мирные годы…

Я уже покидал музей, как вдруг она догнала меня, взяла за руку и сказала:

— В нашем городе живёт один очень любопытный человек. Он не то что литератор. Он просто коллекционер, собиратель различных странных историй и случаев. Попытайтесь обратиться к нему.

Она дала мне адрес этого человека, и я без всякой надежды на успех отправился к нему.

Высокий, худощавый, с орлиным носом и красными глазами, он принял меня очень сухо, почти враждебно. Я кратко изложил свою просьбу — рассказать о судьбе Андрея Оленина… Казалось, моя просьба нисколько его не удивила, он как будто её ждал. Он ещё больше нахмурился, посмотрел на меня исподлобья и спросил:

— Вы когда-нибудь что-нибудь коллекционировали?

— Да. В детстве я коллекционировал старинные монеты.

— И вы, конечно, знаете, как приобретаются новые экспонаты для коллекции?

Конечно, я знал. Я просто выменивал одну из своих монет на ту, которая меня больше интересовала.

— Так вот, я могу предложить вам свою историю за что-нибудь подобное.

Он посмотрел на меня так, что я понял: он не пойдёт ни на какие компромиссы и не скажет мне ни слова, если я не расскажу ему какую-нибудь свою странную историю.

Уходя, я дрожал от ярости, потому что теперь я знал, что у этого коллекционера хранится какая-то тайна, которая может оказаться ключевой в разгадке творчества поэта.

Что я мог ему предложить взамен, когда последние десятилетия моей жизни были такими будничными, академическими, книжными? Я валялся на диване, сжимал голову и старался вспомнить что-нибудь, пусть не своё, услышанное от кого-то. Я был в оцепенении, не мог пошевелиться, и только мозг работал лихорадочно, вспоминая всё пережитое и перечитанное.

— Что мне делать, что делать?! — иногда восклицал я, и мой робот, знаешь, этот маленький, специализированный для литературных исследований робот, изредка пощёлкивал реле, готовясь по моему приказанию прочитать любой сонет Оленина или какой-нибудь абзац из монографии исследователя его творчества. Но я знал, что сейчас он мне ничем не сможет помочь, потому что его ферритовый мозг напитан лишь творчеством Оленина и творчеством тех, кто о нём писал.

Среди ночи я вскочил. Вспомнил! Да, я вспомнил три странные-престранные истории, вернее — сказки, которые ещё в детстве, в этом самом городе, рассказывала мне моя мать. Я никогда ни от кого этих сказок не слышал, они были только наши, моей матери и мои.

Я едва дождался рассвета и помчался к своему новому знакомому.

— У меня есть кое-что для вашей коллекции, хотя я и не уверен, что это то, что вам нужно. Но это самые странные истории, которые мне когда-либо приходилось слышать.

Он уселся в старинное кресло, подпёр подбородок сухощавой рукой с вздутыми венами и приготовился слушать.

— Первая сказка — про рельсы, — начал я.

«Он любил ходить по одной рельсе. Он шагал по ней смело, как по дороге, и только изредка покачивал руками, чтобы сохранить равновесие. Рельса всегда блестела и уходила в бесконечность или сворачивала за холм, и была прямой, сияющей и твёрдой. А он всё шёл и шёл, вглядываясь в таинственную даль, куда убегали зовущие и манящие серебряные тропинки. Изредка ему приходилось уступать дорогу зелёным мордастым электровозам, и он тогда стоял на обочине, враждебно глядя на чугунные колёса, которые мчались по его дороге. А после он снова шагал, улыбаясь неведомой дали, и опять хмурился, когда навстречу мчалось стальное электрическое чудовище. А однажды в нём закипели ярость и злоба, всколыхнулась гордость, и он решил не уступать дорогу этой твари… Она промчалась, а он продолжал идти, плавно помахивая руками.

Только теперь его почему-то не было видно…»

После первой моей истории лицо коллекционера совсем не изменилось. Только красные, слезящиеся глаза сощурились, вонзились в меня, а правая рука, подпиравшая подбородок, опустилась на подлокотник кресла.

Вторую историю я начал без перерыва.

«Чёрная кошка сидела на воротах из тонкого листового железа, покрашенного в светло-зелёный цвет. Она была очень чёрная и лоснилась, как глыба свежесколотого асфальта. Просто удивительно, как она примостилась на кромке металлического листа — до того он был тонким, а рядом возвышалась телевизионная башня, и мимо проходили люди. Она провожала их зелёными раскосыми глазами. Мол, это не мой, это ваш мир… А после налетела грозовая туча, которая сумрак превратила в глухую ночь, раздираемую молниями. Изломанные упругие молнии ударяли в телевизионную вышку, и после этого она долго гудела. А кошка продолжала сидеть, равнодушно поглядывая на бегущих людей. Почему они бегут? Ведь дождя всё равно не будет. Когда вокруг стало совсем пустынно и началась настоящая ночь, в телевизионную башню ударила жирная фиолетовая молния. Башня засияла сверху донизу, а кошка спрыгнула с металлических ворот и пошла. Наверное, только этого она и ждала. Потому что по улице она пошла медленно, очень довольная, вся сияющая и абсолютно чёрная…»

Я увидел, что старику стало не по себе. Он как-то сжался, скомкался, как неуверенный в победе боксёр, и приготовился слушать следующую странную историю. Это была история про веснушчатого мальчика.

«Он лежал ничком на операционном столе, с розовым веснушчатым лицом, погружённым в маску для наркоза. Он ещё не умел дышать наркозом, и поэтому сестра прижимала маску прямо к его лицу. Операционное поле, чуть-чуть ниже того места, где резинка от трусов оставила розовый след, было окрашено йодом. Когда электрический нож сделал своё дело, пневматические присоски начали быстро слизывать набухающие ярко-красные комки — следы преступления.

Лето было очень жаркое, и цветы уже никто не садил, и его матери приходилось носить воду в ведре из колонки возле киоска с мороженым, который стоял рядом с кладбищенскими воротами. А после я снова увидел его в жёлтой речке, когда он прыгал в воду с обрыва, и его загорелое коричневое тело извивалось в бурном желании нырять и плавать. Ему тогда никто не мешал. Только на другой стороне речки стоял небольшой угрюмый заводик из красного кирпича, а над ним возвышалась высокая кирпичная труба, из которой изредка в воздух выбрасывались клубы едкого оранжевого дыма».

— Хватит! — воскликнул коллекционер странных историй. — С меня вполне достаточно! Вы честно разменяли ваши странные истории на историю Андрея Оленина. Так слушайте же!

Он на секунду вышел из комнаты и вернулся со старинной тетрадью в клеёнчатом переплёте. О, я давно знал, какую драгоценность он держал в руках!

— Когда-то в нашем городе жила девушка по имени Марина. Сейчас уже никто не помнит места, где она жила со своей матерью, потому что дом снесли, и на том месте построили большое многоэтажное здание. Говорят, Марина была девушкой изумительной красоты, той редкой, неповторимой, беспощадной красоты, которая простых людей пугает… Красота женщины не всегда является счастьем. Если она отталкивает и страшит, то её сторонятся и избегают. Завидев её издалека, жители города обходили её стороной, торопливо, не оглядываясь. Она всегда была одна, и никто никогда не решался подойти к ней и заговорить. У неё не было подруг, потому что девушки боялись показаться рядом с ней уродливыми. Молодые парни, завидев её, стремились поскорее скрыться, чтобы не показать, как они её не достойны.

В парке над рекой, недалеко от центральной клумбы, есть густая аллея, и в самом конце — над песчаной кручей — скамейка. Летом она часто уходила туда, сидела одна и смотрела на реку, и на мост, и на пологий берег на противоположной стороне, и на серую даль, которая сливалась с бескрайней степью. Она сидела часами, как неживая, и многие знали, что она там сидит, и избегали заходить в эту аллею. Она возвращалась домой, когда в парке становилось людно, и все ей уступали дорогу и что-то шептали за её спиной. А она шла медленно, гордая, красивая, единственная во всём мире.

…Однажды, когда она сидела на своей скамейке, в аллею случайно забрёл один молодой человек. Наверное, случайно, он ничего не знал о Марине и о том, какая она, и смело подошёл к скамейке. Она повернула к нему своё лицо и… Вы помните как у Оленина начинается первый сонет? Помните, как он рисует первое впечатление, как он застыл парализованным, окаменелым…

С этого всё началось. Он ежедневно ходил в заброшенную аллею и смотрел на неё издалека, и после возвращался домой и писал, писал, писал… И так было три месяца подряд, изо дня в день, пока не наступила осень и не пошли дожди. В один погожий день, когда солнце на короткое время выглянуло из-за туч, он снова её увидел, и на этот раз смело подошёл к ней и положил к ней на колени вот эту тетрадь.

Всю ночь он прометался, как в бреду, а утром, очень рано, пошёл туда и стал её ждать.

В сумерках он снова увидел её, и она подошла к нему плавно, как привидение, и вернула эту тетрадь.

Старик умолк, и мне на мгновение стало страшно.

— Обратите внимание. Обложка тетради совсем истрепалась и потрескалась, а чернила на страницах расплылись.

Я листал страницу за страницей, и перед моими глазами мелькали строки знакомых стихов…

— Это подлинная рукопись сонетов Оленина. Её сотни раз переписывали, перепечатывали и издавали. Но ни один критик, ни один издатель не обратил внимания на одну-единственную строку последнего, неоконченного, сто восьмого сонета. Она написана на предпоследней странице. Читайте: «Твои глаза влекут, как бездна…»

И ещё обратите внимание на самую последнюю страницу.

Совсем другим, почти детским почерком были начертаны страшные слова: «Это не для меня. Я этого не понимаю».

— И что случилось с поэтом после? — спросил я.

— Исчез, — жёстко произнёс старик. — Куда‑нибудь уехал, скрылся навсегда.

Дорогой друг!

Я посетил место, где жила Марина. Теперь там стоит многоэтажное современное здание из стекла и алюминия. Я разыскал аллею над песчаной кручей, но сейчас она одета в асфальт, и только на самой последней скамейке прикреплена бронзовая табличка, где говорится, что сюда приходил поэт Андрей Оленин.

И всё.

Недавно я сидел на песке возле огромного железнодорожного моста и слушал, как по нему громыхали поезда. В голове больно повторялось: «Исчез, исчез…» Стало темно, на реку набросился сырой, порывистый ветер. Он взлохматил воду и прижал лозы к песку, а я не мог покинуть это место.

Мосты!

Я люблю смотреть на мосты. Они одновременно ажурны, величественны и массивны. Они пролетают над реками, водопадами и пропастями, и я всегда удивляюсь, как совсем маленькие люди могут создавать такие красивые и трудные сооружения. Люди всегда делают что-то трудное, что не под силу никому. Вроде этого моста, по которому гремят электровозы и над которым всегда шумит косматый ветер, переносящий через реку песок с того берега.

«Исчез, исчез…»

Я не выдержал и закричал:

— Что случилось с поэтом?

И вдруг мой маленький литературный робот, который неподвижно стоял рядом со мной, произнёс:

— «Твои глаза влекут, как бездна…»

Откуда он это знает?

— Откуда ты это знаешь? Ведь тебя этому никто не учил? — ошеломлённый, спрашивал я.

— «Твои глаза влекут, как бездна…» — повторил он.

Я не сразу сообразил, что произошло. Было очень темно, и робот стоял прямо у воды, а в его хромированном корпусе тускло отражались огни, светившие над парком, на набережной и в окнах домов над рекой. Я не заметил, как мой робот вошёл в воду и пошёл всё дальше и дальше, пока его не захлестнула волна…

— Назад, назад! — закричал я.

Но было уже поздно.

Я вытащил его без труда. Он был совсем не тяжёлым, и там было мелко.

Я его тряс, из него лилась вода, и он стал безжизненным.

В гостинице я переворачивал его и так и сяк, и всё время из него капала речная вода. После я решил положить его в углу, на паркет, подложив под него валик от дивана. Я надеялся, что когда он высохнет, он снова вернётся к жизни. Он мне был абсолютно необходим, я был без него, как без памяти.

Каждое утро я подходил к нему и всегда находил на паркете маленькую лужицу. Тогда я вызвал местного мастера, и тот пришёл с инструментами и разобрал машину.

— Почему он пошёл в воду?

Мастер пожал плечами и неопределённо сказал:

— У этих литературных роботов с поведением и логикой не всегда всё в порядке. В этих аномалиях ещё толком никто не разобрался.

— Смотрите, — продолжал он, — плёночные элементы памяти повреждены. Они боятся влаги. Надо бы их покрывать защитным лаком. А так…

Он развёл руками и сложил останки машины на пол. Хотя теперь робот не больше чем пустая консервная банка, я не выбросил его на свалку. Я буду его хранить. Он мне нужен, как дорогой сувенир. О чём? Ответ на этот вопрос и есть то личное, чего мне не хотелось бы касаться в письме.

Во всяком случае, именно так закончилась моя встреча с моим далёким-предалёким прошлым.

Обнимаю тебя.

Твой Андрей.

1966
(обратно)

Там, где кончается река

Когда я выхожу из высокого серого здания с могучими колоннами и спускаюсь вниз по широкой гранитной лестнице, меня охватывает чувство, будто ничего этого никогда не будет и что всё, что там может произойти, — плод моего воображения. Я щурюсь от яркого солнечного света, меня оглушает шум уличного движения, а голоса прохожих, среди которых я затерялся, кажутся мне чересчур громкими.

На этой улице и на других улицах и площадях всё мне кажется совершенно новым и незнакомым, хотя смысл, который я вкладываю в слово «незнакомый», в данном случае совсем не тот, который существует в понимании большинства людей.

Я иду по улице и внимательно рассматриваю спешащих навстречу мужчин и женщин, всматриваюсь в их лица, разглядываю их одежду, и меня поражает фантастическое многообразие и пестрота во всём. Именно пестрота, от которой рябит в глазах, а в висках больно стучит кровь. Я просто поражаюсь, как огромно, бесконечно велико многообразие в том мире, через который я иду, вернее, не иду, а протискиваюсь.

И хотя очень скоро я забываю про величественный серый дом, про его полупустые, похожие на музейные залы, я не могу поверить, что вне его стен существует этот многоголосый, красочный, бурлящий, как океан, мир.

Особенно трудно привыкнуть к шуму и непрерывному движению. Только сейчас я начинаю понимать, что почти всякое движение сопровождается шумом, иногда едва уловимым, но чаще грохочущим, звенящим, стучащим, воющим, скрипящим, и всё это сливается вместе в то, что привыкли называть гармонией жизни большого города, гармонией, от которой болят уши и кровь в висках стучит ещё сильнее…

Я замечаю, что прохожие обращают на меня внимание, и может быть, это было так и раньше, но только я этого не замечал. А сейчас я замечаю значительно больше, чем раньше, почти всё: и взгляды людей, и выражение их глаз, и движение рук, и то, как на мгновение они останавливают внимание на мне, а затем снова торопятся вперёд.

О большом сером здании с колоннами я забываю, как только дохожу до моста через реку. По нему я иду медленно, очень медленно, и теперь меня перегоняют все, кто до этого шёл сзади меня. Прохожие обгоняют меня, а после поворачивают голову и сердито смотрят, потому что я иду слишком медленно и, наверное, мешаю им куда-то спешить. А они буквально проносятся мимо меня, а я иду вдоль перил и смотрю на воду, которая тоже куда-то несётся подо мной.

А прохожие обходят меня, неодобрительно оглядываются и, наверное, думают, что я порядочный бездельник, если вот так, как сейчас, стою у перил моста и смотрю на жёлтую воду, которая течёт туда, куда ей положено течь.

Мне становится весело от мысли, что многие принимают меня за бездельника, от нечего делать глазеющего на течение реки, а я-то чувствую своё превосходство и постепенно начинаю понимать, почему меня интересует эта река и вообще всё, что творится вокруг. Тогда я снова мысленно переношусь в полупустые залы и вспоминаю всё, до последней мелочи, ибо мир состоит из мелочей, которые только кажутся незначительными.

Во время первой встречи с Горгадзе он прямо меня спросил, умею ли я замечать мелочи. Сначала я не понял, что он имел в виду, а после его разъяснений пришёл к выводу, что под этим словом он подразумевал всё на свете и, значит, особенно не нужно было ломать голову над тем, что я должен уметь замечать.

Сначала были тесты, подобные тем, которые раньше педологи предлагали ученикам, чтобы определить степень их внимательности. Огромные листы бумаги с точками, крестиками, кружочками, которые нужно было либо закрасить в разные цвета, либо перечеркнуть через один или через три, либо отметить фиолетовыми и красными чернилами.

Я очень быстро справился с этим, и Горгадзе сказал, что моей способности замечать мелочи может позавидовать самый совершенный автомат.

Постепенно от тестов на бумаге мы перешли к тестам более простым и одновременно более сложным.

Мелочи нужно было обнаруживать там, где их, казалось, вовсе и не существует, например на идеальном стеклянном шаре, или на полированной поверхности металла, или ещё на чём-нибудь удивительно простом.

Сначала я думал, что должен заметить крохотную царапину, или вмятину, или пылинку, но после обнаружилось, что есть ещё бесконечно много других мелочей, которые можно увидеть на поверхности стеклянного шара или металлического зеркала. И я увидел искажённое отражение высокого, доходящего почти до потолка, стрельчатого окна, через которое пробивается дневной свет и мимо которого плывут белые облака. Увидел, как в шаре отражаются моё собственное лицо, руки, которые кажутся неимоверно огромными. А на мгновение по нему в разные стороны растекаются усы Горгадзе и его улыбающиеся губы, хотя он никогда не улыбается.

С поверхностью металла дело обстояло значительно сложнее, потому что в нём отражается всё, весь мир, и, значит, нужно заметить всё и об этом подробно написать в дневнике.

Я учился замечать мелочи не только на предметах, но и на сложном собрании их, или, как говорил Горгадзе, на ансамбле предметов, и тогда число мелочей росло в фантастической пропорции. А когда для такого изучения он поставил передо мной картину Крымова «Женщина в голубом», я исписал целую толстую тетрадь. Там было обо всём: о каждом мазке кисти художника, о всех оттенках красок и о выражении лица женщины, которая, конечно, была смертельно больна. Это видно сразу, если обратить внимание на синеватые пятна на её руках и на голубоватую дымку, сквозь которую как бы просвечивает лицо женщины. Кажется, что она куда-то уходит, или почти ушла, или находится на границе между реальным и нереальным.

Горгадзе особенно похвалил меня за то, что я это заметал, и тогда мы перешли к завершающему этапу тренировки, в течение которой я должен был научиться замечать и запоминать мелочи, попадающиеся на глаза в реальной жизни.

На это ушло три месяца, и после я удивлялся сам себе, каким я стал внимательным и как хорошо я запоминал эти мелочи.

Одновременно с этим пришло чувство значительности любой так называемой мелочи, понимание того, что из мира нельзя изъять ни одной крупинки, ни одного атома, а если это каким-то чудом и сделать, то тогда рухнет вся вселенная.

По правде говоря, я стою посреди моста и смотрю на бегущую реку не только для того, чтобы ещё и ещё раз убедиться, что без этой реки, и без вот той крохотной волны, и без моста, и без меня вселенная существовать не может. Это для меня аксиома. Но если вселенная не может существовать без таких мелочей, то она и подавно не может существовать без того человека, которого я здесь жду.

Я смотрю на свои часы и по углу между стрелками с точностью до секунды определяю время. Я мог бы на часы и не смотреть, потому что в курс тренировки входило определение времени без часов, и я это могу делать в любое время дня и ночи с точностью до секунды. На часы я смотрю просто для того, чтобы ещё раз удивиться, до чего же это таинственный механизм.

Я уверен, что из всех самых непонятных и таинственных вещей на свете самым непонятным и таинственным предметом являются часы — всё равно какие. Или мои, наручные, или вон те, электрические, которые висят на столбе на набережной.

Тайна этого прибора в его простоте. Подумать только, все события во вселенной зависят от того, каков угол между большой и маленькой стрелками! А вращают эти стрелки обыкновенные колёсики и пружинки, и от этих колёсиков и пружинок зависят затмения Луны и Солнца, движение переменных звёзд, отстоящих от часов на миллиарды миллиардов километров, распад атомов урана и движение железнодорожных поездов.

Горгадзе всегда говорил, что от часов нужно избавиться, потому что они только запутывают суть дела. Часы вносят сумятицу в понимание проблемы, и поэтому нужно научиться на них не обращать внимания и вообще о них не думать.

Мои часы мне ни к чему, я их ношу по привычке, просто для того, чтобы иногда пытаться постигнуть их непостижимую тайну. Я уверен, что тайна здесь какая-то есть, может быть, одна из тех, на которых стоит весь мир.

Ведь недаром же вот сейчас, когда обе стрелки слились, когда колёсики и пружинки поставили их так, что время стало называться половиной шестого, человек, которого я жду, появился на противоположном конце моста. Как закон. Как неизбежная судьба. Как вспышка новой звезды в далёкой галактике.

Как всегда, она идёт неторопливой походкой, помахивая своей красной сумочкой. Я издали вижу, что она улыбается, но я знаю, что, когда она поравняется со мной, улыбка исчезнет с её лица и она пройдёт мимо, глядя на противоположную сторону моста. Из-за этого я всегда вижу её лицо вполоборота.

Если я написал о картине Крымова целую тетрадь, то об этом лице я мог бы написать энциклопедию.

Как вечная фотография, оно запечатлелось в моём мозгу, и, хотя она проходит мимо, глядя на ту сторону моста, я вижу её голубые глаза, полуоткрытый розовый рот, лёгкий румянец и беспокойную прядь каштановых волос, которую ещё тогда, когда я увидел её первый раз в метро, трепал ветерок, вливавшийся в открытое окно. Я знаю, что мимо меня она пройдёт очень медленно, как бы ожидая, что я её окликну или что-нибудь спрошу, а когда этого не случится, она зашагает быстрее, не оглядываясь, рассерженная и разочарованная.

А может быть, мне это только кажется, и в наших встречах нет ничего особенного, и она просто думает, как многие другие прохожие, что я стою на мосту от нечего делать и к тому, что я здесь стою, она не имеет никакого отношения.

