КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 435778 томов
Объем библиотеки - 602 Гб.
Всего авторов - 205695
Пользователей - 97469

Впечатления

Stribog73 про Шпаликов: Сборник стихотворений (Поэзия)

Сборник стихов и песен одного из моих любимых советских поэтов.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Пословицы и поговорки (Пословицы, поговорки)

Сборник пословиц и поговорок, составленный одной замечательной женщиной, так рано ушедшей от нас по вине бездарных российских врачей.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Ливадный: Точка разлома (Боевая фантастика)

Я тут случайно оказался в очереди — человек на … надцать)) И поскольку 2,5 часа делать было решительно нечего — решил зря время не тратить и что-нибудь прочесть. И тут мне на глаза (совершенно случайно) попалась эта книга из мира «Зоны смерти»... И да! Конечно (тут) это вполне самостоятельное произведение... но ввиду отсутствия продолжения СИ «Титановая лоза» (подумал я) это все же не самая большая потеря...

На самом деле (как ни странно) фактически эта книга вполне может претендовать на продолжение «Титановой лозы» (несмотря на полное отсутсвие в ней «основных героев» вышеупомянутой СИ). В этой книге — основным ГГ становится «некто» знакомый нам по последней части трилогии «лозЫ» (под именем «Макс»). И хотя «тогда» ему было отведено неприлично много места (примерно 2/3 всей книги), «там» это (все же) был несколько второстепенный (и несколько неуравновешенный) персонаж. В комментируемой же книге («Точка разлома») Максу (уже) отведена роль главного героя (и руководителя новой группировки), а об «Аскете и Лозе» сказано всего-то пару слов (мол они где-то «на базе» Ордена) и все... Кроме того, несколько бросается в глаза, что в «представленной хронике» отсутствуют некие события (неупомянутые в СИ «Титановая лоза», например эпидемия сталкеров и прочее, прочее), о них (надо полагать) читатель узнает ознакомившись со всеми другими (отдельными) частями «этой линейки»...

Но если судить в общем, то «опечалившемуся» (отсутствием продолжения «Лозы») читателю - эта книга обязательно должна прийтись по вкусу... Так как, здесь хоть и нет «уже привычных героев», атмосфера (в целом) и динамичный сюжет (с неменее симпатичными и «новыми» ГГ) с лихвой компенсирует «все возможные неудобства»)). Более того - прочитав же книгу, начинаешь «подозревать автора» в неком ходе, с помощью которого отдельное (казалось бы) произведение (впоследствии), может «перезапустить всю СИ с новой (и неожиданной) стороны... Чтож)) Дай-то бог (как говорится!))

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
Tata1109 про Иванова: Луна моего сердца (Любовная фантастика)

>леди Леонтиной — чистокровной девушкой.
Кто-нибудь мне объяснить, а что такое грязнокровная девушка? Нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Zlato про Нордквист: Петсон в Походе (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Перелох в огороде (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Рождество в домике Петсона (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Императорский покер (fb2)

- Императорский покер (пер. Владимир Борисович Марченко) 1.3 Мб, 357с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Вальдемар Лысяк

Настройки текста:



ВАЛЬДЕМАР ЛЫСЯК ИМПЕРАТОРСКИЙ ПОКЕР

"По словам Макиавелли, мир — это партия игры, и повелители, принимая в ней участие, чтобы их не обманули, сами должны знать способы обмана".

(Фридрих Великий в "Анти-Макиавелли") 

ВСТУПЛЕНИЕ или же три презентации:

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ПОКЕРА

Покер, чего, похоже, никто оспаривать не станет, во всяком случае, не должен — обладает тем преимуществом над множеством других карточных развлечений, что допускает возможность своеобразного обмана, который элегантно называется блефом. Но при всем уважении к привлекательности данного шанса, следует заметить, что одновременно он является и наибольшим недостатком покера, ибо делает законным нечто такое, что в совершенно иных играх притягивает к себе намного сильнее, поскольку это "нечто" запрещено. Представленный выше трюизм прошу рассматривать в качестве самого банального "входа в открытую" в начинающийся ниже рассказ.

Покер, правила которого были разработаны четырьмя башковитыми янки (Темплар, Флоренс, Келлер и Шенк), родился во второй половине прошлого столетия. Здесь, понятное дело, речь идет о карточной игре. Политический же покер настолько стар настолько, насколько стары достойные институции политики и дипломатии, следовательно, он на пару с лишним тысяч лет старше карточного покера.

Сколько же несравненных виртуозов блефа и мастерской "торговли" прогулялось по земле за все это время! И все это были игроки азартные, ибо, как верно заметил Бисмарк — агрессивная международная политика это "кровавая игра силы и азарта". Когда им осточертевало хамское размахивание мечами и топорами, они в антрактах усаживались за столик Матери Истории, чтобы более культурным образом влиять на развитие цивилизации и готовить новые военные решения, без которых политический покер обойтись никак не может. Злые языки, утверждающие, будто бы этот столик принадлежал бордель-маме в шулерском притоне истории, забывают, что главным для каждого из этих великих игроков был общечеловеческий покой, людской мир без войн и пожарищ, та ничем не замутненная блаженная тишина между четырьмя стенами кабинета, в котором бы стоял только один письменный стол и единственный стул. Некоторые из них даже были близки к этой цели.

Из всех исторических покерных партий одной из наиболее интересных мне кажется та, в которой приняли участие два великих императора: император французов Наполеон I и император Всея Руси Александр І. Играли они в течение определенной ограниченной эпохи, которая сейчас зовется Наполеоновской. Ни долго, ни коротко — ровнехонько пятнадцать годков. Именно об этой игре я и хочу рассказать. Но, прежде чем это сделать — я представлю обоих игроков.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ИГРОКОВ

Если говорить об императорских эмпиреях — оба они были довольно низкого и до настоящего времени не слишком ясного происхождения, это их общая черта.

Род Наполеона, который был сыном корсиканского адвоката Шарля (Карло) Буонапарте, генеалоги и придворные льстецы — по давней привычке генеалогов и придворных льстецов — выводили впоследствии (то есть, когда он уже стал монархом и повелителем половины континента) от многих знаменитых семейств, включая и самые древние. Конкретно же: от рода (gens) Ульпиев и рода Юлиев, которые поставляли императоров Риму и Константинополю; от давних королей Севера; от греческих Комнинов и даже от "Железной Маски" Людовика XIV, если упоминать только лишь самые блестящие стволы генеалогических древ[1], которые подсовывали Наполеону под нос.

Первым в этом занятии отметился широко известный подлиза, французский посол во Флоренции, генерал Кларк. Вместо благодарности он услышал:

— Чушь! Мой род начинается с меня!

В 1812 году австрийский император, Франц Габсбург, желая доставить удовольствие своему зятю, одарил его очередными генеалогическими изысканиями, выводящими его происхождение от рода Бонапарти (когда-то правившего в Тревизо), и вновь Наполеон ответил на это:

— Это ошибка. Мое дворянство начинается с Маренго!

Цитируемый ответ трудно посчитать салонным, поскольку именно под Маренго в 1800 году молодой генерал Бонапарт словно Тузик грелку порвал армию своего будущего тестя, после чего выбросил Габсбургов из Италии. Тем не менее, венские генеалоги (генеалоги и льстецы, как всем известно, люди терпеливые и упрямые) еще раз принесли ему генеалогические документы, доказывающие его родство с очередными знаменитостями. На сей раз Наполеона это сильно достало, он бросил "бесценные документы" в огонь и рявкнул:

— Хватит уже! Запомните раз и навсегда, что мое дворянское происхождение родилось во мне на поле битвы! Я — Рудольф Габсбург моей семьи!

Впоследствии, в статье, опубликованной в парижском "Мониторе", он написал: "Всяческие изыскания подобного рода являются смешными, разве не жаль времени заниматься подобными глупостями в нашем веке? Каждому, кто желает знать, когда начался род Бонапарт, я отвечаю: 18 брюмера"[2]. Удивительно даже, почему никто не подсказал императору, что стоило бы решить уже раз и навсегда: либо Маренго, либо 18 брюмера, чтобы никто уже и никогда не путался.

На самом деле (и это наиболее правдоподобная гипотеза) род "бога войны" был старинным патрицианским, а затем и дворянским итальянским родом, одним из многих, которые в эпоху средневековья носили гордое имя Боуонапарте. Происхождение этой фамилии также вызывало многочисленные споры.

Наглецы-мошенники, пытавшиеся ради определенных политических целей (а в тот момент речь шла о том, чтобы склонить Наполеона возвратить трон изгнанным Революцией Бурбонам) внушить императору, будто бы он родственно связан с… Бурбонами через несчастного, которого Людовик XIV до смерти держал под замком в железной маске на лице[3], твердили, будто бы этим таинственным заключенным был брат-близнец "Короля — Солнца", что является весьма правдоподобным. Гораздо менее правдоподобным было другое предложение, а именно: будто бы человек в железной маске завел роман с дочкой тюремного охранника по фамилии Бонпарт. От этого союза (понятное дело, узаконенного — император не мог быть потомком незаконнорожденного!) должны были родиться детки, которые затем умотали на Корсику и, взяв там фамилию матери, дали начало семейству Бонапарт.

Тем не менее, на Корсике семья Наполеона пользовалась фамилией в ее итальянской версии, с буковкой "у" после "Б" (только лишь в Париже Наполеон "офранцузил" свою фамилию, выбросив эту "у"): Буонапарте. По-итальянски buona parte означает "правое дело", "добрая часть". И тут открылась возможность блеснуть сторонникам греческой генеалогии императора. Эти доказывали, что осевший в семидесятых годах XVII века на Корсике Константин Комнин выслал ко двору великого князя Тосканы своего сына Каломера, а это имя на итальянский язык можно перевести именно как buona parte.

Уже упомянутая, наиболее близкая истине итальянская гипотеза гласит, что предки Наполеона, которых победившие гвельфы изгнали на Корсику (предки поставили не на ту лошадку, связавшись с гибеллинами), свой род выводили из семейства Кадолингер, которое поддерживало стремление городских коммун к освобождению, то есть, дело народа — доброе дело. Отсюда им и дали прозвище Буонапарте, впоследствии ставшее славной фамилией.

Но этой же фамилией можно было воспользоваться и для того, чтобы дать пощечину корсиканцу. Вступив в Милан, Наполеон наложил на город громадную контрибуцию, чтобы поддержать свою оголодавшую армию, после чего на одном из балов он заговорил с одной решительной дамой:

— Gli Italiani sono ladroni.[4]

На что та с усмешкой ответила:

— Non tutti, ma buona parte[5].

Тогда усмехнулся и он. Как утверждали его апологеты — в честь остроумия шутки. Вот только улыбка эта должна была быть весьма кислой.

С именем, которое в средневековой Италии традиционно давали второму сыну в семействе (Наполеоне или же Наполионе), никаких хлопот уже не было, за исключением хлопот с поисками святого, который бы носил такое имя. Только лишь после заключения конкордата ватиканские профи прошерстили все мартирологии и нашли-таки одного мученика с этим именем. С той поры святой Наполеон имел свое место в календаре под датой рождения императора — 15 августа. К сожалению, папаша Наполеона, Карло Буонапарте, до этого возвышенного момента не дожил.

В свою очередь, стоит вспомнить и о том, что и отцовские права враги Бонапарта с удовольствием ставили под сомнением. Поговаривали, что настоящим отцом гения был французский губернатор Корсики, генерал Марбёф. И так утверждали, хотя дата прибытия Марбёфа на Корсику весьма расходилась с подобным утверждением (либо же Наполеон должен был родиться слишком преждевременно).

Итак, первый из партнеров по игре, которой посвящен настоящий отчет, вырос в монарха из бедного дворянчика. Зато второй родился (восемью годами позднее, в 1777 году) сразу же в семействе монархов, только на его происхождении легла еще более черная тень — сомнения вызывали не только отцовская линия, но даже и материнская.

Формально Александр Павлович, сын Павла І и любимый внучек Екатерины ІІ, был чистейшим продуктом императорского семейства. Но в действительности содержание коронованной крови в его жилах, похоже, не превышало пятидесяти процентов, причем, благодаря именно великой бабке, "Семирамиде Севера", формально — матери Павла І. Екатерина родила ребенка, названного Павлом Петровичем, не от царя-супруга, которого впоследствии убил брат ее фаворита Орлова, а от другого своего фаворита, Сергея Салтыкова. Но и то обстоятельство, что Петр III не имел со всем этим ничего общего, было ничем по сравнению с тем обстоятельством, что, возможно, кровожадная Катенька, родила Павла не совсем даже лично. Салтыков — как утверждали некоторые мемуаристы того времени — сильно подкачал, ребенок оказался болезненной дочуркой, и раздосадованная Екатерина приказала тихонько заменить ее здоровым "чухонским мальчиком". Таким образом должен был появиться отец Александра, и сплетню эту, похоже, подтверждают многочисленные косвенные улики.

Павел Петрович был безумцем-дегенератом, физически никак не похожим на кого-либо из членов семьи. Карлик с изъеденным оспой лицом, похожий на дьяволенка из живописных фантасмагорий Босха, обладал замашками классического сумасшедшего — в зависимости от того, получил ли он и какую записочку от любовницы, он мог одарить тысячи человек батогами или чарками водки, а одному из полков под влиянием неожиданного каприза отдал такой вот приказ:

— Напра-а-а-во, в Сибирь шагом ма-а-арш![6]

Екатерина ІІ это создание ненавидела. Всю свою любовь, столь же огромную, каким было ее отвращение к сыну, она перенесла на внука Александра, именно его решила она посадить на троне, пропустив Павла. Этому намерению помешала "быстродействующая апоплексия", к которой я еще вернусь, и которая повалила императрицу 17 ноября 1796 года. Тогда Павел воспользовался временным замешательством в Зимнем дворце и вскочил на трон под именем Павла І[7].

Перипетии с "левым" происхождением детей, традиционные в царской семье, не обошли и Александра, в чем, впрочем, виноват уже был он сам. Женившись на дочери правящего баденского князя, Елизавете Алексеевне, он не обращал внимания на жену весьма характерным для правящих особ способом, меняя, словно перчатки, дам высокого рода, актрис и бедных мещанок. Точно так же поступал и Наполеон. Об этой придворной эпохе, в которую проституция начала вырождаться в результате динамичной конкуренции со стороны "приличных дам", которым их "приличие" стало надоедать[8], писал профи — Джакомо Казанова: "В наши счастливые времена вовсе не нужны продажные девки, когда встречаешь столько уступчивости у приличных женщин". В особенности, уступчивости в отношении коронованных особ — вот вам миленькая иллюстрация из светского альбома эпохи: как-то ночью герцогиня д'Абрантес, приятельница все еще ревнующей Наполеона императрицы Жозефины, совершила тайный обход придворных фрейлин. На всех ночных столиках лежала книжка о знаменитой любовнице Людовика XIV, мадам де Лавальер.

Оба великих игрока великой партии в покер взамен за свои эротические фантазии дождались рогов еще до вступления на трон, разве что Наполеон — против своей воли. Он чуть не развелся с Жозефиной вскоре после свадьбы, когда та изменила ему с кукольным офицериком, Ипполитом Шарлем. Сам Наполеон пребывал тогда по другую сторону Альп, сражаясь с австрийцами в Италии, она же посылала ему жаркие письма, желая побед. Прав был Лоуренс Даррел, когда утверждал: "Наилучшие любовные письма женщина всегда пишет мужчине, которому изменяет".

С Александром все было с точностью до наоборот — рогами он обзавелся по собственному приказу. По уши влюбленный в необыкновенно умелую в искусстве Амура госпожу Нарышкину (польку, в девичестве княжну Четверинскую), он сунул супругу в кровать своего сердечного приятеля, тоже поляка для равновесия, князя Адама Чарторыйского-Чарторыского. Все это рафинированное извращение нашло свое выражение в направленном Чарторыйскому письме, в котором будущий царь в цветистом стиле уступил другу права на Елизавету Алексеевну. Чарторыйский был настолько хорошо воспитан и осторожен, чтобы "не понять" намерений Александра.

— Чего собственно Ваше Высочество желает? — задал он вопрос.

Ответ прозвучал весьма однозначный:

— Ты обязан понравиться ей и стать ее любовником.

Тот и стал, и 18 мая 1799 года на свет появилась девочка, Мария Александровна, схожесть которой с Чарторыйским просто била в глаза. Царь Павел, узнав об этом, пришел в ярость и приказал отправить поляка в ускоренном порядке в Сибирь, но после уговоров со стороны графа Растопчина сменил место ссылки на Сардинию. В соответствии с приказом, из России Чарторыйский вылетел в двадцать четыре часа.

Принципиальная разница между "plaisirs d'amour" Наполеона и Александра заключалась в том, что если первый терпеть не мог какого-либо вмешательства женщин в вопросы политики, и даже Валевская[9] в польском вопросе ему ничего не навязала, то второй частенько поддавался уговорам своих фавориток, причем Нарышкина играла здесь партию первой, весьма негативной (в особенности, в польском вопросе) скрипки.

Принципиально различались так же юные годы и образование обоих партнеров по партии в покер. Александр рос среди барочной роскоши, Бонапарт — практически на грани нищеты. В 1795 году в течение нескольких месяцев он безрезультатно искал работу в Париже и питался в уличной столовке для бедняков, в результате чего, не привыкшая к супчику из общего котла его невеста, Дезидерия Евгения Клари (впоследствии королева Швеции) вернула назад данное ему слово. Ей не дано было предугадать, что уже через год отвергнутый ею парень будет вводить в нервную дрожь половину повелителей Европы.

Бонапарт закончил две королевские школы в толпе своих ровесников, проявляя недюжинные способности, в основном — по математико-техническим предметам. Александр свое базовое образование получил у специального преподавателя, швейцарца Фридриха Лагарпа, который нафаршировал голову царевича мутноватым коктейлем из гуманистических утопий и философии на основе французского Просвещения, отделяя мальчишку от серой прозы жизни. Именно потому-то Александр и "не чувствовал" поля битвы, равно как не понимал психологии толпы — а вот Наполеон владел этими вещами смолоду.

Одна из дам, которая познала Александр настолько интимно, чтобы перестать его любить, ничего не скрывая, заявила, что у того "не было принципов". Без принципов нельзя быть великим монархом, зато с успехом можно быть выдающимся игроком. Для этого достаточно сообразительности, и царь как раз ею располагал — сообразительностью в блестящих одежках гламура и хороших манер, благодаря чему, у него были все основания, чтобы выиграть великую игру с партнером, располагавшим исключительным умом и военным гением, зато с сообразительностью у него было чуточку похуже. Потому-то и ошибался Пушкин, когда говорил об Александре: "властитель слабый и лукавый". Не может быть слабым лукавый властитель. Наполеон, после того, как уже хорошенько раскусил своего партнера, называл его "хитрым греком" (Александр был сыном гречанки) или же "коварным византийцем".

Он же называл его "Тальмой севера"[10]. Они оба были превосходными актерами, причем главным средством сценического выражения у Бонапарта стали его знаменитые вспышки ярости, которыми он терроризировал иностранных дипломатов и монархов, а у Александра — салонная кокетливость. Просто-напросто, он был лучше "отполирован", по крайней мере, по мнению изменника Талейрана, который — когда Наполеон публично назвал его "дерьмом в шелковых чулках" — буркнул:

— Как жаль, что столь великий человек так плохо воспитан[11].

Александр был воспитан превосходно — истинный денди при дворе, где французский язык стал практически официальным. Как же это далеко от варварских времен Петра Великого и знаменитой сцены в Спитхеде[12]. И насколько же близко в этом просвещенном петербургском "permissive society" было до таких элегантных вырождений, как кровосмесительный союз царя Александра с собственной сестрой.

Оба для собственных империй желали либеральной и просвещенной диктатуры.

Наполеон, где только мог (то есть там, куда вошли его войска), расправлялся с феодализмом и со Священной Инквизицией. Его отношение к науке и ученым история, а точнее — поверхностная публицистика, увековечила словами приказа, который он, якобы, отдал в ходе формирования знаменитых гренадерских каре во время Битвы под пирамидами: "Ослов и ученых — в середину!". Это, конечно же, самый обычный устоявшийся в общественном обиходе идиотизм. И дело здесь не в таких мелочах, как то, что это не Наполеон отдал этот приказ, а кто-то из французских военных, которому важно было прикрыть беззащитных знаек в ходе резни, и не при Пирамидах, а чуточку раньше — под Шебрейссом. Здесь дело в том, что в реальности французская наука по инициативе корсиканца пережила буквально революционный расцвет. Сам он свое отношение к ней выразил, среди всего прочего, в письме к Директории в 1797 году: "Мы обязаны любить ученых и окружать науки почитанием", и в письме к Нарбонну от 1812 года: "Наука и школьное образование для меня выше всего, так как являются наиболее ценными атрибутами Империи".

Общепринятые представления о Наполеоне тиражируют односторонний образ "вождя". А ведь этот человек был выдающимся математиком (замечательный историк, Людовик Маделен, назвал его "Предводителем математиков") и законодателем (Наполеоновский Кодекс, на котором и до сих пор основаны европейские законы, был им составлен лично). В военный поход на берега Нила он взял несколько десятков ученых различных специализаций и основал в Каире Научный Институт, который мы обязаны благодарить за "открытие древнего Египта" (Керам). С выдающимися астрономами того времени, Лагранжем, Лаландом и Лапласом, он обсуждал наиболее сложные проблемы из их области, восхищая их пониманием сложностей этих задач. Количество существенных изобретений, сделанных в эпоху Первой Империи является абсолютно рекордным, принимая во внимание их отношение к периоду, когда эти открытия и изобретения были сделаны (десять лет)

25 декабря 1797 года генерал Бонапарт был принят в секцию механики Французской Академии. И вот этот исхудавший юноша, который парочкой пинков своего военного сапога очистил Италию от австрийцев, и которому все теперь с поклоном уступают дорогу, с покорностью склоняет голову перед честью, которой он удостоился. Он делает это как влюбленный перед любимой, ибо наука является его величайшей, самой нежной любовью, только знанием можно ему импонировать (в будущем он несколько раз с печалью повторит, что судьба заставила его отбросить научные амбиции). В день номинации со всей скромностью он пишет в благодарственном письме, что в отношении своих ученых коллег он "долго еще останется учеником".

Когда генерал превратился в императора, эта почтительность по отношению к науке не уменьшилась ни на волосок. В момент вхождения в двери Академии монарх превращался в незаметного члена механической секции, а когда как-то раз он опоздал на какое-то из заседаний, и все стулья уже были заняты, тогда он, император французов, король Италии, повелитель половины континента… остался стоять (sic!), поскольку — как заявил сам — "перед наукой мы все равны". Конечно, все это можно объяснить желанием порисоваться, но может ли кто привести другой пример подобной "рисовки" во всей истории?

1806 год. Наполеон появляется в Торуни, и первыми же словами в адрес городских властей были:

— А есть ли у вас памятник вашему замечательному земляку, Копернику?

Это доказательство пренебрежения к функционирующей уже тогда прусской пропаганде относительно, якобы, немецкого происхождения Коперника поляков изумило. В Польше тогда повторяли стишок о Копернике, написанный одним из учеников Богомольца[13]:


"Говоришь ты, что Солнце стоит, а Земля вокруг мчится.
Когда писал это, либо пьян был, либо в лодку с друзьями садился".

Узнав, что все оставшиеся от Коперника памятные места находятся в ужасном состоянии по причине заброшенности, император разгневался и приказал отреставрировать их все за собственный счет. Верно биограф Коперника, Иеремия Васютинский, назвал Наполеона "пионером культа Коперника в Польше"[14].

Александр, которого Лагарп накачал республиканским демократизмом, радикальными статьями Локка и Руссо, начал весьма похоже — да что там, антимонархически! В проведении внутренних реформ ему должен был помочь созданный приятелями-фанатиками (Чарторыйский, Строганов, Кочубей и Новосильцев) "тайный кабинет", называемый так же "Комитетом общественного спасения". Они освободили многих ссыльных, провели реорганизацию системы администрации и права, облегчили жизнь барщинным крестьянам, перевернули вверх дном публичное просвещение, подчинив школьное образование университетским кураторам. Но, за исключением последнего (появилось несколько новых университетов) — все остальное вошло в жизнь лишь частично, очень часто: всего лишь на бумаге или навязано царем самым жульническим образом. Например, новый конституционный уклад, который должна была получить Россия, в соответствии с намерениями Александра был составлен таким образом, чтобы стать эффективной ширмой для самовластного тоталитаризма. Биограф Александра I, Морис Палеолог, определил это следующим образом:

"В глубине души он вовсе не либерал, скорее, мечтатель, чтобы стать таким. Его гуманитарный либерализм плавится в абстрактных и туманных формах свободы. Так что, если он намеревается дать России новый уклад, он тут же оговаривает, что никакие правомочия предыдущей власти отменить нельзя, поскольку этого ему не позволяет династическая гордость и его собственное величие. Ему не хватает будничной помпезности двора, в которой он превосходно бы себя чувствовал".

Александр быстро избавился от юношеских мечтаний и перешел в ультрареакционный лагерь. Помогли ему в этом, подталкивая в сторону Священного Союза: увлекавшаяся мистикой мошенница Криденер[15], австрийский канцлер Меттерних и тупой изверг из собственной конюшни, генерал Аракчеев[16]. После чего Россия превратилась в еще сильнее скованное кандалами место невыносимого угнетения и самоволия.

Доброжелательные к нему историки пояснили отсутствие успеха в реализации "великой реформистской химеры" трудностями, встреченными внутри страны, бременем реальности, которое в то время осилить было просто невозможно. Здесь вспоминаются слова Жильбера Цесброна: Привилегированные весьма ценят мелкие препятствия — они устраняют последние угрызения их совести".

Любопытно было отношение обоих партнеров к официальной религии. Религиозный опыт Александра был типичным для него театром. Его вера в Бога походила на озеро, которое то высыхает, то выходит из берегов — в зависимости от обстоятельств. Екатерина II, приятельница Дидро и Вольтера, кумир энциклопедистов ("Notre-Dame de Petersbourg"), старалась воспитать внука в безразличии к христианству, прививая ему убеждение, будто бы религия обладает ценностью только в качестве "полицейского учреждения". Лагарп это дело продолжал и как-то раз продиктовал ученику предложение: "Спаситель — это иудей, имя которого приняла секта христиан".

С умеренной (весьма умеренной) верой в Христа у Всероссийского императора соседствовали мистицизм и контакты с "юродивыми", первым из которых был "человек божий", регулярно "заглядывающий в будущее". Подобного рода ясновидящие, со знаменитой мадемуазель Ленорман во главе, пропихивались и в покои Наполеона, только их прогнали. Что вовсе не означает, будто бы Бонапарт был искренне верующим католиком — скорее уж, он хотел показаться всем деистом и, например, в Египте очаровывал мусульман своей любовью к Аллаху. Лишь в последние годы жизни он возвратился в лоно католицизма. На Святой Елене он как-то сказал:

— Религия — гораздо более приличная и надежная пристань, чем шельмы покроя Калиостро или девицы Ленорман.

Первым юродивым, "божьим человеком" Александра І был апостол секты скопцов-субботников Кондратий Селиванов, проповедовавший словами Матфея и Исайи: "И есть скопцы, которые сами оскопили себя ради Царствия Небесного (…) Ибо так гласит Господь скопцам, что станут стеречь субботы мои, и выберут, что я желал, и сохранят завет мой. Дам им в доме моем и в стенах моих место, выше сынов и дочерей моих, и дам им имя вечное, которое не погибнет".

Селиванов был безумным мистиком, но безумным в каких-то границах рассудка, то есть, безопасности: хотя он и уговаривал всех провести освобождающую душу кастрацию, но посоветовать эту процедуру самому царю не осмелился. Эффекты пропаганды Селиванова часто бывали тревожащими. Попадавшие в мистическую экзальтацию женщины-"богомолки" калечили себя, чтобы удалить из тел своих телесную похоть ("искушения плоти"), кастрировали себя и безграмотные солдаты. Когда это совершило над собой семь десятков царских гвардейцев, старшие офицеры разозлились и отправились к Александру с жалобой, но тот и пальцем не шевельнул для предотвращения трагедий.

Впрочем, Селиванов оказывал еще большее влияние на царя. Александр консультировался с ним перед принятием важных решений и военными походами. Селиванов называл тогда Наполеона "проклятый француз". Комизм этой истории заключается в том, что впоследствии, уже после смерти Наполеона, скопцы почитали его как святого, воплощение Мессии, и утверждали, будто бы он лежит во сне на берегах Байкала, чтобы когда-нибудь воскреснуть и устроить на земле Царство Божие[17].

Вас наверняка интересует мнение Бонапарта относительно близких отношений между страстным обожателем наслаждений, предлагаемых услужливыми дамами, Александром и апологетом мистического оргазма в форме самокастрации, Селивановым. Спешу успокоить это любопытство словами, взятыми из уст самого корсиканца:

— Трудно обладать более проникновенным умом, чем у царя Александра, — признался как-то раз Наполеон Меттерниху, — только мне кажется, что ему не хватает клепки в голове, и я не могу понять — какой.

Чтобы мы могли получить более полный образ партнеров по императорскому покеру, описание которого заполнит дальнейшие страницы этой книги, приведу еще несколько мнений, удачно дополняющих фигуры и характеры обоих. Начнем с императора французов.

"Как и многие его земляки, что на Корсике не является чем-то исключительным, Наполеон обладал настроением хмурым, характером взрывным и капризным настроем; с детства он испытывал потребность править (…) Он любил одиночество, искал его, в особенности — для работы" (Роже Пейр "Наполеон и его эпоха", Варшава, 1901).

"Постоянно чуткое внимание и несравненная память подпитывали в нем жаркое воображение, которое беспрерывно готовило политические и стратегические планы, и которое освещалось, в особенности по ночам, неожиданными вспышками вдохновения, аналогичного вдохновению математика и поэта. Постоянное напряжение ума изолировало его от всех тех, которые испытывали отвращение к усилию и размышляли лишь о праздности да утехах (…) благородной была его страсть, познать и понять все; как человек рационального и философского XVIII века, он не останавливался только лишь на интуиции, но всегда опирался на знание и понимание" ("История Франции, том II, Варшава 1969, из части, написанной Ж. Лефевром).

"Величайший человек действия, которого знает история, благодаря несравненной силе воли и военному гению, из скромных начал вознесся на позицию творца могущественной державы современной эпохи и повелителя Европы. Великий как вождь, столь же первоклассные способности он проявил в качестве администратора и законодателя; всесторонний и неутомимый работник, сну он отдавал всего лишь 4–5 часов в сутки"[18] ("Большая всеобщая иллюстрированная энциклопедия Гуттенберга", том XI).

"Духовный образ Наполеона удается воспроизвести с трудом, ибо, как говорит Тен: "Он находился за пределами всяких мер, только еще более удивительный — не только за пределами линии, но и за рамками. По причине своего темперамента, инстинктов, способностей, воображения, в результате действия собственной морали, страсти, казалось, он был слеплен где-то в ином месте, создан из другого материала, чем остальные его сограждане и современники. Наполеона характеризует сила ума, гигантская память, сила воли, трудолюбие, проницательность, отвага (…) Если величие людей измеряется силой разума и силой характера, в истории нет титана, с которым Бонапарт не мог бы сравниться. Он был деспотом, правил народами Европы, как только хотел, но в то же самое время он был герольдом революции, демократизма, равенства, для миллионов он был легендарным героем, который должен мечом ввести справедливость на земле. В закостеневшую Европу вместе с собой внес он могучие течения, пробуждал из летаргии заснувшие народы, открывал новые цели и пути (…) Воля его и интеллигентность практически сравнивались с его воображением, которое само по себе было безграничным" ("Всеобщая Энциклопедия Ultima Thule", том VII, Варшава 1935).

"Наполеон до неслыханных размеров расширил те понятия, которые до него считались наиболее дальними границами человеческого разума и энергии" (лорд Роузбери "Napoleon — the last phase", Лондон 1900)[19].

В свою очередь, российский самодержец:

"Лишенный гражданской отваги, с надломленной волей, деятельной лишь посредством временных усилий, вечно запутавшийся в сети противоречивых намерений и обязательств, по необходимости лживый, зато он выработал в себе редкое искусство маскировки и притворства, обмана других людей" ("Большая Всеобщая История" Тшаски, Эверта и Михальского, том VI, Варшава 1936, из части, написанной Марианом Кукелем).