Каждый раз, когда мы встречаемся, я даю себе слово хоть на минутку стать храбрым, остановить её и сказать, что я так больше не могу и что для меня она — весь мир, и особенно сейчас, когда все тренировки, которые придумал Горгадзе, позади и я жду самого главного.

Я заранее знаю, что храбрым я не стану и что сегодня будет то же, что вчера, позавчера, неделю и месяц тому назад, и я просто ещё раз буду провожать её глазами до тех пор, пока она не скроется на спуске с моста. Я побреду обратно, ей вслед, проклиная свою нерешительность, мечтая о том, чтобы скорее всё началось сначала.

По мере того как она приближается, помахивая красной сумочкой, я судорожно сжимаю чугунные перила и замечаю все мелочи.

Она идёт очень медленно, плавно, слегка покачиваясь, и в этой походке есть что-то по-детски озорное, небрежное и очаровательное.

Горгадзе всегда повторял, что в мире главными являются не столько предметы, сколько их движения, и поэтому нельзя влюбиться даже в самую красивую, но неподвижную статую.

Если говорить по правде, то о Горгадзе и об огромном здании с полупустыми залами я забываю только на одно мгновение, на тот теряющийся в океане времени миг, когда она оказывается рядом со мной. Даже мой натренированный мозг не в состоянии определить этот интервал времени, до того он краток. У меня внезапно появляется жгучее желание усилием воли растянуть этот интервал до бесконечности, и вот здесь-то наступает что-то, похожее на облегчение, вспыхивает надежда, в сердце вздрагивает чувство, похожее на чувство мести.

Я закусываю губы и начинаю думать о том, что если Горгадзе прав, то всем моим мукам скоро конец.

Я даже подумал о том, что когда это наступит, то я выброшу свои часы, как ненужные.

Я взглянул на циферблат — стрелки разошлись ровно на столько, на сколько я предвидел, и она в это мгновение поравнялась со мной.

— Скажите, пожалуйста, который час?

Я окаменел.

Перед глазами плывут жёлтые пятна, и среди них, как отражение солнца среди волн реки, светится её лицо, то самое лицо, которое я так хорошо знаю.

— У вас, кажется, есть часы, — сказала она.

Я нелепо киваю головой и тяну рукав пиджака, чтобы посмотреть на часы.

— Я вижу. Половина шестого. Спасибо.

И она повернулась, чтобы опять уйти.

— Постойте, — прошептал я.

Когда мы пошли рядом, мне стало чертовски радостно и весело. Был взят какой-то тяжёлый, требующий огромного душевного напряжения барьер, и теперь всё стало легко и просто.

Мы болтали обо всём на свете, и она иногда останавливалась, и её лицо выражало неподдельное удивление, когда я сообщал ей что-нибудь такое, чего она не знала или о чём она никогда не думала.

— Я вас знаю давным-давно, — сказал я, когда мы уселись на скамейке в сквере.

— Я вас тоже, — сказала она, улыбаясь. — Вы мне даже раз или два снились. Стоите себе на мосту с каким-то странным выражением лица. Я иногда даже думала, что вы собираетесь кинуться в реку. Не знаю, почему я так думала. Наверное, потому, что у вас действительно всегда было такое странное выражение лица.

— Я прихожу туда, чтобы встретить вас…

— А я об этом догадалась давно и тогда перестала бояться за вас.

— А вы боялись за меня?

— Очень, — ответила она, — особенно ранней весной, когда вода в реке была ещё холодной. В темноте, при свете первых фонарей, она кажется мне ещё красивее, и я иногда умолкаю, чтобы слушать её голос, не очень заботясь о том, чтобы понимать, о чём она говорит.

После снова говорю я, и так было до тех пор, пока на башне куранты не пробили полночь.

Она вздрогнула, а я тихонько взял её руку и прошептал:

— Это скоро кончится…

— Что?

— Тирания… Тирания времени… Вы помните, у Гёте: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — Помню…

Когда мы дошли до её дома и взялись за руки, чтобы попрощаться, у меня было такое чувство, будто мы — старинные-престаринные друзья и было нелепо несколько месяцев стоять без толку на мосту и смотреть на жёлтую воду и на стрелки часов.

А может быть, не так уж и нелепо, как мне казалось. Ничего нельзя уже переменить, а то, что было, свершилось, и значит, так нужно.

Я всё ещё продолжал верить, что поток времени совершенно неуправляем, что против его течения человек бессилен, а будущее давным-давно готово, лежит себе, как на складе, и ждёт момента, чтобы неизбежно превратиться в настоящее…

Всё наше будущее существует себе с незапамятных времён готовенькое и ждёт своего времени…

— Именно такая концепция породила множество нелепых фантазий о машине времени, — сурово поучал Горгадзе. — Нельзя совершить путешествие туда, где ничего нет… Будущее — это постепенное, кропотливое мучительное созидание, в котором участвуют силы природы и силы человека. Его мы создаём, строим по зримым и незримым чертежам и планам. А пока эти чертежи и планы не реализованы, нечего и мечтать о путешествии в ничто…

Его голос гулко отражался под сводами высоких залов, и от этого смысл того, что он говорил, становился торжественным и величественным. Он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы разрушить концепцию машины времени, доказать всю её нелепость и бессмысленность, а сделать это можно только, создав нечто совершенно противоположное…

— Реальным является только настоящее… А кто в этом сомневается? Машина времени — это неизбежная мечта человека, не сознающего своего собственного величия. Такому человеку кажется, что его завтрашний день уготован ему давным-давно, и ему остаётся только покорно ждать.

— Реальным является только настоящее…

Рано утром я поднимаюсь по широкой лестнице в этот серый дом и заранее знаю, что будет дальше. Я буду смотреть на экран осциллографа, где неподвижно застыли причудливые кривые, которые изображают волны, несущиеся с фантастической скоростью. Я буду удивляться тому, что этот незамысловатый прибор остановил течение времени и то, что мчится, летит, изменяется на экране, омертвело и застыло. Я буду долго смотреть на бешено вращающееся колесо.

Его спицы освещены быстромигающей лампой, и вот теперь оно стоит совершенно неподвижно, и течение времени прекратилось.

Горгадзе снова и снова покажет мне фильм, на котором запечатлён всего лишь один неподвижный гоночный автомобиль. Гонщик сидит в напряжённой позе, упрятав голову в плечи так, что над сиденьем возвышается только его белый шлем.

— Обратите внимание, автомобиль неподвижен, хотя он и несётся вперёд. Просто съёмки производились с другого автомобиля, который мчался с такой же скоростью…

А вот другой фильм.

В голубом небе парит очаровательная девушка. Она без парашюта, широко раскинула руки и замерла в бездонной голубизне. На ней оранжевый комбинезон, и она напоминает неземное существо, покорившее силу тяжести.

— Она камнем падает на землю, — бормочет Горгадзе. — Но её снимал другой парашютист, который падал так же, как и она…

Да, идея предельно ясна: для того чтобы остановить течение времени, нужно научиться двигаться с его же скоростью!

Я долго не мог понять, что значит двигаться с той же скоростью, что и время, пока, наконец, в процессе тренировки до меня не дошёл смысл этого. Я фиксирую внимание на множестве мелочей, я их запоминаю, я их фотографирую в своём сознании, и они оказываются навсегда выхваченными из потока времени. Теперь они уже вне изменений, и над ними ничего не властно.

Значительно позже Горгадзе раскрыл сущность моих тренировок. Он сказал, что они нужны так же, как нужны тренировки для любого другого необычного путешествия. Для путешествия в горах, для путешествия на плоту через океан, для путешествия в космос… Я столкнусь с необычайным миром, где время перестанет течь. Это должен быть мир застывших движений, неизменных предметов, мир, состоящий из бездны связанных друг с другом мелочей, как величественный храм, построенный из миллионов сцементированных кирпичей.

Движения и изменения не позволяют в деталях изучить запутанную структуру мироздания, и поэтому путешествие в мир без времени станет началом величайшей революции в истории познания, революции, не знающей себе равной во всей истории науки.

Я поднимаюсь по ступеням в здание, которое когда-то было не то музеем, не то католической церковью, и заранее знаю, что Горгадзе снова и снова будет повторять мне то, что я уже давно усвоил, но что я должен сделать частью себя, иначе опыт не удастся.

И то, что я знаю, как всё будет, почему-то убеждает меня, что будущее всё же существует в реальности, что оно меня знает именно таким, каким я его предвижу. Я начинаю, сомневаться в том, что нельзя построить машину времени, и уже готов доверить мои сомнения Горгадзе, как вдруг он сам, прославленный учёный, выдающийся знаток теории времени, встречает меня вовсе не там, где обычно, а прямо возле самого входа.

По его глазам и сосредоточенному выражению лица я понимаю, что он догадался о моих сомнениях и вот так, просто, нарушив привычное течение событий, вышел мне навстречу.

— Сегодня, — сказал он коротко. — Сейчас. Вы готовы?

Мне казалось, что я всегда был готов, вернее, давно уже готов к тому, чтобы броситься в омут безвременья, но сейчас, когда это мгновение наступило, я вздрогнул и заколебался.

— Если вы не готовы, можно подождать.

Подождать? Ах да, конечно, нужно подождать! До того момента, когда обе стрелки часов не сольются в одну…

— Если не возражаете…

— Нет, что вы! В таких случаях не возражают… Делайте что хотите, а когда будете готовы, приходите. Я буду вас ждать.

Он исчез в полумраке зала, и только долго не смолкающие гулкие шаги свидетельствовали о том, что он идёт в самый дальний зал, где под стеклянным колпаком стоит его стробоскоп времени.

И вот я снова в толпе быстроидущих людей, среди грохота и шума большого города, всматриваюсь в мелькающие лица, в смеющиеся глаза, в солнечные зайчики, прыгающие в трепетной утренней листве, и мне кажется, что иначе и быть не может и нужно действительно быть таким, как Горгадзе, чтобы додуматься до машины, останавливающей время.

Я силился представить себе, как всё будет, что я буду чувствовать, когда всё остановится и я буду бродить (именно так сказал Горгадзе бродить!) в мире без времени.

Это всё равно что смотреть на картину, сочную, живую картину, написанную великим мастером.

Я долго стоял на трамвайной остановке и почему-то снова и снова следил за тем, как трамвай останавливался, как переставали вращаться его колёса, и передо мной возникала красная стенка вагона, а после он трогался с места, красное полотно исчезало, а на той стороне улицы торопливо шли люди, открывались и закрывались двери магазинов, и порывистый городской ветер непрерывно шарил в густых кронах лип, что растут вдоль тротуара.

Когда это начнётся, я пойду на свой мост!

Она ещё не знает, какой у меня сегодня особенный день.

Я ей об этом ничего не рассказывал, разве что только намекнул, процитировав Гёте. Но я уверен, что она так и не догадалась, что это не образ и не простая поэзия, а это уже реальность. После, когда опыт кончится, я расскажу ей про всё, про машину времени, которую никогда нельзя будет построить, про Горгадзе и про его уже созданный, стоящий под стеклянным колпаком стробоскоп времени.

Я иду и замечаю множество мелочей, без которых вселенная немыслима. Но эти мелочи так быстротечны, так мгновенны, что они теряют всякое значение и начинают казаться действительно мелочами.

Я вздрагиваю от мысли, что в половине шестого они перестанут быть мелочами и приобретут то значение, которое им по праву должно быть приписано.

Я пересекаю широкую историческую площадь, и мой взгляд останавливается на обветренных временем старинных стенах. Они, эти стены, кажутся мне вне времени, и я начинаю подозревать, что когда окажусь вне потока времени, то тогда всё, не только эти стены, будет казаться мне давным-давно минувшей историей.

Здесь опять противоречие. Ведь без времени не может быть никакой истории, кроме того, что есть на самом деле.

И всё же мне хотелось бы, чтобы в мире без времени была хоть какая-нибудь жизнь, а не просто кладбище застывших движений… Площадь громыхает от потока автомобилей и автобусов, и я невольно улыбаюсь, вспомнив о Мюнхгаузене, который услышал оттаявшие звуки рожка. В мире без времени должно быть вечное молчание, незыблемая тишина, в бездне которой должно потонуть биение собственного сердца и собственное дыхание.

Я обязательно пойду с ней на эту площадь и после расскажу подробно, как прошёл опыт, что я видел и чувствовал, особенно тогда, когда она была рядом со мной.

Безвременье должно походить на вечность или на что-то в этом роде. А может быть, это будет просто кромешный мрак, тот самый, о котором говорил Горгадзе:

— Направьте телескоп в ту часть вселенной, где нет ни одной звезды, в чёрную пустоту, в бездонную пропасть и попытайтесь там найти намёк на течение времени.

Несколько ночей подряд я смотрел в телескоп в ничто, и постепенно мной овладевало сознание, что пустота это и есть конец времени. Но стоило прибор повернуть на какой-нибудь градус-полтора, и перед глазами начинало искриться звёздное небо, где всё менялось, мерцало и вспыхивало.

— Звёзды, галактики, сверхгалактики — это острова времени во вселенной. Между ними ничего нет… Нет и времени…

А что, если справедливо и обратное?

На Мгновение мне становится жутко от возможности вместе со стробоскопом опуститься в чёрную неподвижность, раствориться в ней и навсегда исчезнуть.

Сейчас время летит очень быстро, я не замечаю, как оно подкрадывается к роковому мгновению, и я начинаю лихорадочно обдумывать самый короткий путь, чтобы побыстрее вернуться к Горгадзе.

По дороге я сталкиваюсь с прохожими, они произносят мне вслед бранные слова, а мне весело. Скоро, скорее, чем они думают, я буду бродить среди них, как среди памятников, но они этого не знают и не подозревают, что это будет значить.

Я опять ничего не предвидел. Я думал, что Горгадзе, как и утром, встретит меня у самого входа, а в действительности он стоял в большом зале в глубине здания в окружении моих товарищей.

Это они, их двадцать человек, делали под его руководством всё, чтобы сегодня я отправился в путешествие. Они стояли справа и слева от него и внимательно смотрели, как я к ним подходил. Они собрались, чтобы меня проводить. На их лицах было выражение торжественности, озабоченности и тревоги.

Никто не проронил ни слова, говорил только Горгадзе:

— Запоминайте мелочи, все до одной. После вам придётся много и подробно обо всём писать. И ещё, не торопитесь… Впрочем, сейчас это уже не то слово… На этот счёт, по правде говоря, я не могу дать вам никаких указаний, потому что я не знаю, какие указания там пригодятся… Прибор остановится автоматически… Вас интересует, через сколько времени? Этот вопрос теперь не имеет смысла, поэтому вы о нём не думайте, Вам нужно только нажать кнопку, а дальше всё пойдёт своим чередом… Может быть, не пойдёт, а остановится своим чередом… Я не знаю… Я вас не ограничиваю ничем. Вы можете начать опыт с любого момента и с любого места. Только прошу — запоминайте мелочи!

Я попытался улыбнуться и потянулся к стробоскопу времени.

— И ещё одно. Я не хочу, чтобы, находясь там, вы делали какие-либо суждения или обобщения. Они могут быть неверными, и вы вернётесь с искажённым представлением о том, что вы увидели и что пережили. Это будет большой урон для науки. Выводы мы сделаем после того, как вы опишете все мелочи.

«Находясь там… Находясь там… Так ведь это же здесь, рядом, всего в пяти минутах ходьбы!» Мои товарищи по очереди пожимают мне руку. С прибором наготове я шагаю к яркому прямоугольнику двери и выхожу на шумную улицу, освещённую оранжевым вечерним солнцем.

Было бы неправдой сказать, что я не волнуюсь. Конечно, не настолько, чтобы отказаться от опыта, но я чувствую, что сейчас должно произойти что-то странное, то, чего нельзя никак предвидеть, что было ясно только теоретически, и то лишь в самых общих чертах. Я почему-то думаю, что все героические опыты прошлого, какими бы незначительными они ни были, всегда таили в себе крупицу опасности именно потому, что будущее нельзя предвидеть даже при помощи самых точных теорий…

Меня успокаивает то, что речь идёт не о предвидении будущего, а только о настоящем, и если в этот момент со мной ничего не случится, то значит ничего не случится никогда.

И вот я уже вижу её.

Сейчас она идёт быстрее, чем раньше, той задорной, смелой походкой счастливой девушки, которая точно знает, что её всегда ждут. Улыбка не сходит с её губ, и, по мере того как она приближается к середине моста, её лицо, её глаза, её губы начинают светиться.

— Я не опоздала? — спрашивает она, немного задыхаясь.

— Нет.

— У вас опять странное выражение глаз… Вы…

— Я в полном порядке… Я только прошу вас… Как вам сказать… Я очень прошу вас меня не покидать, что бы ни случилось…

Она громко смеётся и крепко сжимает мою руку.

— Идёмте! Я вам расскажу, как вы мне приснились ещё раз…

«Сейчас или немного погодя? Кто знает, когда наступает настоящее счастье? И вообще, существует ли такой момент? А если его не существует, то тогда можно и сейчас…» Я на секунду останавливаюсь и привлекаю её к себе.

…Она попятилась назад, и мне показалось, что она испугалась моего слишком смелого движения и того, как громко что-то щёлкнуло в приборе, находившемся в моей сумке, висевшей через плечо. Она действительно попятилась назад, но. очень странно улыбаясь и помахивая сумочкой. Мимо меня прошёл какой-то человек и на мгновение заслонил её спиной, а когда он отошёл в сторону, я уже её не видел. Только тогда я сообразил, что после щелчка прибор начал действовать, и я ужаснулся тому, что он, наверное, не работает, и тому, что она так внезапно исчезла. Я не знал, что мне делать, и несколько секунд стоял в раздумье, как вдруг увидел автомобиль.

Это было обыкновенное такси, «Волга», оно показалось из-за поворота и ехало в мою сторону задом наперёд.

Когда автомобиль поравнялся со мной, шофёр высунулся из окна, лукаво подмигнул и крикнул:

— Счастливая парочка!

Она рядом засмеялась.

— Весёлый парень, не правда ли? — сказала она, когда такси снова двинулось вперёд.

— Вы… Вы…

Из-за поворота опять появился автомобиль, но теперь он ехал, как положено. Однако колёса у него вращались в противоположную сторону!!!

— Вы куда-то… уходили?

Вместо ответа я увидел её на противоположном конце моста, всё с той же красной сумочкой, которая почему-то была не в правой руке, как обычно, а в левой. Она очень торопилась, после замедлила шаги и прошла мимо меня, отвернув голову, как это было до нашего знакомства.

— Прошу вас… — начал было я. — Почему…

Она прошла мимо, очень рассерженная и разочарованная.

После она сошла с тротуара, сделала круг на проезжей части моста, ловко лавируя между машинами. Среди автомобилей было несколько таких, которые, как тот, первый, ехали задом наперёд, или с колёсами, вращающимися в противоположную сторону. Меня очень насмешила одна пара, мужчина и женщина, которые сначала прошли мимо меня, а после вернулись, двигаясь задом наперёд, а после снова пошли, как нужно, и так было несколько раз.

Я опять что-то подумал о приборе, который был в сумке, но теперь мой взгляд упал на электрические часы на набережной, и я удивился, что они по-прежнему показывали половину шестого, хотя, по-моему, е момента моей встречи с ней прошло по крайней мере минут десять.

— Я не опоздала? — спросила она, немного задыхаясь.

— Нет.

— Счастливая парочка!

Это опять прокричал шофёр того самого такси, но теперь оно ехало нормально.

— Нахальный парень, — пробормотал я. — Правда, он нахальный? Куда это вы только что исчезали?

Она хихикнула и попятилась назад. Конечно же, она двигалась назад, а её ноги ступали вперёд! Как я не заметил этого сразу? Я никогда ни у кого не замечал такой манеры ходить. Но если у автомобилей, почти у всех, которые проезжали мимо, колёса вертелись не так, как нужно, то почему бы и людям не передвигать ноги так, как им это нравится?

Я помахал ей рукой и сошёл на проезжую часть моста, чтобы перейти на противоположную сторону.

Часы на набережной по-прежнему показывали половину шестого. Я начал подозревать, что прибор работает!

Я только не мог понять, в чём ошибся Горгадзе.

Было ещё одно, что я заметил сразу, с того самого момента, когда в сумке щёлкнул прибор.

Я ничему не удивлялся! Всё, что случалось и что случится, так и должно быть! Вернее, здесь может быть что угодно…

И если сейчас она идёт уже по этой стороне моста, то так оно и должно быть. Прошла мимо? Ну и что ж!..

Это такси начинало действовать мне на нервы. Сколько раз можно вот так, как попало, приезжать и уезжать. И шофёр не отличался остроумием: он повторял одно и то же.

Поэтому я взял её за руку, и мы пошли на набережную, где рабочие снимали трамвайные пути, ковыряя гранитную брусчатку и поддевая ломами шпалы. Эти пути были сняты давным-давно, но это не имело никакого значения, потому что в следующее мгновение по ним снова прошёл красный трамвай, а за ним, уже по асфальту, — автомобиль, задом наперёд, с колёсами, вращавшимися в противоположную сторону.

— Я не опоздала? — снова повторила она надоедливый вопрос, и я ответил, что нет и что всё это чертовски скучно.

— Счастливая парочка!

Нет, нам решительно не избавиться от этого таксиста!

Часы, теперь уже другие, а не те, которые висели на ещё не достроенном, но сейчас уже вполне готовом доме, показывали половину шестого. Если этот таксист появится ещё раз, мы просто сядем в машину.

Он не заставил себя ждать, подъехал как-то боком и, лукаво подмигнув, крикнул своё.

Дверь машины отворилась не наружу, а внутрь, и из машины послышался мрачный голос:

— Занято.

Действительно, забившись в угол, сидел человек в шляпе, надвинутой на глаза, с высоко поднятым воротником. Кроме того, водитель был уже другим.

— Нам сегодня не везёт, — пробормотал я в пустоту.

Часы показывали половину шестого, и мне, конечно, нужно было торопиться на свидание. Теперь я знал, что должен сделать. Нужно крепко взять её за руку и никуда не отпускать!

Нет, конечно, она не опоздала. Когда мужчина и женщина два или три раза продефилировали мимо нас, я повёл её туда, где рабочие уже не снимали трамвайный путь, а где теперь была пустынная площадь, обсаженная вокруг молоденькими липками.

Вести её не составляло никакого труда, хотя она шагала в другую сторону и даже иногда куда-то бежала.

Пусть себе бежит — она всё равно рядом со мной и повторяет один и тот же надоевший вопрос.

— Занято, — сказал кто-то прямо мне в ухо, и тот, кто сидел в углу автомобиля, повернул ко мне своё лицо и повторил: — Занято…

Это была женщина.

Мы перебежали площадь, а после бежала только она, а я шёл медленно рядом и держал её за руку, чтобы не повторять всю эту идиотскую историю со свиданием на мосту.

Солнце было ещё высоко.

Я ничего не решил, она всё бежала куда глаза глядят, и поэтому мы оказались на набережной и двигались в сторону парка.

Колесо обозрения было переполнено детишками, они весело визжали, но оно пока не крутилось. Оно совсем не крутилось, а контролёр впускал одну группу ребят и выпускал другую, тех, кто уже получил удовольствие. Было удивительно смотреть на их счастливые, возбуждённые лица и на то, как они рассказывали о своих впечатлениях каждый раз различным родителям. И они были тоже разными, только колесо продолжало стоять на месте, а поток ребят не прекращался.

Я начал вспоминать, где я видел ту женщину, сидевшую в такси, а она рассмеялась рядом со мной и опять спросила:

— Я не опоздала?

Когда же завертится это колесо?

Качели были пустыми. Они почему-то в половине шестого не пользуются успехом, хотя и качаются пустые. А одни качели застыли в высоко поднятом положении, с одним-единственным пассажиром, тем самым, которого я видел всё в том же идиотском такси…

Я решил, что не плохо было бы покачаться на качелях вместе с ней и отвлечься хоть на минуту от мысли о необходимости спешить на свидание, но она крикнула мне, что она уже там, и тогда мы пошли по парку, нарочно избегая встречных прохожих, которые всё шли спиной вперёд. Я сообразил, что они спешат в кино, которое должно вот-вот начаться в Зелёном театре.

Несколько лодок на реке плавали только боком, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. Это было похоже на странный танец. Исполнять его, по-видимому, было не трудно, потому что течение реки прекратилось, и лодки всегда могли остановиться в любом месте или приближаться и удаляться друг от друга боком, иногда ударяясь бортами. Для этого не нужно было быть искусным гребцом, а стоило только поднять одно весло, а левым грести, как воя тот гражданин с бородой, или опустить оба весла в воду, как та девушка в синем купальнике, или просто лежать на дне лодки и ровным счётом ничего не делать…

Нет, это действительно было приятное зрелище — движения лодок одна к другой, боком, как в старинном танце.

А когда она поднялась со дна лодки, я решил, что стоит прекратить это и идти дальше. Поэтому я ещё крепче стиснул её руку, чтобы она, чего доброго, не схватилась за вёсла, и тогда мы оказались не в парке, а на другой его стороне, на лугу.

Я знал, что сейчас всё ещё половина шестого, торопиться некуда. Она несколько раз пробежала мимо меня взад и вперёд, хотя я всё ещё держал её за руку, а когда мне показалось, что она отбежала слишком далеко, я пошёл обратно в парк и буквально вытащил её из этой дурацкой лодки.

Нельзя же без конца лежать на дне, тем более что оно сырое и легко можно простудиться.

Я заметил, что ветра не было.

Луг был ненастоящим, потому что его давным-давно осушили, и теперь здесь вырыли котлован, чтобы построить детский санаторий. Это очень красивое здание, светлое и лёгкое, с широкими окнами, выходящими прямо на пляж. Дети очень любят свой санаторий, для которого вырыли котлован ва осушенном лугу, поросшем сочной травой.

А за лугом, за камышовыми зарослями, начиналось озеро, куда впадала река.

Конечно, для того чтобы добраться до озера, не нужно было хлюпать по воде среди камышей, но так как ноги почти не касались земли, то я пошёл вперёд, чтобы прокладывать дорогу. Она бежала впереди меня по тропинке, которая образовалась после того, как прошёл я, и иногда возвращалась назад, не поворачиваясь, чтобы я имел возможность всё ещё держать её крепко за руку. Один раз она оказалась в самом начале камышовых зарослей, когда мы уже их прошли насквозь.

Если бы не это неподвижное колесо обозрения и не этот непрерывно обновляющийся поток детей, мы бы давно обошли камыши, двигаясь слева от детского санатория или прямо по лугу, по тропинке, которую я прокладывал. Наверное, колесо так и не завертится, потому что лодки на реке всё время плавают только боком и течения совсем не было.

Я подумал, что ей действительно не следовало лежать на дне сырой лодки, тем более что санаторий можно обойти не только слева, но и справа. Там берег песчаный и плотный, а камыши и заболоченная земля попадаются только там, где я прошёл.

Если река стала такой же неподвижной, как и озеро, куда она впадает; подумал я, то тогда ей нечего было тратить деньги яа такси, чтобы вовремя попасть на мост. Она доехала до площади, а пришла ко мне с противоположной стороны и, значит, ничего не выиграла. Ведь часы всё равно, как и теперь, показывают полшестого.

Но у неё, вероятно, было свободное время и для качелей и для лодки, и вообще, может быть, она в половине шестого выходная.

Горгадзе мог бы меня предупредить, что когда начнёт работать стробоскоп времени, то не нужно ломиться в занятое такси, а после держать её крепко за руку, когда машина уже тронулась и всё началось сначала.

Сейчас, когда мы уже в третий или четвёртый раз пробираемся сквозь камыши — она бежит впереди, а я, крепко держа её за руку, прокладываю всем корпусом дорогу, — я начал подозревать, что вся эта прогулка к неподвижному озеру ровным счётом ничего не стоит по сравнению с колесом обозрения. Нам приходится к нему возвращаться снова и снова, чтобы после удивляться качелям и лодкам на реке.

А озеро как озеро. Оно всегда такое. В него впадает река, а само оно никуда не течёт.

На нём нет волн, над ним не веет ветер, и вообще здесь очень пустынно и грустно, как в том самом детском санатории, где мы побывали и где никого ещё нет…

Песок на берегу был ещё тёплым, и она вытянулась на нём и положила голову мне на колени. Но это мне только показалось, потому что в действительности она по-прежнему пятилась назад, а после я оказался впереди неё и помчался что есть мочи к мосту, чтобы не опоздать на свидание.

А она продолжала лежать на песке и смотреть на неподвижное мутное озеро, где всё застыло, и в глубинах которого может случиться что угодно. Точь-в-точь как в этом мире без времени. Это озеро очень мутное и очень неподвижное. Оно фактически никуда не вытекает, хотя некоторые учёные утверждают, что на самом дне есть расселина, которая соединяет его с подземным океаном, неподвижным и чёрным, как пустая вселенная.

Может быть, это и так, иначе трудно объяснить, куда девается речная вода, которая тоже не течёт, пока она лежит на дне сырой лодки.

И всё же на свидание нужно не опоздать. Озеро здесь пи при чём. Это хорошо понимает не только она, но и я, и после того, как мои товарищи пожали мне руку и Горгадзе кивнул головой, я стоял на середине моста и напряжённо смотрел на ту сторону, где часы показывали половину шестого.

Она подошла ко мне торопливой походкой.

— Я не опоздала? — спросила она, немного задыхаясь.

— Нет.

В это мгновение я услышал щелчок в моей сумке.

Теперь всё было так, как и должно быть.

Я привлёк её к себе и поцеловал в губы.

— Счастливая парочка! — крикнул промчавшийся мимо таксист.

1966
(обратно)

Пророки

Недели две тому назад он пришёл в лабораторию, сбросил молча свою экзотическую куртку, напялил непомерно большой белый халат и, став в позу чтеца-декламатора, произнёс:

— Один арабский физик двенадцатого века писал: «Мы знаем, что магнит любит железо, но мы не знаем, любит ли железо магнит, или оно притягивается к нему вопреки желанию. Как досадно, что мы не сможем ответить на этот вопрос!»

Крохотный сутуловатый аспирант Коля Спирин, не отрываясь от окуляра микроскопа, сказал:

— Типичный образчик антропоморфического мышления. Наши предки кое-что знали о поведении людей и приписывали менее изученной природе свойства живых. Кстати, Кучеренко, доброе утро.

Владимир уселся на высокую табуретку возле лабораторного стола, развернул рабочую тетрадь и углубился в чтение каких-то записей. Прошло не менее пятнадцати минут, пока он не заговорил снова.

— Кстати, по-французски магнит называется l'aiment, что в буквальном переводе означает «любящий». Любопытное совпадение, правда?

Я и Спирин переглянулись, но ничего не сказали.

Второй раз Кучеренко напомнил нам о магнетизме совсем другим способом. Это было тоже утром, и он опять не поздоровался, а положил передо мной раскрытый английский журнал. На белоснежной глянцевитой бумаге были напечатаны фотографии. Белая коробочка с отверстием, из которого выползают муравьи. Фотографий было несколько, вроде как кадры на киноленте. Вот показалась головка муравья. Вот он выполз. За ним — второй, третий, десятый. Наконец — множество муравьёв поползли кто куда. И вдруг… Под стекло, по которому ползли муравьи, положили лист белой бумаги, на которой железные опилки распределились вдоль магнитных силовых линий.

— Гады, ползут по магнитному полю, как по дорожкам. От южного полюса к северному…

Спирин долго рассматривал рисунки, а после прочитал статью.

— Да, ползут вдоль силовых линий, — сказал он и печально вздохнул.

И вот теперь, когда я стоял на платформе и ждал Кучеренко, я вспомнил высказывание арабского физика двенадцатого века и французское l'aiment.

Наконец показался и он в своей неизменной куртке, с двумя огромными авоськами в руках.

— Рванули, — весело улыбнулся он и с ходу потянул меня в изрядно переполненный вагон.

Мы покинули электричку на полупустынной платформе Чижи и углубились в молодой ельник. Я сразу почувствовал, что Кучеренко дорогу знает и что он не раз ходил по этому пути. Иногда тропинка исчезала, и он храбро бросался на ряды ёлок и шёл напролом, не оглядываясь по сторонам.

— По-моему, этот парень, Колька Спирин, просто надувной крокодил. Владимир разогрел банку тушёнки на костре и разломил батон.

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

— Сегодня утром я его пощекотал по поводу природы подсознательного. Он понёс такую ахинею, просто жуть. Не понимаю, зачем его взял Валерий Степанович в нашу группу.

— Он биохимик. А сейчас без биохимии не разберёшься в мозгах.

Кучеренко отошёл в сторону, ощупью собрал хворост и подбросил его в костёр. Его голос звучал издалека.

— На месте Валерия Степановича я бы взял лучше электронщика или ядерщика.

— Ты думаешь, дело спрятано на том уровне?

— Уверен.

Он подошёл ко мне, сел рядом на сырую траву и стал смотреть в чёрное небо, густо усыпанное звёздами. Была ранняя осень, и небо то и дело прорезали оранжевые метеорные следы, которые исходили из таинственного космического центра прямо над головой. Внизу ручей набегал на небольшой голыш, и там вода побулькивала и повизгивала, а сзади, в ольхе, иногда вскрикивали птицы, потревоженные своими птичьими снами.

— Например, — нарушил тишину Володя, — я могу с уверенностью предсказать, что в ближайшие сорок секунд метеорит в атмосферу не врежется. Откуда я это знаю?

Он начал считать вслух, и действительно, он досчитал до шестидесяти, а небо оставалось спокойным.

— Опыт. Ты наблюдал за небом, а твоё подсознательное обобщило эти наблюдения. Отсюда у тебя и появилась способность делать такие выдающиеся предсказания.

Кучеренко вздохнул и вытянулся во весь рост.

— Как это просто всё у тебя получается. Опыт, опыт… Подсознательное обобщает опыт… Подсознательное синоним интуиции. Подсознательное и сверхчувственное… Подсознательное и пророчество… Чепуха какая-то! Не верю!

— Ну и не верь.

Я надул подушку, и мы улеглись рядом на плащ-палатку и скоро уснули, слегка прикрытые тёплым горьковатым дымом угасающего костра.

Субботнее утро выдалось пасмурным, иногда накрапывал дождик, и это было даже хорошо, потому что оставшиеся восемнадцать километров мы прошли незаметно и достигли заветной цели как раз в тот момент, когда от голода под ложечкой больно засосало.

На том месте, где мы остановились, стоял высокий деревянный столб, в одном месте стёсанный, и на нём красной масляной краской были написаны какие-то цифры и буквы. Скорее всего это был тригонометрический ориентир.

— Мне про эту находку рассказал знакомый геолог. Говорит, они просто ахнули, обнаружив такие сокровища прямо под боком нашего города. Смотри.

Кучеренко вытащил компас и положил его на землю. Синий конец стрелки упёрся в дно, и, как я ни вертел инструмент, он показывал что угодно, только не страны света. Тогда я поставил его перпендикулярно, и стрелка стала точно так же.

— Жуткая аномалия! Магнетизм так и прёт из земли. Но это ещё что…

Мы сели обедать. Владимир пустился в рассуждения об электронном парамагнитном резонансе, о ядерном парамагнитном резонансе, о свободных радикалах и электронах проводимости, в общем о вещах, которые я знал только понаслышке.

— Равновесие, равновесие, — ворчал он, пережёвывая твёрдое холодное мясо. — Если уж говорить о равновесии организма с внешней средой, то нужно учитывать и электромагнитные поля. Почему у нас в институте высокочастотникам дают бесплатное молоко за вредность? Медики знают, что эти поля влияют на организм. Но только как? Этого они не знают. И вряд ли здесь молоко поможет. Три высокочастотника из семи бросили своих жён. Самый высокий процент из всех лабораторий. Один рассказывал, что ему начали сниться такие сны, что он перешёл на другую работу. А второй проболтался, что ему тоже снятся жуткие сны, но он к ним привык. Вот тебе и равновесие, вернее — нарушение равновесия.

— Так то же переменные поля, — заметил я. — А здесь…

— Ха! Здесь! А почему муравьи ползают вдоль силовых линий? А как ориентируются на тысячекилометровых трассах перелётные птицы? Ты над этим думал?

— Я считал, что подвижность ионов в крови так мала, что…

— Плюнь ты на эту подвижность. ЭПР и ЯПР — вот где собака зарыта.

Владимир нагнулся прямо к моему уху и с какой-то подчёркнутой таинственностью сообщил:

— На будущих лунных станциях установят специальные магниты, чтобы создать искусственное магнитное поле наподобие земного.

— Так уж это и важно?

— А кто знает, что получилось бы, если бы вдруг исчез земной магнетизм? Например, сразу бы передохли все перелётные птицы. Они просто не знали бы, куда лететь…

— Ну, это ты хватил.

— А люди? — продолжал он взволнованно. — Они потеряли бы способность предсказывать даже ближайшее будущее, они не смогли бы предвидеть, что будет, если они сделают хоть один шаг по дороге времени. Ведь это жуть потерять способность предвидеть!

— Всё это было бы так, если бы твоя теория оказалась верной.

— А вот для её проверки мы сюда и приползли.

Я посмотрел на часы. Было начало второго, и мы стали лихорадочно готовиться к последнему броску, к спуску в небольшую пещеру, вход в которую зиял прямо перед нами.

— Обрати внимание, — заметил Кучеренко. — Кругом лес, а здесь какие-то жалкие кустики. И попробуй в песке найти хоть одну живую тварь.

— Растения здесь не растут: почва сильно минерализирована. А раз нет растений, насекомым тоже делать нечего.

Он подбоченился, стал передо мной и покачал головой.

— И как это вы, биологи, умеете ставить всё вверх ногами!

На дне пещерки места оказалось ровно на двоих. Пол уходил под небольшим углом вниз и скрывался за большой трещиной в стене. При свете электрических фонариков серые стены слегка поблёскивали.

— Чистейший магнетит. Мы сейчас в самом магнитном пекле. Пронизаны насквозь магнитными силовыми линиями. Всё — и сердце, и желудок, и лёгкие, и… и мозг, вместе с его опытом и подсознанием.

Мне на мгновенье стало жутко, но я ничего особенного не испытал. Просто было немножко душновато. И ещё жарко от напряжения, хотя я знал, что здесь прохладнее, чем снаружи. Володя угадал мои ощущения и бодро произнёс:

— Наука требует жертв. Есть драматическая медицина. Врачи добровольно прививают себе чуму. Начинается драматическая биофизика. О нас, Женечка, напишут когда-нибудь книгу. Мол, так и так, Кучеренко и Филатов попали в психиатрическую клинику с синдромом пророчества после того, как сутки провели в Пещере любви.

— А при чём тут Пещера любви?

— Это я забыл рассказать. Я где-то читал, что на одном острове в Эгейском море была так называемая Пещера любви. Говорят, перед тем как просить руку и сердце очаровательной афинянки, греки лезли в эту пещеру и проводили там целую неделю. После этого любовные излияния у них получались особенно здорово, и невесты не могли перед ними устоять. В наш промышленный век Пещера любви превратилась в шахту, где добывают магнитный железняк, иными словами — железную руду.

Мне вдруг стало досадно. На мгновенье показалось, что наша затея выеденного яйца не стоит, но я этого не высказал, чтобы не обидеть Кучеренко. Наоборот, я задумался, почему мне стало досадно: обожествление магнетизма мне надоело, тем более что я не очень хорошо себе представлял, каков механизм взаимодействия магнитного поля с ядрами и электронами живого тела. Но план есть план. При свете электрических фонариков мы извлекли по толстой клеёнчатой тетради, уселись друг к другу спиной и начертали крупными буквами на первой странице «Прогноз событий в институте нейропсихологии на неделю, с 5 по 12 сентября». Мы условились во время составления отчёта друг с другом не разговаривать и друг другу в написанное не подглядывать.

Первые минуты прошли в каких-то путаных раздумьях, после я написал первую фразу, а затем работа постепенно меня захватила, и я начал писать безудержно, так что приходилось время от времени останавливаться, потому что немела рука. В конце концов это даже становилось забавным и немножко смешным. «Прогноз» лился как из рога изобилия с массой незначительных деталей, которые хотелось обязательно зафиксировать, чтобы после посмеяться над всей теорией Кучеренко.

Долина, которую я увидел во сне, была покрыта высокой сочной травой, и только возле самого берега моря виднелась розовеющая в лучах заходящего солнца полоска песка. Мои босые ноги чувствовали уже выпавшую вечернюю росу и сырую мягкую землю под травой. Я приближался к берегу с щемящим чувством какого-то ожидания, чего-то очень ранящего, что должно вот-вот случиться. На мгновенье я залюбовался красивыми птицами, которые кружили над морем и которые тоже были розовыми. В спину дул прохладный ветер, а волны… Морские волны набегали широкими округлыми, валами, и тёплая вода касалась моих ног. С каждой минутой чувство тоски и ожидания неизбежного усиливалось, и стало просто невыносимым, когда на горизонте, совсем уже красном от заката, появилась сначала чёрная точка, а чуть позже — синяя ладья с раскрытой пастью морского чудовища на носу. Две пары вёсел то опускались, то поднимались, и на плечах у чёрных гребцов блестели блики заката…

Она помахала мне рукой и, когда с лёгким шипением нос лодки врезался в песок, легко выскочила на берег.

«Ты меня давно ждёшь?»

«Давно. Вечность. Через минуту будет ровно вечность…»

«Я не могла раньше, — голос у неё звучал, как старинный музыкальный инструмент, — не могла, потому что…»

«Я знаю. Я всё знаю, и не говори больше ничего».

Чёрные гребцы упали на песок лицом вниз, обхватив кучерявые головы могучими руками.

«Год назад на Землю вернулся отец и привёз приказ, чтобы мы…»

«Я это знаю. Ещё до того, как твой отец покинул Землю, я уже знал, что он вернётся с недоброй вестью. Иначе зачем его позвали бы обратно?»

«Они считают, что так вам будет лучше. Так тебе будет лучше…»

Мы опустились на траву напротив друг друга, и я залюбовался её прекрасным лицом, её падающими на плечи розовыми волосами, её лёгкой розовой туникой, под которой поднималась и опускалась грудь и билось далёкое сердце…

«Ты прекрасна».

Она положила мне руку на плечо, повернулась в профиль, и я увидел красные капли на её длинных ресницах.

«Мой отец очень умный, и он не хочет никому зла. Как это называется по-земному?»

«Любовь, Я люблю тебя».

«Я не очень хорошо понимаю, что это такое. Но, наверное, это для вас очень важно».

«Если ты не понимаешь, тогда почему ты плачешь?»

«Не знаю, — она горько улыбнулась в темноту, — мне очень тяжело. Я чувствую, как тебе тяжело…»

«Значит, и ты любишь меня…»

Голова её поникла, а руки, едва заметные в темноте, нежно гладили траву.

«Мне пора. Отец меня ждёт. Он и так нарушил приказ, когда разрешил мне тебя увидеть ещё раз».

«Можно, я тебя поцелую?»

«Что ты! — Она прикрыла губы рукой. — Ты ведь знаешь, тогда мы умрём, ты и я!»

«Я хочу этого!»

«Нет, — она вскочила на ноги. — Нет! Нет! Нет!»

Она убегала к ладье, повторяя «нет», и гребцы впрыгнули в лодку, схватили её за руки и втащили туда, а я, окаменев, слышал только умирающее в морском шуме «нет»… И ещё до меня донеслось: «Я вернусь! Когда-нибудь я обязательно вернусь!»

Проходили годы, десятилетия, столетия, а я всё бродил по этому берегу, слушая морской прибой, наблюдая, как камнем в слепящую голубизну падали белоснежные птицы и как они повторяли «нет»…

Но я ей поверил. Я буду ждать её тысячелетия, пока не погаснет Солнце.

— Пора за работу. Уже воскресенье, и через три часа мы тронемся в обратный путь.

Я открыл глаза и уставился на электрический фонарик, который стоял на выступе серой стены.

— Почему «нет»?

Кучеренко рассмеялся.

— Что-нибудь приснилось?

— Да. Что-то грустное и очаровательное. А тебе?

— Мне тоже.