"Насколько Екатерина II представляла собой идеальный тип мужественности в политике, в последовательности, даже в лицемерии, настолько Александр I представляет собой идеальный тип женственности. Он представлял все те черты, которые мы, справедливо или несправедливо, приписываем женщинам, а именно: он менял собственное мнение в зависимости от того, с кем разговаривал, и всегда склонялся к заключениям своего собеседника, никогда он не любил и не умел сопротивляться убеждениям иных людей. Свои собственные мысли он прятал, постоянно увиливал, словно бы страдал недостатком решительности (…) Он не выносил более сильных, чем он сам, индивидуальностей, и все же считался с ними, льстил им и соблазнял" (Станислав Мацкевич "Был бал", Варшава 1961).

"На личность будущего правителя, вне всякого сомнения, повлияло и его участие в трениях между отцом и бабкой, что деформировало характер великого князя, обучало двуличию, скрытности и чрезмерной осторожности, только усугубляло отличавшую Александра нерешительность (…) Он не был выдающимся политиком и не умел последовательно реализовать принятые планы. Зато он искусно лавировал между различными придворными группировками, используя их борьбу для укрепления собственной, весьма часто шаткой позиции" (Ежи Сковронек "Антинаполеоновские концепции Чарторыйского", Варшава 1969).

"Глупец-клеветник, капризный и непредсказуемый интриган, религиозный маньяк, сладкий языком, но фальшивый сердцем циник; ему грозит сумасшествие, как и Павлу, у него нежная плоть, но он плохо слышит, красиво свищет у фортепиано, страстно играет в лото, держит пари с дамами, кто быстрее переоденется. В физическом плане неутомим (…) иногда заставляет своих танцовщиц делать до сорока поклонов в одном танце. Его ужасно заботит внешний вид, и он старается, чтобы белые генеральские панталоны на нем походили на мраморные" (из донесений агентов тайной австрийской полиции во время Венского конгресса: Станислав Василевский "У госпожи княгини", Краков 1958).

"Наибольшим недостатком, который, впрочем, поясняет характер правления Александра, является его шаткость. Нервический фантаст, он действует только лишь под воздействием аффектов. Резкие смены настроения, скачки от грубого эгоизма до великодушия, радость жизни и меланхолия, отвага и трусость, запал и разочарованность, наполненная недомолвками и увертками откровенность, тяга к пустым развлечениям посреди самой серьезной работы, странное отсутствие чувства морали и нездоровые шалости в интимных отношениях — все это указывает на болезненное психическое состояние и фатальный атавизм. Невозможно быть безнаказанно сыном подозревавшего все и вся дегенерата и жестокого шута, чудища "с трупной головой", каким был царь Павел" (Морис Палеолог "Александр I — странный царь", Львов-Варшава).

"Меттерних в своих мемуаров высчитывает, что он каждые пять лет полностью менялся, в постепенном процессе, и каждые несколько месяцев что-то менялось в его понятиях, чувствах, пристрастиях, и вместе с тем — в его политике. Наверняка в этом мнении имеется много иронического преувеличения (…)" (Юлиуш Фальковский "Картины жизни нескольких последних поколений в Польше", том IV, Познань 1886).

"Он обладал хитростью, лукавством и холодной расчетливостью, но ему абсолютно не хватало силы в действиях (…) никогда у него не было достаточно сил, чтобы повлиять на дела собственной страны, он был, скорее, пассивным, чем деятельным (…) Иногда у него появлялись некие монгольские импульсы из неких традиций и воспоминаний" (Адам Мицкевич, XXV парижская лекция, 17 мая 1842).

В этой "цитатной" характеристике больше места я посвятил слабостям Александра, чем силе воли Наполеона, но ведь преобладающие черты обладают приоритетом. Во время той же самой лекции Мицкевич прибавил: "Эта двойственность в характере, эти колебания в политических действиях становились для него (Александра) источником его удач". Хитроумная женственность всегда торжествует.

С одной стороны всесторонний гений, обладающий умом и трудолюбием, превышающими средние показатели, с другой — женственный и разбалованный женщинами недоучка, пройдоха[20] и мистический трус — и именно он выиграет. И это не может не вызывать удивления, ведь если в истории вообще существуют некие закономерности, то как раз эта является наиболее типичной: динамичные, амбициозные деятели из под знака Марса всегда сгорают в огне собственной великой страсти; партии политического покера в свою пользу выигрывают "хитрые византийцы", которые лучше освоили искусство блефа и умение дождаться везения, того, чтобы карта повернулась к тебе лицом после целой серии поражений. Именно счастье, удача представляет собой один из важнейших козырей в покере, игре, представляющей собой явление — я говорю это со всей ответственностью — метафизическое. Спросите у игроков в покер с большим опытом — и везение и невезуха нисходят в этой игре на участников длинными волнами, один черт знает, почему. Но неудачникам играть в покер не стоит.

Теперь у меня остается обязанность представить портреты обоих игроков.

Палеолог: "В самом начале девятнадцатого столетия царевич Александр, сын Павла I, внук Екатерины Великой, представляет собой красивого двадцатитрехлетнего молодого человека, худощавого, с голубыми глазами, нежными чертами лица, скульптурным носом и светлыми каштановыми волосами. На его лице обаятельная улыбка, отличающая все его поведение, наполненное царственной изысканностью". С течением лет лоб Александра будет становиться все более высоким, и это все, что стоит прибавить к описанию.

Нет, прошу прощения, стоит прибавить еще кое-что, уже сказанное, но что Мицкевич подчеркнул, описывая Александра: "У него единственного из всех российских царей были синие глаза"[21].

Пейр о молодом Наполеоне: "Небольшого роста (168,7 см — прим. Автора), но держащийся прямо, по струнке, уже самой своей фигурой выражал смесь решительности, порывистости и серьезности, которые делали его необычным. Кожа желтоватая, щеки впалые, необычная худоба — обладали чем-то притягательным, проявлялась одна из тех душ, о которых говорит метафора: клинок пробивает ножны".

С течением времени мрачный худышка с хищным лицом начал округляться — приблизительно с 1800 года, что легко отметить, просматривая его изображения кисти Гро, Рёна, Летьера, Изабея, Давида, Фрагонара, Шоде, Кудера, Филипса, Бушо, Лебеля, Жерара, Монсье, Прудона, Серанджели, Верне, Аппиани, Бертона, Понса Камю, Мюлара, Готьеро, Госсе, Руже, Виньерона, Лефебра, Жироде, Делароша, Фламенго, Мейсоньера, Оршардсона, Истлейка и других. Из этих бесчисленных портретов несложно представить эволюцию его полноты, чуть ли не месяц за месяцем. Если же говорить про общее впечатление — для него это было даже неплохо, так как стирало диспропорцию между головой и остальным телом. Как и у всех представителей семейства Буонапарте, у Наполеона была огромная голова, что, особенности в молодости, когда он был худым как щепка — пугало: голова Голиафа на теле голодающего пигмея. Полнота смягчила этот контраст.

Да, и еще одно — у него были красивейшие ладони, "которыми даже самая большая кокетка была бы горда, и кожа которых, белая и гладкая, прикрывал стальные мышцы" (свидетельство герцогини д'Абрантес). Через мгновение эти ладони бросят на стол первые карты.


ПРЕЗЕНТАЦИЯ ЗРИТЕЛЬСКОЙ АУДИТОРИИ

Читатель, хорошо ориентирующийся в реалиях наполеоновской эпохи, легко отметит, что главным противником Наполеона всегда был Альбион. И он будет прав, только у англичан в течение столетий выработался разумный обычай, что политические игры, в которых можно было обжечь себе пальцы, они осуществляли чужими руками, наполнив их перед тем золотом. Говорилось, что "Англия сражается до последнего солдата… своего союзника", и это было чистой правдой. Лондон в ходе большей части Ампира натравливал на Бонапарт другие европейские державы, финансируя их с таким усердием, что — если учесть последовательные поражения, которые наносил врагам "бог войны" — Великобритания пришла к порогу экономического банкротства.

Фаворитом Лондона в течение всего времени великой игры был Александр I — он принимал участие в непосредственном розыгрыше, и потому-то это был покер между ним и Наполеоном.

Сколько же стоила эта игра? Военные расходы, утвержденные французским министерством финансов, в 1802–1813 составили четыре миллиарда семьсот тридцать три миллиона франков. Отнимая от этого суммы, затраченные на действия, не укладывающиеся в рамки игры с Александром, но прибавляя суммы на дипломатию, шпионаж, деятельность каперов, на всякие церемонии и т. д. — приблизительно следует принять, что Наполеон располагал капиталом в сумме около десяти миллиардов франков, царь — вне всякого сомнения, подобной.

Ну а зрительскую аудиторию представлял весь тогдашний мир, за исключением Австралии, Океании и обоих полюсов (эхо этой игры докатывалось даже до Японии и Бразилии), но прежде всего — Европа, тогда еще не являвшаяся "не имеющим значения мысом"[22], зато разделенная на бесчисленное количество мелких стран, герцогств, княжеств и республик, грызущихся между собой, интригующих со всеми против всех и словно стервятники, ожидавших клочков добычи крупных игроков.

В почетной ложе спектакля уселись повелители тех нескольких крупных стран, которым удалось избежать дробления. Давайте присмотримся поближе к этим коронованным болельщикам, а моментами — даже соучастникам (в виде фигур из колоды карт) императорского покера.

То были сплошные сливки старого континента, весьма примечательные. Итак, король Англии, Георг III, сумасшествие которого скрывали довольно долго, чтобы все-таки в 1811 году, когда он стал совершеннейшим психом, отослать с трона на лечение. Прусский король Фридрих Вильгельм III, надутая кукла, неуклюжая, лишенная каких-либо талантов и презираемая собственным окружением — Наполеон говорил о нем: "Глуп как фельдфебель". Австрийский император Франц, тупой и всегда торжественно настроенный, в полной мере заслуживающий эпитета, которым его одарили: "Дурак в парадном мундире". Король Испании, Карл IV, высмеиваемый всей Европой слепой рогоносец, который любовника собственной жены сделал первым министром королевства — этот тоже, вне всякого сомнения заслуживает своего памятника глупости. Король Неаполя, Фердинанд I, всемирный чемпион рогоносцев тогдашней эпохи, ленивая и неразумная марионетка в руках королевы Марии Каролины, постоянно страдавшей от недостатка людского тепла и лечившейся в объятиях каждый раз другого офицера. А еще король Швеции, Густав IV, погруженный в мистицизм и любовью к чудесам, которого возненавидел весь народ, и которого, в конце концов, парламент "отстранил от власти". Воистину, отборная компания.

Так следует ли удивляться тому, что в этой элитарной группе глупцов не нашлось ни одного серьезного конкурента для Александра и Наполеона? Только они одни могли разыграть титул арбитра Европы.

РАУНД ПЕРВЫЙ Раунд пленников и убийц (одна раздача[23]) ИНДИЙСКИЙ МИРАЖ

Эта первая раздача карт или, точнее, подготовка к ней, началась с захвата французами острова Мальта.

У Наполеона все начиналось и все заканчивалось на островах. Родился он на Корсике, изгнали его на Эльбу, умер он на Святой Елене. Записанная в звездах магия островов — верстовых столбов его судьбы.

Мальтой он заинтересовался в 1798 году, отплывая со своей "восточной армией" на завоевание Египта и Сирии.

Этот остров, укрепленный столь мощно, что считался неприступным, еще с 1535 года, находился во владении кавалеров Мальтийского Ордена, или же Братьев-Госпитальеров св. Иоанна из Иерусалима (иоаннитов). Эти храбрые рыцари, в течение нескольких сотен лет бывшие истинным "бичом божьим" для агрессивных воинов, сражавшихся под знаком полумесяца, под конец XVIII столетия перестали быть храбрыми, обабились и, в основном, шатались по европейским дворам, теряя свои доходы на безделье и разврат. То, что Мальта — "ключ к Средиземному морю", не стала еще добычей желавших захватить ее "на шару" держав, вызвано было только лишь толщиной ее крепостных стен — в громадных бастионах XVI столетия, выставленных на обрывистой скале, сотня человек с успехом могла противостоять целой армии. Наполеон знал об этом и потому даже и не собирался карабкаться на эти обрывы. Он сделал ставку на золотой ключ.

Французский флот встал на якоря возле побережья Мальты 9 июня 1798 года и под первым более-менее подходящим предлогом начал военные предприятия. Они были не сколько военными действиями, сколько чем-то вроде сигнала — напоминанием для тех рыцарей, которые раньше положили себе в карман французские деньги. а поскольку среди подкупленных был и командующий мальтийской артиллерии (своих подчиненных он снабдил сырым порохом и ядра неподходящего калибра) — забава предполагалась не слишком длительной. В любом случае, она и вправду была забавной. Великий магистр фон Хомпеш выслал на борт флагманского корабля "Ориент" делегацию, состоящую из восьми кавалеров, из которых пять по дороге сбежало от страха. Оставшуюся троицу Бонапарт принял очень даже вежливо:

— Так вас всего лишь столько? А где остальные?… Впрочем, это хорошо, что вы прибыли, потому что, как раз сейчас я собирался обсыпать крепость "конфетти", что бывает весьма болезненным.

Увидав, что послы не перестают дрожать, он прибавил:

— Вижу, что вам холодно, господа, может выпьете пунша?

После чего сел за стол и, взяв в руки перо, сказал с усмешкой:

— Я тут уже приготовил документ, который вы, господа, подпишете. Вот только ему еще следует дать наименование. Мне кажется, что термин капитуляция по отношению к столь славному рыцарскому ордену звучит не самым лучшим образом, в связи с чем предлагаю термин договор. Что вы об этом думаете?… Замечательно, молчание — знак согласия. Что ж, за дело!

В силу этого "договора" французы 12 июня овладели чувствительным пунктом морского пути "восток-запад". Командующий саперами французской армии, генерал Кафарелли, прогуливаясь с Наполеоном по гигантским стенам крепости, облегченно вздохнул:

— Хорош еще, что внутри кое-кто остался, чтобы открыть ворота.

После захвата Мальты Бонапарт со всей своей армией поплыл в Африку, чтобы перерезать этот путь и приготовить в Сирии и Персии базы для нападения на Индию. Он еще не предполагал, сколь существенной картой станет этот остров в его первом розыгрыше с Петербургом. Мы тоже ненадолго попрощаемся с Мальтой и познакомимся с человеком, который предоставил Наполеону остальные, самые сильные фигуры для объявления игры. Этим человеком был черноволосый и черноглазый худой тип по фамилии Массена, сын кожевенника, бывший контрабандист, теперь же (во время египетской кампании) один из оставленных на страже Республике генералов революционного разлива.

Сорокалетний в 1798 году, Андре Массена был мрачным, молчаливым и разочаровавшимся типом, трудно сказать — то ли потому, что любимая девушка вместо него для свадебного ложа выбрала его ближайшего друга, Бавастро (наиболее выдающегося корсара наполеоновского бассейна Средиземного моря), а может потому, что во время войны нельзя быть повсюду одновременно и все уворовать, в результате чего — в результате естественного хода событий — часть добычи отправлялась в мешки коллег. Кроме того, человек этот был постоянным, никогда он не изменил своему хобби, даже тогда, когда, став по воле императора герцогом Риволи и Эсслинга, он имел официальные доходы в размере, исключающей необходимость грабежа аннексированных или освобождаемых земель. Благодаря этому постоянству, в могилу он сошел с миллионами проклятий от ограбленных церквей, городов и деревень, зато со счетом в размере сорока миллионов франков.

Для Франции существенным было то, что жадность Андре Массены полностью равнялась с его военными талантами (по мнению военных экспертов, он был самым выдающимся, наряду с Даву, командиром в наполеоновской армии).

Во время отсутствия Бонапарт в Европе у Массены и его оставшихся на континенте коллег были полные руки работы. Дело в том, что, пользуясь отсутствием Бонапарта, Европа за британское золото завела себе новую антифранцузскую коалицию и со всех сторон навалилась на молодую Республику, нанося ей серию позорных поражений. Ситуация лишенных своего "бога войны" французов начала приближаться к критической, а ведь самое худшее только должно было случиться, когда две российские армии царя Павла I (он был "spiritus movens" коалиции), приближались с востока, но еще не успели вступить в дело. Первой армией командовал Корсаков, второй — Суворов, который был российским верховным командующим. Этого чудовищного старца, которому предшествовала пробуждающая ужас слава, палача поляков и турок, французы боялись более всего.

Фельдмаршал граф Суворов-Рымникский, клоун и спартанец в одном теле, " То бог, то арлекин, то Марс, то Мом, Он гением блистал в бою любом" (Байрон "Дон Жуан, глава 9), людям Запада казался "жестоким чудовищем, помещавшем в теле собаки мясника душу обезьяны". Его уродство было просто легендарным — царь Петр III повысил его в чине от капитана до полковника только лишь затем, чтобы избавиться от него из гвардии, а еще распорядился, чтобы там, где проходит Суворов, закрывать все зеркала. Даже дружелюбно настроенные к нему англичане льстиво признавали, что он безумен только на четыре пятых.

В завоеванный Милан Суворов триумфально въехал, сидя на казацкой — маленькой, мохнатой — лошадке. А сидел он… в белье (плюс странная шляпа и широкие сапоги на голых ногах), а толпы, сопровождающие въезду, он благословлял, раз за разом делая православный знак креста рукой, с которой свисала нагайка, что только лишь наиболее умные из итальянцев поняли в качестве символа и исполнили римский знак креста в благодарность Мадонне за факт, что провидение в качестве отчизны подарила им Апеннинский полуостров. Итальянки, в свою очередь, начали нервно креститься, когда почетный гость сошел с коня и разделся донага, чтобы искупаться в городском фонтане. Белье он страшно любил. Когда его именовали фельдмаршалом (за воистину монгольскую резню Праги[24]), во время торжественного богослужения в варшавской церкви он выскочил из ризницы в белье и поочередно перепрыгнул через одиннадцать стульев, которые символизировали одиннадцать равных ему до сих пор по рангу генералов, которых он "перескочил" своим повышением по службе, и только лишь после того надел фельдмаршальскую форму. А еще он очень любил танцевать, и в этом плане тоже выделялся оригинальностью во время балов, устраивавшихся в Австрии в его честь, вальс он танцевал со своим адъютантом в качестве партнерши, что еще не было слишком уж оригинальным, только вот танцевал он всегда в противоположную сторону, грубо расталкивая остальные пары. Среди воинских обычаев, которые он пытался внедрить, особого внимания заслуживает побудка: он лично будил по утрам свою армию, подражая петуху громким "ку-ка-ре-кууу!" Трудно сказать, каким петухом он был, в любом случае: неудачником — умер он (1800) от сифилиса.

И все же, человек этот, несмотря на то, что в ходе каждой кампании вел себя словно идиот, между очередными приступами комичного шутовства и пьянства, граничащего с белой горячкой, он выигрывал, одну за другой, все битвы, как бы нехотя[25]. У него был простой девиз, который Суворов заключил в словах "быстрота и натиск" — он быстро пер вперед, сокрушая противника и презирая изысканные стратегическими спекуляции. В этом плане он походил на своего повелителя, царя Павла, который тоже терпеть не мог излишней учености в армии (вершиной всего была ликвидация царем российских войсковых штабов) и составления каких-либо планов[26].

Вторая их схожесть касалась одежды. Суворов, вечно неряшливый и небрежно одетый, походил на шута из ярмарочного балагана. Точно так же выглядел красовавшийся в позе верховного жреца Павел, когда в качестве главы православной церкви[27] (он сам себя назначил на этот пост) накладывал далматику[28] понтифика на скроенный по прусскому образцу мундир, лосины и жесткие ботфорты. Других подобий не было, царь ненавидел своего слугу, но, поскольку лучших, чем Суворов в деле побед военачальников у него не было, именно его он и послал наводить порядок на Западе.

В середине апреля 1799 года Суворов прибыл в Верону, принял верховное командование над войсками коалиции на итальянском, главном театре военных действий, после чего уже 27 апреля застал врасплох и истребил под Кассано французскую армию генерала Моро, которого земляки считали великим военачальником. С 17 по 20 июня та же судьба ожидала на реке Треббия армию генерала Макдональда. 15 августа под Нови Суворов разнес в клочья армию французского главнокомандующего, генерала Жубера (сам Жубер пал в этой битве) — и это, собственно, был уже конец. Пали крепости, французские войска практически перестали существовать, все итальянские достижения Наполеона были ликвидированы за четыре месяца. Ситуация Французской республики стала отчаянной, а "бог войны" развлекался в Сирии и не имел обо всем этом понятия.

Последней, буквально смешной — если учесть численность — надеждой Франции стала армия, а точнее, корпус Андре Массены, который притаился под Цюрихом, закрыв собою дорогу во Францию, и ожидал развития событий. В Цюрихе же располагался со своей армией Корсаков и тоже ожидал — Суворова, чтобы совместно стереть Массену в порошок. Время ожидания Корсаков коротал в приятных фривольных забавах и игре в карты, хвастаясь за зеленым столом, что отошлет Массену в Петербург в клетке, как "образчик республиканца".

8 сентября Суворов выступил из Италии в сторону Цюриха. На всю дорогу через швейцарские Альпы он отводил двадцать дней — 28 сентября ему необходимо было соединиться с Корсаковым и замкнуть ловушку вокруг французов. В течение этих двадцати дней Франция уже считала себя побежденной, только лишь один человек, не боявшийся никакого имени, холодный, внимательный, молчаливый и хитрый, считал иначе и с каменным спокойствием выжидал случая. Это как раз и был Массена.

Суворов реализовывал свой план с типичной для себя последовательностью, не обращая внимания на страдания солдат, гибнувших в альпийских пропастях. Через пять дней он прошел четверть пути, только это не вывело Массену из равновесия. Через десять дней ему осталось преодолеть лишь половину расстояния, а Массена с той же неподвижностью готовой метнуться мурены наблюдал за тем, как Корсаков пирует и укладывает себе в постель средиземноморских красоток.

Через пятнадцать дней Суворову оставалось преодолеть лишь четверть пути, и он уже готовился замкнуть клещи, а Массена даже не шевельнулся и только молча глядел на то, как Корсаков растягивает линии своих войск для договоренного с Суворовым обходного маневра.

Когда эти линии растянулись в требуемой ему степени, Массена нанес чудовищный удар, пригвоздил Корсакова к Цюрихскому озеру и растоптал, взяв несколько тысяч пленных, все пушки (сто штук), запасы и казну.

Что же касается Суворова, следует сказать, что он с точностью часовщика реализовал собственный план: как он и рассчитывал, 28 августа ему удалось соединиться с отрядами Корсакова — только это были лишь убегавшие из-под Цюриха недобитые солдаты. Видя это, старый фельдмаршал впервые в жизни поджал хвост и начал отступать. Тяжело пережив цюрихское поражение, и вместе тем жестоко обидевшись на союзников, поскольку те не помогли российской армии, царь Павел отзывает своих парней домой и окончательно выходит из коалиционной песочницы. Франция была спасена.

А Наполеон, который 9 октября 1799 года возвратился во Францию и ровно через месяц взял власть в свои руки в качестве Первого Консула Республики, уже имел на руках карты для покерного розыгрыша с Петербургом. Этими картами были несколько тысяч пленных, захваченных Массеной. Вместе с горсткой русских, схваченных генералом Брюном под Алкмааром в Голландии (разгром англо-российского десанта), это давало чуть более шести тысяч российских солдат, гнивших в лагерях военнопленных на территории Франции. Этих пленных Павел I не был в состоянии освободить, так как у него не было французских пленных на обмен.

Принимая все это во внимание, европейские политики с изумлением наблюдали нарастающую симпатию царя к Первому Консулу. Удивление это было необоснованным. Павел I ненавидел Францию до момента, когда ею потрясала "безбожная секта якобинцев". Французские республиканские лозунги, такие как "свобода — равенство — братство", да что там, даже выражения "общество", "гражданин" и "отчизна" — для него были дьявольскими изобретениями.

Наполеона же он посчитал "укротителем якобинцев" и почти что потерял голову в отношении него, и шаг за шагом за этим увлечением следовали репрессии против Британии. В апреле 1800 года царь отозвал из Лондона своего посла Воронова, а через два месяца выгнал вон из Петербурга британского посла Уитворта со всем его персоналом — все это в качестве мести за интриги Уитворта и за то, что Англия отклонила французские предложения по вопрос обмена пленными. И тогда Бонапарт начал делать ставки.

По его приказу французский министр иностранных дел, Талейран, в письме к своему российскому коллеге, Панину, написал, что, поскольку Австрия и Англия, которые в кампании прошлого года использовали российскую армию для собственных целей, теперь не желают вернуть российским военнопленным свободу, Первый Консул постановил освободить этих храбрых солдат без каких-либо обязательств со стороны царя, и только лишь из уважения, которое французы питают к российской армии.

Это письмо французский посол в Дании, Буржо, хотел вручить российскому послу в Гамбурге, Муравьеву; но тот отказался его принять. Ни общественное мнение, ни российские дипломаты не знали еще о растущей с каждым мгновением симпатии царя к Наполеону (зато об этом знали австрийская и британская разведки). Муравьев опасался делать это без приказа царя, но он уведомил Петербург о французской инициативе.

Эта временная задержка обеспокоила Бонапарт; он посчитал, что должен усилить свои карты. В покере это можно осуществить "прикупая" новые карты путем одноразового обмена. Цитирую довоенный учебник "Покер и его секреты" (глава "Прикуп"): "Путем такой замены партнер получает возможность сформировать более выгодную комбинацию, чем была у него после первой раздачи". Наполеон, вспомнив о завоеванном острове, пожелал усилить свои карты Мальтой в качестве козыря, отдавая взамен (обмен карт) Мальту, как кусок земли, и все свои претензии на нее. Возможно, это прозвучит несколько сложно, но по сути своей идея была довольно простой, и практически не имевшей рисков.

Вся суть основывалась здесь на двух фактах. Во-первых, англичане как раз осаждали Мальту, а французский гарнизон, хотя и героически защищался, готов уже был сдаться по причине отсутствия пищи и боеприпасов. Во-вторых — еще ранее, после того как Мальту захватил Наполеон, мальтийские рыцари избрали своим новым Великим Магистром… царя Павла I, в связи с чем тот стал предъявлять права на остров. Бонапарт рассуждал следующим образом: Мальта и так вскоре может быть потеряна, так что стоит отдать то, чем, собственно, и не владеешь, таким образом, покупая расположение Павла. Англия, когда уже овладеет островом, либо должна будет отдать его царю (следовательно, потерять), либо же откажется сделать это, и вот тогда-то случится колоссальная драчка между Петербургом и Лондоном. И план этот сработал на все сто.

После отказа Муравьева французы стали искать другого курьера, который мог бы отвезти царю в этот раз уже два письма: касательно пленных и касательно Мальты. Письма вручили одному из этих пленных русских, офицеру Сергееву, и отправили его в Петербург. Павел I, тронутый этим жестом, был просто восхищен и тут же принял предложения Бонапарт. В Берлине, при посредничестве прусской дипломатии, были установлены контакты между российским (Крюденер) и французским (Бернонвилль) послами. Одновременно (сентябрь 1800 года) царь делегировал в Париж своего адъютанта и приятеля, в прошлом лифляндского офицера на шведской службе, Спреггпортена, с целью завершения мероприятий, затронутых в письмах.

Спреггпортен, назначенный губернатором Мальты, должен был из освобожденных пленных сформировать во Франции шеститысячный гарнизонный корпус острова и с ним занять Мальту в российское владение. Но, прежде чем это случилось, 28 сентября 1800 года — в соответствии с предвидениями французского штаба — после двадцати шести месяцев блокады и осады Мальта пала, и англичане не только отказались отдать ее царю, но и возвратить на остров рыцарский орден иоаннитов, который подчинялся царю. Произошел полнейший разрыв между Англией и Россией, результатом чего стала экономическая война (с ноября 1800 года), а затем и вооруженная: Лига Нейтралов (Россия, Швеция, Пруссия и Дания), сформированная Петербургом, была направлена против английской тирании на морях. Наполеон достиг своей первой цели.

В это самое время генерал барон Йорам Магнус де Спренгпортен пересекал Европу, направляясь в Париж с упомянутой выше миссией от Павла I, а точнее, с письмом следующего содержания: "Гражданин Первый Консул, в этом письме я не намереваюсь дискутировать о правах человека и гражданина, поскольку каждая страна сама выбирает для себя форму правления. Но когда я вижу во главе Франции имеющего множество заслуг человека, который способен управлять и сражаться, сердце мое склоняется к нему. Пишу Тебе, чтобы выразить свое недовольство Англией, которая насилует все права народов, и которая действует по причине эгоизма и личной выгоды. Я желаю объединиться с Тобой и положить конец несправедливостям британского правительства".

17 декабря 1800 года Спренгпортен добрался до берегов Сены. В течение последующих дней он вел переговоры с членами французского правительства и с Наполеоном, который пригласил барона на обед в Мальмезон и превозносил в его присутствии благородство и великодушие царя. Еще Первый Консул выразил уверенность, что мир между Францией и Россией может быть заключен в двадцать четыре часа, если только царь пришлет лицо для его подписания, что было обычным в политическом покере словесным жонглированием, поскольку между двумя державами множество спорных моментов (в том числе, к примеру, вопрос польских организаций, пользующихся протекторатом Республики).

Существенным стал факт, что Спренгпортен передал упомянутые слова Павлу вместе с сообщением, что Бонапарт отправляет ему российских военнопленных… в новехоньких мундирах, пошитых французами по российским образцам, вместе с оружием и штандартами! Эта беспрецедентная в отношениях между воюющими государствами (формально Россия и Франция все еще находились в состоянии войны) учтивость произвела громадное впечатление во всей Европе.

Уже совершенно очарованный корсиканцем император Всея Руси в собственноручном письме предложил ускорить заключение мира, выражая надежду, что вместе они наведут в Европе "спокойствие и порядок". Наполеон, потирая руки, повторял:

— Этот мой приятель Павел очень уж меня любит, а я же этим пользуюсь, потому что он быстро едет, о, слишком быстро!

Но пока что Наполеону важна была не Европа. Речь шла об Индии.

И вообще, пора бы уже выяснить, что имел в виду Бонапарт в данной игре, которая походила на дружеский флирт, чем на резкое покерное противостояние. Наполеон, все время перебивая своими картами ходы противника, старался ослабить вечно грозную Россию тем, что подставлял ее под британский штык, и он был весьма близок к этому — столкновение российского и британского флотов висело на волоске. Главной же целью для Бонапарт было отобрать у англичан Индию. Он не успел добраться туда через Сирию, так что теперь предпринял попытку добраться через российские земли.

Индия была извечной мечтой Франции. Последовательно сменяющиеся губернаторы скромных французских владений на полуострове: Мартен, Дюма, Ла Бурдонне и Дюплеи не могли захватить его полностью, хотя последнему до успеха оставалось чуть-чуть. Бонапарт воскресил этот мираж.

— Европа — это несчастное кротовое поле! — говаривал он. — Только лишь в Азии можно совершать великие деяния!

Но ему не хотелось уж слишком открытым предложением спугнуть царя — и он решил умело его спровоцировать. Британский флот тогда блокировал многочисленные торговые пути, а возможная постройка канала через Суэц могла бы сократить русским путь к Индийскому океану. Поэтому Консул, инженеры которого занимались данной проблемой в ходе египетско-сирийской кампании, написал в одном из писем Павлу: "Суэцкий канал уже спланирован. Реализация будет несложной и не потребует слишком много времени, зато выгоды этого пути для российской торговли буквально невозможно сосчитать".

Это был очередной верный шаг. Павел I в ответ предложил вооруженный, антибританский поход на Индию. Наполеон только этого и ожидал. План операции, собственноручно разработанный царем, был переправлен в Париж, где Бонапарт нанес на полях поправки, учитываемые впоследствии Павлом.