Мы снова принялись за работу. Теперь я писал очень медленно, как-то выдавливая из себя слова и фразы, но, странное дело, они начали казаться мне весомыми и обоснованными, хотя я знал, что просто фантазирую. Мне показалось, что и Владимир писал медленнее, чем вчера. Он иногда откладывал тетрадь, закрывал глаза и сидел так минуту-другую… Работа явно не клеилась, в голове была какая-то тяжесть, тяжёлая пустота, в которой изредка проплывали ленивые мысли.

— Всё, — сказал я. — Дай мне пива и воблы.

Пока я пил пиво, Владимир вытащил из моего рюкзака два больших серых пакета и вложил в их свою и мою тетради. Тщательно заклеил пакеты липкой лентой, и один пакет передал мне.

— Мой прогноз бери ты, а я возьму твой. Вскроем вечером двенадцатого сентября.

Странно: когда в лабораторию вошёл Валерий Степанович, я почему-то вздрогнул. Мне показалось, что и Кучеренко, всегда небрежный и расхлябанный, подтянулся и насторожился.

— Привет, детки, — это было его обычным приветствием, хотя мы никогда не называли его папашей, даже между собой.

Он подошёл к каждому из нас, посмотрел на приборы, бегло полистал наши рабочие тетради.

— Ну, что-нибудь получается? Есть какие-нибудь идейки? Да что вы на меня так уставились?

Действительно, я и Кучеренко смотрели на нашего руководителя, как будто видели его в первый раз. И вдруг Кучеренко ни с того ни с сего, с каким-то несвойственным ему волнением заявил:

— Вы пришли к нам с новостью, не правда ли, Валерий Степанович?

— Правда, — ответил тот. — Вам уже кто-то наболтал?

— Наболтал, — ответил Кучеренко.

Но я-то знал, что нам никто ничего не наболтал…

С этого всё началось.

Я не видел, а скорее почувствовал, как вошла она, как поздоровалась почти шёпотом и как подчёркнуто важно Валерий Степанович сказал:

— Надежда Ивановна, вы будете работать с этими славными ребятами. Вот ваше рабочее место.

Её рабочее место оказалось рядом с моим, но я уткнулся в свою тетрадь и боялся взглянуть на неё.

— Я хочу вам сказать всё начистоту. — Голос научного руководителя стал очень официальным. — Это моя племянница, и мне стоило немалых трудов убедить нашего директора взять её на работу. Так вот, я хочу, чтобы вы все и Надежда Ивановна знали, что требовать от неё и от вас я буду в одинаковой степени, без всяких поблажек на родственную связь.

— Поняла, — услышал я до ужаса знакомый голос.

Кучеренко поднялся и вышел из лаборатории. Он иногда курил, а это в лаборатории не разрешалось.

Валерий Степанович нас оставил, я бессмысленно листал рабочую тетрадь, после включил микротом и стал резать на тонкие прозрачные ломтики замороженную ткань мозга белой мыши. Мне это было совсем ни к чему, но нужно же что-то делать.

— Меня приняли в качестве лаборанта, а училась я в спецшколе с биологическим уклоном. Только в прошлом году окончила. Я умею обращаться с микротомом. Давайте срезы буду делать я.

И тогда я взглянул на неё первый раз и у меня потемнело в глазах: я уже её где-то видел!

— У вас очень приятный цвет загара.

Моя фраза выползла сама собой, ни к селу ни к городу.

Надя улыбнулась.

— Я только позавчера прилетела с юга. Из Евпатории.

— Золотистый пляж и прочее…

— Совершенно верно. Вы там были? Я жила не в новом, а в старом городе. Там песок, а немного дальше от берега трава…

Я не был в Евпатории, но то место, о котором она говорила, я знал до мельчайших подробностей.

В лабораторию вернулся Кучеренко, подошёл ко мне и спросил грустным голосом:

— Ну как?

— L'aiment, — ответил я.

— То-то, — назидательно промычал Кучеренко.

И потянулась обычная рабочая пятидневка, обычная в лаборатории, но не совсем обычная вне стен нашего института.

Валерий Степанович пришёл в среду к нам и торжественно вручил мне какую-то бумагу.

— Вот вам командировочное предписание. Надежда, вы и Кучеренко идите на вокзал, садитесь в электричку и езжайте по указанному здесь адресу. Это НИИ магнитных сплавов. Говорят, там есть группа сынков, которые, так сказать, в свободное от работы время, а ещё точнее — во время сна, суют себе под подушку очень сильные постоянные магниты, и у них начинается… Впрочем, вы разберитесь во всём сами. Какая-то чертовщина!

В НИИ магнитных сплавов мы разыскали тех самых ребят, которые совали себе под подушку изготовленные ими же самими магниты, и они нехотя стали рассказывать, что это они делали просто так, из-за любопытства, прочитав где-то об опытах некоего доктора Месмера и, следовательно, о месмеризме, то есть о странных явлениях в человеческой психике, если эту самую психику потревожить магнитным полем.

— Ну и что-нибудь интересное получилось?

Я заметил, как у Володьки Кучеренко заблестели глаза.

— Да ничего особенного. Правда, мне удалось в полной темноте увидеть магнитное поле. Северный полюс подковы казался синим, южный — красным. А цвет силовых линий постепенно переходил от синего к красному. Глупость, конечно. За день так насмотришься на эти магниты, что видишь их даже в полной темноте.

— А если магнит под подушкой, сны снятся?

— У меня нет, а вот у Жорки снятся.

Жорка — лаборант из магнитометрической лаборатории, застенчивый блондин с веснушчатым носом. В присутствии Нади он краснел, сначала вообще не хотел нам ничего говорить, а после сознался.

— С магнитом под подушкой я вижу всё, что будет завтра… Правда, не совсем точно, а… ну как вам сказать?.. Символически, что ли…

Жора не имел никакого представления, что такое «подсознательное» и откуда оно берётся, и очень удивился, что мы именно это и изучаем.

— А для чего? — робко спросил он.

— Чтобы понять, почему существовали такие личности, как Илья-пророк, Кассандра, Магомет, бабки-гадалки, прорицатели и ясновидцы.

Парень посмотрел на Кучеренко и улыбнулся.

— Вы меня разыгрываете. Какой дурак будет тратить деньги на исследования такой чепухи?

— Ничего себе чепуха. Разве плохо знать сегодня, что будет завтра?..

Мы проинтервьюировали ещё двух сотрудников. У одного магнит вызывал «жуткие кошмары», а у другого, маленького лысого старичка, эксперимент приводил всегда к одному и тому же сновидению: он всегда видел собственные похороны. Старичок был человеком с юмором и заметил:

— Похороны проходили так интересно, так душевно, что, пока я жив, я сделаю всё возможное, чтобы оно так и было.

В город мы возвращались вечером. Кучеренко дремал, а я и Надежда сидели у окна друг против друга и смотрели на погружающийся в пурпур мир. Мне было всё чертовски знакомым.

— Давайте выйдем на следующей остановке. А до города доедем автобусом.

Она вскинула на меня свои огромные серые глаза.

Воздух был влажным и душистым. Слева от железнодорожного полотна в долине вилась неширокая речушка, а рядом с ней — асфальтированная дорога, по которой изредка пробегали легковые автомобили. Мы шли к дороге, и я тихонько взял Надю за руку. Она наклонила голову, волосы упали на лицо, и мне показалось, что она ничего не видит и идёт только ощупью.

— Нужно было бы Володю предупредить, что мы выходим здесь…

— Он это и так знает, — пробормотал я.

— Вы оба какие-то странные…

— Все люди немного странные, одни больше, другие меньше…

— Вы с ним договорились, что мы выйдем здесь?..

Вместо ответа я спросил:

— Кем работает твой отец, Надя?

Я впервые назвал её на «ты».

— Он мой лучший друг. И вдобавок он лётчик-космонавт. Только прошу тебя, не говори об этом никому…

— Я люблю тебя!

Это вырвалось само собой, девушка встрепенулась, вырвалась из моих объятий и закричала:

— Нет! Нет!..

Она бежала к автобусной остановке, задыхаясь, произнося это проклятое «нет».

— Я буду ждать тебя вечность! — нелепо крикнул я ей вслед, не делая никаких попыток её догнать.

Я знал, что бесполезно.

Двенадцатого сентября я и Кучеренко вскрыли наши тетради с пророчеством на неделю. Содержание тетрадей было разным, но если сложить оба сюжета вместе, то недостающее у меня находилось у него, а мои записи дополняли его пробелы. Так что вместе получился неплохой прогноз. Конечно, с некоторыми мелкими неточностями…

1970
(обратно)

Смешной баобаб

— А сейчас мы пройдём пампасы и начнём пробираться сквозь южноамериканскую сельву… Это так у них называются джунгли. А пампасы вроде нашей степи. Правда, здесь, в Аджарии, нет степей. А рядом, на Украине, есть… Джунгли у нас тоже есть. И здесь, на Кавказе, и в Уссурийском крае. Это рядом с Владивостоком…

Каро, наш гид по Батумскому ботаническому саду, не умолкал ни на минуту. Он знал в этом саду, или, лучше сказать, заповеднике, каждый уголок, каждое деревце или куст. И не только знал по имени, но и всю родословную. Он был высокого роста, широкоплечий, с тонкими белыми усами и острой бородкой, которая делала его чем-то похожим на Дон-Кихота.

Мы были очень удивлены, когда узнали, что Каро из своих шестидесяти пяти лет двадцать гонял в горы отары овец. Позже я узнал, как удивилось руководство Батумского ботанического сада, когда в отдел кадров к ним, прихрамывая, пришёл старик и сказал, что хочет работать здесь. В горах он сломал ногу и теперь не может больше оставаться в пастухах.

— А что вы, собственно, сможете у нас делать?

— Ухаживать за этими прекрасными деревьями и цветами. Они всегда стоят на месте, не то что мои овцы. А уж я их полюблю, как родных, хотя большинство из них и чужие.

Сначала он был садовником. А после стал гидом.

Дирекция сада была потрясена памятью и понятливостью Каро, который за год впитал в себя всё, что рассказывали профессиональные гиды экскурсантам.

Сейчас ему нельзя было дать и шестидесяти. Да и вообще здесь, в Аджарии, старики безвременны. Того и гляди столетнего гражданина окликнешь: «Молодой человек!»

Мы пробрались сквозь опутанную лианами сельву, где царил полумрак и влажная, мшистая земля дышала горячим терпким паром, и выбрались на залитую солнцем поляну.

— Здесь, товарищи, начинается Экваториальная Африка. Начинается она с саванны.

— Чего, чего? — переспросил кто-то.

— Саванна. Это по-африкански тоже степь.

Наша экскурсионная группа пробиралась по узкой тропинке к вершине холма. Причудливые травы и кустарники окружали нас со всех сторон; и иногда, на поворотах, мы видели только высоко поднятую голову Каро, который оживлённо что-то рассказывал тем, кто шёл рядом с ним.

— С вершины холма очень хорошо видно море. Там мы отдохнём. В тени вон того замечательного дерева.

Экскурсанты расположились на траве и залюбовались видом на море. Солнце склонялось к вечеру, воздух светился серебристым светом, и море было не голубым, как обычно, а серебристым, с гофрированной солнечной дорожкой, теряющейся в дымке.

— Аве маре, моритури те салютант, — мечтательно произнёс инженер из Ленинграда. — Все мы умрём, и сюда придут другие люди и будут любоваться этим волшебным зрелищем…

— Зачем умирать? — воскликнул Каро. — Жить надо! Долго-долго, как это дерево!

Он повернулся к стволу зелёного гиганта и любовно погладил мощную морщинистую кору.

— А что это за дерево, Каро?

— Замечательное дерево. Вечный страж африканских саванн. Это баобаб. Живёт пять тысяч лет!

— Сколько? — взвизгнула молодая курортница в шортах.

— Пять тысяч. Может быть, даже больше. Его привезли сюда уже в очень солидном возрасте.

Каро встал, вытащил из кармана выцветшей сатиновой куртки клеёнчатый сантиметр и стал обмерять ствол. Закончив обмер, он достал записную книжку, посмотрел на столбик цифр и записал следующую.

Никто не заметил, как он поднял голову, посмотрел на могучую крону дерева, глубоко вздохнул и укоризненно покачал головой.

Когда он попрощался с нами у выхода из сада, я взял его за руку и отвёл в сторону.

— Каро, а почему вы обмерили ствол баобаба, а после печально вздохнули?

— Сохнет. Понимаете, сохнет на глазах. Это будет такая потеря. Сначала обхват был десять метров семьдесят сантиметров. После — девять метров тридцать сантиметров. А сейчас уже пять метров, — гибнет не по дням, а по часам. Делаю всё. Не отхожу от него. Учёные подкормку придумали. А он сохнет…

Последние слова он произнёс с сильным акцентом, темпераментно махнул рукой и скрылся среди олеандров, прихрамывая пуще прежнего.

Года через три я снова оказался в Батуми, на конференции по проблеме долголетия, и вспомнил Каро и его погибающий баобаб. В перерыве между заседаниями я отправился в ботанический сад.

— Где Каро?

— Как обычно, — безразлично ответила голубоглазая лаборантка. Она переливала какую-то жидкость из одной колбы в другую.

— Что значит «как обычно»?

Она подняла на меня большие глаза.

— Возле своего баобаба.

— Он по-прежнему работает гидом?

— Нет, сейчас не работает.

— На пенсии, значит?

Девушка криво улыбнулась.

— Здесь, в Батуми, проходит конференция по долголетию. Читала я в газете, как местные физиологи расхваливают здешний климат и здешних стариков. А вот то, что некоторые с возрастом впадают в детство, об этом почему-то не говорят.

Но я уже не слушал ворчливую белоснежную лаборантку.

Я прошёл уссурийские джунгли, сибирскую тайгу, альпийские луга, спустился в пампасы, пересёк сельву — и вот саванна!

Я почему-то очень волновался, и мне не терпелось скорее увидеть Каро.

Он лежал у самого стола на спине и курил трубку. Когда я подошёл, он повернул голову, а после снова отвернулся и уставился вверх.

— Каро, вы меня не узнаёте?

Он молча покачал головой.

— Я был здесь с экскурсией. Вы тогда опасались за это дерево, а оно воя какое роскошное, более пышное, чем прежде, и, конечно, проживёт ещё пять тысяч лет!

Он снова посмотрел на меня печальными, задумчивыми глазами. Его усы и бородка, казалось, потемнели, а глубокая тень под деревом сглаживала морщины на загорелом лице.

— Я никогда не верил, что дерево погибает. — Он встал и облокотился о ствол спиной. — Я этим учёным с самого начала твердил: «Не так сохнут деревья. Я ничего не знаю про другие баобабы, которые растут в Африке, но этот баобаб какой-то другой. Ну, как бы вам сказать…»

— Какой же он, Каро?

— Смешной. Странный. Очень смешной.

Я вспомнил ворчливую лаборантку.

— Смотрите! — Каро горячился. — Смотрите на кору. Стала гладкая. Смотрите на листья. Стали зелёными и нежными. Разве так погибают баобабы?

Я не знал, как погибают баобабы, но мне стало очень грустно ад Каро…

— Он смешной, потому что растёт обратно.

— Обратно?

— Конечно. Был старый. А сейчас становится моложе и моложе. Ничего тут удивительного нет.

«Бедный, бедный Каро…»

— Нет, вы только посмотрите!

Я вместе со стариком обошёл вокруг дерева и действительно заметил, что оно как будто помолодело. Но разве можно говорить о деревьях, что они постарели, помолодели? Старый клён кажется «помолодевшим» после дождя, а тоненькая пыльная акация напоминает крохотного сморщенного старичка. Это дело воображения.

Я похлопал Каро по плечу.

— Я очень рад, что дерево продолжает жить. Но ещё больше я рад за вас, Каро. Выглядите вы прекрасно. До свидания!

— Эти учёные думают, что я сошёл с ума!! — крикнул он мне вслед.

Прошли годы, и я забыл про Каро и про растущий «обратно» баобаб. Я усиленно занимался геронтологией и пытался вникнуть в страшную тайну старения и деградации человека, и в этом моём увлечении тоже была своя логика. Когда однажды моя жена спросила меня, почему я оставил нормальную физиологию и переключился на изучение стариков и старух, я, не думая, ответил:

— Потому что я и сам старею, а не расту обратно…

Жена подумала и сказала:

— Я как-то слушала лекцию одного математика, специалиста по теории колебаний. Он утверждал, что если будет постигнута тайна биологического регулирования в человеке, то его, человека, можно будет ввести в режим автоколебаний. Это значит, сначала он стареет, после молодеет, а в определённый момент времени начинает опять стареть; и так без конца…

— Болван твой математик! Старение и смерть — прогрессивные факторы биологической эволюции. Да и вообще о вечной жизни могут мечтать только заскорузлые эгоисты…

«Расти обратно, расти обратно…» Где и когда я слышал эти слова?

И тогда я вспомнил Каро и смешной баобаб.

В лаборатории Батумского ботанического сада сидели новые, совсем молодые люди, а старые учёные ушли на покой: построили в пригородах дачи и разводили сады.

— Как ваш баобаб? — спросил я ведущего научного сотрудника.

— Что?

— В вашем саду рос баобаб из Африки.

— Что-то не помню.

Он вытащил из книжного шкафа толстую книгу и долго её листал.

— В каталоге не числится, — наконец сказал он.

— Как же так? Я лично сидел в тени этого великолепного дерева.

— Когда, простите за нескромный вопрос, это было?

— Лет… лет пятнадцать-двадцать тому назад…

Молодой человек присвистнул:

— За это время мы так часто меняли растения, удаляли погибшие, подсаживали новые. Может быть, когда-то и был баобаб, а сейчас нет.

Действительно, теперь холм был пустынным, и только море у его подножья серебрилось, как прежде.

Там, где раньше росло дерево, осталось небольшое, поросшее травой углубление, и в самом его центре торчала тоненькая, высохшая веточка. Она легко сломалась у меня в руках, и я сунул кусочек в карман.

О Каро в ботаническом саду тоже никто ничего не знал, и я решил всю эту странную историю выбросить из головы, как вдруг совеет неожиданно она вновь воскресла во всех самых мельчайших подробностях.

Из очередной экспедиции в Аджарию возвратилась шумная ватага моих аспирантов. Они наперебой рассказывали о стариках, которым по сто, сто двадцать и даже сто пятьдесят лет.

— Но самая любопытная история произошла в одном ауле, километрах в сорока к востоку от Батуми! Представляете, приходим с рюкзаками, в коротких штанах, с палками, а на нас никто не обращает внимания. Даже ребятишки! Такого ещё никогда не бывало. Не аул, а потревоженный людской муравейник. Мужчины на одном краю базарной площади, женщины — на другом. И все говорят, говорят, кричат, размахивают руками и так далее. Выясняем, в чём дело. Оказывается, ничего необычного. «У тётушки Валии откуда-то взялся ребёнок». — «Ну и что здесь удивительного?» — «Тётушке сто восемнадцать лет». — «А где тётушка Валия живёт?» — «Вон в том доме, но она никого не принимает». Мы — к дому. Двери на запоре. Стучим. Показывается старуха. Сразу видим — слепая. «Как здоровье, бабушка?» «Уходите прочь! Вы разбудите ребёнка!» — «Но мы, сами знаете, не из тех». Представляемся. Академия наук и так далее. Специалисты. Врачи. «Ах, врачи? Тогда заходите. Мне нужен врач». Заходим. В постельке хныкает малыш, около годика; может, чуть-чуть побольше. «Славный малыш, — говорим, — давно родился?» — «Нет, он пришёл». — «Как так — пришёл?» — «Ножками. Только вот хромает. Ножку в горах сломал». Осматриваем. Действительно, ножка сломана. Кладём гипс. Повторяем вопрос, теперь более строго. «Давно родился?» «Пришёл, говорю я вам». — «Значит, он вам чужой, тётушка Валия?» — «Нет, не чужой. Это мой сын». Чокнутая старуха! Как мы ни бились, твердит: «Пришёл, и это мой сын…» Вот так история!

— А она не называла малыша по имени?

— Называла.

— Как?

— Каро. Кажется, Каро…

…У меня на рабочем столе в институте геронтологии стоит небольшая прозрачная коробочка. На белоснежной салфетке покоится кусочек сухого жёлтого дерева, и под ним надпись: «Смешной баобаб».

Конечно, это, может быть, и не тот баобаб, а маленький Каро у тётушки Валии, может быть, совсем другой Каро…

1970
(обратно)

200 % свободы

I

— Мама, расскажи мне ещё раз, как это было.

— Я тебе об этом говорила много раз, мой мальчик. Мне, признаться, эта история надоела. Да и не очень-то приятно…

— Но ведь об этом нужно говорить!

На слове «нужно» Леонор сделал сильное ударение.

— Почему нужно, мой милый?

— Потому что этого никто не понимает! Пока человек что-нибудь не поймёт, ему нужно рассказывать одно и то же без конца.

Мать горько улыбнулась. Она поднялась с дивана и подошла к письменному столу, на котором стояла фотография, заведённая в траурную рамку.

— Ну ты знаешь начало, — начала она, стирая рукой с фотографии пыль. — Я и Фридрих совершали свадебное путешествие. Фридрих всегда любил Восток.

— Фридрих — мой отец?

Мать подняла удивлённые глаза на Леонора.

— Ну конечно! Я не понимаю, почему ты спрашиваешь. Портрет отца всегда стоит перед твоими глазами.

Леонор кивнул головой, бросив мимолётный взгляд на фотографию человека в траурной рамке.

— Итак, вы совершали свадебное путешествие. Сколько тебе было тогда лет?

Мать посмотрела на сына с укоризной.

— Неужели ты не соображаешь?

— Соображаю. Но говорят, что женщины часто скрывают свои годы.

Мать подошла к Леонору и нежно обняла его за плечи. Затем, наклонившись к самому уху, она шёпотом сказала:

— Мне было, Леонор, всего двадцать лет…

Сын порывисто поднялся с дивана.

— Итак, — сказал он, — вы приехали в Нагасаки девятого августа 1945 года.

— Да.

— Что было дальше?