В соответствии с данным планом, поначалу экспедиция должна была продвигаться по двум различным маршрутам. Российская армия, командование которой было возложено на генерала Кнорринга[29], направлялась бы в Индию через Хиву и Бухару. Во втором походе должно было участвовать тридцать пять тысяч французских солдат, во главе которых — в соответствии с пожеланием Павла — должен был встать… победитель Корсакова под Цюрихом, генерал Массена. Начав свой марш с берегов Рейна, французы поплыли бы по Дунаю на судах, предоставленных австрийским правительством, а в устье пересели бы на суда, которые доставили бы их в Таганрог. Оттуда они провели бы марш вверх вдоль Дона до Пятиизбянки, переправившись через Волгу под Царицыном, после чего направились бы вниз по течению до Астрахани и далее на российских судах на персидское побережье Каспийского моря, в Астерабад. В Астерабаде должно было состояться соединение их с российской армией Кнорринга численностью в несколько десятков тысяч человек, при чем главное командование должно было перейти к Массене. Объединенные армии направились бы через Герат, Ферах и Кандагар в верховья Инда, а уже оттуда — на Ганг.

Весь этот маршрут был рассчитан на сто двадцать — сто тридцать дней, расчетам этим, правда, сложно было доверять, поскольку предполагаемая трасса индийского рейда не была известна — имевшиеся карты показывали земли только до Амударьи. Необходимо было провести рекогносцировку всего пути. Для этой цели Павел приказал атаману донских казаков, Орлову-Денисову[30], начать разведывательный марш в сторону Оренбурга, а дальше пробивать боем дорогу через Хиву и Бухару. Стали искать смельчака, который смог бы провести столь небезопасную разведку. И тогда вспомнили про другого казачьего атамана, пятидесятилетнего забияку Платова.

Матвея Ивановича Платова разыскать было несложно, поскольку вот уже с полгода, по совершенно неизвестной ему причине он проживал в одной из закрытых камер Петропавловской крепости. Однажды его вытащили из подвала, привели в царский кабинет и задали всего лишь один вопрос: а знает ли он дорогу в Индию? Понятное дело, Платов не имел ни малейшего понятия о пути в Индию, поскольку никогда туда не собирался. Потому он ответил, что да, дорогу туда знает замечательно, поскольку был он достаточно умным, чтобы понять: если ответит иначе, то возвратится в узилище и уже никогда в своей жизни у него не будет случая выбраться в какой угодно путь, разве что в загробный. Его тут же назначили командующим одного из четырех эшелонов донского войска, направленного в Индию (все четыре эшелона насчитывали двадцать две с половиной тысяч сабель). 27 февраля 1801 года эшелон Платова выступил с Дона. Франко-российский рейд на Индию начался.

Во второй половине марта казаки Платова уже двигались через оренбургские степи, немилосердно замерзая и проклиная злую судьбину. Когда месяц уже доходил к концу, за их спинами, на горизонте появился силуэт одинокого всадника. Это был особый курьер из Петербурга. Он догнал казаков на покрытом пеной коне и прохрипел приказ… поворачивать назад. И приказ этот был издан не Павлом, а его сыном Александром!

И вот так в нашем отчете по первому раунду игры появляется соответствующий партнер Бонапарт. Долгое время Наполеону казалось, будто бы он играет с царем Павлом. Это впечатление было ошибочным, и весьма странно, что человек, столь умный как Бонапарт, не заметил этого. Хотя частично виной за это можно обременить паршивую еще к тому времени французскую разведку, но Первый Консул мог бы и сам догадаться об этом, если бы, например, задумался над таким вот вопросом: почему при столь сердечных отношениях, которые связывали его с "другом" Павлом, дипломатам обеих стран не удалось заключить мир? Отправленный с этой целью в Париж вице канцлер Колычев не сделал ничего, и так дошло просто до парадокса: в течение всего этого периода дружеских контактов между двумя повелителями, Франция и Россия — о чем я уже упоминал — формально оставались в состоянии войны!

Правда же заключалась в том, что вся тогдашняя российская дипломатия, ненавидевшая царя и с надеждой глядевшая на наследника трона, последовательно торпедировала усилия Павла, направленные на заключение мирного трактата. В первые месяцы 1801 года впечатление Наполеона, будто бы он играет с Павлом, уже даже в самой малой степени не соответствовало действительности, и если в это время Павел еще принимал решения о том, куда будут двигаться российские войска, то в то же самое время Александр уже принимал решения о том, куда следует направиться отцу. Принятое им решение означало направление в глубину земли.

Для семейства Александра это уже было традицией, если не ритуалом. Его бабка, Екатерина II Великая, захватила власть, приказав своим фаворитам убить собственного мужа, царя Петра III, и те это охотно "сделали" (отравили и придушили царя салфеткой во время пира в 1762 году), сама же она разыграла перед народом и всем миром комедию вдовьей "неуспокоенности в печали". В ходе своего правления она вела крупную игру за Польшу, и совершила здесь фатальную ошибку: вместо того, чтобы удерживать эту страну в целости — в качестве раба, российской псевдо-губернии — позволила порубить ее на куски, то есть, два из трех кусков торта отдала пруссакам и австрийцам. Ошибка непростительная; по крайней мере, так считали могущественные придворные круги. Уже цитированный хроникер XIX века, Фальковский, писал об этих кругах: "люди, которые при Екатерине играли большую роль" и прибавил: "Они считали большой ошибкой с ее стороны, что та согласилась на раздел Польши с соседними державами, когда, как они сами видели, ей было легко всю Польшу под никчемным Станиславом Августом объединить с российским государством". А за ошибки надо платить. Екатерина умерла в 1796 году в сортире. Официально — в результате приступа апоплексии. Неофициальная же версия говорила нечто совершенно иное: "Согласно этой версии, смерть Екатерины была жесточайшим убийством, поскольку в сидение унитаза имело пружину и скрытые там же ножи. Императрица, садясь на сидение всем весом наделась на клинки (В. Гонсёровский "Цареубийцы"). Гонсёровский верно отметил, что эта версия убийства настолько необычна, что уже лишь за это заставляет поверить в нее, "ибо слухи избрали бы более привычную форму (например, яд). Фантазии у русских всегда хватало: разве царь Петр Великий не убил собственного сына, сунув ему в анус раскаленный добела железный прут? Возвращаясь к смерти Екатерины — есть в нем элемент мести опозоренного трона поляков, поскольку сидение унитаза, на котором издохла царица, было изготовлено из настоящего тронного кресла польских королей. Удавиться добычей можно не только через ротовую полость[31].

Великий князь Александр Павлович любил свою великую бабку, а вот отца — так же как и она — ненавидел. После вступления Павла на трон он почувствовал себя обманутым, он же знал, что это кресло бабушка Катерина предназначила для него. Когда ему было девятнадцать лет, она отослала ему какие-то секретные документы, за которые он благодарил ее от всего сердца ("Никогда, по-видимому, не смогу я выразить своей благодарности за доверие, которым Ваше Императорское Величество решило меня удостоить"). Эти документы содержали сверхтайную дописку в форме "указания" Александру. Историкам ее содержание неизвестно, поскольку "указания" такого рода сразу же уничтожают, но они уверены, что это был совет по устранению Павла, если бы тот пожелал вскарабкаться на трон после смерти Екатерины.

Как нам известно, Павлу удалось это совершить, а его сыну не удалось ему в этом помешать. А все потому, что тогда вокруг него еще не было готовой на все опричнины, ну а Павел еще не успел болезненно залезть под шкуру всем вместе и каждому по отдельности. Зато он проявил в этом плане много усердия, и уже через четыре года вся Россия разделяла сыновью ненависть к диким выходкам и солдафонским манерам императора. Это была классическая обратная связь — народ ненавидел своего царя, поскольку царь ненавидел собственный "собачий народ". В свою очередь, дворянство и духовенство ненавидели Павла за демократическое равенство, которое тот ввел среди всех без исключения подданных — а заключалось оно в распространение на господ и попов наказания кнутом, которое ранее было привилегией исключительно простонародья.

А демонстрации Павла имели — следует это признать — исключительный класс, выражающийся в экстремальности проявлений. "Сечь без жалости!" — орал он при иностранных дипломатах о любом впавшем в его немилость человеке, а собственной жене и сыновьям корчил рожи и показывал язык перед всем двором. В спальни собственных любовниц он обычно вступал в парадном костюме Великого Магистра Мальтийских рыцарей, а как-то раз, по рыцарскому обычаю, вызвал на поединок всех европейских монархов и их министров. Его второй сын, великий князь Константин, в связи с этим так обратился к Адаму Чарторыйскому:

— Мой отец объявил войну здравому смыслу, причем, сразу же решил, что мира никогда не заключит.

Константин пытался быть остроумным, поскольку ничего другого ему и не надо было делать — ему корона «не грозила». Другое дело — Александр, убежденный в том, что та принадлежит лишь ему.

В начале 1801 года, вице-канцлер по вопросам иностранных дел, граф Панин, вроде бы как случайно встретил в бане молодого царевича и убедил его (без труда) что непредсказуемого Павла следует убрать. Понятное дело, никто ему ничего плохого не сделает, его всего лишь посадят где-нибудь подальше, зато в самых комфортных условиях. Ну естественно! Оба собеседника со всей откровенностью и честностью поглядели друг другу в глаза. И все было ясно.

Во главе заговора встали: военный губернатор Санкт-Петербурга граф Пален и генерал Левин Беннигсен. Посвященных было шесть десятков человек, причем, верхушку, по традиции, составляли офицеры гвардии: князь Петр Волконский, князь Яшвиль, братья Платон и Николай Зубовы, князь Александр Голицын и граф Уваров. Наследник трона был всего лишь "посвящен".

Все они были нужны друг другу. Они ему, чтобы исполнить грязную работу. Он (а конкретно, его соучастие в приготовлениях к покушению) им для чувства безопасности. Если бы они действовали от себя лично, наследник мог бы их потом, уже как царь, перевешать всех их за убийство и таким образом отвести от себя всяческие подозрения в отцеубийстве. Связанный с ними, он не станет пытаться делать этого, поскольку в таком случае они начали бы его «сыпать». Исключительно в силу взаимопонимания, все ясно.

И сделать это было легко, ведь царь Павел, по сути, был одинок. Рядом с ним имелось лишь два доверенных лица: бывший цирюльник Кутайсов, поднятый до ранга сановника за организацию императору гарема, и иезуит Грубер. Эти двое никак не могли царя защитит. Правда, имелся неизменно верный Павлу садист Аракчеев, но Павел как раз разгневался на него и выгнал из столицы.

Дату покушения назначили на двадцать третье марта. Сырые стены Михайловского замка — мрачной, холодной твердыни царя Павла — имели уши, и уже несколько дней они знали о готовящемся убийстве. Не знал один лишь император. До последнего момента придворная жизнь катилась в установленном порядке. Каждый день проводились смотры парады на Марсовом Поле или же на площади перед Зимним Дворцом, а в Михайловском скучные, закованные в корсет “assamble” ("ассамблеи"), на которые все приглашенные должны были являться в обязательном порядке под угрозой страшных наказаний; помимо того торжественно принимали зарубежных послов и незамедлительно исполняли любую царскую волю.

22 марта, в канун нападения, в Михайловском замке состоялся большой бал. Один из очевидцев вспоминает, что стоящие на посту в царских комнатах офицеры Семеновского полка — полка заговорщиков, дрожали от страха, когда Павел проходил рядом с ними.

Неужели царь ни о чем не догадывался? Возможно, в результате какой-то утечки, он о чем-то и начал догадываться, но Пален, с которым он поделился своими опасениями, коварно его успокоил. В отношении этого успокоения существуют две версии. Первая гласит, будто бы Пален хладнокровно ответил:

— Об этом заговоре мне известно, Ваше Величество, поскольку я сам вхожу в него.

И он убедил царя в том, что необходимо еще подождать с арестами, чтобы разработать всю сеть заговорщиков — именно для этого он сам к ним и присоединился.

Согласно второй, похоже, более вероятной версии, Пален закончил дело шуткой:

— Заговор? Ваше Величество, такое просто невозможно! Если бы заговор существовал, я бы первый принял в нем участие.

Во всяком случае, известие от Палена, будто бы царь о чем-то пронюхал, позволила заговорщикам склонить Александра к ускорению нападения.

Двадцать третьего марта погода была паршивой. Моросило. С самого утра Пален морочил императору голову многочасовым рапортом и настолько своими разговорами о беспорядках в городе замучил Павла, что после него тот уже никого не желал принимать. Он закрылся у себя и ожидал Аракчеева, которого хотел назначить петербургским губернатором вместо Палена. Только Аракчеев все не прибывал…

В течение длительного времени царь питал полнейшее доверие к Палену, поскольку тот выполнял все его приказы с точностью автомата. Когда, к примеру, он приказал графу устроить "головомойку" княгине Голицыной, то есть отругать ее, генерал отправился к княгине, потребовал принести таз, горячую воду и мыло, после чего выполнил приказ монарха в совершенно буквальном смысле. Но сейчас, пусть и успокоенный относительно покушения, царь инстинктивно утратил доверие к слуге; он чувствовал, что за его спиной Пален затевает какую-то интригу. До него дошло, что удаление Аракчеева из столицы было ошибкой, и что только лишь рядом с ним он будет чувствовать себя в безопасности. Верному своему псу он выслал эстафету с приказом незамедлительно возвращаться, и вот двадцать третьего марта все еще удивлялся тому, что Аракчеева до сих пор нет.

Фанатичный анти-либерал, генерал граф Алексей Андреевич Аракчеев, всегда вытянутый, словно кол проглотил, и глядящий волком, с плотно стиснутыми губами и бешено раздувающимися ноздрями, считался человеком с неисчерпаемой энергией. Перед ним дрожали все, за глаза его называли "чудовищем, бульдогом и гиеной". Эстафета Павла застала его в имении Грузино под Новгородом, буквально в сотне верст от столицы. Местность эта сделалась знаменитой в России в связи с трагичным, даже для тогдашних времен, положением тамошних крепостных мужиков, которых Аракчеев и его развратная наложница-цыганка заставляли работать из последних сил и мучили жесточайшими наказаниями. Когда мера переполнилась, отчаявшиеся крестьяне напали на цыганку и задушили ее, после чего их "барин" вырезал всю деревню. Этот человек и вправду мог спасти Павла, и заговорщики прекрасно знали об этом.

Аракчеев успел прибыть вовремя, так как на рогатках Санкт-Петербурга доложился двадцать третьего марта, но там же был задержан по приказу губернатора Палена. Таким образом "бульдога" нейтрализовали, а пребывавший в неведении царь продолжал ожидать, не желая никого видеть. Это была его очередная ошибка, так как он не допустил к себе даже отца Грубера, который, вроде бы, в последний момент узнал о заговоре и прибежал с предупреждением.

Только лишь вечером Павел сел ужинать с девятнадцатью сановниками и сыном Александром. Сынуля осознавал, что это «последняя вечеря» и не мог проглотить ни кусочка.

— Что это с тобой происходит? — спросил Павел.

— Ваше величество, — дрожащим голосом ответил царевич, не отрывая взгляда от тарелки, — я… я… что-то сегодня я неважно себя чувствую.

— Так отправляйся к лекарю! Все телесные хвори необходимо душить в зародыше, чтобы они не превращались в серьезные болезни! — отрезал император.

Только сам он не успел задушить в зародыше беспокойства, которое той же самой ночью должно было переродиться в смертельную "болезнь". После ужина Павел поднялся и, ни с кем не прощаясь, отправился в свои личные апартаменты. Его сопровождали генерал-адъютант Уваров и любимый пудель Шпиц. В дверях спальни Шпиц начал ластиться стоящему на страже полковнику Саблукову. Павел отогнал собаку шляпой и рыкнул Саблукову:

— Все вы якобинцы!

Стоявший за спиной царя Уваров злорадно усмехнулся.

Откуда известны все эти мелочи? В основном, из рукописных мемуаров (сцена за ужином — из воспоминаний князя Юсупова; в дверях — из записок Н.А. Саблукова), точно так же, как и большинство подобного рода деталей. Я не стану, по крайней мере — буду, но редко, ссылаться в этой книге на источники, поскольку она не является научной работой. Но в данном случае, для примера укажу один из источников, из которых нам известны закулисные детали покушения на Павла І. Так вот, по распоряжению царя Николая II, историк С.А. Панчулидзев описал смерть Павла, пользуясь предоставленными ему материалами секретного архива Романовых, в основном, не изданными мемуарами Юсупова, Саблукова, Палена и фрейлины Варвары Протасовой, дневником лейб-медика царицы Марии Федоровны, Плотца; бумагами командира семеновцев, Депрерадовича; а так же корреспонденцией наиболее значимых заговорщиков. Работу Панчулидзева напечатали в Санкт-Петербурге в 1901 году тиражом в десять экземпляров, на правах «рукописи», исключительно для пользования членами правящего дома. По счастливому стечению обстоятельств, один из экземпляров попал в руки епископа Михала Годлевского, который воспользовался приведенными там сведениями[32].

Но давайте вернемся к ночи с двадцать третьего на двадцать четвертое марта, в ходе которой Михайловский дворец "охранялся" третьим батальоном элитарного Семеновского полка. Как только царь уснул, его разбудили страшные удары в дверь. Заговорщики, большая часть из которых были пьяны, выломали двери и ворвались в спальню.

Издевки над царем начались с попытки заставить его подписать отречение, а кончилось бойней, к которой Пален всех подзуживал, крича:

— Ну, чего стоите?! Хотите сжарить яичницу, не разбив яиц?

Столь же решительно подстрекал их и Бенигсен. Кто ударил первым — не известно. Зато известно то, что Зубов первым саданул царя в висок массивной золотой табакеркой, сбивая Павла на пол, но одни источники сообщают, что то был Николай Зубов, а вот другие, что то был его братец — Платон Зубов. Потом подскочили сразу несколько "храбрецов" одновременно и начали дикую канонаду ударов: шпаги, приклады, кулаки, сапоги… Один из братьев Зубовых, уставший от смертоубийства, вышел в соседнюю комнату и присоединился к ожидавшему там Бенигсену, который с интересом рассматривал висящие на стенах картины. Тем временем убийство продолжалось — оказывается, не так уж легко выбить упорный дух из тела истязаемой жертвы. Зубов, не разделяя интереса Бенигсена к изобразительным искусствам, ждал у окна, барабанил пальцами по стеклу и нетерпеливо повторял:

— Боже! Ну как же этот человек кричит!… Это невозможно вынести!

В результате тяжких совместных усилий Его Императорское Величество стало похожим на кусок мяса в мясницкой: рассеченная грудь, расколотый надвое череп, но казалось, будто Павел еще шевелится! В связи с этим, царя додушили лентой его собственного ордена, после чего кто-то из убийц запрыгнул жертве на живот и начал по нему топтаться, "чтобы поскорее выблевал душу". Ну а под конец пьяное безумие радости, танцы, хриплое пение и пинание трупа.

Александр "крепко спал и ничего не слышал". Странно, поскольку спал он неподалеку, в том же самом дворце, на первом этаже, а крики его отца разрывали стены. Дважды странно, поскольку это именно он назначил участвовавший в заговоре третий батальон Семеновского полка охранять здание именно в этот день. И трижды странно, ибо за несколько часов до убийства, в шесть вечера, граф Пален отрапортовал ему о последних подробностях планируемого покушения. И в четвертый раз странно что спал он… в одежде и обутым!

За мгновение до полуночи запыхавшийся, с налитыми кровью глазами в комнаты царевича забежал один из убийц, прапорщик Полторацкий, и крикнул (правильнее было бы сказать: доложил):

— Случилось!

— А что случилось? — словно бы ничего не понимая, спросил Александр.

— Царь мертв!

Вспоминается "Макбет" Начался великий театр в исполнении великого актера. А роль, и вправду, была достойна "Оскара".

Сразу же после Полторацкого появился Пален, и из его уст Александр впервые услышал свой новый титул: Ваше Императорское Величество. Он быстренько привел себя в порядок и отправился принять заговорщиков, но по дороге до него дошло, что это было бы слишком грубым “faux pas” (ошибочным шагом — фр.). В связи с этим, он впал в ступор, чуть не потерял сознание, и его отнесли в объятия супруги. Все время он плакал, по крайней мере, тогда, когда имелись свидетели — это они оставили нам такие сведения. Пален с саркастической усмешкой успокаивал Александра:

— Будьте мужчиной, Ваше Величество! На нас глядят!

Утром новый царь с матерью отправился в спальню отца. Две восковые свечи горели на ночном столике под стеной, рядом с полевой койкой, на которой лежал покойник. Его успели даже одеть в темно-синий мундир, на ноги набросили военный плащ, в руки вложили золотую икону, причесали, лицо покрыли румянами и белилами. Вот только ни румяна, ни белила не скрыли следов убийства. Поперек лба трупа шел синий, глубокий шрам, губы, нос и веки ужасно опухли, потому-то лицо умершего накрыли муслином. Среди кружев и батиста жабо на шее обвинительно багровела полоса от орденской ленты. Царица с всхлипом пала на смертное ложе и начала целовать руки мужа…

В тот же самый день Александр навсегда покинул запятнанный кровью замок и перебрался в Зимний дворец. Входя туда, он волочил ногами и рыдал. Разве не был он «Тальмой Севера»? А даже если бы и не был — юношеская впечатлительность и неожиданный приступ угрызений совести не могли не вызвать в нем шок.

Апологеты Александра I впоследствии пытались, с помощью мутных «свидетельств» из вторых или третьих уст (например, того, что относительно покушения сказал французский граф Лонжерон, которому, в свою очередь, это сказал Пален и т. д.), очистить его от обвинения в отцеубийстве. Напрасный труд. Никто из серьезных историков не позволил обмануться, точно так же, как никто в тогдашней Европе не обманулся официальным сообщением Санкт-Петербурга о смерти Павла Петровича по причине апоплексии. Французский министр иностранных дел, Шарль Морис Талейран, ехидно прокомментировал это:

— Русские могли бы придумать какую-нибудь другую болезнь для прикрытия смерти своих повелителей.

Узнав о покушении, Наполеон воскликнул:

— Англичане промахнулись в Париже[33], но теперь попали в меня в Петербурге!

Бонапарт был уверен в том, что убийство инспирировала британская разведка, только эту его убежденность до настоящего времени нельзя подкрепить каким-либо документом, что хорошо говорит об англичанах, мастерах тайных дел, и что вовсе не должно означать, будто бы Бонапарт ошибался. Среди русских тогда ходили слухи о волшебном британском золоте, которое могло творить и не такие чудеса, а слухи ходили потому, что в ходе подготовки различные нити заговора как-то раз за разом сходились у красивой сестрички Зубовых, Ольги Жеребцовой, по совершеннейшей случайности — любовницы британского посла в Санкт-Петербурге, мистера Уитворта… Но среди поварят, жаривших "яичницу" сапогами и кулаками в царской спальне, не было ни единого сына Альбиона, равно как не было и Александра, который всего лишь дал согласие, ибо решил самочинно занять стул по российской стороне стола в ходе игры с корсиканцем.

Впрочем, Александр мог и очиститься от обвинений, примерно наказав убийц. Но, как нам известно — не мог. Его бывший учитель, идеалист Лагарп, написал ему из Швейцарии: "Не достаточно того, что Вы, Ваше Величество, обладаете чистой совестью, и что те, что имеют честь знать Вас, уверены в этом. Все, Ваше Величество, обязаны знать, что Вы караете любое преступление, где бы оно не имело место. Убийство императора, в собственном дворце, среди ближайшего семейства, оставаясь безнаказанным, жестоко нарушало бы божественные и людские законы, унижало бы монаршие достоинство. Нужно раз и навсегда покончить в России с этим вот, постоянно не наказуемым убийством царей, весьма часто, даже вознаграждаемым, с этим вот скандалом, кружащим словно вещающий зло призрак вокруг царского трона и ожидающим следующую жертву".

Давайте поглядим, как же неуспокоенный в печали сын, публично демонстрирующий свое безграничное отчаяние ("Нет, это невозможно!… боли моей нельзя успокоить! Как можете вы требовать, чтобы я перестал страдать?! Так будет вечно!…) — как он послушал своего наивного воспитателя.

Два господина П. — "мозги" покушения, граф Пален и граф Панин — сохранили свое высокое положение при дворе, и только лишь когда царица-мать, Мария Федоровна, начала дрожать, видя обоих, опасаясь скандала, обоим тактично посоветовали выехать в собственные имения. Там их никто не беспокоил, а милость монарха доставала и туда.

Вызывавшего всеобщий ужас упыря той ночи, генерала Бенигсена, которого Жозеф де Местр назвал "шефом-убийцей", сразу же после убийства назначили губернатором Литвы и повысили в звании до генерала кавалерии. С 1807 года его карьера еще более ускорилась.

Князь Петр Волконский получил посты: генерала, царского адъютанта, начальника главного штаба и, наконец, члена Государственного Совета. С тех пор он был навсегда другом м одних из ближайших доверенных людей Александра.

Ничего удивительного, что графиня Боннель — французская шпионка при царском дворе — писала из Петербурга наполеоновскому министру полиции, Фуше: "У нас говорят, что когда молодой император выходит, то перед ним идут наемные убийцы деда, за ним — убийцы отца, а рядом те, которые готовы немедленно добраться до него самого".

Но Александр делал все возможное, чтобы осыпать милостями своих пылких дворян, а более всего баловал убийц папочки. К примеру, граф Уваров, один из главных демонов той кровавой ночи, незамедлительно был назначен генерал-адъютантом и стал неизменным домашним обитателем императора, товарищем его развлечений и прогулок, фаворизированным до такой степени, что его называли "баловнем царского семейства".

Этот список можно было бы расширить другими обласканными заговорщиками, но жалко места. Важно то, что для Наполеона ситуация изменилась как после прикосновения волшебной палочки злого колдуна. Он перебивал весьма высоко, рассчитывая на свои карты, но когда Александр их проверил, оказалось, что они недостаточно сильны. Казаки были отозваны с пути на Ганг, и Россия помирилась с Англией. Весь индийский мираж по причине нескольких убийц рассеялся.

Небольшую месть Наполеон позволил себе в 1804 году, когда Александр публично осудил "отвратительное убийство" похищенного французами из-за границы, из Бадена) и расстрелянного в Венсене герцога д'Энгиена, который устраивал заговоры с англичанами. Парижский "Монитор" ответил царю ехидным вопросом, который сделался знаменитым во всей Европе, и которого Александр Наполеону никогда не простил:

"Если бы российское правительство было уведомлено о том, что убийцы царя Павла I находятся в миле от государственной границы, разве не поспешил он схватить их и наказать?".

Только все это происходило уже за пределами стола. На нем же корсиканец проиграл первый раунд в одну раздачу, в самую середину ночи с двадцать третьего на двадцать четвертое марта, и не мог этого оспаривать — разве что мог получше настроиться на проведение следующего раунда.

РАУНД ВТОРОЙ Раунд рядовых и унтер-офицеров (Решающая раздача под Аустерлицем) КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ОБОЛЬЩЕННЫХ ДЕТЕЙ

Второй раунд продолжался пять лет, и прежде чем наступил финал в виде грандиозной раздачи с крупными картами в руках обоих партнеров, имело место несколько не столь впечатляющих раздач, результаты которых в ничтожной степени отражались на ходе игры. Так бывает в покере — не в каждой раздаче происходит мощное столкновение, поскольку первый раз один, а потом другой партнер располагает слишком слабой картой, чтобы пойти на слишком высокую ставку. Только лишь когда карты с обеих сторон в один момент уложатся в что-то значащие комбинации, и начинается большая игра.

Подготовка к этому второму раунду началась с взаимных комплиментов — оба игрока знали, сколь существенную роль играют хорошие манеры перед тем, как усесться за столик. Трагедия царя Павла была уже в прошлом, равно как и связанные с ней проблемы; все начиналось с самого начала. А помимо того, молодой царь, либерализированный Лагарпом, испытывал своего рода восхищение перед "гражданином Бонапартом", в любви к демократии которого он не сомневался, точно так же, как не сомневался в собственной.

Наполеону, желавшему упорядочить внутренние дела, крайне важно было быстро заключить мир с Россией. Поэтому, уже 26 апреля 1801 года он написал Александру об этом письмо, довольно экономное в формулировках, но и не свободное от куртуазности. Доверенный офицер Бонапарта, Дюрок (впоследствии, великий маршал двора), который привез это письмо в Петербург, услышал от царя такой ответ:

— Моим единственным желанием всегда был союз Франции и России. Мне очень хотелось бы договориться непосредственно с Первым Консулом, открытый и честный характер которого мне хорошо известен.

Как из этого видно — весьма специфичный, приняв во внимание его "открытость и честность", язык международной дипломатии молодому императору не был чужд. Очередной посланник из Парижа, Коленкур, услышал еще большую порцию лести, включая желание "вечного альянса между Францией и Россией".

В такой ситуации подготовка трактата уже не предоставляла трудностей, и мир — устанавливающий раздел сфер влияния на континенте и обязательства невмешательства в чужую сферу — был заключен 8-10 октября 1801 года в Париже. Обеим высоким, заключающим договор сторонам требовалось передохнуть, чтобы начать очередной поединок. Именно это время весьма остроумно и было названо Александром "вечностью". В Петербурге "вечность" оценивали в два — четыре года.

Тайную подготовку к войне Александр начал в 1802 году. Только он не предвидел, что теперь французские службы разведки и контрразведки уже не будут такими слепыми курицами, как во времена Павла. В 1803 году французский Тайный Кабинет и так называемый Черный Кабинет[34] открыли, что Его Превосходительство, посол России в Париже, граф Морков, нагл настолько, что не только под самым носом властей Республики ведет заговорщическую деятельность с англичанами и роялистской фрондой, пытаясь втянуть в свою шпионскую сеть выдающихся чиновников, но что он принимает активное участие в производстве и распространении по всей Франции оскорбительных памфлетов, нацеленных против Первого Консула. Роялистский эмигрант и шпион на службе у Моркова, некий Кристин, был арестован и помещен в подвалы Темпля по обвинению участия в подготавливаемом роялистами покушении на Наполеона. Разъяренный Консул вызвал Моркова на официальную аудиенцию и рявкнул ему:

— Мы не станем с бараньим терпением сносить подобные российские выходки! Я не остановлюсь перед тем, чтобы арестовать любого, кто станет действовать против интересов Франции!

Предупреждение было, скорее, выразительным, чем элегантным, поэтому царь незамедлительно отозвал Моркова (его заменили Обрилем), нарочито повесил ему на грудь ленту ордена Святого Андрея Первозванного и направил резкий протест в Париж. И лишь потом дал "гражданину Консулу" урок аристократических манер. Как-то раз он обратился к идущему за ним послу Франции в Санкт-Петербурге, генералу Эдувилю, и с убийственной улыбкой заявил:

— Почему это вы держитесь сзади, месье Эдувиль? Можете приблизиться без опасений, я не устрою вам такой сцены, как ваш Первый Консул моему министру в Париже.

С тех пор комплименты закончились, зато началась эскалация выпадов. В 1803 году Наполеон минирует российскую экономику, "впрыскивая" в нее тонны фальшивых рублей, печатаемых в Париже. Одновременно (октябрь 1803 года), во время беседы с ничего не значащим поляком, он демонстративно осуждает разделы Польши и направленность российской политики в целом. Ответом стало осуждение с российской стороны "чудовищного убийства" герцога д’Энгиенского. Ответом на этот ответ стала уже цитированная мною заметка в «Мониторе» относительно «апоплексического удара» царя Павла I. Разгневанный Александр резко спросил, по какому это праву Франция самовольничает в Пьемонте и Германии, на что Бонапарт вновь ответил вопросом: а какое право дает России высказываться по данному делу, если сама Германия молчит? Тогда Санкт-Петербург категорически потребовал, ни более, ни менее, как только: вывода французских войск из Неаполя, выплаты королю Сардинии компенсации за утрату Пьемонта, возврата Ганновера и предоставления России решающего голоса в урегулировании итальянских дел. Наполеон оптом выбросил все эти скромные требования в мусорную корзину, Александр отозвал Обриля, после чего наступил не только практический, но и официальный конец франко-русской идиллии.

Все указанные выше щелчки и пощечины пробудили у Александра нелюбовь к Франции. Основной же причиной его личной ненависти к Наполеону сделалось нечто другое, а именно, тот факт, что этот "корсиканский парвеню", этот "гражданин" — наследник "святотатственной революции", которого и так слишком долго терпели и с которым даже обменивались вежливыми письмами, осмелился короноваться! Причем, дважды: в Париже, императором, а затем в Милане — древней железной короной лонгобардов — королем Италии! Вот этого царь стерпеть не мог. Постепенно он начал выздоравливать от либеральной болезни, которой его заразил Лагарп.