Мать несколько раз прошлась по комнате, обхватив голову руками. Ей не очень хотелось вспоминать прошлое. Но, взглянув на пытливые глаза Леонора, она остановилась прямо перед ним и произнесла как можно спокойнее:

— Мы приехали в Нагасаки очень рано. Если бы не характер Фридриха, который всё делал порывисто и необдуманно, мы бы задержались в Иокогаме. Но ему не терпелось в Нагасаки. Он мечтал посмотреть там, в музее, какой-то камень с древними иероглифами. И ещё он хотел показать мне аллею вишнёвых деревьев, которые, конечно, в августе не цветут… Ах, почему я согласилась!

— Почему? — настойчиво спросил Леонор.

— Не знаю… После Иокогамы у меня было такое чувство, будто я обязательно буду иметь сына.

— Так. Что было дальше?

— Я стала вдруг какая-то безвольная и подчинялась Фридриху во всём.

— Почему?

Мать подошла к сыну и села рядом с ним. На её глазах блестели слёзы, хотя она и пыталась улыбнуться.

— Когда ты будешь большой, мой мальчик, и у тебя будет жена, тогда ты всё поймёшь. Почему ты постоянно терзаешь меня этими расспросами?

— Потому что мне многое непонятно. Я, например, не понимаю, почему погиб мой отец.

— Стечение обстоятельств, Леонор. Судьба.

Мальчик пристально посмотрел на свою мать. Его лицо было бледным и равнодушным.

— Че-пу-ха, — сказал он по слогам. — Глупость!

Мать испуганно попятилась к столу, на котором стояла фотография мужа. Она схватила портрет и прижала к груди.

— Леонор, перестань! Ты не имеешь права так говорить. Судьба есть судьба. Ты никогда не можешь сказать, что будет в будущем, что будет даже через пять минут… Ты…

Леонор как-то странно присел на корточки, развёл руки и искусственно засмеялся. Смеялся он одними губами, как бы подражая какому-то артисту-комику.

— Я могу тебе сказать, что будет через пять минут, через полчаса, через час, через сутки, через десять дней, через год. А вы, вы не могли предвидеть, что будет через день! После Хиросимы вы не могли сообразить, что следующая бомба упадёт на Нагасаки! Ха! Вот уж действительно людская проницательность!

— Леонор! Не смей так говорить! — воскликнула женщина и схватила сына за руки.

Леонор сжал губы. Прошло несколько минут молчания. Затем он тихо, но настойчиво спросил:

— Итак. Что же было дальше?

— Мы остановились в небольшой уютной гостинице на окраине города. Мы немного устали с дороги и прилегли отдохнуть. Шторы в номере были задёрнуты, и сквозь них пробивался утренний свет, окрашивая комнату в мягкие оранжевые тона. Было очень тихо, и на мгновение мне показалось, что никакой войны в мире нет. Ты себе не представляешь, как мне было приятно. Фридрих, твой отец, вытянулся на диване и сладко дремал. Я чувствовала, как ему приятно после утомительного путешествия из Иокогамы. И тогда что-то сверхъестественное толкнуло меня, тронуло, подняло с постели, и я помимо своей воли подошла к твоему отцу. Я очень его любила, Леонор, очень… Помню, он открыл глаза и посмотрел на меня с удивлением. «В чём дело, Анна?» — «Я хочу тебе что-то сказать. А ты не испугаешься?» — «Раз я не испугался Гитлера…» — «О, забудь Гитлера. Я хочу тебе сказать, что у нас будет сын». После всё произошло так, будто изверглись все японские вулканы. Отец вскочил на ноги и вихрем вылетел из комнаты. Я знала, куда он побежал. Я приоткрыла штору и посмотрела вниз на улицу. Он бежал как сумасшедший, не оглядываясь, к центру города. Я знала, что через несколько минут в нашей комнате будет королевский пир. Я улеглась и, закрыв глаза, стала ждать. Как было сладко ждать, Леонор! После я услышала слабый вой сирены. Ну, конечно, это очередной налёт разведывательных самолётов. Не так уж и страшно. Я просто повернулась на другой бок и стала смотреть на кремовую штору, закрывающую окно. Она колыхалась от слабого ветра. Затем стало очень тихо. Сирена умолкла. И вдруг…

— Да. И вдруг? — спросил Леонор.

— И вдруг раздался оглушительный взрыв. Нет, не взрыв. Это был какой-то рёв, вопль, как будто сама Земля закричала от невыносимой боли. И вспышка света. О, ты себе не представляешь, что это была за вспышка. Миллион молний одновременно, сто солнц, миллиард лун. Комната, где я находилась, вдруг показалась слишком крохотной, чтобы вместить в себя столько света. Как в кошмарном сне, на моих глазах кремовая шёлковая штора превратилась в коричневую, затем в чёрную и рассыпалась на кроваво-красные тлеющие куски… Комната наполнилась гарью, запахом жжёного тряпья, а после этого…

— Что было после этого? — с тем же безжалостным любопытством допытывался Леонор.

— После этого тугая масса горячего воздуха прижала меня к стене. Окна были сорваны с петель и унесены вихрем куда-то на улицу, всё здание гостиницы закачалось, присело, потолок рухнул… Я не помню, что было дальше. Только много времени спустя человек в белом халате, кажется японский врач, по-английски расспрашивал меня, кто я и откуда. Это было, по-моему, в открытом поле. На горизонте синели горы, и ещё я помню, как кто-то рядом стонал. «Что случилось?» — спросила я. «Американцы сбросили вторую атомную бомбу». До этого я в атомные бомбы почему-то не верила. Тогда я спросила, где Фридрих. «Кто это?» — спросил японец. «Мой муж. Он ушёл в город за покупками…» Восточные люди странно улыбаются. Мы, европейцы, скорее чувствуем, чем видим их улыбку… Так было и тогда с этим японским доктором. Он улыбнулся. Наверное, чтобы подбодрить меня. «Смотрите, какая сила. До чего доходит человеческий разум. Вы из Германии?» Он приподнял меня, и я увидела, что нахожусь на вершине зелёного холма, а внизу зияет чёрная обгоревшая яма. В ней возвышались уродливые стены, закопчённые изгороди, виднелись составы искалеченных железнодорожных вагонов. Почему-то мне запомнилась огромная площадь, на которой торчало множество чёрных дымящихся столбов. «Это был городской парк, — как бы догадавшись, пояснил японец. — Правда, могучая сила — атом?» — «Что всё это значит?» — спросила я. «Это? Недавно там, внизу, был город. Назывался он Нагасаки. И вот…»

Анна ещё несколько секунд шевелила губами, но её голоса уже не было слышно. Леонор подошёл к окну и задумчиво произнёс:

— Любопытно, чёрт возьми. Очень любопытно.

— Леонор, что ты говоришь! — в ужасе воскликнула мать. — Там погиб твой отец!

— Это понятно. В этом нет ничего удивительного. Мне не понятно, почему он покинул гостиницу, когда было совершенно очевидно, что бомбу сбросят именно на Нагасаки.

— Ты с ума сошёл, Леонор. Ты говоришь об этом таким равнодушным голосом. Тебе никогда этого не понять!

Мальчик пожал плечами.

— Я не понимаю, почему ты злишься. Конечно, отец поступил неразумно, оставив тебя одну. Отпраздновать торжество вы могли бы и после взрыва, в безопасности. В Нагасаки вам вообще не нужно было бы ехать. Скажу тебе прямо, мама, странные вы люди. И отец был странным…

— Что значит — странным? — в ужасе прошептала Анна.

— Как тебе сказать… Можно было легко вычислить вероятность того, что вторую атомную бомбу сбросят именно на Нагасаки. Ведь не даром бомбу сбросили именно на него. Как можно было не предусмотреть это событие? Вы, люди, не понимаете одного: если что-то происходит, то так и должно быть. Почему вы никогда не пытаетесь рассчитать своё будущее? Или, может быть, вы не можете?

Мать поднялась во весь рост и подошла к сыну.

— Милый, что ты говоришь? И как ты говоришь?

— Что?

— Ты сказал; «Вы, люди…»

— Да, я так сказал.

— Но ведь…

— А, понимаю. Я имел в виду людей, которые бессильны анализировать события, от которых зависит их жизнь… Если бы отец и ты перед отъездом из Иокогамы подумали хоть капельку, ничего такого не случилось бы. Вы бы никогда не поехали в Нагасаки, потому что этот город был обречён так же, как и Хиросима.

— Но мы ничего не знали!

— О, но это так было легко сообразить. Достаточно было взять карту Японии и карту расположения американских авиационных баз, напечатанную во всех газетах. Судьба Нагасаки вычислялась просто, как по таблице умножения. Я уверен, что большинство людей терпят несчастье из-за своей интеллектуальной недостаточности.

— Леонор! Не смей так говорить!

Леонор посмотрел на мать удивлённо.

— А разве я что-нибудь плохое сказал?

— Ты, ты… Разве можно говорить, что у твоего отца…

— Интеллектуальная недостаточность? Неспособность к строгому анализу? А что здесь такого?

— Замолчи! Ты бездушное, холодное существо. Всякий раз, когда я рассказываю тебе о тех страшных днях, ты начинаешь меня мучить. Зачем? Почему?

Анна упала на диван и спрятала лицо в подушку. Леонор некоторое время с интересом смотрел на свою мать, после, вздохнув, произнёс про себя:

— Этого я не понимаю. Просто не понимаю.

(обратно)

II

Через неделю Леонора принимал директор гимназии господин Штиммер. Мальчик стал перед письменным столом и смотрел на директора своими голубыми пытливыми глазами. Генрих Штиммер провёл рукой по совершенно седой голове и ласково улыбнулся, по-видимому ожидая ответной улыбки.

— Удивительный случай, Леонор. Такого в нашей гимназии никогда не было, — начал директор.

— И никогда не будет, — прервал его юноша.

— Что?

— Того, о чём вы собираетесь мне сообщить.

Штиммер зябко поёжился в своём кресле. Он всегда чувствовал себя неловко в обществе этого странного гимназиста. Ему всегда казалось, что тот наделён удивительной, дьявольской проницательностью.

— Тебя кто-нибудь предупредил?

— Нет. На эту беседу я рассчитывал давным-давно. Фактически по данному поводу вы должны были вызвать меня по крайней мере месяц назад.

Штиммер вскочил на ноги.

— Ты подслушивал? Подсматривал в щёлку?

Леонор слабо улыбнулся.

— Нет. В этом не было никакой необходимости. Во-первых, делать мне в гимназии нечего. Вы, так же как и я, хорошо знаете, что курс наук по программе я изучил ещё два года назад и сейчас делаю на уроках всё, что мне заблагорассудится. По существу, за эти годы я разделался с университетским курсом математики и физики. Во-вторых, моё присутствие в вашем учебном заведении очень усложняет положение преподавателей. И в-третьих, этот американец, Стенли Коллар, атакует вас уже полгода, чтобы вы отдали меня ему. Кстати, он подходил со своими предложениями несколько раз и ко мне. Я знаю, что, если я соглашусь работать у них, вы выдадите мне аттестат без сдачи экзаменов.

По мере того как Леонор говорил, директор гимназии всё глубже и глубже забивался в угол кресла. Его взгляд беспокойно бегал по сторонам. Мальчишка точь-в-точь повторял его собственные мысли. Он был не в состоянии ему ничего возразить. Он только спросил:

— Ты согласен, Леонор?

— У меня нет другого выбора.

— То есть?

— Зачем вы спрашиваете? Вы ведь знаете, что мы с матерью одиноки.

— Но это связано с поездкой в другую страну.

— Я знаю. Если я им нужен, они повезут меня за свой счёт.

— Да, конечно, — оживился Штиммер. — Условия труда прекрасные. Оплата очень высока. Работа чрезвычайно интересная.

Лицо юноши не выражало ровным счётом ничего. Он, казалось, весь ушёл в себя, думая свои собственные думы.

— … И я понимаю, Леонор, как тяжело привыкать к новой обстановке и особенно к чужим людям! — патетически воскликнул директор.

— Что вы сказали? — как бы проснувшись, спросил Леонор.

— Я говорю, на первых порах тебе будет трудно привыкнуть к другой обстановке и к другим людям. Человек вдали от родины…

— У человека родина — Земля, — сказал Леонор.

— Ну а друзья, товарищи?

— Эти дурачки из нашего класса?

Штиммер вскочил на ноги.

— Вы забываетесь, господин Гейнтц! Не воображайте, что вы необыкновенная личность! Я-то знаю, что ваша гениальность напускная! У вас нет никакой скромности!

Леонор пожал плечами и повернулся к директору спиной.

— Стойте! Вы не смеете так уходить!

— Мне больше здесь делать нечего.

— То есть…

Глаза старика Штиммера выкатывались из орбит. Повернувшись, Леонор насмешливо заметил:

— Странный вы человек, господин Штиммер. Вы меня вызвали для того, чтобы уговорить принять предложение американца. Теперь, когда мы поняли друг друга, вы почему-то злитесь. Где здесь логика?

— Какая логика! Как вы смеете со мной так разговаривать! Вы, вы…

Леонор посмотрел на директора гимназии, как на диковинный экспонат в музее.

Затем он сделал несколько шагов к двери и произнёс:

— Скажите господину Коллару, что я согласен ехать куда угодно и когда угодно.

Во дворе его окружили одноклассники.

— Ну как, гений, зачем он тебя вызывал?

— Я уезжаю в Америку, — нисколько не смутившись своего прозвища, ответил Леонор.

— Да ты и впрямь представляешь какую-то ценность для этих янки. Говорят, они никогда деньги зря не тратят.

— Конечно. Я постараюсь продаться как можно выгоднее, — заметил Леонор без тени смущения.

— Не очень-то хорошо звучит — «продаться», а?

— В вашем мире вообще ничто хорошо не звучит. Но уж если он так глупо устроен, то ничего не поделаешь.

— Почему ты говоришь «в вашем мире», Леонор? Он такой же наш, как и твой.

Юноша на секунду задумался, внимательно осматривая собравшихся вокруг него товарищей.

— И всё же этот мир ваш, а не мой. Все вы миритесь с его невероятно дикими и глупыми порядками. А я нет. Но я ничего один не могу поделать.

— А как бы ты преобразовал этот мир, Леонор?

Тот пожал плечами и ничего не ответил. Отойдя от толпы ребят несколько шагов, он вдруг повернулся и крикнул:

— Никогда не читайте газет. Не верьте ни одному слову наших политических деятелей. Они глупы и тщеславны. Старайтесь глубже понимать законы природы и законы человеческого общества. В самом захудалом учебнике по математической экономике больше смысла и пользы, чем в сотнях томов, написанных словоохотливыми дураками, которые проектируют земной рай, построенный из бестелесных идей и остроумных изречений. Помните закон сохранения материи. Если, ничего не создав, вы что-то для себя получили, значит, вы украли. Не забывайте и закон сохранения энергии. Если вам что-то досталось без затраты труда, значит, где-то на вас работает раб. Никогда не забывайте подводить строгий баланс человеческого счастья и несчастья. Научитесь его измерять, и тогда всё станет понятным.

Леонор прекрасно осознавал, что говорил он всё это впустую. Его считали заучившимся чудаком, помешанным на строгих формулировках и заумных задачах. Но он иначе не мог. Его душа, если только она у него и была, не допускала никаких компромиссов между истиной и ложью, между глупостью и разумом. Всюду, в живой и мёртвой природе, он видел только строгие законы, а люди, к его удивлению, только тем и занимались, что изо дня в день пытались идти наперекор этим законам, при этом совершенно не осознавая свою обречённость. Для того чтобы оправдать неприспособленность жить в сложном мире причинных связей и количественных соотношений, люди придумали мир эмоций, который, попросту говоря, представлялся ему отвратительным, почему-то ненаказуемым кликушеством. Он откровенно мечтал удрать из своего города, уйти от своих тупых однокашников, зажить другой жизнью среди людей, которые, если судить по их именам и опубликованным научным работам, думали и действовали в полном сообразии с логикой и разумом. Леонор жаждал поехать в Америку и работать в одном из крупнейших теоретических центров страны. Гарри Кембелл, Эдвард Геллер, Джон Стробери и другие учёные с мировым именем должны наконец сменить компанию умничающих бюргеров, которые после восхваления гения Ньютона и Вейерштрасса уходили в ближайший бар и травили свой мозг шнапсом.

«Уродство! Какое умопомрачительное уродство!» — думал про себя Леонор.

Он уж хотел было выйти из ворот школьного двора, как вдруг его кто-то окликнул по имени. Он остановился и осмотрелся по сторонам. Справа и слева от ворот росли высокие кустарники. Затейливая металлическая решётка отгораживала двор от Гейнештрассе.

— Леонор, Л-у…

Это был голос девушки.

— Кто меня зовёт? Если я кому-нибудь нужен, зачем прятаться?

В нескольких шагах от него кусты зашевелились, и в них появилась фигура девушки. Несколько секунд она оправляла платье, а затем виновато посмотрела на Леонора.

— Это вы меня звали? — спросил он.

Она кивнула головой.

— Зачем я вам нужен? Кто вы такая?

Она сделала несколько нерешительных шагов к нему.

— Я… Мы учимся в одном классе…

— Вот как. А я вас что-то не помню.

— Мой стол слева от вашего. Меня звать Эльза. Эльза Кегль.

Леонор сделал вид, что смутился.

— Право, не помню.

Высокая стройная девушка, с красивыми, разбросанными во все стороны золотистыми волосами решительно подошла к нему и стала напротив.

— Значит, вы меня не помните? — спросила она.

— Нет, не помню.

— И не читали моих записок?

— Что?

— Я вам посылала записки. Каждый день, иногда в день два раза.

— Один раз я что-то прочитал, очень глупое. После не читал.

Лицо Эльзы внезапно залилось краской, и она побежала вперёд.

Он посмотрел ей вслед и удивился, когда увидел, что она остановилась шагах в десяти от него.

Он подошёл к девушке.

— Что с вами, Эльза?

Она вскинула на него заплаканные глаза.

— Вы человек, Леонор, или кто?

Он смущённо пожал плечами. После не очень уверенно сказал:

— Наверное. Во всяком случае, так все считают.

— Ну а вы что думаете?

— Мой опыт говорит мне, что мнение ценно только тогда, когда оно многочисленно. Это закон статистики. Мнение одного человека ничего не значит.

Ничего не поняв, Эльза приблизилась к нему на несколько шагов, затем остановилась, посмотрела в его глаза и бросилась ему на грудь.

Она была немного ниже Леонора, а когда она спрятала своё лицо у него на груди, то показалась совсем маленькой девочкой. Леонор растерянно смотрел на неё сверху вниз и тихонько гладил по плечу. Он как-то в кино видел, что в подобных случаях поступают именно так.

Не поднимая головы, Эльза пробормотала:

— А я вас люблю, Леонор…

— Любите? За что?

Она посмотрела на него красными заплаканными глазами.

— За то, что вы не такой, как все. За то, что вы умный…

Леонор немного отстранил девушку от себя.

— Странно, — прошептал он. — Очень странно. До сих пор такое мне говорила только мать. Значит, по-вашему, и чужие люди могут любить друг друга?

— О, это совсем иначе, чем мать… Леонор! Я так буду ждать того момента, когда увижу вас вновь. Вы ведь уезжаете в Америку?

— Да. А вы откуда знаете?

— Мне говорил отец. Мой отец и господин Гудмейер — совладельцы фирмы, в которой вы будете работать.

— Вот как!

— Если хотите знать, то в вашей поездке в некоторой степени виновата я. Мой отец и капитан Коллар как-то разговаривали о том, что им нужны очень умные учёные. Тогда я и назвала вас…

— Благодарю вас, Эльза.

— Но вы ещё ничего мне не ответили…

— Что я должен ответить?

— О боже мой! Неужели вы…

Девушка вдруг отбежала от Леонора и с отчаянием крикнула:

— Нет, вы не человек. Прав господин Штиммер, правы все ребята, права ваша мать! Прощайте! Нет, до свидания! Я приеду в Америку, и тогда, может быть, вы уже будете знать, как нужно отвечать девушке, когда она говорит, что любит вас.

Леонор несколько секунд следил, как по дорожке, вдоль кустов, странно размахивая руками, бежала от него Эльза.

(обратно)

III

Никогда ещё у Леонора не было такого спокойного и одухотворённого лица, как в этот момент. Он стал воплощением разума, и все клетки его мозга, все связи, все контуры и блоки нервной системы, казалось, были настроены на этот миг. Сейчас ему предстоит встретиться с Эдвардом Геллером, человеком, которого знает весь мир как выдающегося инженера-физика.

Когда высокая узкая дубовая дверь отворилась и в ней появился небольшого роста человек с морщинистым, болезненным лицом, передвигающийся вперёд мелкими шагами, Леонор понял, что это и есть Геллер. Он не встал со своего кресла, не вскочил на ноги, как вскакивали другие при виде этого человека. Он был уверен, что Геллер точно такой же, как и он, человек большого ума, принявший на себя тяжкую миссию сделать всё, что в его силах, чтобы спасти и преобразовать многомиллиардный коллектив живых существ, именующих себя «венцом природы».

Геллер подошёл к Леонору и, не подавая руки, произнёс:

— Здравствуйте.

— Добрый день, — ответил юноша, и на мгновение ему показалось, что он находится рядом со своим двойником.

Геллер прошёл к креслу у книжного шкафа и сел. Несколько минут он и Леонор молчали, рассматривая друг друга, как, наверное, будут рассматривать друг друга разумные существа с разных планет.

— Итак, вы будете работать у меня?

Не отвечая, Леонор кивнул головой и, улыбнувшись, поджал нижнюю губу. Он всегда так делал, когда был очень доволен.

— Говорят, вы хорошо знаете современную математику.

Нисколько не стесняясь, Леонор снова поджал нижнюю губу. Что-то необычное сейчас скажет Геллер, а им не нужно много разговаривать, чтобы понять друг друга!

— Можно проверить? — спросил Геллер.

Леонор улыбнулся. Момент высшего человеческого взаимопонимания приближался. Он слегка качнулся в кресле и кивнул в знак согласия.

Геллер, не сводя бесцветных глаз с юноши, расстегнул ворот клетчатой рубахи, затем вытащил из письменного стола несколько листов чистой бумаги.

— Карандаш есть? — спросил Геллер.

— Есть.

Несколько секунд Геллер что-то молча писал. Затем, пробежав по написанному глазами, он протянул лист Леонору.

— Вот. Условие задачи такое. Государство в состоянии воспроизводить свой экономический потенциал каждые три года. В военном отношении государство очень сильное. Во всяком случае, если будет война, мы должны рассчитывать на ответные термоядерные удары. Вот список промышленных районов этого государства в порядке уменьшения их экономической мощности. Нужно определить порядок их разрушения.

Леонор вскинул на Геллера удивлённые глаза. Несколько минут они молча рассматривали друг друга. Геллер улыбнулся, обнажив ряд золотых зубов. Он ничего не говорил, но выражение его лица показало, что он уверен в неспособности мальчишки решить задачу.

— Вы понимаете смысл задачи, мальчик? — спросил он снисходительно.

В этот момент про себя он подумал: «Этот Коллар — болван. Наговорил сто коробов про мальчишку…»

— Да, я понимаю смысл задачи.

— Тогда решайте, — сказал Геллер и собрался уходить.

— Я уже её решил, — услышал он в ответ.

Геллер остановился, слегка улыбнулся и покровительственно произнёс:

— Не торопитесь, дорогой…

— Я уже её решил, — твёрдым голосом повторил Леонор.

Геллер посмотрел на него недоверчиво.

— Ну… Напишите ответ.

— Зачем его писать. Всё и так ясно.

Геллер сел. Он внимательно посмотрел на неподвижное лицо юноши, на его внимательные, немигающие голубые глаза и, положив руку на листы бумаги с содержанием задачи, спросил:

— Так какой же ответ?

— Я не буду касаться того, насколько, нелепо составлены условия задачи и как неполны её данные, — проговорил Леонор, — но в той формулировке, которую вы мне дали, задача решается однозначно и немедленно.

Геллер удивлённо вскинул брови. Так ему никто никогда не отвечал.

— Решение такое. Нужно в течение трёх лет последовательно уничтожать экономические центры противника в порядке убывания их мощности.

Геллер вначале задумался, а после его лицо расплылось в улыбке. Он подошёл к Леонору и положил ему руку на плечо.

— Браво, мой мальчик! Совершенно верно!

Леонор молчал. Внутренне он почувствовал какое-то неудовлетворение, как будто сейчас происходит совсем не то, на что он рассчитывал.

— Чудесно, — продолжал Геллер. — А вот ещё задача. Имеется десять овчарен, которые находятся под охраной пяти собак. На овчарни систематически нападают пятнадцать волков. Как нужно распределить охрану между овчарнями, чтобы…

Леонор встал из кресла. Он сощурил глаза и подошёл к письменному столу.

— Погодите задавать вопрос. Это тоже военная задача. Но вы ещё не сообщили мне, каков радиус разворота каждой собаки и каждого волка. Без этих данных задача не имеет решения.

Геллер застыл с открытым ртом. Затем он обхватил лицо руками и захохотал мелким старческим смехом.

— А ведь действительно вы правы, Леонор. Всё, что о вас рассказывал капитан Коллар, — сущая истина.

— Ваши волки — это бомбардировщики противника. Овчарни — военные объекты. Собаки — ваши истребители.

— Совершенно верно, точно, мой мальчик. Разреши тебя обнять. Ведь за всю свою долгую жизнь я впервые вижу такое существо, как ты! Даже не верится, что в Европе могло такое родиться…

— Не в Европе, господин Геллер, а в Японии.

— Где??? — переспросил Геллер.

— В Японии. Точнее, в Нагасаки. Помните, вы сбросили там атомную бомбу. В этот момент я был в утробе своей матери.

Геллер подошёл к небольшому шкафу, открыл стеклянную дверцу и извлёк из нижнего отделения бутылку коньяка. Он поставил одну рюмку перед Леонором, вторую перед собой и налил.

— Пейте, — сказал он, проглатывая свою порцию.

— Спасибо. Я не пью, — ответил Леонор.

— Не пьёте?

— Нет.

— Почему?

— А почему вы пьёте? Вы ведь знаете, что это вредно. Особенно для вашего мозга. Он работает правильно тогда, когда не отравлен.

Геллер поморщился. Затем налил ещё одну рюмку. Леонор не спускал с него глаз. После четвёртой рюмки учёный подошёл к юноше и сказал:

— Я вас беру. Беру к себе. Вы дьявольски умная бестия… Чёрт знает! Откуда только такие, как вы, появляются…

— Вы пьяны, — холодно заметил Леонор.

— Совершенно верно, мой мальчик. Точно. Я пьян. Я хочу быть пьяным, потому что я устал…

— И вам доверяют решать важные научные проблемы? — удивлённо спросил Леонор.

— То есть как это — доверяют? — переспросил Геллер.

— Если человек отравляет свой мозг алкоголем, а вы это делаете, господин Эдвард Геллер, он не в состоянии правильно решать серьёзные проблемы. А если ему поручать решать задачи, от которых зависят судьбы народов, то это преступление со стороны тех, кто ему даёт такое поручение, и преступление с вашей стороны.

— Но-но-но! — произнёс Геллер и погрозил Леонору пальцем. — Не умничайте. Я старше вас в два с половиной раза.

— Тем хуже. Значит, вдобавок у вас ещё и склеротический мозг. Я просто не понимаю, как можно расчёты политических и военных акций поручать пьющим склеротикам!

— Замолчите, вы, — зашипел Геллер и, налив подряд ещё две рюмки, выпил их залпом.

(обратно)

IV

Вдоль реки над головой то и дело проносились электровозы, обдавая прохожих горячим зловонием. Внизу и вверху сигналили автомобили. Был влажный бесцветный осенний день.

— Тебе нравится у нас? — спросил Эрнест Холл.

— У вас, как и у нас, — невозмутимо ответил Леонор.

— Я никогда не был в Европе, но мне рассказывали, что там очень красиво. Во всяком случае там ещё не научились загаживать города, как у нас.

Леонор поднял воротник плаща.

— Ты, Эрнест, говоришь так, будто Европа тебя и впрямь интересует.

— А тебя?

Снова над головой пронёсся поезд. Леонор на мгновенье остановился и посмотрел ему вслед.

— Двигатель дрянь, — сказал он.

— Это всем известно, — перебил его Эрнест. — Так как же насчёт Европы?

— А какая разница! Я вспоминаю наш маленький городок, директора Штиммера и нашу гимназию. Смешно, право!..

— Смешно? Послушай, почему ты корчишь из себя этакую бесстрастную скотину? Ведь это довольно противно.

Леонор остановился и пристально посмотрел на своего спутника.

— Холл, если ты действительно хочешь, чтобы мы дружили, давай не будем болтать о чепухе. В конечном счёте, если судить по вашим стандартам, я веду себя отлично.

Они спустились с моста и пошли по набережной. Теперь было хорошо видно, какой грязной была вода в реке.

— В Америке был такой учёный, Ленгмьюр. Он первый доказал, что плёнки масла на воде — это мономолекулярные плёнки.

— Ну и что же? — с нескрываемым раздражением спросил Холл.

— Мы слишком мало знаем о мономолекулярных слоях. Мне кажется, что будущая теория материи должна представлять себе атомы и атомные частицы как разбухающие плёнки, которые построены из частиц первоматерии.

Холл вдруг остановился и взял Леонора за руку.

— Послушай, дружище. У тебя когда-нибудь появляется чувство неудовлетворённости от того, что ты живёшь и работаешь у нас? Тебя не тянет на родину?

Леонор улыбнулся.

— Нет.

— А у тебя не осталась там, в Германии, ну, скажем, любимая девушка?

— А что это такое?

Холл энергично сплюнул.

— Не притворяйся дураком. Ты, парень, знай. Что мы, американцы, можем шутить до поры до времени.

Леонор облокотился на гранитные перила.

— Мы американцы, мы европейцы, мы негры… Честное слово, Эрнест, я просто не понимаю, для чего все это говорится. Я не имею никакого представления о любви, и следовательно, никакой девушки у меня в принципе быть не может.

— Ты врёшь!

— Я?

— Да, ты.

— Но, Эрнест…

— Леонор. До сих пор я знал тебя как умного парня. Никто никогда не сможет по достоинству оценить всё то, что ты сделал для нашей фирмы. Я могу сказать тебе откровенно, что твои работы наши ребята изучают как какой-то особый курс. Это нас заставляет делать Геллер. Но… Но когда я увидел вчера девушку из Европы…

— Девушку из Европы? — спросил Леонор.

— Да. Её имя Эльза. Она из твоего города, а её отец совладелец фирмы, в которой мы работаем. Так вот, эта Эльза сказала, что она будет тебя презирать, если ты будешь продолжать свою деятельность у Геллера.

Некоторое время Леонор непонимающе смотрел на Холла, а после начал смеяться, всё громче и громче, пока его смех не разнёсся по всей набережной. Леонор, извиваясь от смеха, показывал пальцем на Эрнеста Холла и что-то говорил по-немецки. У американского парня задёргались скулы. Ему вдруг показалось, что Леонор сошёл с ума.

Он стоял долго и ждал, пока его приятель насмеётся вдоволь. А когда тот умолк, Эрнест, ничего не спрашивая, зашагал вперёд.

Только после того, как они оказались на широкой, ярко освещённой улице, Холл, как бы размышляя вслух, пробормотал:

— Кажется, итальянец по имени Ламброза заметил, что гениальность — явление такое же патологическое, как и сумасшествие…

— Совершенно верно, это сказал Ламброза, — подтвердил Леонор. — Я вспомнил эту девушку, Эльзу… Ты знаешь, перед моим отъездом из Германии она сказала, что любит меня.

Холл резко остановился.

— Ну а ты?

— Я? Ничего. Пожал плечами.

Леонор хихикнул, но Эрнест подошёл к нему вплотную и схватил за борт пиджака.

— Вот что. Если ты не перестанешь корчить из себя робота в человеческом обличье, я размозжу тебе голову. Понятно?

— Понятно. Я очень от тебя устал, Эрнест. Иди своей дорогой, а я пойду своей. Мы никогда не поймём друг друга. Никогда. Прощай.

Леонор пересёк улицу, оставив американского парня на перекрёстке.

А вот и здание атомного центра. Было уже очень поздно, и Леонору показалось странным, что возле высокой каменной ограды стояли какие-то люди. Их было немного, всего человек пятнадцать — двадцать, но держались они группой, а в середине кто-то поднимал фанерный щит, на котором было написано «Свободу от атомной опасности!»

Леонор хотел было пройти мимо, прямо к воротам проходной, но его вдруг окружили плотным кольцом.

— Вы отсюда? — спросил кто-то.

— Зачем вы работаете здесь?

— Какое ваше дело, где я работаю.

— И вас не мучают угрызения совести?

— Это когда убивают людей и считают, что так и нужно.

— Я никого не убивал и не собираюсь убивать.

— Но вы работаете здесь. Значит, вы содействуете тем, кто намеревается совершить убийство.

Леонор вышел из круга, остановился и произнёс усталым голосом:

— Вот что, ребята. Если бы таких, как я, было много, никогда никаких убийств не было бы. Не было бы ненависти и алчности, необузданных страстей и страха, кровожадности и безумия. Это они порождают все ваши несчастья. Ваши любовь, страсть, тщеславие, страх, борьба за существование, инстинкт размножения и жажда наживы — вот причина ваших войн и кровопролитий. Прежде чем стать свободным от атомной опасности, вы должны освободиться от своих пороков. Боюсь, что это вам не удастся. Вряд ли ваша фанера с лозунгом поможет. Спокойной ночи. Стоять ночью перед стеной просто глупо. Идите отдыхать.

Леонор вошёл в ворота, а толпа людей проводила его полными ненависти и презрения взглядами. Леонор всю ночь напролёт рассчитывал новый тип взрывного устройства для нуклоновой бомбы нового типа.

(обратно)

V

— Как он до этого додумался? Как? — снова и снова спрашивал себя Эдвард Геллер, нервно шагая из угла в угол своего кабинета. Большие стенные часы пробили два часа, и одновременно на его письменном столе зазвонил телефон.

— Да? Я, Геллер. Сейчас я поднимусь. Что? Вы ко мне? Милости прошу.

Он быстро поправил галстук, кое-как привёл в порядок разбросанные на столе бумаги и стал ждать прихода директора, Роберта Гудмейера.

Гудмейер пришёл не один, а вместе с отставным немецким генералом Кеглем, который вот уже несколько дней, как он говорил, «гостил в Америке».

При виде начальства Геллер утратил своё обычное надменное выражение, и со стороны, если бы не было известно, кто он такой, можно было бы подумать, что это обыкновенный чиновник. На его жёлтом, морщинистом лице появилась тонкая заискивающая улыбочка.

— У меня для вас сюрприз, господин Гудмейер. Вы можете свободно заключать с правительством контракт на новую ядерную установку мощностью, скажем, в пятьсот мегатонн.

— Я это уже знаю, — небрежно бросил Гудмейер. — И мой коллега герр Кегль об этом знает. И вся фирма знает. Все, до последнего лифтёра. Вот это-то меня и беспокоит.

Геллер застыл с открытым ртом.

— Послушайте, Геллер. Что вы знаете об этом феноменальном парне по имени Леонор? Он совершенно не понимает, что такое военная тайна.

Геллер на мгновенье задумался и ответил:

— Таких, как он, на моём веку ещё не было. Именно он и предложил новый метод использования свободных нуклонов. Просто невероятно!

— А вам известно, профессор, что парень ненормальный?

— Что-о-о?

— Ненормальный. Не то чтобы идиот, а скорее… как бы вам сказать…

Гудмейер вопросительно посмотрел на Кегля.

— Урод, — подсказал вице-директор фирмы.

Эдвард Геллер испуганно присел на край стула. Герр Кегль, как бы успокаивая Гудмейера, пояснил:

— Такое среди учёных бывает. Например, у французского математика Блеза Паскаля до конца его жизни не зарастало темя. Говорят, там, в мозгу, был ещё и нарыв. А у Пастера вообще не хватало половины мозгов…

— Может быть, вы объясните мне… — пролепетал Геллер.

Ни слова не говоря, Гудмейер вытащил из бокового кармана какой-то предмет в виде трубки и протянул его физику.

— Откровенно говоря, я в этом ничего не понимаю. Но те, кто разбирается, я имею в виду врачей, говорят, что здесь чёрт знает что.

Предмет оказался не чем иным, как свёрнутой в трубку рентгеновской плёнкой. Когда Геллер рассматривал её на просвет, его руки слегка дрожали.

— Я ничего не вижу…

— Эту плёнку мне передала мать Леонора. Вернее, не мне, а моей дочери Эльзе. Мы собирались в Америку, и она пришла к нам и сказала: «Я очень вас прошу обратить внимание на здоровье моего сына. Дело в том, что в детстве он страдал головными болями, и ему тогда сделали этот снимок. Врачи говорили, что с возрастом всё будет в порядке».

— Право, я ничего здесь не вижу, — продолжал бормотать Геллер, рассматривая плёнку со всех сторон. На ней был чётко изображён человеческий череп, снятый в профиль.

— Для того чтобы вам было понятно, в чём дело, я вам покажу аналогичный снимок головы нормального человека.

Кегль протянул профессору вторую плёнку, и, когда тот взглянул на неё, а затем на первую, из его горла вырвался странный шипящий звук. Он вдруг увидел, что едва заметная тень, представляющая мозговое вещество у нормального человека, занимает всего около половины объёма черепной коробки. В голове Леонора тень была значительно плотнее и распространялась на всю переднюю, затылочную и заднюю части. Если судить по снимкам, то его мозг по объёму был раза в два больше.

— Когда я отдал рентгеновский снимок Леонора специалистам, они пришли в ужас. Они не только установили, что его мозг больше и плотнее, чем обычно, но что в нём совершенно отсутствуют подкорковые области. А это значит, что парень совершенно свободен от каких бы то ни было эмоций. Вы представляете, что это значит?

В этом пункте в разговор вмешался директор Роберт Гудмейер.

— Это значит, дорогой, что он может только рассуждать и ни черта при этом не чувствовать. Побольше бы нам таких уродов, а, Геллер!

Он разразился громовым хохотом.

— Странный случай, — сказал Геллер и вопросительно посмотрел на Кегля.

Тот пожал плечами.

— Ничего странного нет в том, что фрау Гейнтц родила урода. Ведь она пережила атомную бомбардировку Нагасаки.

— Ах, вот оно что…

— А всякие пацифисты вопят о том, что атомная война антигуманна! — продолжая хохотать, рычал Гудмейер. — Теперь ясно, что только благодаря войне может возникнуть более совершенная раса людей. Вот таких толковых парней вроде Леонора. Теперь понятно, как возникли современные люди. Эволюция по Дарвину — чушь. Просто обезьяны откуда-то получили хорошую дозу радиоактивности и стали рожать уродов, то бишь нас! Ха-ха-ха! Представляю, как чувствовала себя мамаша-обезьяниха, родив бесхвостого, безволосого, головастого малыша, который вскоре стал повелевать всем обезьяньим царством. А ведь есть такая теория происхождения людей!

Геллер молча кивнул головой.

— Так вот, следующим этапом будет раса леоноров. Ух как заработают все наши научные учреждения и конструкторские бюро! Вот будет любопытный мир! Просто мурашки по телу бегают. И на кой чёрт тогда будут нужны всякие электронные машины? Один Леонор заменяет сто таких машин. Представьте себе, что наша фирма располагает десятком леоноров…

И директор пустился в пространные рассуждения на тему о процветании его фирмы, если в результате будущей термоядерной войны будут возникать живые мыслящие машины.

(обратно)

VI

Они сидели рядом на веранде пустынного загородного кафе. Эльза курила сигаретку и иногда насмешливо поглядывала на Леонора, который рассеянно смотрел куда-то вдаль.

— О чём вы сейчас думаете, Леонор?

— О том, как странно устроен мир.

— Странно? Что же в нём странного?

— Мне совершенно не понятно, как вы, люди, так страстно любящие жизнь, делаете всё возможное, чтобы приблизить смерть.

— Я что-то не очень хорошо вас понимаю. Кто стремится приблизить смерть? Я?

— Нет, не вы. Роберт Гудмейер, ваш отец герр Кегль, профессор Геллер.

— Ну, не обращайте на них внимания. Что касается моего отца, то он просто выжил из ума.

Эльза залилась громким весёлым смехом и положила руку на плечо Леонора.

— Он просто старый дурак. Все деньги, деньги, ещё раз деньги. И страх, что эти деньги отберут у него какие-то коммунисты.

— А зачем ему деньги? Разве вам не хватает?

— Что вы, Леонор! Если бы мой милый глупый папочка в один прекрасный день взял бы их все из банка, то ими можно было бы оклеить все двадцать комнат нашей виллы в Горовитце и ещё осталось бы на приличную жизнь десяти поколениям его потомков.

— Так в чём же дело?

— А вот в чём… — Эльза повертела пальцем у лба. — Историческая традиция, наследственный идиотизм, беспричинный страх. И ещё чёрт знает что. Но только не думайте, что я такая. Наше поколение совершенно иное. И мне так противно, что мой отец впутался в эти грязные атомные дела из-за денег.

Эльза вдруг обняла Леонора и, прижавшись к его щеке, шёпотом произнесла:

— Мне так не хочется умирать от атомного взрыва, Леонор…

Он осторожно отстранил девушку от себя.

— А какая разница, от чего умирать. Ведь умирать всё равно придётся.

— Но лучше позже, значительно позже. Хочется пожить, многое увидеть, многое почувствовать. Жизнь интересна и прекрасна, ведь правда, Леонор?

— Н-наверное, — неуверенно произнёс он.

Эльза резко отодвинулась от него и сказала:

— Вы какой-то странный, Леонор. И в гимназии вы были странным. И здесь. Неужели вам безразлично, когда умирать?

Он ничего не ответил.

— Скажите, вам не страшно умереть?

— Нет, — едва слышным шёпотом произнёс Леонор.

— И даже от атомного взрыва?

— Нет.

— Боже мой, вы врёте!

— Нет, не вру. Я просто не знаю, что такое «страшно».

Глаза девушки наполнились ужасом. Леонор смотрел на неё спокойно.

— И вы не пожалеете расстаться с этим голубым небом, с этими цветами, с этой аллеей?

— Я не знаю, что такое «пожалеть»…

— И вам безразлично то, что рядом с вами я?

— Я не понимаю, что такое «безразлично»…

— Ну допустим, вы не понимаете. Но ведь любили вы кого-нибудь?

— Я не понимаю, что такое «любить»…

Эльза поднялась из-за столика и сделала несколько шагов в сторону.

— Боже мой. Вы ужасный человек. Вы страшный человек. Для чего вы живёте?

— Чтобы решать сложные задачи. Чтобы разбираться в запутанных технических и научных проблемах.

— Для чего всё это?

— Я просто иначе не представляю смысла жизни.

— И вам не кажется, что это…

— Я понимаю, что я не похож на всех. Но я ничего не могу поделать. Есть слова, которые я понимаю. Я так же, как и все люди, понимаю, что такое теорема, что такое логика, что такое доказательство, что такое машина, что такое реакция… Но есть слова, смысл которых для меня не ясен. Я не знаю, что такое любить, что такое привычка, что такое страх…

— Ну а свобода? Вы понимаете, что такое свобода? Я больше всего на свете люблю свободу.

Леонор на мгновенье задумался.

— Недавно я видел это слово на плакате, который перед зданием института носила толпа людей. На нём было написано «Свобода от атомной опасности». Я долго думал, что это значит. Мне кажется, что я понял…

— Что?

— По-видимому, — начал он неуверенно, — это такое положение, когда атомная война не помешает людям любить, увлекаться, наслаждаться жизнью… Когда смерть наступит не от взрыва, а от чего-то другого, например от болезни или просто от старости… Когда вы сможете жить без того, что вы называете страхом.

— О, да вы всё прекрасно понимаете, Леонор, — обрадовалась Эльза и снова села с ним рядом. — Вы просто оригинальничаете, правда?

Он покачал головой.

— Я это выучил, как учат слова иностранного языка.

После длительного молчания Эльза вдруг спросила:

— Какие минуты вашей жизни для вас самые приятные?

— Когда я пойму что-нибудь очень сложное или когда решу какую-нибудь очень запутанную задачу.

— Наверное, всё из области физики и математики?