Подготовка к войне и монтаж новой антифранцузской коалиции Петербург начал, по традиции на основе английского золота (в покере можно играть и на чужие деньги, это не запрещено), еще до официального разрыва дипломатических отношений с Парижем. Задуманный в Лондоне Питтом и Новосильцевым план предполагал втягивание в альянс Австрии и Пруссии. Правда, ни одна из этих стран не желала подставлять голову под меч "бога войны". Австрию удалось, после длительного сопротивления вынудить к этому шантажом[35]. Таким образом царь получил сильную — как он сам считал — карту в данном раунде.

Пруссия отказывалась гораздо эффективнее, в связи с чем, подговоренный Чарторыйским (российским министром иностранных дел) Александр решил заставить ее согласиться при помощи оружия, в рамках проклинаемого впоследствии прусской историографией “Czartoryskis Mordplan gegen Preussen” (план Чарторыйского, нацеленный на то, чтобы покончить с Пруссией) — среди всего, в нем предполагалось даже воскрешение Польши. Торговля начала становиться жаркой.

Холодным утром 21 сентября 1805 года, после торжественного богослужения перед алтарем Казанской Богоматери (и после проведения двумя днями ранее «консультации» с «божьим человеком» Селивановым) Александр выступил из Петербурга за своими, находящимися в пути уже несколько дней, войсками на запад. В конце сентября он добрался до Пулав; остановился во дворце Чарторыйских и целых пятнадцать дней танцевал там на балах среди очарованных ним красивых полек и поляков, которые, ошеломленные видением воскрешения отчизны, сбежались к нему отовсюду и целовали ему руки за обещания. И это обещание было дано им в момент трогательной откровенности: да, да, Пруссия будет им раздавлена, а свободная Польша — восстановлена!

Непревзойденный и вечно ненасытный "women-killer", каким был Александр, наверняка черпал громадное удовольствие в деле лобызания польских дам. Но вот поцелуи, которыми одарили его польские энтузиасты, ни к чему хорошему для них не привели. К примеру, когда российский посол в Берлине, Алопеус, выдал прусскому канцлеру, Харденбергу, тайны "пулавского плана", и когда отправленный царем (за спиной Чарторыйского и поляков) в Берлин князь Долгорукий покрепче надавил на Фридриха Вильгельма III — перепуганная Пруссия тут же заявила о своей готовности к уступкам. Только и ожидавший этого Александр помчался в Берлин и сходу передал Харденбергу содержащий сотни фамилий список польских патриотов — подданных Пруссии, которые в Пулавах так мечтали о независимой Польше. Берлин незамедлительно начал жесточайшие репрессии против этих людей.

И все же, в конце концов, пруссаки увильнули от участия в войне. Они эффективно очаровывали Александра целым арсеналом романтических жестов, среди которых за первенство боролись присяга взаимной дружбы, данная в "стиле эпохи", в полночь, на могиле Фридриха II, и тот факт, что не слишком любящая своего пугливого и заикающегося муженька королева Луиза — обожаемая народом за набожность и решительность, воплощение всяческих достоинств (ее называли "добродетельной Армидой") — отправилась к царю в постель. В результате Берлин согласился только лишь на "вооруженный нейтралитет". Умелые закулисные действия французской дипломатии повлияли на результат этой прусской раздачи карт, результата для Наполеона крайне удачного, поскольку прусский козырь в руках царя мог бы оказаться впоследствии решающим.

Так что и вторая потенциальна карта для окончательного розыгрыша уплыла из рук Александра, но он неизменно верил, что с помощью собственной армии с "корсиканским узурпатором" справится. Первая карта, что была в его распоряжении ранее, австрийская, утратила свою ценность в городе Ульм. Австрийцы атаковали Францию в весьма подходящий момент, когда армия Наполеона располагалась на биваке на берегу Ла-Манша. Но солдаты Наполеона совершили одно из тех военных чудес, которые прославили эпоху: в кошмарных сапогах (не было различия между правым и левым) из паршиво выделанной кожи они прошли от Ла-Манша до Ульм с той же скоростью, с которой в следующем веке то же самое совершили танки Гудериана и танковая армия генерал Паттона. В результате, австрийская раздача этого раунда закончилось требованием проверки карт со стороны Наполеона 17 октября под Ульмом — французы без особого усилия взяли в плен большую часть австрийских сил (сорок три тысячи человек) во главе с главнокомандующим, фельдмаршалом Маком.

Очередные мелкие раздачи так же не приносили царю успеха. Он атаковал, повышал ставку, а Наполеон требовал открыть карты и выигрывал. В середине ноября российские войска были разбиты под Амштеттеном, Сен-Польтеном и Холлабрюном, и только лишь под Дюрренштайном добились относительной ничьей при собственном троекратном численном перевесе.

Уже по самим географическим названиям вы, должно быть, сориентировались, что игра шла тогда на территории Австрии, неподалеку от Вены. Раньше сражались на территории Баварии. Именно там столкнулись авангарды прущей с востока российской армии и браво марширующей с запада армии французской. Последняя всего несколько месяцев назад стала называться Великой Армией, и после значимой для эволюции "ars militaris" (военного искусства — лат.), совершенной ее идолом реорганизации, была разделена на семь мощных, относительно самостоятельных оперативных единиц, названных корпусами. Каждый корпус состоял из трех дивизий и располагал прекрасно функционирующим штабом армейского типа и полной транспортной, санитарной и т. д. базой.

В отличие от них, российская армия действовала в соответствии со старыми схемами прусской военной школы, не имея понятия о быстром маневре, с целью застать противника врасплох, о гибкости действий, а что самое плохое — имея колоссальнейшие недостатки в снабжении, боевой подготовке и снаряжении.

Великую Армию Наполеон перебросил дунайский театр военных действий с баз на берегах Ла-Манша в тот момент, когда натравленные царем австрийцы начали военные действия против Франции. Первая цель Бонапарта состояла в том, чтобы не допустить соединения австрийской и российской армий. Благодаря помощи своего гениального шпиона, эльзасца Карла Шульмайстера, который пробрался в австрийский штаб и занял там пост… начальника разведки (!), "бог войны" своей цели достиг — Шульмайстер задержал австрийцев в Ульме и привел к тому, что они позволили замкнуть себя в клетке словно отара овец, прежде чем пришли русские.

Российская армия не сумела перекрыть французам дорогу на Вену, и после нескольких кровавых стычек, о которых я упоминал выше, была отброшена в направлении Брно и Оломоуца, где начала готовиться к решающей битве. Случилась она в первые дни декабря на слегка холмистой, пересеченной рекой Литавой и ручьем Гольдбах (прилив Литавы) территории, на расстоянии неполных двенадцати километров от Брно, рядом с деревушкой Аустерлиц (сегодня — Славково).

Пора представить карты обоих игроков в этой последней раздаче. У французов было около семидесяти пяти тысяч солдат; у русских — на несколько тысяч больше, к тому же имелись помогавшие им полтора десятка тысяч австрийцев. То есть, количественно карты не слишком-то и различались, но вот качественно — да. Здесь я не имею в виду различий в храбрости — как российские, так и французские солдаты были неистовыми в бою, ни те, ни другие не любили поворачиваться к противнику спинами. Разница заключалась в чем-то другом.

Француз в мундире имел над собой человека, которого он не только почитал, как почитают грозных, извечных богов, но и любил всем сердцем, как любят самого близкого приятеля. За друзей всегда сражаешься яростней. Этот человек уважал солдата, и солдат об этом знал. Над российским солдатом властвовал окруженный традиционным нимбом монарх, за которого следовало умирать без ропота, и от которого нельзя было ожидать слов: "Благодарю вас, дети!". За каждый проступок, не говоря уже о проявлении недовольства, грозил кнут. Провинившийся в чем-либо царский солдат умирал долго, проходя между двумя рядами прутьев, сдиравших мясо с ребер. Французский солдат отправлялся под стенку и получал пулю в грудь — офицер, который пожелал бы над ним поиздеваться, перед этим должен был бы написать завещание и попросить Спасителя принять его в Царствие Самоубийц.

Наполеон мог воспитывать солдат наказаниями, имевшими психологический характер. В Булони солдаты Старой Гвардии (элиты французской армии), начали в пивной драку с солдатами из линейных частей. Сотня гвардейцев и сотня пехотинцев договорились встретиться под городом после чего устроили такую бойню, что в течение всего лишь получаса убитыми было убито тридцать три человека. Потребовалась самая настоящая атака тяжелых кирасир Келлермана, чтобы разнять дерущихся. Император, узнав о том, что причиной ссоры стала какая-то песенка, приказал распечатать ее текст, после чего заставил несчастных гвардейцев пройти маршем через город с оружием на левом плече, и с текстом песенки, приколотым у каждого на груди. Сегодня подобное наказание способна вызвать разве что пожатие плечами. Тогда же, для элитной Старой Гвардии, в которую можно было попасть только лишь после многолетней безупречной службы, это было невообразимым позором, самой настоящей катастрофой. Многие из тех солдат, до того не проронившие ни единой слезы, в Булони, ревели, маршируя с болтавшимися у воротника листками. Стоявшие на улице люди замерли от изумления, но никому и в голову не пришло смеяться. С тех пор, если бы кто-либо из гвардейцев где-либо и каким угодно образом начал бы скандалить, собственные однополчане линчевали бы его.

До такого же совершенства Наполеон довел и систему наград и повышений по службе. Прививая своим людям уверенность о наивысшей ценности чести, он пришел к тому, что те никогда бы не променяли за какие-либо деньги такие вот вроде бы мелкие жесты и слова, как обычное «благодарю тебя», услышанное из его собственных уст, как ласковое трепание за ухо (это был любимый жест доверительного отношения Наполеона к солдату) или же практика приподнимать шляпу перед наиболее отличившимися частями на смотрах после битвы.

Солдаты Наполеона чаще, чем когда-либо до того и еще долго после того во всей своей истории — носили в своих ранцах маршальские жезлы. Подняться до высочайшего ранга мог каждый, солдаты видели это — живыми примерами были их собственные маршалы. В ампирном поезде, между 19 мая 1804 года (первые назначения) и 1815 годом, ехало целых двадцать шесть маршалов. Среди них был один князь (по праву рождения) (Понятовский[36]), один маркиз (Груши), пять дворян, восемь горожан и целых одиннадцать представителей крестьянства! То есть, совместно «низшие» сословия (мещане и плебс) представляли собой целых семьдесят три процента данного оркестра, и точно так же дело обстояло среди генералов и полковников, так что у солдата не было причин не верить в быстрое продвижение по службе. Такие продвижения осуществлялись и вправду быстро, чем все были довольны — кроме павших, которые освобождали свои посты, и неграмотного негра Геркулеса, который во главе двадцати пяти гидов (личных охранников Наполеонов) разбил австрийскую колонну под деревушкой Арколе, и мог обвинить Бонапарта только в том, что его не возвели в чин маршала Франции.

Замечательным примером скоростного повышения в чине стало повышение до генеральского чина сына рабочего, Жана Людовика Гро. В 1807 году Гро был одним из множества полковников Великой Армии, мечтавших о генеральском мундире. Как-то раз, стоя в коридоре Тюильри, он начал поправлять воротник перед зеркалом. Он настолько был удовлетворен собственным видом, что начал разговаривать сам с собой, а точнее, с типом, отражавшимся в зеркале:

— Ах, вот если бы столь храбрый, как ты, человек, с твоей душой солдата, знал математику, тогда император наверняка сделал бы тебя генералом.

В этот самый момент он почувствовал на плече чью-то руку (а это была рука Бонапарта, который как раз проходил по коридору) и услышал:

— Ты им уже стал, Гро.

А годом позднее Гро стал бароном Империи.

Как видно из данного примера, наполеоновские солдаты находили с другой стороны зеркала страну чудес, не менее волшебную, чем находила Алиса.

Случаи повышения в чине в наполеоновской армии, частенько осуществлявшиеся в режиме импровизации, бывали весьма зрелищными, что чрезвычайно сильно воздействовало на солдат. Паж Наполеона, Эмиль Марко де Сент-Илер, отметил сцену, которая разыгралась во время одного из военных смотров в конце января 1814 года, сцену, весьма типичную для методов корсиканца. Бонапарт заметил пожилого, усталого сержанта и приказал ему выйти из строя.

— Фамилия?

— Ноэль.

— Откуда родом?

— Я родился в Париже, сир!

— Откуда-то я тебя помню. Не были ли мы вместе в Италии?

— Так точно, сир!

— Вот теперь вспоминаю. Там ты стал сержантом.

— Под Маренго, сир!

— И что потом?

— Потом… потом ничего, сир!

— Странно. А ты не желал перейти в гвардию?

— Очень хотел, сир, я участвовал во всех битвах и старался, но как-то…

Наполеон отошел в сторону, недолго пошептался с полковником — командиром Ноэля, после чего, по данному знаку, прозвучала барабанная дробь, солдаты отдали салют, и полковник сообщил:

— Именем Императора! Сержант Ноэль назначается подпоручиком нашего полка!

Снова барабанная дробь.

— Именем Императора! Подпоручик Ноэль назначается поручиком нашего полка!

И в третий раз гром барабанной дроби.

— Именем Императора! Поручик Ноэль назначается капитаном нашего полка!

Таким образом Бонапарт исправлял недосмотры или несправедливости распределявших новые чины командиров[37].

Мечтой каждого из солдат Великой Армии был крест учрежденного Наполеоном Почетного Легиона, в особенности — снятый императором с собственной груди и повещенный на грудь награждаемого. В этом плане "бог войны" стал таким же виртуозом, как и в ведении военных действий, в которых, благодаря этому, легче одерживал победу. Он мог подойти к солдату в простреленном мундире, сунуть палец в дыру от пули и пошутить: "Сейчас я тебе эту дырку заштопаю", после чего "латал" ее собственным крестом Почетного Легиона.

Во время Итальянской кампании, после битвы под Ровередо, голодный генерал Бонапарт обратился к одному из солдат с просьбой поделиться с ним едой. Тогда в армии во всем испытывали недостаток, и у солдата имелся только один сухарь. Он разломил его напополам. Через несколько лет, в 1805 году, император Бонапарт узнал на смотре того самого солдата, теперь уже сержанта 2-го полка стрелков Старой Гвардии.

— Это ты поделился со мной сухарем, когда мы умирали от голода?

— Так точно, сир! Вот только не было чем запить.

— Правда, помню… Сколько лет службы?

— Одиннадцать, сир! Восемь кампаний, девять ран…

— Ну хорошо, хорошо! Сейчас рассчитаемся. Ты поделился со мной, я поделюсь с тобой. Так, видишь, у меня тут два креста Легиона, один возьми себе… Маршал Бертье! Этот солдат сегодня обедает со мной! Проследи, чтобы нам хватило выпивки!

Критики Наполеона утверждают, что все это были игры на солдатскую публику. Естественно, господа, в этом никто никогда и не сомневался. Главное было в другом — как после подобного рода жестов солдаты могли бы после его не обожать? Так что трудно удивляться тому, что умирая в бою, из последних сил они кричали: "Да здравствует император!".

Обожавший играть в Гарун-аль-Рашида Наполеон переодевался в обычного офицера или гражданского и изучал настроения. В 1809 году, притворившись австрийцем, под Веной он зацепил какого-то рекрута, услышав же, что тот наполеоновский солдат, крикнул:

— Ага, еще одна из тех французских свиней! Отобрать у него оружие и повесить!… Что ты можешь сказать в свою защиту, несчастный?

Парень сплюнул ему под ноги и процедил:

— Отъ…сь! Если хочешь, можешь меня повесить. Да здравствует император!

Тут ему дали понять, кто перед ним стоит, и незамедлительно повысили в чине.

Массовый психоз? Естественно. Но быть творцом такого психоза — очень большое искусство!

Возвращаясь к ордену Почетного Легиона — чтобы все было ясно: Наполеон и сам относился к нему как к "побрякушке", которой солдатские сердца можно было обольщать эффективнее всего. На свете не осталось ни одного ордена, который не был бы проституированным, и орден Почетного Легиона исключением не был. Пример: однажды брат Наполеона, король Вестфалии, Иероним Бонапарт, который тем разгульнее развлекался в театрах и борделях, чем большим был дефицит его государства (в 1811 году — четырнадцать миллионов франков!), пожелал дать крест Почетного Легиона некоему Ле Камю. Заслуги этого Ле Камю трудно было переоценить — каждые три дня он доставлял королю все новых и новых девиц легкого поведения; в Касселе он подцепил фривольную горничную, которую ревнивая супруга Иеронима выгнала, он же доставил ко двору вроцлавскую актриску, которая понравилась его господину. За все это Иероним назначил его камергером и графом Фюрстенштайном, но счел, будто этого мало, потому попросил у братца еще и орден для Ле Камю. Император, прекрасно знавший, что Ле Камю является придворным сводником (об этом ему в специальном рапорте донес мсье Жоливе[38]), отказал, объясняя, что очень много заслуженных для Франции мужей еще не были награждены. Иероним не был сконфужен этим отказом и настаивал так долго, что Наполеон, в конце концов, сдался, а точнее — устал от напора брата.

Солдаты о таких небольших свинствах и не знали — для них крест Почетного Легиона был святыней, волшебным фетишем, земным раем, превышавшим все обещанные небеса из сферы мира духов. Узнав старого фузилера, Ромефа, Наполеон с удивлением отметил, что у того на груди нет полученного когда-то ордена. Оказалось, что Ромеф, крест которого был рассечен пополам австрийской саблей, носит оба кусочка, завернутые в бумагу, в кармане. Император предложил ему обменять эти куски на новый крест, только Ромеф решительно отказал.

— Это вот так ты ценишь эти обломки? — с провокационным пренебрежением указал Бонапарт на кусочки награды.

Услышав это, солдат буркнул себе под нос нечто, как правило, для ушей монарха не предназначающееся.

— Не бесись, старик. Если уж ты так упираешься, то, пожалуйста, бери себе другой, целый, ты заслужил два, — сказал Наполеон и тут же добавил в сторону раздосадованных бесцеремонностью рядового офицеров свиты: — Спокойно, господа. Мы с Ромефом старые приятели, вот только ему нравится дуться.

Наполеон на своих солдат не дулся и не обижался. В 1807 году, в Польше, когда стало не доставать провианта для армии, и солдатам целую неделю пришлось искать пропитания самостоятельным промыслом, инкогнито пробежался по бивакам, желая проверить, как те справляются. В золе одного из костров, вокруг которого спала рота пехотинцев, он увидел картофелины. Кончиком сабли он выкопал парочку из жара, а тут один из солдат открыл глаз и спросил:

— Эй, наглец, а тебя не смущает, что эту картошку ты воруешь у нас?!

— Извини, приятель, но я так проголодался…

— Ладно, если так, возьми одну-две и вали!

Только чужак не спешил "валить", в связи с чем солдат сорвался с места, толкнул его и… упал на колени, так как узнал императора. Он… ударил императора!

— Сир, прикажите меня расстрелять, умоляю!

— Только не надо бредить, сынок. Это же я виноват. И не ори так, а то разбудишь остальных, вот тогда мне будет стыдоба! — успокоил его Наполеон, а вскоре сделал его поручиком.

Он позволял им много, очень много, хотя, на самом деле — весьма даже немного, если учесть относительность всяческих явлений и понятий. Сам же он выстроил между собой и солдатами мистическое строение, характер которого более всего походил на патерналистские системы. Он стал для них заботливым и справедливым отцом, евшим то же, что и они сами, и, в отличие от блестящих офицериков с лампасами, практически всегда одевавшимся в скромную серую шинель (знаменитый "redingote gris"). Он лично подбирал с поля боя раненых (причем, без разницы, и своих, и противников — в соответствии с его приказом раненых любой из сторон, в том числе — и офицеров, нельзя было разделять), после чего посещал их в госпиталях и лазаретах, чтобы подбодрить и лично проверить, всего ли им хватает. Если же среди необходимого не было хотя бы бинта, или у раненых имелись хоть какие-то причины для жалоб, ответственные за это офицеры высшего ранга тут же строго наказывались, и они были рады, если дело заканчивалось всего лишь разжалованием.

Солдаты же были его детьми. Дети были умными, они знали, что могут себе позволить по отношению к отцу, и чего не следует делать никогда, чтобы чувствительная струна не была перетянута и не лопнула. Когда ночью он появлялся ни с того, ни с сего и садился вместе с ними у бивачного костра, к нему относились как к своему, когда же приходила его очередь подкинуть дров в огонь, кто-нибудь напоминал ему об этом, и в этом не было ни грамма неуважения, наоборот — это было проявлением их любви.

В конце концов, он был их "Маленьким капралом". Этот данный ему советом старейших солдат итальянской армии после битвы под Лоди "чин" сохранился в истории и легенде не слишком заслуженно, поскольку после битвы под Кастильоне армия "повысила" своего главнокомандующего до чина сержанта. У детей появился для игр свой каменный замок, и они были ужасно рады, что им он казался замком из пластилина.

Его антагонисты словно испорченная пластинка до настоящего времени повторяют, что все это — питание сухим хлебом, когда вся армия ела сухой хлеб, а сам он мог иметь цыплят; хождение пешком, когда не хватало лошадей для раненых, и он отдавал своих, эта забота, мягкость в отношении тех, кто был ниже чином, при одновременной суровости в отношении армейских сановников, полковников и генералов, защита слабых перед более сильными — все это было циничным фарсом, громадным празднеством бенгальских огней, рассчитанный на обольщение сердец. Возможно, только какое отношение это имеет к делу? Какой солдат во всем мире не желал бы такого человечного отношения, даже зная, что все это лишь театр? В жизни самое главное — эффекты. Это правда, что к солдатам он обращался по имени и чаровал знанием их семейных дел, поскольку перед тем приказывал доставлять себе их досье, но что в этом предосудительного, если таким вот образом он делал их счастливыми? Война — нянька жестокая, и если на ней кто-то погладит тебя по голове и прижмет к себе, становится легче.

Говоря откровенно — это был театр, но театр фантастически чарующий и, что самое главное, дьявольски эффективный. Судьи корсиканского Обольстителя — арбитры священной морали, назвали все это фарсом, забывая, что покер становится фарсом лишь тогда, когда один из партнеров не умеет играть. А игра Наполеона была крайне действенной.

Давайте послушаем французского историка, Анри Уссе: "Комедиант? — И да, и нет, поскольку Наполеон и вправду любил солдата". Любил по сути, любил от всего сердца. Ведь даже если он и был "Il Comediante" — как его, вроде бы, назвал папа римский Пий VII — то как же часто он играл самого себя, человека с удивительно добрым сердцем по сравнению с масштабами достигнутого величия.

И кто из людей в своей жизни не актерствует? — покажите мне хотя бы одного. Здесь срабатывают базовые истины психологии. Величайшие враги Бонапарта не отказывали ему в большой впечатлительности к людским страданиям и обидам, в снисходительности и милосердии. Это отметила даже прусская королева, ненавидевшая его сильнее, чем дьявола. Его министр Маре: "Сердце его было добрым по природе. Этого не станет отрицать никто из великих и малых, которые имели возможность узнать его". Другой министр, Коленкур: "Наполеон неохотно наказывал, врожденная мягкость склоняла его щадить виновных". Практически точно так же звучащее впечатление выразили о нем де Боссе, Савари, Файн и один из самых ярых антагонистов императора, Бурьенн: "Наполеон не был способен устоять перед голосом милосердия. Об этом свидетельствуют бесчисленные случаи, когда он отменял наказание". Но "он старался усиленно скрывать свою доброту, в противоположность многим, которые ею демонстративно хваставшихся, совершенно ее не имея" (маршал Мармон). Это же подтвердил и генерал Рапп "Император напрасно старался показать себя суровым. Природа побеждала его побуждение. Не было человека более снисходительного и более человечного".

Что же может быть более человечным, чем театр опеки над солдатом; театр, в котором, неизвестно, чего было больше: расчетливого прагматизма или же голоса сердца? Где та мерка, чтобы решить это? Бонапарт лично проверял обувь и рубахи солдат и спрашивал, подходят ли те им. Как-то раз, увидев натруженное подразделение, вернувшееся на квартиры в полночь, он лично проследил, чтобы для них разожгли костер и чтобы всех накормили, и только после того отправился отдыхать. Под Дрезденом он занимался потребностями армии до поздней ночи, вернулся к себе весь промокший от дождя ("вода ручьями стекала с его одежды" — вспоминал герцог Виченцы), что закончилось горячкой, когда же окружение начало упрекать его, что он не заботится о своем здоровье, Наполеон ответил:

— Ну что же вы хотите, это же мои дети, а то, что я делаю — это мое ремесло.

Кстати, военное ремесло он считал "варварским" (его собственное определение) и жаловался, что ему приходится заниматься им из необходимости.

Писали, будто бы армия была для него "пушечным мясом". Но не писали, во всяком случае, не столь явно, что сам он себя никогда не щадил и иногда выступал в такой же роли. Под Ваграмом он оказался в обстреливаемом перекрестным огнем вражеских орудий "поле смерти". Увидев это, генерал Вальтер, командир конных гвардейских гренадеров, приказал ему немедленно отступить. Наполеон отказался. Тогда Вальтер подскочил к нему и воскликнул:

— Убирайтесь отсюда, Ваше Императорское Величество, а не то я прикажу своим людям связать Вас, забросить на дно фургона и отвезти в тыл!!!

Наполеон ретировался, говоря начальнику генерального штаба, маршалу Бертье:

— Я его знаю, он так бы и сделал.

Он считал, что командир не должен без толку подставлять себя под пули, но — когда ситуация того требовала — обязан послужить примером. Под Лоди и при Арколе солдаты не могли захватить мостов, заблокированных с другого берега сосредоточенным картечным огнем. Тогда он сам повел контратаки, чуть ли не в стиле камикадзе[39]. Когда пишут о "пушечном мясе", про это как-то забывают.

— А кроме того — в какие времена, в какой стране и на каком континенте, в какой войне солдат не является "пушечным мясом"? Это результат жизни, цивилизации (ЦИВИЛИЗАЦИИ!), Системы, войны как таковой — никак не главнокомандующих. Бонапарт не придумал войну, и даже если заслуживал прозвища "бога войны", то только лишь потому, что умел гениально разыгрывать ее, а не потому, что был ее апостолом. Вот таким он никогда не был. Кто сегодня помнит его слова: "Война — ремесло варварское. Будущее принадлежит миру"? Он хотел быть земледельцем, но никак не ремесленником убийства. Постоянные атаки подпитываемых британским золотом и ненавистью царя Александра I антифранцузских коалиций не давали ему спокойно возделывать свое полюшко от Вислы до Атлантики. И не удивляйтесь ехидству последних слов, потому что, хотя я и защищаю его, его апологетом не являюсь и, зная различную грязь той эпохи как и грязь собственной совести — знаю так же хорошо, возможно, лучше его критиков, и грязь его действий. Но я знаю и то, что в большинстве случаев его вынуждали воевать (до конкретных примеров мы еще дойдем), вот и должен был он заниматься "варварским ремеслом". А раз был должен — то старался это делать совершеннейшим образом. И как раз этому способствовало его отношение к солдату как к приятелю или, скорее — как к собственному ребенку.

Наш царь — поэт хитрости не растрачивал своего умения на флирт с солдатней, и к армии относился, как и любой из российских феодальных господ относится к собственным мужикам, то есть — как к скотине. Своими приказами он гнал в бой толпы хамов в мундирах[40], не объясняя, а почему они, собственно, должны были сражаться. Только лишь потому, что такова воля царя-батюшки, было вещью совершенно очевидной. Иногда лишь только солдат к чему-то побуждали, внушая им через попов, что Бонапарт — это воплощение Вельзевула, потому-то борьба с ним дает вечное спасение.

Наполеоновский солдат всегда осознавал, за что он сражается. По крайней мере, так ему казалось. Бонапарт объяснял ему это (и не важно, честно или нет) в знаменитых воззваниях-беседах с армией, в которых разжигал солдатскую гордость, и хвалил, если солдаты того заслуживали. Ибо что может быть более приятного для человека, чем заслуженная похвала? И как часто подрезает крылья и подпитывает обиду ее отсутствие. И чем-то совершенно беспрецедентным был тот факт, что в своих воззваниях главнокомандующий всю заслугу за победу отдавал армии, как будто бы его собственный гений здесь совершенно не при чем.

Вот несколько примеров, фрагментов воззваний Наполеона перед Аустерлицем, которыми французские солдаты опьянялись сильнее, чем русские — получаемыми в награду от царя чарками водки:

"Солдаты! Вы плохо одеты и плохо питаетесь. Правительство много чего вам должно, но не может дать ничего. Стойкость и отвага, которые вы проявляете среди этих скал, достойны восхищения…" (Ницца, Главная штаб-квартира, 27-03-1796).

"Солдаты! В течение пятнадцати дней вы одержали шесть побед (…) Лишенные всего, вы исполнили все!" (Кераско, главная штаб-квартира, 16-04-1796).

"Солдаты! Словно поток вы спустились с высот Апеннин. Вы смяли, раздавили, рассеяли все, что стояло у вас на пути (…) Во Франции ваши семьи, ваши жены и любимые радуются этим успехам и гордятся тем, что они принадлежат вам" (Милан, Главная штаб-квартира, 20-05-1796).

"Взятие Мантуи завершает войну, которая на Родине обеспечила вам имя бессмертных!" (Бассано, главная штаб-квартира, 10-03-1797).

Еще раз тот же самый вопрос: как мог не любить своего командующего солдат, к которому командующий обращался таким вот образом? И как этот солдат мог потом не предпринимать сверхчеловеческих усилий, чтобы заслужить похвалу такого командующего?

Царь Александр распоряжался своими военными картами совершенно иначе. И действовал он ними по-старомодному, что было достойной наказания ошибкой, учитывая, что методы ведения солдата в бой со времен Фридриха Великого несколько поменялись. Это различие имела огромное влияние на судьбу второго раунда императорского покера, и потому-то я и посвятил его объяснению столько места.

Остальными картами у обоих партнеров была мелочевка — ведущие офицеры их армий. Нет, вы не ошиблись. Как раз в этом раунде ведущими картами были простые солдаты, рядовые и унтер-офицеры; а маршалы с генералами дополняли их в качестве мелочи. Этот феномен мы объясним позднее, пока же что познакомимся с мелкими картами — фосками.

В битве под Аустерлицем деятельное участие приняло семь французских маршалов. В алфавитном порядке: Бернадотт, Бертье, Бессьер, Даву, Ланн, Мюрат и Сульт. Все они были людьми храбрыми и способными (на все), за исключением Даву, честность которого доводила коллег до рвоты. Помимо того, все они были между собой перессорены как стая голодных псов, потому что все они все время жаждали новых отличий, славы и денег. За одним исключением (Бернадотт), все они были преданы Наполеону и послушны ему. Только одно это стало причиной того, что они взаимно не поубивали один другого.

В наибольшей степени это угрожало ненавидимому всеми интригану Бернадотту. Бертье неоднократно вызывал его на дуэль; Даву ночами снился сон, как он расстреливает его за измену, а Массена отдал бы собственный глаз за возможность расправиться с Бернадоттом. Бертье, впрочем, охотно выковырял бы у Массены тот самый глаз, которым галантный кавалер Массена уж слишком настойчиво присматривался к обожаемой Бертье мадам Висконти. Наверное, именно потому, когда Бонапарт во время охоты, совершенно не желая того, подстрелил Массену в глазницу, стоявший рядом Бертье с охотой взял вину на себя. Бертье ненавидел Даву еще и за его военные успехи, но в этом ничего особенного не было, потому что по той же самой причине ненависть к Даву испытывало большинство маршалов.

Кавалеристы Мюрат и Бессьер были злы на Ланна после того, как Наполеон назвал их — за подстрекательство к дуэлям — "глупыми крокодилами". Мюрат утверждал, что это именно Ланн их "засыпал". Желая отомстить ему, вместе с Сультом они уговорили Ланна во время одной из кампаний представить императору необходимость отступления, в связи с "безнадежностью ситуации". Наполеон Ланна выслушал и, более удивленный, чем рассерженный, заявил, что впервые слышит из уст маршала слово "отступление", на что присутствующий при разговоре Сульт заметил, что это и вправду вещь неслыханная, которую нельзя ничем оправдать. Только после этого до Ланна дошло, что его обвели вокруг пальца и, вне себя от гнева, с места вызвал Сульта на поединок. О Бессьере Ланн тоже не забыл (в особенности, не забыл того, что тот в официальном рапорте обвинил его в хищении трехсот тысяч франков из полковой казны) и его тоже вызвал рубиться на саблях.

Когда части Мюрата начинали действовать в зоне операций Даву или наоборот, каждый из этих маршалов отдавал своим людям приказ, запрещавший подчиняться каким-либо указаниям коллеги-маршала, что приводило к неустанным конфликтам и стратегическому бардаку. Как-то ночью Мюрат, после многочасовой борьбы с мрачными мыслями, неожиданно сорвался с места, выбежал из палатки и, с саблей в руке, побежал рубить Даву. Его штабные офицеры нагнали его на середине пути и с огромным трудом затащили назад.

В 1812 году Наполеон совершил глупость, подчинив корпус Даву Мюрату. Даву ответил на это так, как поступили недавно швейцарские таможенники, забастовка которых заключалась в том, что они чрезвычайно скрупулезно начали исполнять все свои регламентные обязанности, в результате чего на границах образовались гигантские пробки — Даву, в соответствии с уставом, начал подавать рапорта, даже самые срочные, по службе, то есть, через своего начальника Мюрата, в результате чего те весьма сильно запаздывали в головную штаб-квартиру. Рассерженный этим Бонапарт приказал Даву отсылать рапорты непосредственно ему, неосторожно добавив, что не всегда верит в то, о чем ему докладывает Мюрат. Даву моментально воспользовался случаем и заявил, что честь не позволяет ему служить под началом человека, которому император не доверяет. Отчаявшийся Наполеон уже хотел все повернуть назад, но было уже слишком поздно, так как оба маршала заскочили к нему в комнату и начали обвинять друг друга в неспособности, пораженческих настроениях и в саботаже. Монарх слушал их, перекатывая сапогом туда-сюда русское пушечное ядро, называя себя в душе последним идиотом.

В свою очередь, у Александра под Аустерлицем имелось два генерала, к которым можно было относиться серьезно: Кутузов и Багратион. В удивительной степени те походили на упомянутых выше французских маршалов (исключая Даву), и уже до тридцати лет они могли быть спокойны за то, что им не грозит небо какого-либо из богов. Зная об этом, они не сдерживали себя и в последующие годы карьеры, но в одном им нельзя было отказать: воевать они умели столь же храбро, как воровать и своевольничать, и в военном ремесле разбирались. Но ни это, ни факт, что отношения между ними были, как между собакой и кошкой, не меняло ситуацию ни на волосок — в этой игре они были мелкими картишками, точно так же, как и их французские коллеги.

Наполеон доверял оперативным способностям собственных маршалов только тогда, когда они действовали по отдельности. Но достаточно было им встретиться, и ему приходилось напрягать все силы, чтобы разделить их и сделать полезными, по крайней мере, в том смысле, чтобы они не слишком ему мешали. Под Аустерлицем это ему удалось — сражением он руководил лично[41], они же были передающими звеньями его приказов армии, что и сводило их роль до минимального участия.

Александр, хотя о войне у него было понятие, вынесенное из родимой иконографии, поступил подобным образом, рассчитывая на вдохновение, высылаемое Провидением исключительно законным монархам. И потому, хотя перед тем назначил Кутузова главнокомандующим своей армии, под Аустерлицем поступил с точностью до наоборот в отношении плана, предложенного Кутузовым перед сражением.

Этот план был весьма несложным: вообще не ввязываться в сражение, отступить подождать вступления Пруссии в войну или же — по крайней мере — дождаться идущей с востока российской армии Беннигсена. Александр же хотел атаковать и отрезать Наполеона от Вены, но, выслушав старого солдата, заколебался. "Бог войны" почувствовал эти колебания и испугался, что добыча уйдет. И тогда уже он преобразился в Тальму.

Сыгранная им комедия была достойна Мольера. В категориях покера — это был обратный блеф. Типичный блеф заключается в то, что ты делаешь вид, будто бы имеешь сильные карты, в то время, как их-то и нет — так ты пугаешь противника. Обратный блеф должен заставить противника пойти на риск — ты же делаешь вид, будто приличных карт у тебя на руках нет.

Самый красивый блеф во всем императорском покере был спектаклем в двух актах. Наполеон инсценировал эту постановку в двух частях 28 и 29 ноября 1805 года.

28 ноября в штаб-квартире царя Александра появился генерал Савари, адъютант Наполеона и глава французской военной разведки. Выражение его лица была непонятным, и он все время просил заключить мир, или, хотя бы, временное перемирие. В конце концов, ему удалось вымолить лишь то, что русские вышлют к Бонапарту своего человека для переговоров. Все удалось только лишь потому, что император Всея Руси, хотя и почувствовал себя весьма возбужденным душой, не перестал быть "хитрым византийцем" — он самолично желал узнать состояние слабости противника.

Глазами царя был его адъютант и наиболее приближенный, двадцативосьмилетний князь Петр Долгорукий. Поскольку в данном спектакле он по воле Наполеона сыграл роль первого плана — роль Арлекина — его следует представить поближе.

Долгорукие по прямой линии происходили от Рюрика, осознание чего представляло собой основу интеллигентности Петра Петровича Долгорукого. Пожиратель поляков и фанатичный пруссофил, несмотря на молодой возраст и отмечаемую некоторыми умственную ограниченность, он стал при петербургском дворе одним из предводителей реакции и с высот данного положения яростно боролся с Чарторыйским. Александр доверял ему безгранично и использовал в самых важных дипломатических миссиях, в частности, в Берлин, где как раз, по наущению Долгорукого, прусской полиции был передан список польских патриотов, которые прибыли выразить почтение Александру. Теперь, под Аустерлицем, этот царский любимчик должен был поставить точку над "і".

Повторный визит состоялся 29 ноября. Князь Долгорукий, в своем парадном мундире, вез Бонапарту царский ультиматум, презрительно адресованный: «предводителю французов». Над редакцией этой вот формулировки, освобождающей от титулования "узурпатора" императором, в штабе Александра работало несколько человек, а достигнутый ними эффект был признан "победой перед победой".

Потомок Рюрика встретил корсиканца — усталого, грязного и покорного — возле передовых французских постов. Бонапарт с поспешностью пажа выбежал навстречу Долгорукому и лично, обращаясь к нему преисполненными уважения словами, повел к себе. По дороге Долгорукий лично мог наблюдать, как французские подразделения спешно сворачивают лагерь и собираются отступать, как другие части насыпают шанцы, обязанные это наступление прикрывать. Во время беседы князь относился к Наполеону, словно "к боярину, которого должны сослать в Сибирь", стучал кулаком по столу, требуя безоговорочной капитуляции. Наполео7н юлил, торговался и упрашивал, но когда Долгорукий заявил, что отступить французам будет дозволено лишь тогда, если Бонапарт незамедлительно пообещает отдать всю Италию, Вену и другую европейскую добычу, до него дошло, что комедия переходит в шутовство. Помня, что пересаливать не стоит, ибо у всего на свете имеются свои пределы — даже глупость князя Долгорукова — Наполеон отправил сопляка коротким:

— И прошу меня не оскорблять! Я не согласен!

Долго еще после того, вспоминая свою роль, Наполеон смеялся и даже в официальных письмах называл Долгорукова "un frèliquet" (прощелыгой)[42].

Князь возвратился к своему царю и вечером того же дня представил ему рапорт, в котором, черным по белому, доказывал, что французская армия находится в состоянии полнейшего отступления, а впавший в истерику Бонапарт думает только лишь о том, как выбраться целым из авантюры, в которую сам же и влез. Тут перепугался уже Александр, и эти опасения были аналогичны тем, что и ранее у Наполеона — что добыча выскочит у него из-под носа. Охотнее всего, он атаковал бы сразу, но прожекторов к этому времени еще не изобрели, так что возникло опасение, что победная армия впотьмах попросту заблудится, тем более, что оба войска разделяло приличное расстояние.

В связи с этим было решено провести несколько организационных усовершенствований. Скомпрометированный "пораженец" Кутузов практически был отстранен от управления армией — руль в свои "помазанные" руки взял сам император. После чего началось передвижение в сторону французского императора, и первого декабря армия остановилась vis a vis противника, на другом берегу ручья Гольдбах. И вновь ночь задержала операцию.

Той ночью в российском штабе на специальном совещании был составлен план завтрашней победы и оговорены детали преследования французов. Кутузов присутствовал на этом шабаше придурков, но собственное отношение к их концепции выразил столь же демонстративным, сколько и тривиальным образом — в самом же начале он заснул и громко храпел. Возможно, именно потому, а еще в связи с плохим освещением от лучины, российский план был разработан крайне небрежно — в нем было полно ошибок, даже расстояния на картах были нанесены неверно, что привело к нескольким весьма неприятным для царской армии неожиданностям. Принципиальная же директива сводилась к двум вещам: всей силой следует атаковать самое слабое, правое крыло французов, после чего внимательно отслеживать направление бегства неприятеля.

Таким образом, "хитрому византийцу" на сей раз хитрости и не хватило. Преисполненный внушенной ему "божьим человеком", Селивановым, мистической верой в свое предназначение, которому станет помогать Провидение, он проглотил приманку, закинутую корсиканцем. Причем, во всех даже мельчайших подробностях. Наполеон сознательно ослабил свое правое крыло, чтобы собрать там головные российские силы и затем, когда наступающие повернутся к нему боком, ударить им во фланг с помощью собственного центра..

Ночь у обеих противоборствующих сторон прошла в атмосфере возбуждения. Обе армии уже знали направления своих завтрашних маневров, обе они были переполнены победными настроениями. Русские — потому что знали, их царь-батюшка взял верховное командование на себя, в связи с чем небеса, хочешь — не хочешь, а просто должны будут выступить на их стороне. Французы были на подъеме по тем же самым причинам — за день перед сражением император заверил их, что не станет полагаться на месье офицеров ("Солдаты, я сам стану управлять батальонами!") и собственноручно станет всем управлять.

Когда Наполеон возвращался с последней разведки (слыша шум российских маршевых колонн, перемещаемых в направлении его правого крыла, он удостоверился в том, что все идет в соответствии с планом), кто-то из солдат подсветил ему дорогу факелом. К нему присоединился еще один, потом третий, и вскоре во французском лагере шестьдесят тысяч наскоро сделанных из соломы факелов и поздравления по случаю первой годовщины коронации императора создали спонтанный и волнующий спектакль "son et lumiére" (звук и свет — фр.). Наполеон назвал эту ночь "прекраснейшей ночью в своей жизни".

Рассвет 2 декабря 1805 года встретил обе армии туманом, медленно вздымавшимся над плоскогорьем Пратцен, где на российской стороне ручья Гольдбах Александр готовился к легкой победе и погоне. "Лицитацию" он начал в семь часов, именно так, как это запрограммировал своим обратным блефом Бонапарт — бросая массы своей пехоты с Пратцена на правое крыло французов. К собственному изумлению, русские встретили там яростное сопротивление корпуса Даву и ввязались в отнимающее их силы сражение. В восемь часов солнце разогнало туман, и император заметил, что главная волна российской армии уже повернулась боком и стекает с возвышенности в направлении "ведущего" ее Даву. В какой-то момент он спросил у командующего французским центром, маршала Сульта:

— Сколько времени тебе понадобится на захват этого холма?

— Двадцать минут, сир!

Наполеон поглядел на часы.

— Нормально, дадим им еще четверть часа.

Через эти четверть часа, в девять, "бог войны" начал проверять карты на руках противника. Он взмахнул рукой, и когорты центральной группировки французов направились в сторону Пратцена. Для Александра это было полнейшей неожиданностью. Французский молот пал на его фланг и начал эффектную работу, несмотря на безумные усилия Багратиона и Кутузова. Последнего чуть ли не сразу ранили, а царь чудом избежал пленения.

Русские начали отовсюду стягивать все полки, которыми можно было распоряжаться (то есть, теми, которые не были на данный момент связаны боем), их бросили против Сульта и корпуса Бернадотта, но, несмотря на храбрые атаки своей кавалерии, уже не могли исправить ошибку и удержать нарастающее в их рядах замешательство.

Кульминационной точкой этого побоища был замечательный рейд кавалерии русской гвардии, которую в отчаянную контратаку бросил великий князь Константин. Это была элита царской армии. И об этом не нужно было знать, достаточно было поглядеть. В первом порыве гвардейцы разнесли саблями и копытами лошадей знаменитый первый батальон четвертого пехотного полка из Вандамской дивизии, который застали врасплох среди виноградников. После этого они раздавили второй, столь же знаменитый батальон и продолжали мчаться дальше в бешенном порыве.

Наполеон видел это в подзорную трубу и обеспокоился. Два лучших линейных батальона его пехоты были снесены, словно кучи перьев, а чудовищный российский таран пер дальше и уничтожал все, встречающееся ему на пути. Против этой элиты следовало направить тоже элиту — в контратаку отправились конные гренадеры Бессьера, сливки французской гвардии. Две гвардейские кавалерии увязли в убийственной рубке, и тогда Константин разыграл последнюю карту, элиту из элит, не задействованную до сих пор золотую дворянскую молодежь Санкт-Петербурга: кавалергардов князя Репнина. Но на сей раз Бонапарт уже не ждал и дал знак адъютанту Раппу, чтобы тот повел французскую элиту из элит — императорских телохранителей, два эскадрона конных стрелков и эскадрон мамелюков.

Через полчаса Рапп вернулся. С лица у него лилась кровь, в ладони он держал рукоять сабли, клинок которой был сломан у основания. Вернулся он без половины своих людей. Зато с князем Репниным, которого мамелюки тащили на веревке, так же, как турки тащили своих невольников.

Полный разгром российской гвардейской кавалерии стал переломным в битве — центр неприятеля лопнул, и возвышенность Пратцен перешла в руки французов. А потом началась резня. Часть русских бежала через скованные льдом озера Менин и Зачаны. Французы подняли свои пушки на Пратцен, засыпали лед градом ядер и потопили сотни неприятелей. К пяти вечера все было кончено.

Русские потеряли сто восемьдесят пушек и от тридцати до сорока пяти тысяч (различия в источниках) убитыми, раненными и взятыми в плен (в том числе — восемь генералов). У французов было неполных полторы тысячи убитых и семь тысяч раненных. Генерал Ланжерон уже после битвы обратился к генералу Дохтурову:

— Видел я разные поражения, но подобного даже представить не мог.

Военные эксперты соглашаются с ним, называя Аустерлиц "вторым, наряду с Каннами Ганнибала тактическим шедевром в военной истории".

Царь Всея Руси сбежал с поля битвы, целый день и всю ночь мчался он в направлении собственной империи, теряя по дороге свиту, рассеиваемую по причине страха и темноты, пока не остался один, отчаявшийся и обессиленный, на измученном коне. Советский историк Тарле написал, что во время этого бегства "Александр трясся как лист и, утратив контроль над собой, расплакался. И бежал он еще несколько последующих дней".

Наполеону в течении нескольких последующих дней тоже было нелегко. Маршал Даву в энный раз за свою жизнь проклял маршала Бернадотта, обвиняя того в нерадивости во время погони за неприятелем. Бернадотт пожаловался на маршала Бертье, который, по его мнению, специально прислал ему слишком мало кавалерии. Сульт в официальном рапорте потребовал наказать Даву за какую-то, одному лишь ему известную задержку. Мюрат, как обычно, хотел обвинить Ланна в бездарности и завале всей операции, но вовремя припомнил, что с самого начала до конца это была операция Наполеона, причем — крайне удачная, в связи с чем он выискал целый мешок других, столь же достойных наказания преступлений Ланна. Ланн, в свою очередь, обиделся на императора за не слишком подробное представление его заслуг в бюллетене, выпущенном после сражения, и, не сказав ни слова на прощание, выехал в родную Гасконь. Даже жалко делается коронованного надсмотрщика за этими волками.

У Бонапарта после Аустерлица не было оснований хвалить фосок с маршальскими жезлами. В приказе по Великой Армии от 3 декабря 1805 года совершенно справедливо всю заслугу он отдал "картинкам" — простым солдатам ("Солдаты! Я доволен вами! (…) Вы показали им, что гораздо легче нас вызывать на бой и угрожать нам, чем побеждать нас"), благодаря которым он выиграл данный раунд императорского покера. Он убедил их в том, что они ведут крестовый поход против новых гуннов ("Нам необходимо победить этих наймитов Англии, испытывающих столь страшную ненависть к нашему народу!" — приказ от 01.12.1805), те же поверили и выдали из себя все возможное. К тому же он сам, стоя во главе них, в ходе этого крестового похода был в своей наилучшей форме. А вот маршалам тут было мало что сказать.

Их время только должно было прийти.

РАУНД ТРЕТИЙ Раунд маршалов и генералов (Решающая раздача под Фридландом) В КРИКЕ ПЫЛАЮЩЕГО АИСТА

Время маршалов и генералов в императорском покере пришло очень быстро — уже в 1807 году — и продолжалось оно ровно полгода. Речь идет о франко-российской войне Anno Domini 1807 на территориях прусского и российского раздела Польши, то есть о так называемой "первой польской войне Наполеона". В этом раунде командиры армий и корпусов по обеим сторонам столика из фосок превратились в фигуры и наоборот — теперь солдаты стали фосками.

До 1805 года, а конкретно — до Аустерлица, французский солдат представлял собой базовый фундамент Бонапарта, его режима и его игры. Связанный с ним более чувствами, чем дисциплинарно, и осознанный ("солдат-гражданин", знающий на память речи Марата, Дантона и Сен-Жюста под названием "Свобода, равенство, братство"), настоящий интеллигент среди солдатской континентальной братии, он посещал всю Европу за счет посещаемых стран и хвалился этим. А поскольку посещал он их пешком, то под конец устал. Но отдыха все никак не было видно, зато все чаще ему грозил отдых в земле, рядом с ранее захороненными боевыми друзьями. И как раз это его начало поначалу беспокоить, а потом и злить.

Этот солдат не понимал, что постоянные войны развязываются не его идолом (и Наполеон постоянно старался вбить это в его голову своими воззваниями), а теми, idée fixe для которых стало свержение "корсиканского узурпатора" с трона — англичанами, которые платили за это золотом, и законным императором, Александром. Причины ему были до лампочки, важнее для него были эффекты. А вот эффекты не всегда бывали радостными. Солнце, осветившее поле битвы под Аустерлицем, и которое император назвал "солнцем победы", не могло опровергнуть факта, что точнехонько в то же самое время тратящая массу средств на празднование побед Франция очутилась на краю экономического банкротства. А кто его чувствовал более всего болезненно? Семьи крестьян, рабочих и ремесленников, то есть семьи храбрых, но постоянно отсутствующих дома французских парней.

Не на последнем месте были и другие обстоятельства из разряда, скорее, интимных, поскольку соломенные многие годы жены и невесты призывников испытывали страшный голод не одного только хлеба, и от этой нужды им в головы приходили всяческие глупые мысли. И солдату постепенно все это перестало нравиться. "Бога войны" он все так же обожал, но войну любить перестал.

Первым это заметил один из честнейших офицеров Великой Армии, генерал Мутон, в канун… Аустерлица. Когда собравшиеся вокруг Наполеона штабные начали кадить перед ним ладаном, расписывая энтузиазм армии, радостные восклицания и т. д. (один из наиболее усердных даже заверял, что "армия с радостью пойдет маршем даже в Китай"). Мутон на все это сухо заявил так:

— Вы обманываетесь, господа, и, что самое плохое, обманываете и императора. Все те "ура", на которые вы ссылаетесь, доказывают нечто совершенно противоположное. Армия устала и желает мира, а здравицы в честь Его Императорского Величества провозглашает только лишь потому, что только он один способен этот мир обеспечить…

И далее, не обращая внимания на "незаметные" знаки заткнуться:

— Я прекрасно понимаю, сколь болезненны для вас эти мои слова, но правда именно такова. Армия находится на пределе сил. Если она получит приказ продолжать сражаться, она подчинится, но уже вопреки собственному сердцу — по принуждению. Армия проявляет столько энтузиазма в канун битвы, поскольку надеется, что завтра все закончится, и они все смогут вернуться домой.

Эти слова, лучше всего свидетельствующие о гражданском мужестве их автора (французский историк Мансерон назвал его "Кассандрой, которую Наполеон посадил в своем штабе") стоили Мутону маршальского жезла — он не получил его от Бонапарта, хотя заслуживал многократно больше, чем большинство из тех, что его получили.

Мутон несколько пересолил в своей отважном выступлении, но оказался хорошим (с точки же зрения Бонапарта, скорее, "плохим") пророком. Именно в ходе очередной войны с Россией, в 1807 году, после нескольких битв — вместо "Да здравствует император!" — выкрики: "Да здравствует мир!". В этом плане император обладал абсолютным слухом, и он понял, о чем это свидетельствует. Отчасти, виноваты были атмосферные условия, та "пятая стихия", как называли польскую грязь (кампания проходила во время весьма гадких зимы и весны), но только лишь частично.

Так что в этот раз Наполеон в меньшей степени ставил на солдатские массы, в большей степени — на маршалов. Он должен был поступить так и по иной причины: из невозможности разделиться на трех "богов войны". Операции в этой войне шли на громадном фронте, и потому отдельные корпуса большую часть времени воевали самостоятельно, или взаимодействуя друг с другом, они были лишены непосредственного надзора со стороны Наполеона. Такое происходило и перед Аустерлицем, но недолго и в очень малом масштабе. На сей раз маршалам предстояло сдать более серьезный экзамен, и, что самое интересное, они сдали его на "отлично". На это недолгое время они позабыли про вражду, поддерживали один другого и действовали заодно, словно братья. Сами они еще не устали, семьи их не бедствовали, а любовницы в любом количестве находились на месте любого постоя. И им все время было мало титулов и лавров. Потому-то в этом раунде они сделались фигурами.

В царской армии ситуация выглядела идентично, но вот причины ее выглядели по-другому. Российские солдаты не изменили своего военное мировоззрение, так как у них его вообще не было. Они всегда были автоматами, которые заводились страхом; все время они удерживались в рамках прусской дисциплины по образцу Фридриха II, о рисках которой тот же самый Фридрих II как-то сказал одному из своих генералов:

— Для меня величайшей загадкой остается то, почему я и вы остаемся в безопасности в нашем лагере.

Но они тоже были ужасно измучены, потому зимой 1806/1807 года французы на своем пути находили покрытые чудовищными рубцами трупы российских дезертиров, которых царские генералы сотнями прогоняли сквозь строй со шпицрутенами.

Тем не менее, Александр не потому положился на своих генералов и сделал их собственными фигурами в новом раунде игры. Сделал он это потому, что в прудах под Аустерлицем раз и навсегда утонула его уверенность в собственном полководческом таланте, равно как и какая-то часть веры в высшую небесную защиту. Банк Провидения его подвел. Так что, хотя формально он сохранил за собой титул — или, скорее, положение — главнокомандующего, в планы битв и кампаний Александр больше не вмешивался, сосредоточившись на управлении политическими аспектами военной игры и удержании фигур в руке.

Теперь, когда мы это уже выяснили, давайте приступим к описанию самой игры и презентации высших карт. Прелюдией к первым раздачам была коротенькая война между Францией и Пруссией.

Прусский король, Фридрих Вильгельм III, этой войны не желал, тем более, что в принципе у Пруссии для войны не имелось ни одного серьезного повода. Зато войны хотела обожаемая всем народом королева-амазонка, Луиза, а так же прусская армия, скучавшая столько времени в качестве пассивного зрителя таких замечательных военных драк. Эта армия до сих пор помнила поросшие мхом победы Фридрихов I и II, и она была свято уверена, что до сих пор является самой могущественной в Европе. Наполеон победил русских? И что в этом такого необычного? Русских разбить нетрудно. К этим "варварам из азиатских степей" пруссаки всегда относились с умело скрываемым презрением, и с гордостью повторяли ответ, который их король дал когда-то д’Аламберу, восхищенному осанкой королевского лакея:

— Это красивейший мужчина моего королевства. Когда-то он был кучером, и я собирался направить его послом в Россию.

Они не допускали мысли, что какой-то "корсиканский пигмей" мог бы нанести хоть какой-то ущерб их государственности. Они объявили Наполеону войну, а тот весьма быстро показал, как сильно они ошибались. В течение всего лишь одного дня, 14 октября 1806 года, одновременно — под Иеной и Ауэрштедтом. На этих двух полях головные прусские армии перестали существовать, а через месяц как таковая перестала существовать и сама Пруссия.

И только тогда за карточный стол уселся Александр, и начался третий раунд императорского покера. Возникает вопрос: почему царь начал новую игру так быстро после аустерлицкого поражения, вместо того, чтобы переждать и набрать побольше сил? Он был вынужден. И вовсе не потому, что действовал договор о взаимной помощи, заключенный с Пруссией в июле 1806 года — к подобным договорам царь относился, как большая часть здоровых мужчин к свидетельству о заключению брака. Должен он был по трем иным причинам.

Царь был обязан сделать это, в первую очередь, потому что сразу же после Аустерлица в его разъяренном офицерском корпусе стали ходить слухи, что если царь быстро не реабилитирует себя, его может ждать судьба покойного папаши. А поскольку Александр сам когда-то дал возможность отцу встретиться с такой судьбиной, с тех пор у него ушки были на макушке, и подобные шепотки он выхватывал все до одного. Опасаясь новой неудачи (в конце концов, покер — игра рискованная) он решил — как нам известно — дать побольше свободы офицерскому корпусу, так, чтобы теперь ответственность была общей.

Во-вторых, ибо сразу в двух местах для интересов России возникла угроза: в Польше и в Турции. В Константинополе, в султанском гареме в пользу Франции действовала таинственная одалиска, с которой, пока что безрезультатно, сражалась британская контрразведка, а французские офицеры обучали турецкую армию для войны с Россией. В то же самое время, Великая Армия, надавав пинков Пруссии, перешла Одер и катилась дальше, на восток, а поляки посылали к Наполеону депутацию за депутацией с мольбой восстановить их независимости. Какие-либо и чьи-либо действия над Вислой и Босфором Петербург считал вмешательством в свои внутренние дела.

И, наконец, в-третьих он был должен так поступать потому, что после Аустерлица и Иены тот самый его партнер ("узурпатор") мог уже и вправду считать себя воплощением Карла Великого — императора всей Западной Европы. Император Всея Руси давно подозревал корсиканца в желании воскресить Священную Империю Запада. Он был в этом уверен. Ибо, с какой же это целью Бонапарт, сразу же после своей незаконной коронации, отправился в Аахен и потребовал от курии выдать ему самую ценную реликвию собора — щепку из Святого Креста, которую Карл получил от калифа Гаруна-аль-Рашида? Откуда появился слух, что когда он выходил из собора, над его головой сиял нимб Каролингов? И разве не сам ли он нагло обратился к кардиналу Капраре: "Передай папе римскому, что я Карл Великий!". Александр этого стерпеть не мог и решил со всем этим покончить — изгнать жадного хищника назад на какой-нибудь вшивый островок, лучше всего — необитаемый.

Но имелась еще одна причина, относительно которой во французских казармах раздавались не слишком-то изысканные шуточки. Речь шла о чувствах царя к прусской королеве, красавице Луизе, которая — как мы помним — пользуясь слепотой собственного супруга, столь гостеприимно приняла Александра год назад в Берлине. Это она, "героическая богиня всего народа, священное воплощение отчизны", затеяла, не известно зачем, войну Пруссии с "богом войны" и этим отчизну уничтожила. А когда блицкриг закончился, она сбежала в Кёнигсберг и начала вымаливать у своего бога помощи. Вы думаете, что она направляла моления Иисусу Христу? Отнюдь. Луиза писала Александру: "Повторюсь, что верю в Тебя как в Бога". И еще, чтобы потом историки не сомневались в стопроцентной мужской силе царя: "Чтобы верить в совершенство, нужно знать Тебя…". А вообще-то, она постоянно называла Александра своим "ангелом-хранителем".

Так вот, как же мог он не озаботиться опекой над несчастной сироткой, изгнанной из своего домика корсиканским оборотнем? Как утверждал (слегка преувеличивая) Николай Михайлович[43], единственный историк, перед которым двери тайных архивов Романовых были постоянно открыты: "Политика Александра в этот период может быть объяснима только лишь его любовным обожанием королевы Луизы".

А политика Наполеона? Он, что самое забавное во всей этой истории, садился играть без какой-либо ненависти к партнеру. Точно так же, как и раньше. Играл он резко, поскольку это был политический покер, столкновение двух держав, а он обязан был заботиться о собственной. Наполеон создал он ее, когда его спровоцировали вести войны, которые он выигрывал, а выигрывая, он вошел в аппетит на Империю Запада. Только чего бы она стоила без признания Императора Востока? По мнению Бонапарта — немного.

Русских он называл "дикими азиатами", чтобы повысить градус порыва своих солдат, но к царю испытывал некое странное уважение, говорящее, что был у него комплекс парвеню, которого не могли выкорчевать самые великие победы на поле боя. Стремясь к дружбе с Александром, в душе он желал войти в круг легитимных монархов, в ту эксклюзивную компанию коронованных ослов и шарлатанов, которых внешне он так презирал. Печально. Его апологеты эту печаль тщательно скрывают.

Аустерлиц в этом плане ничего не изменил. Он выиграл, разбил, изгнал — вместо того, чтобы вырвать признание. Перед самой битвой он написал о царе Талейрану: "Это благородный и храбрый человек, к сожалению, подстрекаемый собственным окружением". Это тоже было своеобразным любовным ослеплением, и еще не пришло время, чтобы Наполеон увидел в Александре "хитрого византийца" и "Тальму севера". В третьем раунде основной его целью была — конечно же — победа над противником, но эта победа ему нужна была только лишь затем, чтобы этот противник признал, наконец, Бонапарт равным себе и пожал руку, протянутую ради согласия.

Это было непросто. Российские степи, словно самые плодородные поля, выплевывали все новые и новые армии, которые необходимо было победить на громадном театре военных действий от Балтики до Варшавы. И тогда-то на сцену этого театра вступили французские маршалы. В кампании 1807 года ведущие роли сыграли восьмеро из них: Бернадотт, Даву, Ланн, Ожеро, Мюрат, Бертье, Сульт и Ней. Поскольку величайшую свою роль Ней сыграл в восьмом раунде — там я его и представлю. Теперь очередь за семеркой оставшихся.

Гасконец Жан Батист Бернадотт (1763–1844) военную карьеру начал в возрасте семнадцати лет в качестве простого солдата, а через девять лет службы ему удалось забраться на головокружительную высоту старшего сержанта, скорее всего, потому, что всем, чем он тогда выделялся, были замечательные нижние конечности — товарищи по оружию называли его "сержантом — красивой ножкой". Сразу же, как только он познакомился с Наполеоном, Бернадотт плел против него интриги, маршал даже был замешан в заговор 1804 года. Когда были перехвачены компрометирующие Бернадотта документы, Бонапарт кричал, что собственноручно пристрелит изменника, но вместо того назначал его, поочередно: губернатором Луизианы, послом в Вашингтоне и маршалом Империи, в самом конце украсил лентой Почетного Легиона и вознес до титула герцога Понте-Корво. А все из чувства к своей бывшей невесте, Дезидерии Клары, которая вышла замуж за прекрасноногого сына Гаскони, утратив шансы стать законной супругой прекраснорукого сына Корсики.

Только все этм благодеяния не сделало гасконца более дружески настроенным к корсиканцу, и где только мог, он вставлял палки Наполеону в колеса. В 1806 году, под Ауэрштедтом, он не пришел на помощь сражавшемуся из последних сил корпусу Даву, хотя находился в десятке километров от поля боя. После того он утверждал, что не слышал грохота пушек. А не услышал он их потому, что перед тем слух его не подвел, и он уловил, когда Даву сказал о нем:

— Этот негодяй Понте-Корво!

Впечатляющим выступлением Бернадотта было его поведение в 1809 году под Ваграмом. Тогда он оспорил императорский план баталии, рекламируя собственный. Потому, когда во время боя он и его корпус начали в спешке отступать, Наполеон остановил его, спросив, не это ли тот самый гениальный маневр, с помощью которого маршал желает разбить австрийцев. То, как отреагировал на эти слова Бернадотт — уже после битвы — было истинным шедевром наглости. А именно, он выпустил незаконную собственную прокламацию, в которой все заслуги за победу под Ваграмом приписал… себе и своим солдатам. Тут уже чаша терпения Наполеона переполнилась — опозоренный корпус Бернадотта был в качестве наказания расформирован, сам же маршал был изгнан из Великой Армии под предлогом "необходимости лечения на водах".