— Почти да. Правда, сейчас я стараюсь понять нечто другое.

— Что?

— Может быть, это для вас будет смешно. Я стараюсь понять смысл существования людей. В моей голове не укладывается, как они могут жить, будучи такими противоречивыми существами, такими, я бы сказал… неразумными.

— Боже мой! Как я была бы счастлива, если бы вы разобрались в этой, как вы её называете, проблеме. Я уверена, что вам удастся. И тогда…

— Что тогда?

— Тогда вы бросите работу у Гудмейера и у моего отца…

Эльза снова положила руку на плечо Леонора и мечтательно продолжала:

— Кровожадные старцы скоро вымрут. Останутся только те, кто любит жизнь. Может быть, вы, Леонор, когда-нибудь полюбите меня. И мы с вами уедем далеко-далеко. Мы будем совершенно свободны. И счастливы…

На устах у юноши заиграла едва заметная улыбка. Он нервно сжал руки.

— Вы знаете, Эльза, мне временами кажется, что я скоро, очень, скоро разберусь во всём. И тогда я найду правильное решение.

— Пожалуйста, Леонор! Найдите его хотя бы ради меня. Я очень вас прошу…

(обратно)

VII

Эрнест Холл, немного пошатываясь, делал неудачные попытки поддерживать фрау Гейнтц под руку. Но в конце концов дело обернулось так, что под руку взяла его она, и тогда они зашагали более уверенно. Намерение Холла было предельно простым: проводить мать к сыну и вернуться в клуб. Но после нескольких минут ходьбы ему захотелось узнать у немки, а что представляет собой её сын, этот странный парень Леонор, с которым он так неудачно пытался завязать дружбу. Он долго не знал, с чего начать разговор, но тут вспомнил Эльзу и спросил:

— Это верно, что Леонор женится на Эльзе?

Фрау Гейнтц остановилась и приподняла вуалетку над шляпой.

— С чего это вы взяли, мистер Холл?

Тот многозначительно пожал плечами.

— Мне неизвестно, чтобы Леонор выражал желание жениться. Я хорошо помню, что об этом он не говорил даже мне… Эльза? Да, я знаю эту девушку. Она не может найти себе место в жизни, хотя её отец крупный промышленник. Но Леонор? Нет, я не верю, чтобы он собирался жениться. Вряд ли. Тем более что он не здоров…

Холл по-американски грубовато хихикнул.

Фрау Гейнтц отстранила его руку.

— Да, да, мистер Холл. Именно это я и имею в виду. Дело в том, что Леонор болен, и семейная жизнь не для него. Вспомните Ньютона. Он тоже пожертвовал личной жизнью ради науки.

Эрнест остановился и потёр лоб.

— Миссис Гейнтц, Ньютон работал во имя всего человечества. Леонор — против. Так пусть уж он лучше женится…

— Вы думаете, всё так просто? Можете ли вы с уверенностью сказать, кто в наше время работает во имя человечества, а кто — против? Я бы не решилась среди учёных проводить такое деление. В конечном счёте они могут работать над самыми гуманными проблемами, а их достижения могут быть использованы против людей. Я не верю, что супруги Кюри и сэр Резерфорд исследовали радиоактивность специально для истребления человечества.

Холл остановился и, как бы пытаясь избавиться от хмеля, сильно потёр лоб.

— Откровенно говоря, мы щенки по сравнению с вами. Мы не пережили и сотой доли тех страданий, которые пережили вы в Европе. Вы мудрее нас. Вы более опытные. Скажите, почему мы так откровенно работаем на войну?

— Потому что вы таким путём зарабатываете себе на довольно приличное существование. Вы люди дела, и под словом «дело» вам не важно, что понимается. Вас воспитали так, что деньги, добытые любым путём, — хорошие деньги. Вы морально убоги, потому что суровые условия жизни в незнакомой стране лишили ваших предков моральной щепетильности. Здесь выживал тот, кто меньше всего думал о боге и о человеке. За этот порок вашей истории вы сейчас расплачиваетесь. Не научившись ценить жизнь и достоинство людей, вы этим самым лишились способности ценить жизнь и достоинство самих себя. Ваше высокомерие — причина вашего поражения. Вас никто никогда как следует не бил, и из этого вы делаете совершенно необоснованный вывод, что вы можете безнаказанно бить кого угодно. Но это не так. Всё наоборот.

Холл снова взял женщину под руку. Возле автомата они остановились, и Эрнест опустил монету, налил по стакану газированной воды женщине и себе… Когда они выпили, он вдруг сказал:

— А ведь вы не правы, миссис Гейнтц. Может быть, то, что вы говорите, когда-то так и было. Собственно, зная своего деда и своего отца, я могу с уверенностью сказать, что так было. Но сейчас иначе. Абсолютно… Особенно после второй мировой войны. Мы-то теперь знаем, что такое человеческое достоинство и что такое жестокость. Наши парни тоже умирали на войне.

Мать Леонора повернулась лицом к американцу и не торопясь произнесла:

— Но ваши молодые будущие матери не попадали под атомную бомбёжку!

Холл несколько секунд смотрел на неё непонимающе. На её тонком худощавом лице играла злая улыбка, и она повторила фразу, стараясь как можно более отчётливо произносить английские слова:

— Ваши молодые будущие матери не попадали под атомную бомбёжку…

Смысл фразы не доходил до сознания Эрнеста.

— Что вы имеете в виду, фрау…

— Любой матери приятно, когда её ребёнок родится нормальным человеком.

Американец кашлянул. Что-то серое, холодное и страшное поползло по его груди. Он съёжился и прислонился к стене.

— У вас был такой случай… Простите мой вопрос… Я моложе вас…

— Не стесняйтесь, мистер Холл. Вы человек храбрый, самоуверенный и сильный. Спрашивайте и говорите что хотите. Итак, что вас интересует?

— У вас был ребёнок после атомизации?

— Да.

— Ну и…

— Это Леонор.

Эрнест Холл странно зашатался, попятился к самому краю тротуара и судорожно вцепился в бетонный столб электрического фонаря.

— Чего вы испугались? — подходя к нему, с неподдельным удивлением спросила фрау Гейнтц. — Вы умный человек, вы читаете книги, вы знаете всё, и вдруг вы испугались… Ха-ха-ха! Просто странно. Наверное, мистер Холл, вы тоже скоро женитесь, у вас будет милая хорошая жена. Рано или поздно вы будете ждать милого славного ребёнка, и вот он родится…

— Замолчите… — прошептал Эрнест. — Замолчите, умоляю вас… Значит, Леонор…

Фрау Гейнтц горько рассмеялась.

— О, мне ещё повезло! Мне ужасно повезло, потому что он не родился физическим уродом, как рождаются многие дети японских матерей ещё до сегодняшнего дня. Но он родился без сердца. Вы понимаете, что это такое.

— Вы имеете в виду…

— О нет. Я не имею в виду отсутствие сердца как органа. Но Леонор лишён человеческих чувств. Его уродство в абсолютной интеллектуальности. Ему не доступны ни радости, ни горе, ни сожаление, ни любовь. Он способен только мыслить. Как машина. Только мыслить. И когда вы, американцы, это обнаружили, вы купили его у меня, для того чтобы он придумал для вас новую, ещё более страшную бомбу. Когда она взорвётся, таких, как Леонор, родится много, очень много, в том числе и у вас, в Америке, может быть, даже у вашей жены, мистер Холл, и они, эти новые существа, будут вас презирать, как вы презираете обезьян.

— Боже мой… Боже мой…

Несколько минут фрау Гейнтц и Эрнест Холл брели по мокрым от мороси тротуарам к бульвару, где находился дом Леонора. Эрнест шёл лениво, вяло, как человек, совершенно лишённый воли. В его голове на фоне гнетущей тоски как змеёныш извивалась мысль, которую он и не пытался остановить. Но когда они подошли к дому с ярко освещёнными окнами наверху, эта ускользающая от сознания мысль Эрнеста Холла вдруг зацепилась за какой-то крючок, завертелась на одном месте и раздулась, заполнив ярким светом весь мозг. Он схватил женщину за обе руки и, заикаясь, долго не мог произнести то, что хотел.

— В чём дело, мистер Холл? — мягко спросила фрау Гейнтц.

— Я вас умоляю…

— Что, Эрнест? — спросила она и приложила свою мягкую тёплую руку к его холодной щеке.

— Я вас умоляю… Леонор ничего не боится… Через неделю испытания. Его бомбы… Он создал новый взрыватель… Уговорите его… Во имя миллионов людей на Земле.

Молчание. Долгое, мучительное молчание. Возле дома, где жил Леонор, медленно прохаживался часовой. Он уже несколько раз окидывал подозрительным взглядом молодого американского парня и пожилую женщину в старомодной одежде.

Фрау Гейнтц посмотрела наверх, где были освещены окна.

— Иди спать, мой мальчик. Всё будет в порядке. Я знаю своего Леонора.

— Я вас подожду, — прошептал Эрнест Холл.

— Вы мне не верите? Лучше идите и позвоните своей любимой девушке. Скажите, что вы не боитесь взять её в жёны.

(обратно)

VIII

Когда с высоты семи с половиной тысяч метров, не взорвавшись, в океан упала боеголовка ракеты с ядерным зарядом чудовищной силы, Леонор сидел в шезлонге на корме авианосца и читал математическую статью Вальтерра. О неудаче мгновенно сообщили по радио, и к Леонору сразу прибежали руководитель испытаний бригадный генерал Совнер, научный консультант Эдвард Геллер и представитель органов безопасности Смайлс. Как вкопанные они остановились у шезлонга, не зная, с чего начинать разговор Леонор нехотя оторвался от математического трактата и устремил взгляд в голубое небо, где парили огромные белоснежные чайки.

— Мистер Леонор…

— О, вы здесь, мистер Эдвард! Как дела?

— Плохо. Машина не сработала.

Леонор слегка нахмурил брови и закрыл журнал.

— Не сработала?

— Взрыва не было.

Леонор привстал, посмотрел на собравшихся вокруг него и скривил брезгливую мину.

— Значит, у вас там круглые дураки.

— Взрыватель устанавливали вы, мистер Леонор.

— Да. Но вся электроника последней ступени создавалась не мной!

— Её проверяли несколько десятков раз.

Леонор раздражённо бросил журнал в сторону.

— Проверяли, проверяли. Нужно не проверять, а думать. Впрочем, — он весело подмигнул, — дело поправимое. У нас, кажется, есть запасные ракеты.

— Есть.

— Значит, нужно переставить боеголовку.

— Но она упала на дно океана…

— Значит, её нужно вытащить.

Генерал, Геллер и Смайлс переглянулись.

— Но ведь… Никто не знает, почему заряд не взорвался. А вдруг при подъёме на палубу…

На лице Леонора появилась улыбка. Ни капли не смущаясь, он сказал:

— Вы жалкие трусы. Взрывать бомбы и отравлять атмосферу вы годитесь, а поднять боеголовку с глубины пятьдесят метров вы не способны, Всё же какой вы трусливый и мерзкий народец. Плеваться хочется.

У представителя органов безопасности задёргалось правое веко, генерал сжал кулаки, а Геллер стал яростно кусать губы. Леонор откинулся на спинку и стал смеяться своим искусственным, артистическим смехом.

— Посмотрю я на вас! Ну и компания! И это от вас зависит судьба человечества. Просто удивительно! Мистер Геллер, когда-то, когда я не знал вас лично, мне казалось, что истинно учёный человек — герой, не боящийся смотреть смерти в лицо. А оказывается, за вашими знаниями прячется трусливая душонка!

Лицо Геллера стало совершенно жёлтым, но он не двинулся с места.

— Впрочем, разговаривать с вами, всё равно что плевать в лужу. Грязнее не будет.

Леонор встал и начал натягивать на себя брюки. До этого он сидел в трусах. После нескольких минут молчания он обратился к генералу.

— Как это у вас называется? За неудачу намылю шею? Направляйте ваше судно туда, где упал снаряд. Я спущусь на дно и сделаю так, чтобы его подъём был абсолютно безопасным. Командуйте, генерал.

Трое неуверенно побрели по палубе авианосца, недоверчиво оглядываясь на Леонора. А он, подобрав журнал, на ходу продолжал читать математическую статью.

Авианосец остановился в миле от места падения снаряда. По приказу руководителя испытаний с места падения быстро ушли почти все маленькие и большие суда. Возле авианосца остался только один небольшой буксир.

Леонор расстался с математической работой Вальтерра только тогда, когда бригадный генерал подошёл к нему и злым, сиплым голосом доложил:

— Всё готово для спуска.

— Хорошо. Где маска и акваланг?

Ему подали маску и приладили на спине воздушный баллон.

— Какой инструмент вам нужен? — спросил бригадный генерал.

Леонор подумал и сказал:

— Отвёртку. Обыкновенную отвёртку.

Перед тем как ему сойти на катер, к нему подошёл представитель органов безопасности.

— Ну а если…

Леонор окинул его взглядом с ног до головы.

— Не выношу, когда в научно-технические дела суются дураки и полицейские.

Подошёл Геллер.

— Леонор, можно вас на секунду.

Они отошли в сторону.

— Вы уверены, что всё будет в порядке?

— Всё будет как нужно. Вы разве не убедились, профессор, что я умею находить правильные решения?

— Убедился…

— Ну так чего же вы спрашиваете?

Катер отшвартовался от авианосца и пошёл к центру лагуны. Молодой военный инженер, которому было поручено извлекать боеголовку, был бледен и всё порывался что-то спросить у Леонора. Но этому мешал Смайлс. Леонор заметил попытки инженера и подошёл к нему сам.

— У вас есть жена? — спросил он.

Тот кивнул головой.

— Где она живёт?

— Недалеко отсюда. На острове Эйкс.

— Когда у вас родится сын, назовите его Леонор.

Военный инженер слабо улыбнулся. О борт катера ударила большая волна. Продолжая улыбаться, инженер рукавом вытер капли воды на лице.

— Почему?

Леонор перевёл взгляд на море. Оно было голубым и спокойным. Кругом было пусто. Только на востоке застыла ярко-оранжевая громада авианосца. На палубе буксира матросы громыхали цепями небольшого подъёмного крана, другие раскручивали стальной трос.

— Здесь глубина небольшая, всего около восьмидесяти футов, — сказал военный инженер. Его лицо стало совершенно бледным. Видимо, на ядерных испытаниях он был впервые.

Леонор на мгновение задумался, затем тихо произнёс:

— Моя мать сейчас в Германии. Она удивительная женщина.

— Почему?

— Она умнее всех нас. Вы знаете, лейтенант, когда человек свободен?

Военный инженер улыбнулся. О, да, конечно, он знал.

— Нет, вы не знаете. Человек свободен на все сто процентов, когда свободны все люди на земле. Свободны от всего, и прежде всего от страха.

— Да, но…

К ним подошёл Смайлс. Слова о свободе были в его компетенции.

— Убирайтесь, — с досадой проговорил Леонор. — Дайте поговорить с человеком.

Смайлс оскалил огромные белые зубы.

— Я могу прекратить всё это.

Леонор пожал плечами.

— Пожалуйста. Пусть полтора миллиарда долларов валяются на дне океана. Эй, капитан!

— Вы меня не так поняли, мистер Леонор…

Смайлс снова оскалился и отошёл к борту. Матросы, раскатывавшие трос, оттеснили его на палубе. Леонор наклонился к молодому инженеру и быстро заговорил:

— Я зацеплю крючком эту штуку, и вы волочите её прямо к авианосцу. Всё время подтягивайте трос, чтобы он был в напряжении. Когда вы почувствуете, что на его конце ничего нет, тогда обходите авианосец с запада и после на полной скорости уходите на юг. В вашем распоряжении будет не более тридцати минут…

Инженер смотрел на Леонора перепуганными глазами.

— Я это вам говорю потому, что не уверен в благополучном исходе… Мне кажется, что вы хороший парень.

— Я обязательно назову своего сына вашем именем, — прошептал военный инженер.

(обратно)

IX

Тёмно-зелёный мрак на дне океана сгустился, когда боеголовку, зацепленную за крючок троса, буксир поволок по песчаному дну. Вздыбились облака ила, и Леонор поехал на снаряде, как на фантастическом подводном животном. Он ехал по песку несколько минут, а затем движение замедлилось, и он понял, что катер остановился где-то вблизи авианосца. Тогда он отцепил крючок от носового кольца снаряда и заметил, как, взвившись ввысь, трос стал убегать от него куда-то в сторону. Через несколько минут облака ила рассеялись и на дне водворилась прозрачная сине-зелёная мгла.

Как здесь было тихо и спокойно! Он только слышал, как стучит его сердце и как с лёгким бульканьем из клапана сзади вырывался выдыхаемый воздух.

Леонор не торопился. Он сел прямо на песок рядом со своим детищем и медленно водил по его корпусу отвёрткой. Научные проблемы, думал он, сложные математические расчёты… А ведь в них ничего не говорится о том, о чём ему так часто говорили мать, Эльза, Эрнест Холл. Удивительные существа люди. Они такие одинаковые и такие разные. Есть Эдвард Геллер, которого называют человеком. И есть Эрнест Холл, которого тоже называют человеком. И есть ещё этот Смайлс, полицейский, и бригадный генерал, который волнуется там наверху. Но разве можно сказать, что всё это одинаковые люди? Или взять его мать? Это она, странный, удивительный учитель, доказала ему, что жизнь на Земле не техническая проблема. Что люди могут быть счастливы только тогда, когда не будет никаких водородных бомб.

Леонор вспомнил своё детство, такое непохожее на детство его сверстников, которые смеялись и плакали, бегали и прыгали, играли и ссорились. Ему это казалось глупым. Он не понимал, почему так должно быть, пока ему не объяснила мать.

— Ты не от мира сего, Леонор. Ты не человек. У тебя нет сердца. Люди во все времена боролись за свободу. Свобода — это такая жизнь, когда ты хочешь и можешь быть счастливым.

— А как она измеряется, эта свобода, мама?

— Ну, как тебе сказать… Наверное, полная свобода наступает тогда, когда ты ничего не боишься и когда тебя никто не стесняет в твоих лучших устремлениях. Впрочем, свободу трудно измерить…

— Я привык рассчитывать и измерять. В каких единицах измеряется ваша свобода?

Мать тихонько засмеялась.

— Во все времена за свободу боролись и за неё умирали. Как прекрасную сказку, свободу предлагали коварные правители, чтобы поработить людей. Именем свободы клялись перед народами короли и министры, диктаторы и фараоны. Слово «свобода» писали на государственных знамёнах и в государственных документах. А её всё нет и нет. Она как призрак ускользает от нас. Мне порой кажется, что человек становится свободным только тогда, когда он умирает. Но смерть чересчур большая свобода, в смерти её слишком много…

Леонор вдруг спохватился.

— Я начинаю что-то понимать. Механика изучает свободное падение тела, свободные колебания маятника. Свободное парение летательного аппарата. Свободные атомы… Никакие внешние силы не вторгаются в естественно протекающий процесс. Не это ли должно быть в человеческом обществе?

— Мне трудно сравнивать, Леонор, потому, что я не знаю науку. Наверное, что-то похожее в твоей аналогии есть. Но у людей всё значительно сложнее. Вот, например, ты, ты разве свободный, разве ты можешь делать то, что ты хочешь?

— Я делаю то, что хочу. Но я не совсем понимаю, почему то, что я делаю, вызывает отвращение у людей.

Он вспомнил толпу угрюмых людей с фанерным плакатом и десятки устремлённых в него ненавидящих глаз…

— Просто потому, что ты своей работой, своим трудом готовишь для людей страдания и смерть…

— Но люди всё равно рано или поздно умирают. И наверное, им очень нравится воевать и время от времени сбрасывать друг на друга бомбы.

— Нет, им не нравится воевать. Воевать нравится тем, кто думает, что, сбросив бомбу на других, можно избежать возмездия.

— Глупо и странно! И очень нелогично. Если вы так упорно стремитесь прожить как можно дольше, для чего вы создаёте научно-исследовательские центры вроде того, в котором работаю я?

В тот вечер они проговорили несколько часов, и до сознания Леонора постепенно начала доходить чудовищно запутанная, дикая, лишённая всякой логики и смысла идея, которой руководствуются его покровители. Он разумом понял, что такое человеческое счастье, и радость, и страх, и очень смутно представил себе свободу…

— Подумай обо всём, что я тебе сказала, Леонор.

— Хорошо, я подумаю.

И вот он сидит на дне мелководной лагуны, рядом со своим творением и думает, думает, пытаясь вникнуть в смысл того сложного и запутанного, что называется человеческой душой, человеческим разумом, человеческими чувствами. Он подвергает их тщательному анализу, раскладывает на составные части, складывает снова, пытаясь найти причины сложных и невнятных, лишённых чётких контуров и форм поведения людей.

Перед ним медленно проплыла стайка рыб, которая вдруг взметнулась и умчалась куда-то вверх, к свету. По дну прошла тёмная тень крупной хищной рыбы.

«Наверное, для людей я кажусь хищной рыбой», — подумал он и пересел на корпус снаряда.

Снаряд был небольшим, всего метра четыре в длину, с герметической втулкой на боку, обведённой ярко-красной краской. Здесь, в зеленоватом полумраке, красный квадрат казался совершенно чёрным.

Леонор улыбнулся и начал неторопливо отворачивать винты. Он вспомнил, как перед установкой снаряда на последнюю ступень ракеты ему было поручено поставить взрыватель на боевой взвод, как на полигоне его оставили одного и как он сделал так, чтобы взрыв не произошёл. И Геллер, и генерал Совнер, и другие люди были совершенно уверены, что он, Леонор, никогда не поймёт главного содержания человеческой морали, что ему вполне можно доверить совершить любое самое страшное преступление.

«Они считают, что я робот, вроде тех, о создании которых сейчас помышляют кибернетики. Мыслящая машина. Урод с отсутствующими чувствами и гипертрофированным интеллектом. Но именно в этом интеллекте вся сила. Беспристрастный анализ показывает, что я не должен жить среди людей. Но и те, кто хочет, чтобы создавались вот такие штуки, тоже не должны жить. Если я плох потому, что у меня нет никаких человеческих чувств, то они плохи из-за обилия низменных, скотских инстинктов. Всё человечество заключено между этими двумя крайними пределами. Право на подлинную свободу имеют только те, у которых чувства и разум находятся в равновесии. Остальных нужно либо лишать свободы, либо уничтожать».