В 1810 году, шведы, желавшие иметь в стране хоть какого-нибудь солдата, выбрали его наследником шведского трона, благодаря чему плаксивая Дезидерия сделалась впоследствии шведской королевой.

Генерал Каффарелли высказал о Бернадотте следующее мнение, с которым соглашались практически все, которые того знали: "Льстящий черни, способный на измену и опасный неприятель".

Пришла очередь Людовика Николя Даву (1770–1823). Этот был родом из старинной бургундской дворянской семьи, в которой армейские традиции были настолько сильны, что говорили: "Всякий раз, когда рождается Даву, одна сабля извлекается из ножен".

Он тоже поначалу не любил Наполеона, вплоть до битвы под Абукиром в Египте. После сражения он стал было на что-то жаловаться, и тогда Наполеон взял его под руку и повел в палатку. Во время их беседы никто не присутствовал, так что не известно, каким образом корсиканский чародей околдовал бургундца. Фактом же остается то, что, выйдя из палатки, Даву стал вернейшим слугой "бога войны". Один из немногих маршалов, он не предал его в 1814 году, и он единственный так никогда и не признал Бурбонов.

Макдоннелл так написал о нем: "У Даву был странный характер. Это был человек холодный, жесткий, страшный ригорист, упрямый и абсолютно неподкупный. Он соединял в себе неустанную заботу о солдат, которые любили его, но боялись как огня, с безжалостной суровостью к собственным офицерам, в особенности, к полковникам, когда же он стал маршалом — то к генералам, которые ненавидели его всей душой". Здесь следует пояснить, почему солдаты "любили его, но боялись как огня". Боялись, потому что, за малейшее проявление недисциплинированности, не говоря уже о грабежах и насилии, в корпусе Даву можно было получить на прощание несколько граммов свинца в голову (говаривали, что "там, где стоит Даву, цыплята без малейших опасений могут прогуливаться среди казарм"). А любили потому, что это был единственный корпус, в котором всегда имелись все, до последнего, санитары или полевые кухни.

Историки утверждают, будто бы Даву был "единственным учеником Наполеона", и что "он единственный понимал глубину наполеоновских стратегических концепций", с чем сложно спорить. В наилучшей форме Даву находился под Ауэрштедтом и Экмюлем, благодаря чему получил от императора титулы герцога Ауэрштедтского и князя Экмюльского. В какой-то малой степени это компенсировало ему тот факт, что в течение пятнадцати лет наполеоновской эпохи ревнивый Бонапарт постоянно отодвигал его в тень менее талантливых коллег-маршалов, не доверяя постов, соответствовавших способностям Даву.

Даву, хотя во всех отношениях был противоположностью "негодяя Понте-Корво", имел — точно так же, как и Бернадотт — всего одного приятеля. Приятелем Бернадотта был Ней, самый храбрый, но и самый наивный из сателлитов Наполеона. Приятелем Даву был маршал Удино, единственный человек, с которым Даву был на "ты", даже в официальных письмах. Когда в 1815 году, перед самым Ватерлоо, Удино выступил против Наполеона, маршал Даву, в то время военный министр, в сухом, бесстрастном приказе рекомендовал ему отправиться в собственные имения и навсегда разорвал дружеские отношения, соединявшие его с Удино два десятка лет. Даву, хотя и дискриминируемый императором, никогда не излечился от одного редкого, органического дефекта: его сердце обладало исключительно малой емкостью — в нем не было места на еще одну верность.

Второй гасконец из этой компании, Жан Ланн (1769–1809), был сыном крестьянина, начинал он подмастерьем в красильне. Только в 1792 году он добровольцем вступил в республиканскую армию, и с той поры, куда бы он не попал, все вокруг окрашивалось в красный цвет. Эту его одушевленность рубкой и стрельбой оценили, и в течение всего лишь четырех лет продвинули до генерала. Всей своей последующей карьерой он должен был благодарить Бонапарта, и он был единственным маршалом, который позволял себе ссориться с императором, ругаться в его присутствии и даже ему угрожать. И вообще, он любил много и громко высказываться, ссориться и сочно ругаться. Наполеон все это ему прощал.

Хорошо узнав его манеры, Бонапарт додумался до гениальной идеи использовать маршала в дипломатических миссиях. Методика дипломатии Ланна заключалась в том, чтобы стучать каблуками и кончиком громадной сабли по дворцовому паркету, что делало всех европейских князей, к которым его посылали, быстро податливыми к требованиям Парижа. Сам он, впрочем, тоже стал герцогом Монтебелло, и эта номинация женами остальных маршалов была признана прекраснейшей среди всех номинаций на князей и герцогов эпохи, что привело на жену Ланна выгоды всеобщей зависти.

Эта жена была его второй. Первую Ланн оставил во Франции, отправляясь с Наполеоном в Египет. Там его ранили в ногу во время битвы при Абукиром и поместили в госпиталь, в котором его ругань заглушала вопли оперируемых. Ругался он по двум причинам. Во-первых, рядом с ним положили контуженного Мюрата; сам Ланн же предпочел бы лежать рядом с коброй, чем рядом с этим "цирковым шутом". Но на всю катушку стал он ругаться только тогда, когда из Франции пришло сообщение, что его супруга, с которой он расстался четырнадцать месяцев назад, только что родила ему здорового мальчика. Возвратившись на родину, он всласть отругал ее и взял развод.

Но развода с гасконской дерзостью он так никогда и не взял. В 1797 году его, с дюжиной солдат, по дороге из Мантуи в Рим окружила рота папской кавалеристов.

— Сабли из ножен! — приказал своим людям папский офицер.

— Да как вы смеете вытаскивать сабли! — рявкнул Ланн. — Суньте их обратно в ножны!

— Есть! — ответил сконфуженный офицер.

— Спешиться! — продолжал командовать ободренный первым успехом Ланн. — И шагом марш в мою штаб-квартиру!

"Если бы я пытался удирать, — объяснялся он впоследствии, — кто-нибудь из этих болванов мог бы подстрелить меня в спину, так что мне показалось, что, наглея, я меньше рискую".

Будучи земляком д’Артаньяна, Ланн был мастером безумной атаки, что было доказано им под Арколем, Лоди, Риволи, Монтебелло и во многих других сражениях. Под защищавшимся Регенсбургом — когда его атакующих гренадеров отстреливали со стен, и армия просто отказалась участвовать в этом самоубийстве — он взял лестницу под мышку и сам направился пешком к стенам твердыни. На полпути пристыженные солдаты догнали своего маршала и Регенсбург взяли. Подобного рода безрассудства стоили ему множества контузий, хотя Ланну далеко было до рекордсмена Удино, который в ходе наполеоновских кампаний получил тридцать четыре тяжелые раны, не считая ран помельче, и выжил.

А вот Ланн не выжил. В Испании ему спасли болтавшуюся на волоске жизнь, зашив все его тело в свежеснятую баранью шкуру. Под Асперн-Эслингом, в 1809 году, когда пушечное ядро оторвало ему ногу в дело вмешалась гангрена, и уже ничто не могло его спасти. Наполеон плакал у его смертного ложа.

Пребывание в Испании мало что дало Ланну, и не научило его испанской пословице: "Подумай хорошенько, прежде чем скажешь правду". Только от него и от Мутона Бонапарт выслушивал горькие истины. А самую красивую в своей жизни правду Ланн сказал одному из своих полковников, когда тот обвинял молодого офицера в трусости:

— Только лишь свинья или законченный трус способны хвалиться, будто никогда не испытывали страха!

Умирая, он тоже не испытывал страха, и перед кончиной в единственный раз, в первый и последний, обратился к Бонапарту словами, очень даже чуждыми своему «несдержанному языку»:

— Через несколько часов, сир, вы потеряете человека, который ужасно вас любил.

Таким же любителем ругани, хотя и значительно меньше говорившим правду, был сын каменщика, Пьер Франциск Шарль Ожеро (1757–1816). Начал он лакеем у маркиза Бассомпьера, но его выгнали за соблазнение горничной. В связи с этим, он стал официантом в одном из шулерских казино парижского Пале-Рояль, откуда его выгнали за соблазнение официантки. После этого Ожеро пришел к заключению, что гражданская жизнь уж слишком сложна, и записался в бургундскую кавалерию. Оттуда его изгнали за отсутствие субординации.

Недостаток субординации этого вечного уличного хулигана наверняка сломал бы ему жизнь, если бы не то, что Ожеро был феноменальным фехтовальщиком. Когда какой-то офицерик ударил его тросточкой во время парада, Ожеро вырвал ее у него и сломал. Тут офицерик взбесился, обнажил саблю и атаковал наглеца. Но он не знал, что имеет дело с самым лучшим рубакой во всей армии, в результате чего офицера на следующий день похоронили со всеми воинскими почестями, Ожеро же на украденной лошади сбежал в Швейцарию.

Еще неоднократно в течение своей жизни он убегал из французской, российской (будущий маршал служил под командованием Суворова) и прусской армий, в последний раз с большим шиком — за собой он потащил шесть десятков коллег. Удивительный случай привел к тому, что много лет спустя, во время кампании 1806 года, в руки маршала Ожеро попал тот самый прусский батальон, из которого он дезертировал в молодости. Полковник, подполковник и старший сержант оставались теми же самыми — всех их Ожеро одарил золотом.

Но, прежде чем это случилось, он прошел всю Европу и часть Азии. В Афинах он женился, в Лиссабоне попал в тюрьму, в Константинополе продавал часы, а в Дрездене обучал танцам, и повсюду «убивал» женские сердца и лишал жизни мужские тела, так как и женщины, и мужчины страстно испытывали его мастерство. Мужчины — в фехтовании. В Люневилле какой-то жандарм, опьяненный несколькими победными схватками, и вызывая на дуэль "лучшую шпагу Франции" (мнение преподавателя фехтования Сен-Жоржа), спросил перед поединком, где Ожеро желает быть похороненным, в деревне или в городе.

— В деревне, — ответил на это Ожеро.

— Превосходно, — с издевкой заявил жандарм. — Похороны пройдут в деревне.

И жандарм не ошибся. Похоронили его в деревне.

Ужасно много людей похоронили по воле Ожеро, причем, абсолютно невинных. В качестве усмирителя Испании, маршалу Ожеро пришла в голову остроумная идея, как привязывать жителей этой страны к Франции, заключалась она в том, что каждого встреченного испанца попросту вешали. В течение какого-то времени все придорожные деревья в Каталонии гнулись под тяжестью трупов, а метода никак не желала принести желаемого результата, так что Ожеро вернулся во Францию ни с чем.

В отличие от Ланна, Ожеро обладал статью прусского гренадера, и по причине богатого жизненного опыта располагал более изысканным запасом ругательств, но очень многое их и объединяло, как, хотя бы, настоящий инстинкт к показухе, следовательно — и к битвам. Потому-то, во время исполнения Te Deum в ходе возвышенной церемонии коронации Наполеона в соборе Парижской Богоматери, оба наших маршала вели непринужденную беседу на самые различные темы, в особенности же о том, что — как это изложил Ожеро — "здесь не хватает лишь того миллиона человек, которые отдали свою жизнь, чтобы освободиться от подобных глупостей".

Вы наверняка уже догадались, что влюбчивый Ожеро в Наполеона как-то не влюбился. У него не было случая. Уже при первой встрече в 1796 году Бонапарт a priori сделал невозможным подобную любовь, такими словами успокоив выступавшего на него Ожеро:

— Генерал, вы выше меня на голову, но если вы немедленноно не перестанете наглеть, я прикажу это различие ликвидировать!

Свою злость Ожеро разрядил в ближайшей битве под Кастильоне, за что впоследствии стал герцогом ди Кастильоне. Но даже будучи герцогом, этот милый шут, грубиян и вор оставался таким же негодяем[44]. До самого конца жизни.

И вот теперь третий гасконец в представляемой группе, сын трактирщика, Иоахим Мюрат[45] (1767–1815), у него было множество схожих черт характера с Ланном и Ожеро, к примеру: любовь к ругательствам и коллекционированию дам. Эта повторяющееся, словно икота, у наполеоновских маршалов сходство обоих совершенств буквально провоцирует к философским размышлениям на тему: а вот успехи во втором из них они достигали, благодаря превосходству в первом, или же замечательное знание дам была причиной первого из совершенств? Ну да ладно, хватит, вернемся к Мюрату.

Он не уступал Ланну и Ожоре в отваге, зато намного лучше разбирался в лошадях и в костюмах. В качестве превосходного кавалериста (в его молодости было много возможностей для тренировок, когда Мюрат верхом удирал от выдвигавших различные претензии "невест") в Великой Армии он занял пост главнокомандующего кавалерии и с честью удержал его почти до конца эпохи Ампира. Почти что, поскольку перед самым концом изменил Наполеону и смылся, понятное дело — верхом.

Что же касается одежды и костюмов, то в течение всей жизни они были величайшим хобби Мюрата, это увлечение превосходило даже увлечение женщинами. Обозленный отсутствием фантазии у портных, он сам себе проектировал одежки, в среднем — раз в неделю. В них он смело соединял элементы французские, кавказские, турецкие, шотландские, польские, итальянские, испанские, скандинавские, индийские и южно-американские, африканские и взятые из шатров комедийных трупп, народные и дендистские — абсолютно всякие. Уверенный в собственной гениальности в данной сфере, он разработал подобные одежные коктейли и для своих штабных офицеров, те же подняли открытый бунт под лозунгом: "Долой ослиную ливрею!". Для Мюрата это был тяжелый удар.

Еще более тяжелый удар достиг его со стороны императора, на балу, где Мюрат появился в своем новом шедевре. В серьезных исторических монографиях пишут, что Наполеон выгнал Мюрата из зала, заявив, будто тот выглядит словно "циркач Франкони". Вполне возможно, что император так и сказал, но из того, что известно мне, Бонапарт сказал следующее.

— Вернись домой и переоденься в мундир, а то ты похож на цирковую обезьяну!

Обожающая всяческие костюмы и яркие цвета супруга Бонапарта, креолка Жозефина, считала, все же, иначе. Как-то раз Мюрат устроил завтрак для своих дружков-кавалеристов и после нескольких бутылках шампанского презентовал им со всей осторожностью бутылку креольского рома (акцент делался на слове креольский), полученную от "красивейшей в Париже женщины, которая научила его, как готовить данный напиток, и множеству иных вещей!". Поздравления, полученные им от развеселившихся участников пирушки, были настолько громкими, что дошли до ушей Наполеона, но вскоре Мюрат стал его зятем, так что все осталось в семье.

С Бонапартом он сошелся по-гасконски. Мюрат подошел к Наполеону сразу же перед тем, как "бог войны" отправился на итальянскую кампанию, и сказал:

— Генерал, у вас нет адъютанта в чине полковника. Предлагаю себя на это место.

Предложение было принято, а кавалерийская бравада в этой и последующих кампаниях вознаграждалась поочередно чинами: генерала, маршала, Великого Адмирала Франции, князя Бергского и Кливийского, а под конец — короля Неаполя[46]. А еще чином, о котором мы упоминали: императорского зятя.

С супругой, сестрой Наполеона Каролиной Бонапарте, Мюрат играл в популярнейшую супружескую игру под названием: кто кому больше изменит. Биографы так и не установили, кто же из этой сладкой парочки одержал победу (знаете, историки слабы в математике), зато они отметили, что семейство Мюрат столь же терпеливо устраивало заговоры и плело интриги против собственного благодетеля, и по инициативе Каролины, спавшей с министрами враждебных Наполеону держав, изменили ему в 1813 году.

Любовь Мюрата к красивым костюмам разделял только один из его коллег-маршалов, Александр Бертье (1753–1815), но разделять и сравниться — это не одно и то же.

Бертье был прирожденным начальником штаба, законченным, абсолютным, полнейшим штабным офицером, словом — гениальным штабным деятелем, и тут все историки военного дела до последнего согласны с тем, что никогда до и после, под какой-либо географической широтой не рождался более лучший штабной офицер, чем сын королевского инженера, Александр Бертье. Карты, то есть всяческую обозначенную на них выпуклость и низину территории он "чувствовал" чуть ли не "органически, словно бы те были напечатаны на его собственной коже.

Бертье обладал открытым и прецизионным умом, способным к сопоставлению и разделению огромнейшего количества самых мелких подробностей. В любое время суток он помнил имя коменданта маленького аванпоста, оборудованного всего лишь неделю назад; он знал расположение каждого подразделения, его численность, оснащение и планируемое направление маневра. Живой атлас, скрещенный с журналом боевых действий и счетной машинкой. В ходе одной из кампаний он обходился без сна целых тринадцать дней и ночей подряд (!) — в этом плане один лишь Наполеон мог с ним сравняться, но в длительности проиграл, так как его рекорд жизнедеятельности составил неделю. Когда случалась срочная потребность нанести на планы новые данные из донесений в — скажем — два часа ночи, Бертье, как правило, заставали уже одетым и готовым к работе.

После того, как как он из дверей штаба выходил, титан трудолюбия и картографической интеллигентности моментально превращался в недотепу с умом и поведением капризного ребенка. Двумя постоянными атрибутами его нрава были жалобы и нелюбезность. В Египте он жаловался на солнце и пески пустыни, в Швейцарии — на горы, в Польше — на грязь, в России — на снег, в Пруссии — на дождь, и вообще, жаловался он везде и на все, поскольку таков уж был его характер. С точно такой же неприязнью выслушивал он просьбы своих подчиненных, и вечно отказывал им, поскольку всегда был ими недоволен, точно так же, как недоволен любой погодой. В Египте Бонапарт сказал генералу Клеберу:

— Приглядись к Бертье, как он капризничает и жалуется. И этого человека с характером старой бабы называют моим ментором! Если я когда-либо приду к власти, то поставлю его так высоко, что каждый увидит его заурядность.

К власти он пришел год спустя, и слово свое сдержал, назначив Бертье маршалом, начальником Генерального штаба, Великим Ловчим Империи и двойным князем: Невшательским и Ваграмским. Но и без того все видели банальность этого наследника Квазимодо с маленьким, бесформенным телом, на котором была насажена еще более бесформенная крупная голова с шапкой курчавых волос, обкусывающего ногти "до локтя", публично ковырявшегося в носу, плохо одетого (адъютант Наполеона, Грабовский: "Мундир и штаны на нем висели"), заикающегося и брызгающего слюной во время речи. Тут следует восхититься мастерством агиографов, который так вот представили внешность Бертье (цитирую по варшавскому изданию 1841 года): "Лицо Бертье было деликатным и мягким, но без чем-либо выделяющегося выражения, поэтому оно странно смотрелось на фоне красивых и мужественных фигур генералов, которыми он руководил".

Все свое свободное время за пределами штаба Бертье посвящал размышлениям на тему: какая же это божья милость, какое неслыханное счастье, что он живет на той же самой планете и в то же самое время, что и прекрасная Мадам Висконти. Но и тут он нашел причину для жалоб. Наполеон, который терпел лишь скоротечные внебрачные связи, запретил мадам Висконти посещать двор, поскольку она была постоянной любовницей маршала. Так что, тем более не могла она, даже если бы и пожелала, сопровождать Бертье в постоянных кампаниях между Пиренеями и Москвой, переодевшись адъютантом, как того массово желали делать "девочки" Массены. Потому упоительные мгновения он мог проводить с ней только лишь во время коротких антрактов в военных действиях.

Война как таковая не была стихией Бертье, ею было исключительно штабное затишье. В поле он несколько раз себя скомпрометировал, а свою величайшую битву провел во время охоты, которую организовал для Наполеона в 1808 году. Он устроил оснащение, облаву и дичь, совершив всего одну маленькую ошибочку: вместо диких, он купил тысячу домашних кроликов, не зная, что те приучены получать пищу дважды в день. Так что когда император с ружьем вошел в лес, кролики приняли его за кормильца и радостно облепили со всех сторон. Отчаявшийся Бертье прибежал с бичом и начал хлестать "дичь", желая разогнать х и дать возможность монарху выстрелить. В конце концов, данную баталию он выиграл, но к тому времени оскорбленный Бонапарт давно уже был на пути в столицу.

Бертье, подобно Ожеро, Мюрату и некоторым иным маршалам, тоже покинул императора перед самым концом Ампира. Вот только, в отличие от других, увидев российские войска, направляющиеся на Париж, маршал выбросился из окна и скончался на месте.

И, наконец, сын бедного нотариуса, Никола де Дьё Сульт (1769–1851), похожий на некоторых описанных выше, храбрый забияка и ужасный грабитель. В ходе военных походов он поступал в соответствии с максимой: "Fais ce que to dois, advienne que pourra", что в его собственном, слишком вольном переводе звучало: "Тащи, что только можно, и пускай творится, что угодно". Он не был выдающимся стратегом, хотя в Испании захватил крепость Бадахос, и сразу же после того сумел проиграть битву под Альбухерой, хотя, в соответствии со всеми принципами военного искусства и здравого смысла, он просто обязан был ее выиграть. Веллингтон верно заметил, что Сульт умел правильно вывести собственных солдат на поле боя, после чего просто не знал, а что с ними делать дальше.

У Сульта имелось хобби — строить памятники. В Булони его солдаты весьма долго восхищались памятником, который строил их маршал, пока не узнали, что издержки на него покрывает не правительство, но они сами — Сульт ежемесячно вычитал у них однодневный заработок. С того момента памятник уже совершенно перестал им нравиться, а один из полковников заметил:

— Если бы славу так же легко можно было добыть, как и деньги, наш маршал стал бы самым знаменитым в мире человеком.

Сульт старался не упускать и славу, так как был весьма амбициозен. И вообще, это был самый амбициозный из маршалов Наполеона. Первой амбицией Сульта было: стать пекарем. Ради этого он в молодости дезертировал из армии, только семья не позволила поменять ему порох на муку и приказала вернуться в воинские ряды.

Вторая величайшая амбиция Сульта касалась его титула. Как вы, мои читатели, уже заметили, Наполеон давал своим маршалам княжеские или герцогские титулы либо с названиями битв, в которых те отличились, либо с названиями провинций Империи. Получавшие последние из указанных были в ярости, ведь подобный титул мог вызывать подозрение, будто бы их обладатели ни в одном бою не отличились. Сульт мечтал о том, что станет герцогом Аустерлицким. Он считал, что имел на это право, поскольку, командуя центром, сыграл в данном сражении ведущую роль. Но, как мы помним, Наполеон при Аустерлице одержал победу лично, с помощью собственных "обольщенных детей", и ни с кем не собирался делиться славой. В результате, Сульт получил титул герцога Далматского и так никогда не смог от этого удара оправиться.

Много лет спустя, в 1826 году, австрийцы, которых раздражало, что француз носит титул с названием принадлежавших им территорий, взяли и аннулировали это самое Далматское герцогство. И тогда вся Франция, от чистильщиков обуви до Виктора Гюго, просто сошла с ума, и дипломатические переговоры повисли на волоске. Перепуганная Вена вспомнила о величайшей жизненной амбиции Сульта и, желая утихомирить страсти, в качестве компенсации предложила ему… титул, о котором он так мечтал, в замечательном звучании: Сульт-Аустерлиц!

Было когда-то такое время, когда за этот титул Сульт отдал бы руку, половину жизни, да все, что угодно, но единственный человек, от которого Сульт этот титул принял бы, был мертв вот уже как шесть лет. Старый маршал с презрением предложение отверг.

Этим жестом Сульт продемонстрировал собственное величие. Ибо все они, вся эта банда оборванцев, которых Наполеон вытащил из сточной канавы, чтобы поместить на подиуме Европы, по- своему были великими. И лучше всего они доказали это как раз в третьем раунде императорского покера.

Мистик Александр поставил на карты, отличавшиеся тем, что они могли гордиться высоким происхождением, в основном, это были графы и князья. Причем, в каббалистическом раскладе — царь сыграл пятью картами с надпечаткой "Б". Это были пять генералов: Багговут, Багратион, Барклай, Беннигсен и Буксгевден, при чем, каждый из них был, собственно говоря, иностранцем, а некоторые не имели ни единой капли русской крови в жилах. Да, трудно не признать, что Мама История иногда отпускает невообразимые шуточки.

Главнокомандующим царь назначил обрусевшего немца, графа Левина Августа Теофила Бен-нигсена или же Беннина (1745–1826). Да-да, того самого "предводителя убийц", который помог ненавидимому Александром отцу превратиться во вспоминаемого всеми с жалостью папочку. Но не думай, мой Читатель, будто бы это из благодарности за эту вот услугу царь наградил Беннигсена постом главнокомандующего, а потом еще и титулом имперского графа и орденом св. Владимира I класса, орденом св. Андрея Первозванного, и алмазными знаками к этому же ордену, еще орденом св. Георгия I класса, не говоря уже о средствах в двенадцать тысяч рублей ежегодной пенсии или "вспомощенствовании" в размере двухсот тысяч рублей. Нет, нет, вовсе не за то. И не за выигранные битвы, поскольку граф Беннигсен выиграл их в своей жизни не так уж много. Будет лучше, Читатель, если мы "cherchez la femme". Но, прежде чем мы ее поищем, приведем краткое жизнеописание главнокомандующего.

Родился он неподалеку от Ганновера, в старинном дворянском семействе, и уже в четырнадцать лет начал военную службу. И выстрелил он весьма высоко, особенно ростом. Кроме того, был он худым, страдал грудной жабой, у него случались кровотечения и были проблемы с глазами. Только все это не мешало ему видеть различия между молодыми женщинами и вечно молодыми, в результате чего женился четырехкратно.

Его появление в России тоже было вызвано дамско-мужскими отношениями, а конкретно: влюбчивостью Каролины Матильды, красивой супруги датского короля Кристиана VII. Тут дело такое, королева на троне садилась рядом с королем-супругом, а вот отдохнуть ложилась вместе с его знаменитым министром Струэнзе, что уже через пару лет настолько возмутило всю Данию (датчане народ на подъем тяжелый и шуток они не понимают), так что при всеобщем одобрении был совершен государственный переворот (1772) и развратную парочку посадили в тюрьму. Струэнзе был осужден на смерть, а Каролину поместили в Целле, где охраной как раз занимался офицер Беннигсен. Плененную королеву он охранял слишком усердно, в связи с чем начальство, опасаясь, чтобы он не заменил Струэнзе, охранника отозвали. Это настолько разозлило нашего героя, что он заявил: … (ладно, не будем об этом, и так понятно) и в 1773 году эмигрировал в Россию.

В российской армии он принял участие во многих кампаниях (против Турции, Пруссии, Польши и Франции), но командиром был паршивым. Было в нем что-то от Сульта — строил замечательные планы битв, которые потом не мог реализовать. Потому Наполеон оценил его одним словом: бездарь.

Но ему вовсе не нужно было быть талантливым военачальником, чтобы находиться в милости у царя. Достаточно было того, что у него имелась способная на все супруга, и что царь Александр просто обожал полек. Да, такой уж из нашего Александра был свой парень. Он не пропускал юбок различных национальностей и рас (даже евреек в придорожных трактирах, о чем сообщает Собарри в "Литовских картинах", а еще почтмейтерш в Венгрии), но более всего ценил полек. Он даже переодевался в мундир простого офицера и инкогнито "снимал" дам в польских имениях. Он и демографию улучшал — родившая от него сына Сулистровская громко этим хвалилась, только радость ее несколько затенял тот факт, что она не была единственной, у которой имелись причины гордиться подобного рода отличием.

Не отступающий ни на шаг товарищ Александра, князь Петр Михайлович Волконский, так писал из Варшавы в письме графу Виктору Кочубею: У Его Величества сказочный успех у прекрасных польских дам. Все старались обратить на себя его внимание. Только более всего его привлекали молоденькие и пригожие девоньки, которых ему усердно подсовывали" ("qu'on lui préparait").

Величайший разврат в собственной жизни царь пережил, а еще произвел дочку с Марией Четвертинской, супругой Обер-Егермейстера Нарышкина. Ах, эти польки — впрочем, у Наполеона любимым талисманом тоже ведь была Марыся (Валевская).

Только не надо злиться, мы уже возвращаемся к генералу Беннигсену. После убийства Павла I его необходимо было временно убрать с глаз царицы-матери, потому его назначили генерал-губернатором Литвы. Сразу же после прибытия в Вильно он влюбился в молоденькую шляхтянку, Марию Буттовт-Анджейковичувну, которая — как вспоминал виленский врач, Юзеф Франк — "хотя и любила другого, пожертвовала собой ради семьи и отдала руку генералу. Тщеславие тоже сыграло свою роль, не без того". И до нынешнего дня подобное тщеславие молоденьких дамочек просто ужасно. Но снова мы отходим от темы; ad rem! (по существу — лат.). Беннигсен был тогда крепким шестидесятилетним мужчинкой, так что Анджейковичувна стала его четвертой невестой.

Госпожа Беннигсен очень понравилась царю, и потому он начал с ней страстно танцевать на всех балах, устраиваемых Беннигсенами в имении Закрет под Вильно. Но сколько же раз в неделю можно устраивать балы? И тогда Александру в голову пришла идея, настолько гениальная, что если бы подобные идеи приходили к нему во время войны, он без труда сместил бы Наполеона на Олимпе военачальников. Он выкупил Закрет у Беннигсена, причем в контракте имелось условие, что Беннигсен, хотя и перестал быть хозяином, может проживать в имении до конца дней своих. И не нужно было прописывать в контракте очевидное заявление о том, что формальный его владелец имеет право пребывать в своем доме когда только того пожелает. Таким образом, у Закрета стало два владельца и, думаю, что это предложение весьма ловко описывает суть проблемы.

С тех пор Александр прощал Беннигсену всяческие проступки, даже один обед в Закрете, тот самый обед, который ему не подали. В ходе этого обеда перерыв между ранее поданными закусками и основным блюдом как-то странно все длился и длился. Через полчаса атмосфера сделалась весьма неприятной, но царь дал пример хорошего воспитания и с улыбкой обратился к хозяйке дома:

— А мне такой перерыв даже нравится, можно немного отдохнуть.

Но и после этого ничего не изменилось, и "перерыв" немилосердно затянулся. В конце концов, синий от стыда Беннигсен сорвался из-за стола и побежал в кухню. Там он увидел, как его пьяный в дымину повар ведет бой с поварятами, кидая в них тарелками с царским обедом. Повар получил сотню палок, царь в тот день не пообедал, но генерала простил. Все с той же самой улыбкой.

И все было бы замечательно, если бы не находившаяся в гостях в Закрете некая пани Багневская. Ревнуя к царю, в письмах своей проживающей в Петербурге у госпожи Татищевой сестре, она описала то и сё, назвав бывшую панну Анджейковичувну "жирной коровой". И на тебе, госпожа Татищева, копаясь в бумагах панны Милейко (своей компаньонки и, одновременно, любовницы господина Татищева) нашла одно из этих писем. Она тут же занесла его в Зимний Дворец, после чего вспыхнул скандал.

Мы не сильно далеко отошли от темы, знакомясь с открытиями госпожи Татищевой, поскольку, благодаря этому, теперь нам известно, почему 1 января 1807 года Беннигсен был назначен главнокомандующим русской армии. Как известно — командовать армией из собственного дома не очень удобно, на какое-то время необходимо отправиться и в поле. Второй же владелец Закрета не собирался — как я уже упоминал — играться на сей раз в солдатики, и остался дома.

В то время, как накрученные им генералы вели войну, Александр страстно танцевал. И вообще, после Аустерлица он обожал танцевать в ходе войн, перед войнами и после войн. Это утверждение дает нам повод представить очередного господина Б., генерал-лейтенанта Багговута, с супругой которого царь как-то не имел особого желания танцевать на балах. Поэтому, во время бала, устроенного перед войной 1812 года в виленском казино (королевой этого бала была уже упомянутая госпожа Сулистровская), Багговут, видя, как его половина "строит из себя Петрушку", разозлился и рявкнул (но тихонечко, услышало его только лишь два человека) соседу:

— А как вы считаете, а вот Наполеон, если бы танцевал, не отдавал бы в канун войны предпочтения женам собственных генералов перед польками?!