Леонор отвинтил последний винт и приподнял втулку. В отверстие хлынула вода, и из него взвился фонтан пузырьков воздуха. Он нагнулся совсем низко над втулкой и посмотрел на тускло блестевшую гайку. Она была из нержавеющей стали.

Как здесь было тихо! На Леонора нашло глубокое всеобъемлющее умиротворение. Так бывало всегда, когда ему удавалось решить сложную запутанную задачу.

«Конечно, я не имею права на существование. Но и они тоже».

Снова подплыла стайка рыб. На этот раз они застыли над головой Леонора как вкопанные, и тогда он поднялся и, махнув рукой, спугнул их.

Затем он снова присел на корпус снаряда и прикинул в уме, каковы будут последствия взрыва. Всё произойдёт за миллионные доли секунды. Конечно, от авианосца ничего не останется. Интересно, успеет ли убраться подальше буксир с этим молодым симпатичным военным инженером? Он так боялся!

Они боятся смерти. Что-то заложено в структуре их организма такое, что заставляет их избегать смерти. Мать сказала, что смерть — это слишком много свободы, значительно больше, чем нужно человеку. Действительно, если свобода есть что-то реально существующее, то что может быть более свободным, чем рассеянные в бесконечном пространстве атомы?

Леонор посмотрел на хронометр. С тех пор как он спустился на дно океана, прошло тридцать минут. Если военный инженер на буксире правильно выполнил его инструкции, то он уже вне опасности. Его, конечно, крепко тряхнёт. Будет очень хорошо, если он назовёт своего сына Леонором. Интересно, поймёт ли мать, догадается ли Эльза, сообразит ли Эрнест, что он, Леонор, всё сделал умышленно, основываясь на самом точном и беспристрастном анализе? Или они решат, что произошёл несчастный случай? Поймут ли они, что до великих решений, касающихся судеб человечества, можно дойти не столько сердцем, сколько холодным, трезвым рассудком? Впрочем, это теперь не имеет никакого значения. Пора действовать, пора.

Он ещё раз спугнул стайку застывших над головой рыб и взялся за нарезку гайки из нержавеющей стали. Она была хорошо смазана и вращалась легко. Её нужно повернуть всего семь-восемь раз до отказа, пока конец не упрётся в пружинящий контакт реле электровзрывателя. Поворачивая гайку, Леонор мысленно считал про себя секунды. Он вдруг ощутил что-то похожее на радостное волнение и прошептал в маску:

«Сейчас и я буду свободен. Всего через несколько секунд».

1992
(обратно) (обратно)

Белая ворона

I

Вскоре после войны я работал рентгенологом в одной из клиник Москвы, а жил за городом в небольшом деревянном домике со своей шестилетней дочкой Ирой и бабушкой, матерью моей жены, погибшей в последние дни войны. От железнодорожной платформы до моего жилья нужно было идти полем около трёх километров. Возвращаясь однажды поздно вечером, я заметил на тропинке два чёрных шевелящихся комочка. Мороз был крепкий, не менее тридцати пяти градусов.

Я осветил комки электрическим фонариком. Это были птицы, две обыкновенные вороны, которые, очевидно, были сбиты на землю порывом колючего морозного ветра. Когда я их поднял, они встрепенулись, хотели каркнуть, но из глоток, кроме свистящего шипения, ничего не вышло. У меня в кармане они замёрзли совсем.

Дома я уложил ворон в игрушечную кроватку, где спала дочкина кукла, в надежде, что за ночь они отойдут.

Утром я обнаружил, что вороны всё ещё без признаков жизни продолжали лежать в кроватке и что возле них уже возилась Ира.

— Папа, почему они спят? — спросила она.

— Они, Ирочка, больные. Я вчера их подобрал в снегу.

— А они поправятся?

— Не знаю, сейчас посмотрим.

Я поднял птиц и сквозь жёсткие перья нащупал то место, где у них находится сердце. Пальцы почувствовали лёгкое постукивание.

— Они поправятся. Ты их только хорошенько укрой и не трогай. Дай им попить тёплой воды.

Через два дня обе вороны полностью пришли в себя и начали пытаться летать, что немало радовало Иру и пугало бабушку. А ещё через два дня обе птицы уже орали во всю глотку, нахально летали по квартире и пожирали всё, что попадалось им на глаза.

Моя Ирка была в восторге, а бабушка как-то вечером мне сказала:

— Выпусти ты их, пожалуйста. Не люблю я эту птицу.

— Почему? — спросил я.

— Уж очень каркают нехорошо. Сердце щемит.

Бабушка была суеверным человеком и делила всех птиц на «чистых» и «нечистых».

— Ладно, потеплеет, я их выпущу.

Наступила весна, и в одно из воскресений после долгих дипломатических переговоров с Ирой, во время которых я должен был заверить её, что после очередной получки куплю ей в магазине таких же птиц, только с красными и зелёными крыльями, мы решили отпустить наших ворон на волю.

Выдался чудесный солнечный день, и мы открыли окно. В комнату пахнул тёплый весенний воздух, птицы сразу встрепенулись и рванулись в окно.

— Улетели, — пропела Ира и махнула ручонкой.

Однако вороны не улетели. Они покружились над домом, после уселись на крышу беседки против окна и, как бы что-то соображая, посматривали то на голубое небо, то на нас. После этого они решительно снялись с крыши и влетели обратно в комнату.

Ира захлопала в ладошки.

— Господи боже мой! Да они не хотят, — сказала бабушка.

А вороны уселись в своё гнездо на моём книжном шкафу и что-то долго и упорно обсуждали на своём хриплом птичьем языке.

Они были совершенно ручные, и я снял их с гнезда и снова выбросил в окно. Однако они тут же возвратились обратно, укоризненно каркнув мне на лету.

— Неужели они будут здесь до самой моей смерти? — в ужасе шептала бабка.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Пусть пока поживут. Они не улетают, потому что наступило время класть яйца. После мы унесём гнездо с яйцами, и они уйдут за ним.

В этот-то момент я и вспомнил про одну научную статью о генетическом влиянии рентгеновских лучей на животных.

«А что, если проверить это на воронах? — подумал я. — Сдохнут, ну и чёрт с ними. Бабушка перестанет нервничать».

Мною овладел дилетантский интерес к проблеме изменения наследственности. Я тут же смастерил клетку и на следующий же день увёз обеих ворон в город, в свой рентгеновский кабинет.

(обратно)

II

Я облучал ворон два раза в день рентгеновскими лучами по три минуты. Это продолжалось до тех пор, пока я не заметил, что самка стала ленивой, неподвижной и всё время гнездилась в углу клетки на ворохе сухой травы.

Я привёз ворон домой и через пять дней на моём книжном шкафу обнаружил четыре сереньких яичка. Когда я к ним притрагивался, ворониха грозно кричала, норовя клюнуть меня в нос. Ворон, при этом каркая, носился вокруг.

— Господи, вот ещё не хватало. Теперь весь дом заселит это вороньё, — бабушка очень злилась, что-то про себя бормотала и старалась обходить книжный шкаф, на верхушке которого, присмирев, сидели обе птицы. Ирчонок регулярно, три раза в день ставила стул на стол и доставляла семье корм и воду в игрушечной посуде.

Через восемнадцать дней появились птенцы.

Я влез на стул и посмотрел на семью. Четыре сереньких, похожих друг на друга воронёнка копошились в перьях матери. Они вытягивали длинные голые шеи и едва слышно шипели, открывая непомерно огромные рты. Ничего особенного в этих вороненках я не обнаружил. Мне только показалось, что один из них был несколько крупнее, чем все остальные.

Восторг Ирочки был неописуем. Она часами сидела на стуле, установленном на столе, и смотрела на выводок. Ворониха позволяла моей дочке прикасаться к своим маленьким отпрыскам. Мне этого она не разрешала. Бабушку я успокоил, сказав:

— Неудобно их выбрасывать сейчас. Пусть подрастут, тогда.

Бабушка укоризненно покачала головой:

— Не принесут нам эти птицы счастья, вот увидишь.

— Мама, я проделал над птицами научный опыт и хочу посмотреть, что из этого выйдет.

Бабушкино пророчество стало сбываться дней через десять.

Я пришёл с работы и застал дочку в слезах.

— Что такое?

— Умер. Один птенчик умер, — прошептала Ира.

В гнезде сидела грустная мать, а поодаль не менее грустный отец. Два маленьких воронёнка, изрядно почерневших, копошились в гнезде, а третий стоял в стороне на фанере. Он наклонил голову и смотрел… на крохотный трупик своего братца, В его стойке и в том, как он держал голову, было что-то странное. Я заметил, что он действительно был крупнее всех и, главное, совершенно белый. Он стоял неподвижно и с каким-то удивлённым птичьим вниманием смотрел на мёртвый растрёпанный комочек у своих ног. Затем он глянул в мою сторону, и я чуть не вскрикнул, увидев его глаза. Они были огромными и круглыми, как у совы.

«Мутационный урод, — сразу решил я. — Результат воздействия рентгеновских лучей».

Через два дня умер ещё один птенец, а на следующий день ещё. Ира плакала дни напролёт, бабушка втихомолку молилась богу, а меня пожирало любопытство, что будет с четвёртым, с белым воронёнком.

Удивительно, что после того, как издох последний чёрный воронёнок, обе взрослые птицы стали вести себя так, как будто бы у них никого больше не осталось. Они не обращали никакого внимания на выжившего птенца, не кормили его, не следили за ним. Более того, они переместились на задвижку печной трубы и стали стаскивать туда всякий хлам, чтобы сделать новое гнездо. Белого птенца с огромными глазами они полностью оставили на попечение моей дочки.

А он стал расти буквально на глазах. Особенно разрастались его голова и глаза, которые он всегда таращил то на Ирочку, то на меня, то на бабушку. Когда ему исполнилось двадцать дней, он уже ел в два раза больше, чем его взрослые родители. У этой птицы были совершенно недоразвитые крылья, лапки были широкими, на коротеньких ножках, туловище не продолговатым, а круглым.

— Папа, он так любит сахар и конфеты, — как-то объявила мне Ира. — Он даже говорит, когда ему хочется сахара.

— Говорит? Как же он может говорить?

— А так: «И-кррр, и-крр». Я его всё учу, учу, а он ещё не может сказать правильно «сахар».

Я рассмеялся.

Очередные дела в клинике захлестнули меня, и я долго не обращал внимания на уродливую ворону. Тем более что мне никто об этом не напоминал. Даже бабушка как-то свыклась с тем, что у нас поселились птицы — две взрослые, чёрные, и одна молодая уродливая, белая как снег. Я только замечал, что на чёрных ворон теперь ни Ира, ни бабушка не обращали никакого внимания. Зато они усердно ухаживали за белой птицей.

(обратно)

III

Белая ворона напомнила мне о своём существовании самым неожиданным образом.

Дело было вечером, когда вся наша семья собралась за столом пить чай. Я рассеянно крутил в стакане ложечку, вспоминая результаты сложного рентгеновского просвечивания одного больного.

Внезапно мой взгляд упал на пальцы Ирочки. Она бесцеремонно запускала их в банку с вареньем и затем отправляла прямо в рот.

— Перестань, что ты делаешь? — рассердился я.

— А я так хочу, — сказала она и снова полезла руками в банку.

Я взял её маленькую ручонку и, хлопая по ней, стал приговаривать:

— Вот тебе, вот тебе за это.

Дочка захныкала, и в это самое время на мою руку вначале упал, а затем вцепился в неё острыми когтями огромный белый ком. От неожиданности я не мог даже пошевелиться.

— Не трронь! — услышал я хриплый, гортанный голос. — Не трронь её! — зловеще прокаркала ворона.

Я в ужасе уставился на птицу. Собственно, теперь это уже была не птица, а какой-то огромный пуховой шар, с большими, как у человека, глазами, и широким ртом, кончавшимся вместо губ разросшимися вправо и влево костяными пластинками. Чудовище таращило на меня глаза, из которых искрилась хищная злоба. По обе стороны глаз под зарослями мягкого пуха двигались какие-то желваки, как двигаются скулы у взволнованного человека.

— Не трронь, — повторило чудовище.

На мгновение мне показалось, что я сошёл с ума.

Затем, оправившись, я тронул птицу второй рукой, пытаясь её согнать. При этом она так больно вцепилась в мою кисть, что я заныл.

— Будешь? — спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

— Ага, ага, моя Светка за меня заступается! Светочка, пусти папу, он больше не будет, — радостно хлопая в ладоши, залепетала дочка.

Я почувствовал, как когти уродливой птицы разжались, и она, всё ещё не сводя с меня злых глаз, неуклюже прыгнула на стол и застыла перед моим лицом.

Заметив, что я не на шутку взволновался, Ира подошла ко мне.

— Папочка, не сердись, — заговорила она, гладя меня по голове, — она хорошая и умная-преумная.

— Это ты её научила говорить? — спросил я, не сводя глаз с белой вороны.

— Это она научила меня говорить, — произнёс урод, и его глаза изобразили что-то вроде человеческой улыбки.

Мне стало не по себе.

— Да, это я научила её говорить всё-всё! — повторила Ира.

— А что она ещё может делать? — спросил я механически.

— Она умеет читать книжки и декламировать стихи. Она только летать не умеет. Она прыгает. Правда, Светка?

— Правда, — ответила ворона.

— Умная птица, белая, — пропела бабушка. — Не то что те два идола.

Я рассеянно посмотрел на двух идолов, сидевших на печной задвижке. Нахохлившись, они с любопытством рассматривали всё происходящее внизу. Затем я перевёл взгляд на белую ворону. Она была круглой как шар. Туловище как-то слилось с головой, из-под него торчали толстые желтоватые лапы.

Разглядывая диковинную птицу, я медленно растирал расцарапанную до крови руку. Ворона вдруг раскрыла рот и спросила:

— Больно?

— Да, больно, а что?

— Нужно помазать йодом. Нужно позвать доктора.

— Видишь, какая она умная. Она всё знает, — выкликнула Ира, с восхищением любуясь своей воспитанницей.

— Совсем как живой человек, — промурлыкала бабушка.

— Чёрт возьми, она у меня умнее, чем попугай! — воскликнул я.

— При чём тут попугай? — вдруг возразила ворона. — Попугай только повторяет, но ничего не соображает.

Как ошпаренный кипятком, я вскочил со стула. В этот момент моя последняя надежда рухнула.

— А ты разве соображаешь?

— Конечно, я всё соображаю. Я даже знаю, как тебя звать.

— Вот видишь, какая она, моя Светка. Совсем как взрослая, закричала дочка.

— Как же меня звать? — нерешительно спросил я.

— Папа, — ответила ворона очень отчётливо.

Я остолбенел. Не потому, что она произнесла это слово, а потому, что в нём я усмотрел тревожный и роковой смысл. Ведь это я и никто иной виноват в том, что на свет появилось это уродливое существо.

Пока я молча смотрел на уродливую птицу, Ирочка достала из своего шкафчика большую книжку с картинками и стала спрашивать:

— Светка, кто это?

— Корова.

— А это?

— Лошадь.

— А это?

— Курица.

Ворона назвала всё, что было изображено на картинках, без ошибки.

Во второй книжке она прочитала какие-то стихи. Да, именно прочитала по слогам, как читает их моя Ира. К концу вечера между ней и Иркой завязалась оживлённая беседа, а я смотрел на них и думал, думал до боли в голове, стараясь себя убедить, что эта белая ворона — не мыслящее существо, а что-нибудь вроде талантливого, пусть даже феноменального, но всё же попугая.

В этот вечер произошло ещё одно событие, о котором следует сказать.

Когда Ирчонок зачем-то выбежала в соседнюю комнату, а я встал из-за стола, чтобы немного успокоиться и привести свои мысли в порядок, в это самое время с печной задвижки сорвались обе старые вороны, набросились на белого урода и стали его клевать.

Он, совершенно беззащитный, запрыгал по столу и закричал:

— Спаси меня, спаси, Ирочка! Они меня бьют!

Я подскочил к столу и изо всех сил ударил одну из чёрных ворон кулаком.

Они мгновенно взвились вверх и, шумно покружив по комнате, водворились на своё гнездо.

— Спасибо, — произнесла белая ворона.

— Не стоит… — ответил я и почувствовал себя очень глупо.

Я снова уселся против неё, а она, неуклюже подойдя к краю стола, вдруг скатилась мне прямо на колени.

— Ты хороший, — произнесла птица.

Сдерживая дыхание, я слегка её погладил. Урод потоптался у меня на коленях и плотно прижался к моей груди. Я почувствовал, как быстро и сильно стучит его маленькое сердце. Почему-то у меня в горле появился комок, который я никак не мог проглотить.

(обратно)

IV

— Я совершил ужасное преступление, — взволнованно говорил я своему товарищу по работе, психиатру Андрею Николаевичу Антонову.

— Ну-ка, ну-ка. Не волнуйтесь. У вас ужасный вид.

— Не успокаивайте меня, то, что произошло, кошмарно. Я теперь навсегда потерял покой. Я виноват в появлении на свет мыслящего существа.

— Ого! — произнёс Андрей Николаевич и широко улыбнулся. — Поздравляю. Вам действительно пора жениться. Вот и повод хорош…

— Да нет же, нет! — воскликнул я. — Это не человеческое существо.

Психиатр нахмурился и посмотрел на меня исподлобья.

В течение получаса я сбивчиво рассказывал ему о том, как нашёл замёрзших ворон, как проделал над ними эксперимент по рентгеновскому облучению и как на свет появилась белая ворона.

— Понимаете, я не могу себе представить, что это только попугай. Ведь она же рассуждает, рассуждает, как человек, во всяком случае, не хуже моей Ирки. Она знает буквально всё, что знает моя дочка. Кроме того, у неё совсем человеческие чувства. Она может злиться, веселиться, быть нежной, ласковой. А выглядит она как футбольный мяч, обклеенный пухом. Понимаете, какой ужас! Это почти голова профессора Доуэля, только вполне самостоятельная, на ногах, она может перемещаться…

Психиатр задумался. После, как бы рассуждая вслух, он заговорил:

— Вообще говоря, возможности радиационной генетики колоссальны. Если верить, что способность к развитию большого мозга заложена в химической структуре хромосомного вещества, то я не вижу оснований, почему при помощи мутационных воздействий нельзя перестроить хромосомы любого животного так, чтобы у его потомства развивался большой мозг…

— Что вы хотите этим сказать? — удивился я.

— А то, что наследственные признаки живого организма можно регулировать.

Подумав немного, он добавил:

— Знаете, я должен посмотреть на вашу белую ворону. Обязательно посмотреть, так сказать, профессиональными глазами.

В электричке, по дороге ко мне домой, Антонов рассказал мне о новых работах по радиационной и химической генетике.

— Для сельского хозяйства и животноводства здесь необозримые возможности. Воздействуя на наследственные органы животных, можно добиться выведения совершенно новых пород.

— А если свиньи, или кролики, или коровы научатся говорить по-человечески? — спросил я мрачно. — Что тогда? Вы тоже будете есть их мясо?

Антонов поморщился.

— Это невероятно. Это практически невероятно.

— Боюсь, эта искусственная генетика приведёт к тому, что придётся серьёзно заняться уточнением, кого следует считать человеком и кого животным.

По пути до самого дома мы молчали.

Открывая калитку, я удивился, что Ирчонок меня не встречает, как обычно. Я почему-то встревожился и, пропуская впереди себя Андрея Николаевича, быстро вошёл в дом. Навстречу нам появилась бабушка, вся в слезах.

— Что случилось? Где Ирочка? — заволновался я.

Вместо ответа она заголосила:

— Говорила я тебе, что от этих птиц добра не будет. Так оно и сталось…

— Да что здесь произошло? Где Светка?

— Иди смотри, что эти дьяволы наделали.

Я и Антонов вбежали в соседнюю комнату. Ирочка лежала на кровати с мокрой тряпкой на голове.

— Что с тобой? — воскликнул я, подбегая к дочке.

— Они, они… Моя Светка… Мою Светку… Они клевали и меня…

Она зарыдала, захлёбываясь слезами.

В этот момент в комнату вошла бабушка и протянула нам фанеру, на которой лежало огромное окровавленное тело белой вороны.

— Это всё вон те, чёрные. Они и Ирку клевали. Посмотри на её личико.

— Я её так защищала… — прошептала Ира и снова забилась в истерике.

— Когда мы стали гонять этих чёрных и наконец вытурили их, Светка была ещё жива. Перед смертью она сказала: «Поднеси меня к Ирочке». Я её поднесла вот так, на фанерке, а она, прямо как человек, как заплачет… Затрепыхалась, хотела сползти вниз и умерла…

Антонов тронул меня за плечо и шёпотом сказал:

— Не нужно об этом говорить. Давайте выйдем, пусть девочка успокоится.

Мы вышли в сад. Сгущались сумерки. У меня на душе было очень тяжело, как будто умер близкий человек. Я вздрогнул, услышав вдруг над головой знакомое «Карррр». Совсем низко пронеслись две вороны.

— Ах вы, проклятые, — завопил я, схватил палку и запустил её в кружившихся надо мной птиц.

Они поднялись высоко, сделали над нашей дачей ещё круг и, торжествующе каркая, одна за другой скрылись за соснами.

1992
(обратно) (обратно)

Примечания

1

Как вы понимаете, данная «теория шизофрении» носит шутливый характер. (Прим. автора).

(обратно)

Оглавление

  • Перпетуум мобиле
  • Разговор с чужой тенью
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  • Прямое доказательство
  •   I
  •   II
  • Послесловие к Уэллсу
  • Банка без наклейки
  • Интервью с регулировщиком уличного движения
  • Следы на паркете
  • Ферма «Станлю»
  • Случайный выстрел
  • Вдоль оси «ЭФ»
  • Голова напрокат
  • Нападение с того света
  • Последний рассказ о роботах
  • Там, где кончается река
  • Пророки
  • Смешной баобаб
  • 200 % свободы
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V
  •   VI
  •   VII
  •   VIII
  •   IX
  • Белая ворона
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  • *** Примечания ***