Мы не знаем, что делал бы Наполеон, если бы танцевал[47], но зато нам известно, что Александр даже если и слышал подобные сожаления, внимания на них не обращал. Наилучшее доказательство "не обращения" он дал, пригласив на бал в Закрете сплошных виленских дам — и без мужей! (Некоторые из них осмелились даже запретить женам в этом балу участвовать).

Карл Багговут (1761–1812) был родом их эстонского семейства Баггохуфвудтов, и точно так же, как и у Беннигсена в его жилах текла немецкая кровь. Точно как и тот, он начал службу в германской армии (у маркграфа Анпахского, Карла Фридриха), чтобы потом перейти в русскую армию в чине подпоручика (Беннигсен в чине подполковника). Он сражался в Крыму и в Мультанах (Молдавии), в Польше и в Швеции, где пережил два величайших своих успеха: искусным маневром не допустил захвата неприятелем города Ништад и под Иверисимо разбил генерала Вегесака, спасая тем самым город Або, в котором размещалась главная штаб-квартира русских. Тем не менее, царь все так же не желал танцевать с его женой.

Зато, время от времени, он приглашал потанцевать супругу Барклая (в девичестве Бекгоф), о которой ее супруг, генерал Барклай де Толли, очень заботился — например, он посылал ее на чешские воды с двумя своими адъютантами, Затцем и Шмейдом. Вот вы заметили, что здесь звучат сплошь нерусские, в основном — немецкие фамилии. К тому же, чтобы было еще смешнее, в жилах Барклая было много шотландской крови. Его шотландские предки, семейство Барклай оф Толли, в XVII столетии эмигрировало в Меклембург, а потом и в Ригу.

Михаил Барклай де Толли (1761–1818) был среди пяти господ Б. абсолютным рекордсменом — дядя, который его воспитывал, записал его в кирасирский полк капралом еще до того, как парню исполнилось восемь лет. За участие в многочисленных кампаниях (Турция, Швеция, Финляндия, Польша, Пруссия и Франция) он получил от царя целую телегу орденов, чин фельдмаршала и титулы графа и князя. Российское высшее общество ненавидело этого "онемеченного шотландца", поскольку имелась у него не слишком деликатная привычка разговаривать в обществе со своими доверенными людьми по-немецки, что русских "глушило". Это был хладнокровный, хороший командир, но — как вспоминает мемуаристка — хотя он и одерживал победы, "хороших манер у него нисколько не прибавлялось".

Немцем был и четвертый Б., Фридрих Вильгельм, а по-русски: Федор Федорович Буксгевден (1750–1811), из рода первых крестоносцев, которые прибыли в Ливонию, где основали орден Меченосцев (орден Братьев Меча). Сражался он в Польше, Турции и Австрии, но более всего свершил — как и Багговут — в Скандинавии. В Швеции, под Роченсальмом (1789) и Свеаборгом (1808 — он вынудил этот город сдаться) и в Финляндии, которую захватил в 1809 году. Павел I сделал его генерал-майором, графом и губернатором Санкт-Петербурга, а потом, по своему обычаю, в момент раздражения выгнал вон, в Германию (1798). В третьем раунде, по воле Александра, Букгевден был в российской армии вторым после Беннигсена человеком, хотя в действительности был военной бездарью. Под Аустерлицем он скомпрометировал себя более других. Зато он был прилежным и вежливым (о нем говорили: выскочка и лизоблюд), что все объясняет.

Наиболее знатным из всех был пятый Б., князь Петр Багратион (1765–1812), ради отличия — грузин, происходивший из рода некогда правящих в Имеретии царей. Воевать он начал в семнадцать лет и делал это великолепно. Ничего удивительного: он был учеником самого Суворова. Доказательства собственной храбрости и интеллигентности Багратион дал на многих фронтах, от Италии, до Черкессии. В 1805 году, под Шёнграбен, с шестью тысячами человек он целый день сдерживал многократно превосходящие силы Мюрата и Ланна. Именно он, после бегства Александра и контузии Кутузова, вывел остатки армии со страшного поля под Аустерлицем. За это он получил чин генерал-лейтенанта и орден Святого Георгия. А кроме того, он был красивым мужчиной. В него была влюблена сестра Александра, великая княжна Екатерина Павловна.

Разум Багратиона была весьма специфическим, на одну пятую он состоял из хладнокровного расчета, а на четыре пятых — из необузданности, легкомыслия, безответственности и фатовства. Даже его приятель, граф Растопчин, укорял его за безумные "глупости". Самой же величайшей "глупостью" князя Багратиона была женитьба на красивейшей польке, графине Сковроньской, эротическая разнузданность и сексуальная филантропия которой сделались вскоре (после смерти супруга в 1812 году) притчей во языцех. Ах, эти польки…

Вот именно, давайте вспомним, что царь чрезвычайно любил полек. И потому терпеть не мог Багратиона, потому что, пока князь жил, даже монарх не имел легкого доступа к княгине Багратион[48]. Не любил он его еще и за то, что уступал ему (да еще и как!) в древности генеалогического дерева, в связи с чем не мог покупать генерала аристократическими титулами. Вот второе, наряду с госпожой Беннигсен объяснение странного на первый взгляд факта, что самый способный российский офицер не был поставлен во главе армии в третьем раунде императорского покера.

Этот третий раунд состоял из десятка полтора мелких и двух крупных сражений. В то самое время, пока Наполеон разводил политику в Варшаве и других польских местностях, французские маршалы старались как можно лучше выполнить его указания. Ланн со своим корпусом под Пултуском ввязался в длящиеся целые сутки бой с обладавшей колоссальным численным преимуществом армией Беннигсена и, в конце концов, отпихнул ее, благодаря тому, что на помощь ему пришел Даву (я уже говорил: в этом раунде маршалы показали замечательные примеры сотрудничества). Под Голымином этот трюк был повторен: французы отпихнули Беннигсена и Буксгевдена. Российские генералы получили от Александра приказ любой ценой выкинуть французов на левый берег Вислы. Они старались, но в многочисленных мелких битвах и стычках карты Наполеона оказывались более сильными — маршалы все время выигрывали и продвигались вперед.

Беннигсен решил остановить французов под Илавой Прусской, и там то 8 февраля 1807 года произошло генеральное сражение. И была это — как с ужасом вспоминали в течение многих лет — "не битва, а резня". Наполеон присутствовал, поскольку столь крупными столкновениями должен был командовать лично. В какой-то момент он бросил в наступление свой центр, корпус Ожеро. Он хотел повторить Аустерлиц, но под Аустерлицем было солнце, а под Илавой Прусской — снег. Снег был сильной картой Александра в императорском покере. Здесь эта карта появилась в первый раз. И через пять лет вернется в качестве крупнейшего козыря.

Битву под Илавой Прусской я подробно описал в романе "Колыбель". Сейчас же напомню лишь наиболее важные факты. Когда корпус Ожеро двинулся в наступление, неожиданно началась метель и ударила ему в лицо. "Когорты центральной группировки французской армии, ослепленные адской поземкой, спутали направление и, не осознавая того, брели с трудом к холмам, прямиком в пасти российских орудий. Россияне, которым метель дула в спины, тут же подтянули громадную батарею из артиллерийской цепи, прервали огонь по всей линии и ожидали. Они ожидали ослепленную добычу, которая была все ближе и ближе, беззащитная, обремененная жестоким приговором рока. Те, что стояли при пушках, уже знали, что не будут сражаться, они только лишь расстрельный взвод, и все, что им осталось, это безнаказанно палить в приближающиеся толпы"[49]. И они расстреляли. В течение четверти часа маршал Ожеро потерял весь свой корпус чуть ли не до последнего человека (сам он был тяжело ранен). История, вплоть до битвы под Илавой, не видела еще подобной гекатомбы, рекордной с точки зрения скорости исполнения.

Спас Наполеона "циркач Франкони". Бонапарт, видя, что все рушится в тартарары, подъехал к нему и сказал ему с улыбкой, столь свободной, как того требовала отчаянная ситуация:

— Иоахим, ты же ведь не позволишь, чтобы эти азиаты съели нас живьем?

И тогда первый кавалерист Франции, сын корчмаря, Иоахим Мюрат, в вышитом золотом полушубке (понятное дело, собственного покроя), с плюмажем из страусовых перьев на шляпе, сидящий в седле, под которым вместо чепрака была постлана леопардовая шкура, дирижируя тросточкой с золотым навершием, повел по льду крупнейшую во всей мировой истории кавалерийскую атаку- девяносто эскадронов конницы! Удар был настолько чудовищным, словно кто-то грохнул обухом топора по голове. Российские линии лопнули и были растоптаны под копытами, зато галеон Империи мог плыть дальше.

Побоище в Илаве Прусской невозможно описать. Даже самые старые солдаты от перепуга чувствовали, как немеет кожа. Французы потеряли пятнадцать тысяч человек, Беннигсен — почти что половину армии. Наполеон, мрачный как никогда, лично помогал собирать раненых, в то время как армия, вместо того, чтобы вопить "Ура!", кричала: "Да здравствует мир!", "Да здравствует Франция и мир!", "Хлеба и мира!". Через несколько дней император написал печальные слова: "Отец, теряющий своих детей, это не победитель. Крик сердца гасит мираж славы".

А что же тем временем делал его партнер? Играл, и, что весьма любопытно, все время он был уверен, что ведет в счете (Беннигсен доложил ему о своей… победе под Илавой Прусской!). А начнем с "поедания живьем". Александр запустил в обиход пропагандистскую утку, которая отплатила Наполеону за все его шуточки со значительной добавкой. Российские пленные, которых привели пред очи генерала Кольбера, бухнулись на колени и начали умолять, чтобы он не позволил, чтобы его солдаты съели их живьем, поскольку им сообщили, будто бы французы питаются мясом неприятелей! И эти русские мужики в это поверили. Кольбер онемел…

Кроме того, Александр обратился к православной иерархии. Вскоре по всем церквам России, а так же, что самое главное, в армии стали читать письмо Синода, заверяющее, вне всяческих сомнений, что Бонапарт — это предвестник Антихриста, извечный враг христианской веры, создатель еврейского синедриона, и что войну с Россией он ведет, прежде всего, с целью уничтожения Церкви. Потому-то его необходимо уничтожить, о чем подданные Его Императорского Величества Александра Павловича, а особенно — солдаты, обязаны помнить и днем, и ночью.

Окончательно кнута в этом раунде подданные императора Всея Руси получили 14 июня 1807 года под Фридландом. Там уже не было снега. Зато имелись французские маршалы с замечательнейшей диспозицией. При крупнейшем участии Ланна, они заставили войска Беннигсена принять битву на самой неудобной для русских местности, причем, в ситуации, когда Беннигсену не удалось вовремя перебросить через реку Лину всю свою артиллерию. Прибыв на место, Наполеон заметил:

— Редко когда удается прихватить неприятеля на столь крупной ошибке.

Как будто бы в ответ за погром Ожеро под Илавой Прусской — под Фридландом все решила французская артиллерия: замечательная оперативность конных артиллерийских упряжек и массированный картечный огонь. На сей раз русские пытались отвернуть карту атакой кавалерии, которую, правда, пушки помножили на ноль. Подобие с Аустерлицем заключалось в том, что когда убегающая армия царя подожгла мосты, тысячи отрезанных на "французском" берегу Лины солдат утонули в реке. Русские потеряли тридцать тысяч солдат и все орудия!

И это уже было концом раунда. Французские маршалы готовились к тому, чтобы заказывать в Париже собственные парадные портреты, и к новым взаимным "reglements des comptes" (расчетам — фр.), поскольку продолжавшаяся вплоть до Фридланда взаимная куртуазность (Бертье написал сразу же после битвы: "Какую же безумную храбрость проявил Ней! Это его мы обязаны благодарить за победу") начала им слегка надоедать.

У Александра не было чем играть, так как его крупные фигуры полностью подвели. И потому пошел на согласие. Таким образом Бонапарт достиг своей цели и выиграл третий раунд императорского покера — Император Востока должен будет встретиться с ним, как с Императором Запада. А Европа должна будет смотреть, и все запомнит.

Странно, я чуть было не забыл о самом важном. О том, что сильнее всего застряло в моей памяти из последней раздачи третьего раунда. Во время битвы загорелась ферма, располагавшаяся неподалеку от Фридланда. Во дворе стояло дерево, увенчанное гнездом аиста, в котором были птенцы. Мать покинула гнездо, когда языки огня поднялись по древесному стволу, и кружила над ним, пытаясь спасти своих деток. Когда огонь уже охватил гнездо, птица издала страшный крик и бросилась в пламя, чтобы сгореть вместе с птенцами. Вокруг замертво падали тысячи человек, а французские солдаты, которые видели эту сцену, разрыдались. Один раз за весь этот день.

РАУНД ЧЕТВЕРТЫЙ Раунд союзников и врагов (Все раздачи проведены в Тильзите) ПОЗОЛОЧЕННЫЙ ПАРОМ

Четвертый раунд императорского покера был самым кратким — продолжался он всего лишь шестнадцать дней — зато был он самым мирным и происходил в самой приятной атмосфере. В Тильзите.

Место под столик для обоих партнеров добыл один из пятичленного авангарда самых лучших кавалеристов Наполеона. Этими пятью сказочными "les beaux sabreurs" (прекрасными рубаками — фр.) эпохи были: Мюрат, Монбрен, Сен-Круа, Кольберт и Лассаль. Никто из них Ампир не пережил. Генерал Карл Луи Антуан де Лассаль (1775–1809), командующий легкой кавалерией Империи, считался самого умелого среди них в безрассудной храбрости и любовных похождениях (в этом плане он перебил даже самого Мюрата, соблазнив, между прочим, "красивейшую женщину Италии", маркизу де Сали, а так же жену брата начальника генерального штаба, Бертье!), что привело к тому, что спустя много лет после его смерти эту чудесную жизнь пытался копировать (и не безуспешно) польский генерал Болеслав Венява-Длугошевский[50].

Лассаль научил своих легкоконных воинов добывать все: самые тяжелые окопы, шанцы, стены — абсолютно все. При этом он применял ужасные воспитательные методы. Под Голымином его самая знаменитая во всей Великой Армии, так называемая Адская Бригада один-единственный раз в ходе своей карьеры заколебалась и отступила. Для Лассаля это было дно позора, поэтому наказание, которое он сам и придумал, было верхом всех наказаний. С каменной физиономией он завел всю бригаду под концентрированный огонь российских пушек, приказал им встать, словно на параде, с вынутыми из ножен саблями, и держал так добрый час. Сам он стоял во главе бригады, и пули убили под ним двух лошадей. От Адской Бригады мало кто остался в живых, но никогда потом она уже не дрогнула перед лицом врага.

Так стоит ли удивляться, что пятьсот гусар Лассаля, не сходя с седел, самим лишь пробуждающим страх видом, добыли в 1806 году наиболее мощную и лучше всего снабженную прусскую твердыню — Щецин, гарнизон которой насчитывал десять тысяч солдат, располагавших ста шестидесятью орудиями? Сам Наполеон потерял дар речи, узнав об этом, и он написал главнокомандующему кавалерии, маршалу Мюрату: "Если уж ваши гусары захватывают крепости, мне не остается ничего другого, как распустить инженерный корпус и переплавить осадную артиллерию".

Тем легче захватывал Лассаль меньшие местности, деревни, дворцы и т. д. В Италии он ворвался с горсткой своих людей в Виченцу только лишь затем, чтобы приласкать маркизу де Сали, а уже через полчаса прорубил себе путь к отходу, хотя австрийцы за это время забаррикадировали все выходы из города. В Перуджии он въехал верхом на второй этаж дворца Чезарини ("хватит шуток, господа, начинаются ступени!"), чтобы показать, на что способен французский улан.

В 1807 году, сразу же после Фридланда, Лассаль поскакал за врагом во главе авангарда погони и утром 19 июня захватил богом и людьми забытую дыру на берегу Немана, Тильзит. И через шесть дней там уже мог начаться четвертый раунд императорского покера.

Поначалу у царя Александра совершенно не было желания садиться за эту игру. Он желал продолжать предыдущий, кровавый раунд. Но тут встретился с оппозицией в своем ближайшем окружении. Во главе этой оппозиции встал его брат, тоже обожатель полек (он сходил с ума по нескольким из них, на одной — Иоанной Грудзиньской, женился), великий князь Константин Павлович.

Константин несколько хуже, чем его коронованный братец, перемещался по райскому саду Венеры, зато получше — по жестокому полю Марса, и потому не дал себя обмануть фальшивым рапортом Беннигсена про победу под Илавой Русской. Увидав же, как французские маршалы все так же лупят пятерых господ Б. при каждой их встрече, посчитал, что достаточно уже потекло русской крови только лишь потому, что царь не желает признать Наполеона императором и все время играет против него за счет усталой армии с ее недостатком оснащения и пищи. Если бы брат играл, выигрывая, Константин ничего не имел бы против того. Но царь позорно проигрывал уже второй раунд, чего сам еще не замечал, но что для многих было очевидным.

12 июня 1807 года в Тильзит, в котором остановился Александр, пришло сообщение о проведенной за день до того битве под Лидзбарком (Ли́дзбарк-Варми́ньский (польск. Lidzbark Warmiński), ранее Ге́йльсберг) — Даву, Сульт и Мюрат, подчиняясь дирижерской палочке "бога войны", нанесли Беннигсену громадные потери, и только лишь ночь помогла русским выскользнуть. На второй день после этого огорчительного известия Константин галопом прискакал в Тильзит, встал перед братом и не попросил — потребовал незамедлительного мира или, по крайней мере, перемирия. Царь, понимая, что еще не все потеряно, что Лидзбарк — это всего лишь временная неудача, решил отказать: война будет продолжаться, конец узурпатора уже близок. В этот момент Константин подумал, что его светлейший брат в стремительном темпе превращается в идиота, по образцу отца. Перед тем, как выйти, он приблизил свое калмыцкое лицо к лицу царя, с жестокостью прищурил глаза и выпалил:

— Слушайте, Ваше Императорское Величество! Если не желаете заключить мир, то прикажите лучше каждому солдату дать заряженный ствол и отдайте им приказ выстрелить Вам в башку! Результат будет идентичен, как и для последующей битвы, которая, вне всякого сомнения, откроет французам дорогу в глубины Вашей державы!

Константин не ошибся. На следующий день под Фридландом "бахвальство русских наконец-то было растоптано" (слова Наполеона), и до Александра наконец-то дошло, что его обманывали.

Только он все еще колебался, еще не мог переломить себя. Признать эту корсиканскую свинью, которую когда-то в чем-то даже любил за демократизм взглядов, но которая оказалась такой наглой и осмелилась сравниться с ним короной?! Какой позор, ужас! Попы как раз зачитывают по церквям, от Сибири до Тильзита, указ Священного Синода. Признать "воплощенного Антихриста"?! А кроме того, Барклай де Толли и еще один господин Б., министр иностранных дел Будберг, усиленно уговаривали войну продолжать. Аргументировали они достаточно логично: Бонапарт уже почти что обессилел, в то время как у России громадные резервы и громадные территории, настолько огромные, что если она затянет противника в свою глубину, тот потеряет разгон и сдохнет. Защищаться же можно и за Двиной, ожидая помощи Австрии, которая мечтает отомстить за Ульм и Вену и уже начинает приходить к мысли, что самое время "снова довериться судьбам войны".

Противниками же дальнейшего кровопролития были: Чарторыйский, Беннигсен, Строганов, Новосильцев, Попов вместе с франкофилами Куракиным и Константином. Они доказывали совершенно противоположные вещи — что болтовня о резервах, это банальное замыливание глаз, так как Россия не обладает какими-либо резервами, у армии же даже нет сил маршировать, она совершенно сломана духом ("Все охвачены таким страхом, словно вот-вот должен наступить конец света", — писал российский офицер Денис Давыдов). Что же касается Австрии, то бросить перчатку Бонапарт она сможет не раньше, через год[51]. Если же Наполеон вступит в глубину Матушки России и по своей привычке объявит свободу мужику, то массы подданных могут сорваться с места и напасть на господ с топорами. И этот аргумент обладал тяжестью лома.

Но, несмотря на все это, Александр колебался. И хотя сторонников продолжения войны была всего лишь горстка, а ее противники даже Нарышкину "зарядили" мирными текстами так, чтобы царь слушал данные предложения не только днем; несмотря на то, что офицерский корпус ворчал все громче, Александр никак не мог попрощаться со своей гордостью, а так же с памятью о несчастной прусской любовнице, для которой был "ангелом-хранителем" и которой пообещал сражаться с корсиканцем вплоть до победного конца.

Решил проблему Константин с помощью "азиатского лечебного средства", как назвал его один из умнейших писателей эпохи, тогдашний посол Сардинии в Петербурге, Жозеф де Местр. Константин был пруссофобом (он повторял, что, ненавидя Пруссию, "il était en cela bon russe" (он приносит пользу русским — фр.) и имел много общего с Мюратом, Ланном и Ожеро — та же самая плутовская фантазия, бесцеремонность и вспыльчивость. Видя опасно продолжающееся колебание брата (а время считалось тогда на часы — французская армия напирала вперед), сказал ему прямо, что "Ваше Императорское Величество поступило бы хорошо, если бы вспомнило судьбу собственного отца". Эта страшилка подействовала безупречно. Александр "вспомнил" и приказал князю Лобанову-Ростовскому осуществить шаги по заключению мира.

Именно тогда закончился третий раунд императорского покера, и одновременно стороны начали готовить карты для четвертого раунда. Александр, открыто объясняя Куракину свою покорность "инстинктом самосохранения", в письме отруганному за Фридланд Беннигсену заметил: "Ты должен чувствовать, сколько мне это все стоит". Поняв наконец, что он подставляет шею и французам, и своим офицерам, Александр поступил в соответствии с советом Фридриха Рюкерта, содержавшимся в "Die Weisheit des Brahmanen" ("Мудрость брахмана — нем.):

Злую судьбу сноси как добрую,
Думая при этом о том,
Что когда станешь сносить зло,
Плохо тебе будет с тем

И если уж он должен это сносить — подумал он — то пускай уж будет продуктивно. Можно было вновь попытаться сыграть, но в этот раз чуточку иначе. Не удалось в профессиональном покере, так может удастся выиграть в покере для компании — за исключением лица — Пруссию, Турцию и что-то еще, в зависимости от обстоятельств, то есть — карт и торга.

Лобанов прибыл в Тильзит через три дня после занятия его Лассалем, 22 июня, и в тот же самый день торжественно было подписано франко-русское перемирие. В армии и в штабе царя сообщение об этом возбудило всеобщий энтузиазм. Таким образом, раунд обрел еще и музыкальное оформление, которое будет сопровождать его до самого конца, и вместе с тем игра вступила на мутные воды озера Покер, где было полно мелей, болотистых участков, предательских ловушек, обманчивых ветров, фальшивых приливов и отливов. А иначе быть и не могло, ведь игра шла о разделе Европы, а картами были крупные и мелкие страны, воеводства, повяты и даже отдельные порты с крепостями. Все эти страны, герцогства и княжества делились на дружеские и вражеские или же vice versa, в зависимости от того, с какой стороны стола глядеть. Так что играли союзниками и врагами, обмениваясь, тасуя, перемешивая. Как оно в покере и бывает.

Старшими картами в данном раунде были: Пруссия, Польша, Турция, Силезия, Бвлканы и множество других стран, а еще — так называемая Континентальная Блокада. "Польский вопрос", пускай для обеих сторон и не перворазрядный, всплыл уже в первой раздаче. А точнее, якобы всплыл, пренебрегая — как утверждают критики Бонапарт — его подлым отношением к полякам, которые за Францию рвали себе жилы вот уже десять лет, начиная с Легионов Домбровского. В беседе с Лобановым над картой Наполеон, вроде как, должен был сказать, указывая на Вислу:

— Вот граница двух империй. По одной стороне должен править ваш монарх, по другую сторону — я.

Эти слова практически все историки (единственное известное мне исключение — это Эмануэль Галич, который тоже не дезавуировал их окончательно[52]), приняли за добрую монету и посчитали основанием для клеветы на Наполеона утверждением, будто бы он собирался Польшу полностью ликвидировать. Наполеон не был святым Франциском Ассизским, и его есть за что пороть, но, черт подери, нельзя это делать на основании комичных сплетен, необходимо иметь тщательно документированные основания. Давайте приглядимся к этому основанию повнимательней.

Упомянутые слова известны исключительно из одного "источника" — от человека, который при разговоре не присутствовал (!) и написал их… спустя тридцать два года, в небольшой книжечке, цитируя, вроде как, за кем-то, кто ему их повторил. Этим человеком (автором книжки) был чиновник московского архива, Дмитрий Бантыш-Каменский. Что это была за книжечка? Банальный, выполненный по заказу и хорошо оплаченный панегирик в честь князя Лобанова[53]. Каменский поместил там предполагаемое высказывание Наполеона только лишь затем, чтобы сразу после него восхитить читателей переполненным честью, отвагой и гордостью острым ответом своего героя:

— Мой монарх будет неумолимо защищать интересы нашего союзника[54], короля Пруссии!

И это все; даже на расстоянии от этого всего несет глазурью и ложью, ибо, как показали потом тильзитские переговоры, Наполеону и в голову не приходило ликвидировать Польшу, у него имелись лишь различные концепции ее восстановления, и как раз ими он играл в данном раунде. Непонятным остается только одно: как такая запоздавшая более чем на четверть века бредня из уст агиографа, не имеющая абсолютно никакой документальной основы или какого-нибудь, одного-единственного подтверждения из уст лиц, присутствующих в Тильзите — французскими и российскими историками была принята в качестве факта. Вот как история превращается в кабаре, причем, гадкого качества.

Представленный выше феномен я указал в качестве классического примера. Таких предполагаемых антипольских высказываний и интенций Бонапарт историография отметила больше, но если бы каждое из них я желал оговорить столь же тщательно, эта книга утратила бы обаяние сообщения об игре двух выдающихся мужчин за покрытом зеленым сукном столиком Европы и превратилась бы в чисто научную монографию, чего сам я более всего желаю избежать. Не стану забирать у читателей времени, но вместе с тем предупрежу их быть повнимательнее к подобного рода штучкам с "источниками". Ну а теперь ad rem, то есть, "вернемся к нашим баранам", как это в салонном тоне оформляют наши друзья французы ("revenons à nos moutons").

Наполеон, желающий письменно припечатать свою позицию, а так же, которому надоела та война, которая так надоела его армии ("Хлеба и мира!), и которая вытягивала финансовые соки из Франции, охотно согласился на дальнейшие переговоры — переговоры о разделе, а точнее — "реформе" старого мира. Тем самым он попал в чувствительное место Александра. От своих шпионов он знал о том, что, находясь на этапе еще "детского" реформаторства, царь несколько лет назад пробовал договориться с Лондоном на тему "преображения Европы", но отвезенный Новосильцевым российский план на то время был настолько утопическим, что англичане лопались от смеха и отправили посланника пустыми фразами. Теперь он подсунул под нос то же самое пирожное: порежем вместе.

Александр, получив рапорт Лобанова, не находил себе места от восхищения и тут же написал князю:

"Сообщи императору Наполеону, сколь высоко я ценю все то, что он просил через Тебя сообщить, и как сильно я желаю, чтобы примирение наших народов исправило минувшее зло. Повтори ему, что вот сейчас я намереваюсь провести в жизнь свои планы, о которых постоянно думаю, и которые, наконец-то, выправят существующий в мире порядок".

Когда он закончил, то прочел написанное и перепугался. Не слишком ли многое сказано, не слишком ли откровенно? Александр перечеркнул первую версию и сформулировал проблему несколько отстраненнее:

"Сообщи императору, что сближение между Францией и Россией всегда было предметом моих желаний, и только лишь оно способно обеспечить счастье и покой всему миру. Предыдущее состояние вещей должно быть заменено совершенно новым общественным устройством. Я питаю негасимую надежду, что с императором Наполеоном легко удастся договориться, когда мы станем вести переговоры без посредников. Постоянный мир может быть заключен между нами уже в весьма короткое время".

"Без посредников". Это было недвузначное желание доверенного, личного разговора с корсиканцем — нет, уже с "императором Наполеоном". "De souverain à souverain" (как суверен с сувереном — фр.). Бонапарт ничего не имел против этого, совсем даже наоборот.

Сразу же после обоюдосторонней ратификации перемирия, великий гофмейстер двора Наполеона, генерал Дюрок, появился в штаб-квартире царя и оговорил формальные и церемониальные подробности встречи. Произошла она — памятный момент 25 июня 1807 года на реке Неман. Впервые оба партнера уселись за стол в буквальном смысле. И разговаривали, и правда, без посредников. Министры: Талейран (с французской стороны), а так же Куракин с Лобановым (с российской стороны) должны были ограничиться переносом на пергамент и подписанием того, что в мелочах задумали их монархи.

Неман разделял обе армии. Левый берег оккупировали французы, правый — русские. Чтобы ни одному из императоров не нужно было беспокоиться с переправой на другой берег, по приказу Наполеона генерал инженерии Ларибуасье построил посреди реки огромный плот, а точнее — паром, на котором стояли два шатра, один из которых павильонного типа, очень богатый. Для него были использованы самые дорогие материи, которые только удалось найти в Тильзите. Нейтральный "остров", который должен был стать символическим мостом между двумя императорами и двумя враждебными до сих пор народами, истекал золотом и пурпуром, слегка колышась — похоже, он был тронут от понимания важности события.

Зрители этого спектакля тоже были тронуты, причем так, что их сообщения о времени начала супервстречи на супервысшем уровне различаются в диапазоне пары часов: от одиннадцати часов сорока минут до четырнадцати ноль-ноль. Давайте примем, что в полдень от левого берега отплыла богато изукрашенная лодка с Наполеоном, которого сопровождали маршалы: Мюрат, Бертье и Бессере, а так же Великий Конюший Коленкур. В тот же самый момент от правого берега отошла столь же богато украшенная лодка с Александром, Константином, Лобановым, графом Левеном и генералами: Беннигсеном и Уваровым. На этих двух последних: убийц царя Павла I, французы поглядывали с полуулыбками.

На левом берегу, вытянувшись по стойке "смирно" стояли массы французских войск, с гвардией в первом ряду. На правом — только лишь Преображенский полк российской гвардии и немногочисленная царская свита. Денис Давыдов отметил у себя в дневнике:

"Речь шла о встрече с великим вождем, политиком, законодателем, администратором и победителем практически всей Европы, двукратный победителем нашей армии, который сейчас со своими войсками стоит на российской границе. Речь шла о встрече с человеком, обладающим странной властью над людьми, и необычным по причине своей небывалой интуиции (…) Мы собрались на берегу и увидели Наполеона, скачущего рысью между двумя рядами своей старой гвардии. Вокруг него звучали восторженные возгласы и доходили до нас, стоявших на другом берегу реки. Эскорт и свита Наполеона насчитывали не менее четырех сотен всадников. Великолепное зрелище заставляло забыть обо всем. Собравшиеся уставились на лодку, везущую этого замечательного человека, вождя, какого не было со времен Александра Великого и Юлия Цезаря, которых он столь сильно превышал разнородностью талантов и славой побед над культурными и просвещенными народами".

В связи с цензурой, Давыдов не мог описать состояние духа своего монарха, он лишь подчеркнул его нервность. Многие свидетели утверждали, будто бы царь был "неестественно спокоен".

Обе лодки одновременно пристали к парому. Монархи живо поднялись на палубу, подбежали друг к другу и начали сердечно обниматься под крики, доносящиеся с обоих берегов: "Да здравствует император Запада!" и "Да здравствует император Востока!".

Эти объятия и эти приветственные крики были исполнением мечтаний Наполеона — он был признан публично. Это позволяло ему немного остыть и начать партию в покер более хладнокровно, зная, что игра идет за границы и судьбы миллионов людей. Александр и сам был доволен, поскольку эти объятия вернули ему спокойствие, утраченное под Аустерлицем и под Фридландом. Да, его разбили, более того — разгромили на поле битвы, но в данный момент он приступает к новому раунду как полностью равный партнер, словно все предыдущие битвы не были завершены. Убежденный и не побежденный. Бонапарт сделал все, чтобы укрепить его в этом убеждении.

После приветственных объятий оба монарха вошли в шатер, чтобы провести там свой “tête-à-tête”. Запись той беседы нам не известна. До ушей окружения добралось лишь начало, прежде чем за монархами закрылась дверь.

— А за что мы, собственно, сражаемся? — задал риторический вопрос Бонапарт.

— Я ненавижу англичан не меньше, чем Ваше Императорское Величество и с охотой присоединюсь к вашим действиям против них! — с энтузиазмом ответил Александр.

— В таком случае: все в порядке, мир заключен, — принял решение Наполеон.

Таковы были слова. Но действительность была несколько иной. Мир еще не был заключен, и за него следовало сыграть в более чем десятке раздач, торгуясь за массу мелочей, такие, как, например, Пруссия или Турция.

Именно в тот самый день они и начали — в теплой атмосфере, пропитанной запахом ткани, из-за которой доносились шумы с обоих берегов реки, в той самой наполовину тишине, время от времени прерываемой взрывами приглушенного смеха Мюрата и Константина. Эти двое сошлись сразу же, с первого слова. А все потому, что им не нужно было взвешивать судьбы мира и порядка "новой" Европы, их интересовали проблемы актрисулек и собственные костюмы. Новое одеяние француза, понятное дело: фирмы "Мюрат", произвело на Константина огромное впечатление, который войну чувствовал «так себе», а вот армию — гениально.

Великий князь Константин Павлович (1779–1831) был фанатиком дисциплины, учений и муштры, в которых проявлялась вся его военная философия. Ибо он был "не слишком храбр по природе, а из всего опасного ремесла любил лишь внешние проявления войны, мундир и муштру, одним словом все, что занимает и поглощает время, не подвергая опасности. Нечеловеческая суровость, с которой он относился к солдатам, имела свой источник, как в его дикой натуре, так и в проявлении особого внимания к мельчайшим деталям. Небрежно застегнутый мундир, воротник, не достигающий предписанного размера или же превышающий их, в его глазах были проступками, заслуживающими самого сурового наказания. С огромной охотой придумывал он все новые унижения, а приговоры, присуждаемые за мельчайшие проступки, он разнообразил жестокими умерщвлениями плоти, выслеживанием семейных тайн, чтобы как можно болезненнее ранить тех, кто снискал его немилость[55]".

Взаимный "союз", который сразу же заключили Мюрат и Константин, опережая союз монархов, имел биологическую основу — в толпе нашли друг друга две идентичные натуры. Их непродолжительная связь в Тильзите стала символом столь же непродолжительного франко-российского братства по оружию. Мюрата мы уже знаем, так что продолжим описание портрета великого князя.

Константин был несравненным садистом, и совершенно идеально к нему ему подходили эпитеты, которыми клеймил его (не прямо) Мохнацкий[56]: "Это пугало для студентов, евреев и проституток, которым он заставлял брить головы (…) этот пункт в иерархии естеств средний, сомнительный и колеблющийся, между двумя конечностями у границы, за которой прекращается племя животных, а людской род только начинается — половина обезьяны, половина человека". Все это относилось к характеру, но точно так же и к физиономии, так как у царского братца было лицо обезьяны, причем, обезьяны разозленной, когда он впадал в гнев. А в гнев впадал весьма даже часто. Анетка из Тышкевичей Потоцкая вот как (весьма верно) описывала его:

"Константину хватало блеска или привлекательности, когда, контролируя себя, он старался нравиться. Многие уже перья описали его характер, сложенный из самым удивительным образом перемешанных противоположностей: несдержанность, вырождающаяся в ярость; доброта сердца, проявляемая иногда в самых дичайших взрывах; слабость характера, которая позволяла ним управлять; а вместе с тем — упорство и властная воля, которая не терпела возражений или каких-либо объяснений; ясность ума при рабском подчинении предрассудкам; отточенность манер и грубость привычек — одним словом: натура тигра в шкуре повелителя (…) По мере того, как ярость била ему в голову, физиономия его принимала дикое выражение, которое никак не соответствовало людскому лицу (…) Слова слишком слабы, чтобы описать то отвратительное выражение, которое появлялось тогда на его лице, в нем было нечто даже не от человека, а от дикого кота".

Великий князь с одинаковым интересом подвергал избиениям и издевательствам как собственных собак, так и слуг, и даже врачей. Как-то раз, вымыв руки, он приказал выпить воду из миски для умывания доктору Кучковскому, и за отказ посадил того в тюрьму. А больше всего издевался он над солдатами, унтер-офицерами и офицерами (из-за него многие офицеры покончили с собой), а поскольку был трусом — не трогал офицеров, которые его не боялись. Довольно часто он устраивал театр, предлагая оскорбленному им человеку удовлетворение в виде вызова на поединок, и всегда такой офицер отвечал, что уже само предложение является достаточным удовлетворением. Но однажды коса нашла на камень. Полковник Дунин заявил:

— Это слишком большая честь, чтобы ее отклонить!

И этим он отобрал у Константина всякое желание вызывать на дуэль.

А вот публично Константин "давал по мордасам" австрийскому канцлеру Меттерниху, прекрасно зная, что тот способен фехтовать исключительно словами[57].

Еще цесаревич обладал — и это следует честно признать — большим чувством юмора. Правда, весьма специфического. Вот один из множества примеров: выезжая из Слонима после гостей у какого-то шляхтича, пана Б., Константин крикнул ему из окна экипажа:

— Я там оставил вам памятку.

Пан Б. посчитал, будто великий князь имеет в виду золотую табакерку или что-то в этом роде, и бегом помчался в комнаты, которые занимал Константин, чтобы там, посреди пола обнаружить… причину ужасной вони, ударившей ему в нос еще в коридоре.

Ну, вот тут вы, уважаемые читатели, думаю, возмутились. Не той "памяткой" (в конце концов, не мое это дело), а тем, что я сравниваю Константина с Мюратом, да, сумасбродом, но, прежде всего, храбрым парнем и не садистом. Где здесь биологическое тождество? Таких видов близости было два. Во-первых, оба охотно обращались к портным ради собственных потребностей. Во-вторых, что более важно, оба были врожденными "плейбоями", и дамочки протекали у них между пальцев, как и денежки.

Вот тут уж была плоскость для взаимообмена опытом, и начали они его уже в первый день (на том же самом принципе Мюрат в Варшаве стакнулся с князем Пепи[58]). Правда, в Тильзите, если не считать горожанок, дам не было, так что они не могли организовать рафинированных оргий в любимом стиле (через год, в Эрфурте, они устроили все, что желали, только с удвоенной силой, поскольку в деле принял участие гений в подобных делишках, Иероним Бонапарт), но ведь человек и так не должен каждый день есть омаров, так что наша парочка кое-чего "попробовала" "на месте", давая обеим армиям повод для завистливых сплетен.

Но вернемся к покеру. Через час и пятнадцать минут разговора Александр с Наполеоном вышли из шатра, и их весьма обрадовал вид побратавшихся Мюрата и Константина — монархи посчитали это добрым предсказанием. Бонапарт одарил царского брата придворным комплиментом, на что Александр не остался в долгу и, признавая бравуру Мюрата, прибавил, что тон — достойный слуга величайшего вождя нашего времени. Помимо того, Наполеон поздравил Бенигсена, сложно сказать — за что, ведь наверняка же не за понесенные поражения? А может, за чувство юмора, показанное под Пултуском? В ходе той битвы в руки русских солдат попала группа французских маркитанток, поведение которых ничем не отличалось от поведения маркитанток любой армии мира. Бенигсен незамедлительно отослал их на восток с примечанием, что «посылает транспорт гувернанток для русских девушек»!!! Во всяком случае, все поздравляли друг друга и благодарили за все (на поздравления в адрес Беннигсена царь ответил поздравлениями в адрес Бертье). Идиллия раскручивалась на всю катушку.

На следующий день, в соответствии с пожеланиями Наполеона, царь перебрался в Тильзит, который был признан нейтральной территорией. Теперь они уже все время находились вместе. Прогулки под руку перед лицом обеих армий, парады, совместные поездки на экипажах, празднества, подарки, комплементы, обеды и ордена. Наполеон получил от Александра ленту ордена Святого Андрея Первозванного, а наиболее заслуженный по мнению французов русский гвардеец, Лазарев, "получил" от Наполеона орден Почетного Легиона, что увековечил своей кистью Дебре на висящей в Версале знаменитой картине: Лазарев целует держащую крест ладонь Бонапарта, а на фоне обнимаются Мюрат с Константином. Атаман Платов получил в подарок портрет "бога войны". Ну и так далее. Большое танго.

Два главных игрока данного представления, закрывшись в шатре, играли свой покер за куски Европы, но за границами парома были ласковы друг к другу, словно парочка любовников, и они все время старались очаровать один другого, "покупая" друг друга. Бонапарт со всей серьезностью рассказывает царю, как, однажды, он спал себе спокойнехонько под стенкой в Египте, и тут неожиданно стенка завалилась, не причинив ему ни малейшего вреда, всего лишь разбудила ото сна. И что оказалось? Наполеон увидел у себя в руке оригинальную, чрезвычайно красивую камею императора Августа. Такой вот знак судьбы! Александр тоже, со всей полагающейся серьезностью рассказывает, что ему тут же необходимо окружить себя министрами, в противном случае он полностью попадет под обаяние собственного брата. Ну да, царь теперь титулует теперь экс-"узурпатора" своим "господином братом" (“Monsieur mon frère”).

Во время прогулки верхом Александр указал на какой-то фрагмент пейзажа и спросил, как здесь можно защищаться и как следует атаковать. Наполеон терпеливо пояснил это "брату", а под конец сказал:

— Если я еще раз стану вести войну с Австрией, а дам вам, Ваше Императорское Величество, тридцатитысячный корпус, и под моими руководством вы научитесь воевать.

Александр почувствовал себя на седьмом небе — быть командующим корпуса у "бога войны" — это огромная честь, ведь уже тогда говорили вслух, что "при Наполеоне Цезарь и Александр Великий были бы всего лишь поручиками".

Они соблазняли один другого точно так же, как соблазняют женщин. Гротескным был весь этот бал в забытой дыре над Неманом, где два коронованных хитреца взаимно жались один к другому и закрывались в шатре, чтобы резать Европу, словно кусок свинины.

Так очаровали ли они себя взаимно? Ну конечно же, естественно. Давайте заглянем им через плечо, когда они пишут письма любимым женщинам. Наполеон писал из Тильзита императрице Жозефине: "Только что я познакомился с Александром, и мне это доставило большое удовольствие. Это очень красивый, добрый и молодой монарх, обладающий большей проникновенностью, чем я предполагал". Александр пишет сестрице Екатерине: "Господь спас нас. Из этого сражения мы выходим без жертв, даже с некоторым блеском. И что ты скажешь на все это? Все время я провожу с Бонапартом, целыми часами мы остаемся один на один. Разве это не какой-то сон?".

А как же было на самом деле? На самом деле, они и вправду были очарованы друг другом, для обоих все это празднество было прекрасным развлечением, они развлекались, играли, гордились собой, радовались как дети: Европа глядит на них, весь мир. Время текло для них словно какой-то золотой сон. Но оба оставались холодными политиками, и их нельзя было "купить" до конца, чтобы партнер по игре влюбился в тебя без остатка, лишая себя ума, словно пансионерка. Это был покер, а пансионерки в покер не играют.

Они любили один другого и ненавидели. Тайники двойственности людской души. Трудно сказать, кто из них больше поддался очарованию другого и насколько долго, уверенно мы можем сказать одно — днем, за пределами шатра, они чувствовали это "нечто", ночью же приходило отрезвление, и в шатре продолжалась игра без взаимных нежностей. Они поддались очарованию минуты, вот и все; ну кто же не тоскует по подобного рода спектаклям и волнениям. Но даже если сердца у них дрогнули, мозги остались холодными и расчетливыми.

Одни историки считают, будто это Наполеон околдовал Александра, другие (и таких больше) — наоборот, что это царь обманул корсиканца, который в Тильзите совершил громадную ошибку, поверив в настойчиво демонстрируемую дружбу. Глупость, определенно тут ничего сказать нельзя. В Тильзите Александр нашептывал пруссакам: "Льстите его тщеславию". Ну, разве это не ответ? Только Наполеон не был идиотом, и в какой-то момент, в беседе со своими у него вырвалось: "Истинный византиец», предупредительный, умелый, двуличный, далеко пойдет!". Вот именно, разве эти слова не раскрывают реалии?

А ведь на этом позолоченном пароме им бывать нравилось, друг перед другом они состязались в любезностях, но, тем не менее, один другого на чем-то подлавливал. Но ведь это же был покер, прошу вас, покер — а в этой игре симпатия к партнеру козырем никак не является. У обоих имелись свои политические цели, и играли они затем, чтобы этих целей достичь, Наполеон — разделить Европу на две империи с сателлитами, чтобы перевес был у империи западной. Ну а российский самодержец? Это поясняет нам Батурин: "Царь желал выиграть время, необходимое для надлежащего приготовления к войне, которую следовало возобновить в самое короткое время". И в этом уже была вся правда. С двумя лицами. Для понимания состояния психических состояний обоих партнеров в Тильзите пригодился бы толстенный трактат — созданный психологами, психоаналитиками и философами, если бы только можно было эксгумировать и исследовать мысли и чувства.

Что же касается тайников тильзитского политического покера — тех переговоров, процедура которых была беспрецедентной в истории современной Европы (один на один) — то дело было бы гораздо проще, если бы не тот существенный факт, что она шла в четыре глаза, под полотном шатра, над картой, что представляла собой столешницу карточного стола.

— Я буду вашим секретарем, а вы — моим, — сказал Наполеон.

И так оно и было. "Мы вращаемся в сфере гипотез", — так резюмировал состояние имеющихся у нас сведений о четвертом раунде знаток проблемы, Галич, и здесь нет ни малейшего преувеличения. То, что мы знаем, известно нам из нескольких писем и нескольких последующих высказываний, да и то, касающихся только лишь конечных фрагментов раунда. Первые торговли скрыты под мраком тайны, которую уже никто и никогда не раскроет. Поэтому, Читатель, уж будь снисходительным к описанию представленного ниже, гипотетического описания нескольких наиболее важных раздач. Я описываю их на основании тех немногочисленных доступных источников и сделанных впоследствии спекуляций, проистекающих из содержания конечного документа.

Прусская раздача, которую многие считают самой важной в Тильзите. Оба участника яростно разыгрывали Пруссию до самого конца, по обеим сторонам стола прусские карты были сильными фигурами. Играя Пруссией, царь играл союзником, Бонапарт — ненавистным врагом. И этой ненависти он в разговоре с Александром не скрывал:

— Подлый король, подлый народ, подлая армия! Держава, которая всегда и всех предавала, и которая не заслуживает права на существование!

Царь воспринял эти слова с улыбкой, но не уступил, и сразу же попросил, чтобы хоть что-либо Пруссии оставить, какой-то клочок для существования. Уже потом, когда в торговле появились очередные расклады, Александр шаг за шагом увеличивал это "что-либо" и, размягчая упорство Бонапарта, выторговывал все больше.

К присутствовавшему в Тильзите королю Пруссии Бонапарт относился словно к находящемуся в немилости лакею. Во время первой "встречи титанов", Фридрих Вильгельм III ожидал на берегу Немана вызова в шатер, но так и не дождался. Наполеон предоставил ему аудиенцию только лишь на следующий день (да и то, исключительно потому, что его "брат" замолвил за того словечко), но отнесся к монарху словно к малолетнему недоумку, и обменялся с ним парой слов на тему… старомодного гусарского мундира, что был на пруссаке:

— И как ты справляешься с застегиванием такой кучи пуговиц?

В течение последующих дней "глупый фельдфебель" путался под ногами великих словно промокший пес, никто его не замечал, его не одарял взглядом "бог войны", он компрометировал себя при всякой попытке чего-нибудь выклянчить. Тогда Александр подумал, что, возможно, красота королевы Луизы исправит то, что испортила глупость и неуклюжесть Фридриха, и приказал немедленно вызвать ее в Тильзит. Это был уже последний звонок — королева приехала из Клайпеды 6 июля, то есть — за сутки перед окончательной формулировкой трактата, и с места приступила к штурму.

Как русские, так и их прусские союзники прекрасно знали, что в политическом покере Наполеон совершенно нечувствителен к прелестям женщин, даже самых красивых, тем не менее, было решено рискнуть: а вдруг в первый раз и удастся, в конце концов, в Тильзите оба чародея не только соблазняют, но их самих тоже соблазняют, они ходят в какой-то эйфории, а вдруг панцирь и треснет? Луизу, слово за словом научили, что она должна говорить, о чем просить в доверенной беседе с Бонапартом — прежде всего, вернуть Магдебург, а кроме того — что только удастся.

Королева ожидала "бога войны" в своем самом великолепном туалете. Наполеон заскочил к ней на квартиру прямиком с конной прогулки, в мундире стрелка, со хлыстиком в руке, и захлопнул дверь. Беседа продолжалась чертовски долго, и положение стоящего под дверью Фридриха Вильгельма стало настолько унизительным (ах, эти усмешки штабных), что он не выдержал напряжения и вступил в комнаты, тем самым прервав диалог.

— Если бы прусский король постучал в комнату чуточку позже, — шутил впоследствии Наполеон, — быть может, мне и пришлось бы оставить ему Магдебург.

Но не оставил. У него была неплохая разведка, и он прекрасно знал, какие отношения связывают царя с королевой Луизой, тем более, что после занятия Берлина в 1806 году французы обнаружили в спальне королевы портретик царя и пропитанную духами пачку весьма компрометирующих писем. Возможно, Наполеон и не согласился бы с мнением Николая Михайловича, что "политика Александра в этот период может быть объяснена только лишь его любовным отношением к королеве Луизе", но видя, как заядло царь сражается за Пруссию, он прекрасно понимал то, что за всем этом что-то должно было скрываться. Однажды он сказал:

— Королева — женщина неглупая, своего супруга превышает на целое небо. Я и не удивляюсь, что она не может его ни любить, ни уважать. С Александром ее связывает тесная близость…

Она же перед встречей ненавидела его всей душой, это "чудище", "воплощение злой судьбы", этого "отвратительного сына революции". Прусские историки утверждали, что во время их интимной беседы Бонапарт вел себя грубо, словно законченный хам. Интересно, откуда они это знали, раз беседа происходила в четыре глаза? И странно, что после этой встречи она изменила свое мнение и написала про "чудище": "Голова его обладает красивой формой, а его черты свидетельствуют о выдающейся интеллигентности. Он напоминает римского цезаря. Когда он улыбается, в уголках губ у него появляется черта доброты".

В воспоминаниях присутствовавшего в Тильзите французского капитана Коанье можно прочитать: "Боже, какая же она красивая, можно сказать, что она прекрасная королева уродливого короля, но мне кажется, что она была и королевой и королем одновременно. На тридцатом году жизни я с охотой отдал бы одно ухо, чтобы остаться с ней на столько же долго, как Наполеон".

Наполеону Луиза тоже понравилась. Он написал Жозефине: "Восхитительная женщина, весьма вежливая ко мне, но можешь не ревновать…". Но на него она не повлияла. Умоляла до последней минуты. Когда они выходили из комнат, Луиза еще раз спросила, почему он не желает быть милостивым и тем обрести ее пожизненную благодарность.

— К сожалению, мадам, — с насмешкой заметил Наполеон, — я достоин сожаления, знаю, это влияние моей злой звезды.

Когда же Луиза усаживалась в экипаж, Наполеон галантно подал ей красивую розу.

— Приму, сир, — шепнула королева с очаровывающим вздохом, но хотя бы с Магдебургом.

— Ваше королевское высочество меня простит, — ответил Бонапарт, — но я даю только это. Вам остается лишь принимать.

Когда же они уселись за пиршественный стол, и Луиза подняла бокал с вином, говоря:

— За здоровье Наполеона Великого! Он отобрал наше королевство, а теперь возвращает! — тот замечательно обрезал этот небольшой шантаж:

— Только не выпейте[59] всего, мадам!

После того он выразил мнение, что Луиза сыграла как наилучшая актриса Европы, и только лишь потому он не уничтожил Пруссию полностью. Понятное дело, не потому. Впрочем, следует помнить, что с проблемой Пруссии тесно была связана и проблема Польши, а конкретно — польских земель, находящихся в сфере прусского раздела. Играя Пруссией, невозможно было одновременно не играть Польшей, причем, в данном случае ситуация была повернута — Наполеон играл союзником, а вот Александр — врагом.

Польская раздача в Тильзите была не менее интересной, а может и более, потому что в ней имелись два красивых блефа (еще раз напоминаю, что мы "вращаемся в сфере гипотез"). Поначалу Бонапарт предложил Польшу… царю! Но Александр был к тому времени весьма опытным игроком в покер, чтобы не почувствовать, что это блеф, и не позволил завести себя в ловушку — и категорически отказался. Перед тем от своей разведки он уже знал, что Наполеон намеревается выполнить слово, данное полякам, и восстановить их независимость, что нашло свое подтверждение и во французском предложении. В соответствии с этой концепцией, Польша не должна была очутиться под новым захватом, но сделаться самостоятельным королевством под скипетром царя. Взамен Наполеон потребовал отрыва от Пруссии Поморья, Бранденбурга и Силезии, которые были бы отданы Иерониму. Согласие на такой расклад означало бы перемещение границ Франции далеко на восток от Одера, до опасного предела. Александр понял, что если бы он принял такую вот Польшу, с ее суверенитетом, за которым с двух сторон следил бы брат Наполеона, то тогда "на всю жизнь" он сам был бы связан с Францией и очутился бы во вражеских отношениях с Австрией и Пруссией, своими традиционными союзниками… Глубоко в закоулках мозга у него таилась новая война с "господином братом", поскольку он не намеревался делиться титулом арбитра Европы, тем более, что при подобном разделе он получил бы меньшую часть. В новой войне Австрия с Пруссией обязательно будут ему нужны, так что он не позволить поймать себя на дьявольский крючок — Польшу под его владением. Эта Польша была бы его только на первый взгляд, а ее армия в любой момент была бы готова выступить на стороне Франции.

Потому сразу же он продемонстрировал Наполеону собственное мастерство в покере столь же красивым блефом. А именно, он предложил, чтобы Польшу взяли себе французы, конкретно же — Иероним Бонапарте, которого он женит на саксонской инфанте. Взамен, отстроена будет могучая Пруссия. На сей раз корсиканец проявил бдительность и отказал (4 июля) в довольно резкой форме, аргументируя это тем, что подобная французская Польша была бы постоянным очагом конфликтов между ними.

Оба представленных выше предложения оба наших героя рассматривались "условно", как это подчеркивают исследователи проблемы. Это было обычное покерное зондирование и заманивание.

В результате они согласились на компромисс: на Польшу, образованную из бывшей южной и юго-восточной Пруссии, под жезлом Фридриха Августа саксонского, что, кстати, полностью соответствовало статье VII Конституции 3 мая, которая говорила, что после смерти Станислава Августа Понятовского "династия будущих польских королей начнется с личности Фридриха Августа, нынешнего саксонского электора". Берлин же получил свою Королевскую (Западную) Пруссию, Поморье, Бранденбург и Силезию, но с проложенными вдоль границ военными дорогами для французской армии.

Более же всего Наполеон обольстил Александра при турецкой раздаче, пообещав ему раздел уже распадающейся Оттоманской империи, но "в будущем". Ему было известно, что это великая мечта царя, и потому подпитывал его желание разодрать Порту ("Константинополь — это господство над миром, это ключ к универсальному могуществу!"), точно так же, как уговаривают ребенка: вот будешь себя хорошо вести, тогда посмотрим. Во время обеда, сидя рядом с королевой Луизой, и имея за спиной верного мамелюка, Рустама, Наполеон пошутил:

— А почему это Ваше Королевское Величество носит тюрбан? Не затем же, чтобы понравиться царю Александру, который как раз ведет войну с Турцией?

— Нет, я хочу привлечь внимание мамелюка Вашего Императорского Величества, — умело парировала та.

Под конец переговоров Александра уже ничего не интересовало так сильно, как окончательное решение турецкой проблемы. И он давил на это. Только я не могу сказать, будто бы давил энергично, ведь Александр ничего в своей жизни не делал энергично. Да, они дискутировали по этой и другим темам целыми часами, оговаривали такие мелочи, которые, как правило, оставляют заместителям министров и секретарям, торговались за каждый квадратный километр, за каждую европейскую деревушку и кусочек побережья, но, в конце концов, все сходилось на мнении Наполеона, поскольку, что там ни говори, он был более сильным и умелым в работе мечом. Комментируя Тильзит, можно было бы с насмешкой повторить за Черчиллем: "Все, чего я требовал — это подчинение моим желаниям после разумной дискуссии".

Для Александра это была не самая лучшая его игра, но он строил под нее добрую мину, рассчитывая на то, что эта игра не последняя.

В течение полутора десятков дней этого раунда имело место множество раздач. Играли множеством союзников и врагов, что является вещью нормальной — в каждой колоде имеется несколько десятков карт. На стол впрыгивали: Балканы, Испания, Швеция, Дания, Финляндия, Голландия, Португалия, Мальта, Гибралтар, Зунд, Дарданеллы, германские микро-государства, итальянские и ганзейские порты и даже Мыс Доброй Надежды. Все фигуры невозможно перечислить, тем более: оговорить все раздачи и перебивки.

Подписанные 7 и 9 июля 1807 года тильзитские трактаты возвращали прусское королевство в его границы до 1740 года, то есть, территория его была обрезана наполовину, да и то, с четким указанием Наполеона (в статье IV), что Пруссия не была стерта им с земной поверхности только лишь и исключительно "из уважения, которое он питает к императору Всея Руси". Франция заграбастала все прусские провинции, лежащие на левом берегу Эльбы, Россия — белостокский округ и Клайпеду. Гданьск был признан вольным городом, но с французским гарнизоном. Царю пришлось признать созданный Бонапарт Рейнский Союз и королевские титулы трех братьев Наполеона: Иеронима (в Вестфалии), Людовика (в Голландии) и Иосифа (в Неаполе), а так же присоединиться к антибританской континентальной блокаде, объявленной Наполеоном в 1806 году в Берлине. В секретном трактате очутились постановления, позволявшие Франции вмешиваться в северную Африку (Тунис и Алжир). Помимо того, если бы Пруссия не выплатила Парижу восемьдесят миллионов франков военной контрибуции в срок — Франция имела право занять всю ее территорию.

О свободной Польше речь шла в статье V, но, по требованию царя, без использования слов "Польша" и "поляки". Новое государство было названо Варшавским герцогством, что поляков разочаровало. Но весьма верно заметил Мариан Кукель, что Наполеон в этот раз не мог заходить слишком далеко, ведь он вел напряженную игру и, заботясь в ней об интересах Франции (в конце концов, он ведь был французом, а не поляком), в определенных вопросах должен был проявлять сдержанность. Он считал, что наименования не столь важны, чем реалии. В статье V тильзитского трактата "форму пожертвовали в пользу содержанию"[60]. Свой дебютный роман я завершил диалогом двух братьев — главных героев книги:

— Да Господи Боже, парень! Что же означают названия, что бы ты предпочел? Свободное и независимое герцогство, которое у нас имеется, или же Польшу, называемую Польшей только лишь с кажущейся свободой?

Молчание, тяжелое и хмурое, впилось между ними, пока через долгое время Каршницкий выдавил из себя:

— Герцогство, герцогство, Доминик"[61].

"Форма, пожертвованная в пользу содержания". Только ведь содержание полякам тоже не нравилось. Им не нравилась слишком ограниченная территория восстановленной отчизны (сто четыре тысячи квадратных километров), составляющая всего лишь обломок Польши перед разделами. Они забыли, что сами, несмотря на кровавые усилия, не были в состоянии возвратить независимость Польши, и что сделал это только Наполеон; выходит, забыли они старую польскую пословицу: "Дареному коню в зубы не заглядывают". Зная польский национальный характер, можно поставить злотый против гроша, что если бы Бонапарт восстановил Польшу от Балтийского моря до Черного, они были бы недовольны и этим. А за то, что не он присоединил Мадагаскар, наследство Бенёвского.

Варшавский Антикварный Аукцион Anno Domini 1976. Когда во время антракта я упоминаю, что вскоре выйдет моя книга о наполеоновских временах, один из моих собеседников — библиофилов, интеллигентный человек, немедленно палит с бедра:

— Наполеон был негодяем!

— Это почему же вы так говорите?

— Он обманул поляков!

Второй собеседник, тоже интеллигентный, не колеблясь, подтверждает это. Товарищ по путешествию в далекую Азию, сотрудник института в Гливицах, использует те же самые слова. Да их использует каждый второй поляк. Эти слова слышишь неустанно.

Господи Боже, сжалься, ибо не ведают они, что говорят! У наших школьников старших классов это еще можно понять — бывают "педагоги", сравнивающие Наполеона с Гитлером (!) — но откуда эта ненависть у людей взрослых, что же это такое? Распространенное в Польше знание истории в категории: "При короле Ольбрáхте[62] не стало шляхты", а если знание и поглубже, то из тенденциозных статей и научных работ. Да еще и это имя. Другие имена: Александр, Цезарь, Вашингтон, Ганнибал, Людовик XIV, Иван Грозный, Карл Великий — не вызывают каких-либо волнений или ассоциаций. Наполеон — о, этого либо слепо любят или (гораздо чаще) слепо ненавидят, в обоих случаях без особого смысла. Если уж ненавидят, то, в основном, за то, что он не отдал всей своей жизни в жертву Лехистану в благодарность за теплое сердечко со всем прилегающим к нему Марыси Валевской. В ответ на анкету, объявленную редакцией "Мувё Веки" (Mówią Wieki — Говорят столетия) среди всего прочего я написал: "Польским критикам Наполеона стоит вспомнить, что чувствами и с сердцем на вытянутой ладони можно руководствоваться в собственной малогабаритной трёшке (и то не всегда), но не в случае государств" (№ 8, 1969).

Наполеон, ничего не скрывая, заявлял: "Я должен полностью посвятить себя Франции и ее интересам" (письмо Коленкуру в 1811 году по вопросу претензий Александра по вопросу Герцогства Варшавского); его деятельность в пользу Польши была прагматичной, продиктованной интересами Франции и всей той Европы, об объединении которой под предводительством той же Франции Бонапарт все время мечтал. Отсюда и его знаменитое высказывание: "Без восстановления Польши Европа с той стороны остается без границ", и другое, в котором он называет Польшу "ключом свода Европы". Что же касается результата Тильзита, Герцогства Варшавского, то — как свидетельствует в своих мемуарах адъютант императора, Юзеф Грабовский — Наполеон со всей откровенностью сообщил жалующемуся поляку, председателю Совета министров Герцогства Варшавского, Станиславу Малаховскому:

— Дорогой мой граф, я играл в "двадцать одно". Добрал до двадцати и на этом остановился.

На первый взгляд, это отдает цинизмом, но ни в коем случае это цинизмом не является — это было превосходным в качестве метафоры и очень верным определением ситуации за игровым столом. Всякий, кто знает игру в "двадцать одно" (заимствованную поляками от французов и до сих пор у нас популярную), знает, что набор двадцати очков является ситуацией практически оптимальной, больше карт "прикупать" нельзя, поскольку тогда у тебя больше 90 процентов вероятности на перебор, то есть, на проигрыш. И точно так же было и на тильзитском пароме. В существующей ситуации Бонапарт не мог рисковать попыткой увеличения Герцогства, поскольку это вызвало бы протест России и, прежде всего, Австрии с ее целенькой и жаждущей боя армией, что, учитывая усталость наполеоновских войск, было тогда весьма опасным — весь уклад, весь ожидаемый мир мог бы разрушиться (со всеми подробностями это объяснил французский дипломат Биньон, посол Наполеона в Герцогстве, в VI томе своей "Истории Франции с 18 брюмера до Тильзитского Мира", Париж 1830).

Но, хотя чувства мы уже выбросили на помойку, ибо в политических играх именно там им и место, в случае Наполеона (и это один из немногих такого рода, известных мне из истории случаев) — даже чувства играли здесь роль! Неоднократно, во всяком случае, более десятка раз, император повторял, в письменном виде и "орально", что дело восстановления Польши для него является не только политической проблемой, планируемой и реализуемой с точки зрения французской и панъевропейской полезности, но еще и дело чести! Некоторые из подобного рода высказываний я еще в этой книге процитирую.

Другие этого не цитируют — почему? Разве именно в этом, в такой особенной селективности при выборе источников, должна заключаться честность историка? Нет, такая селективность является самой банальной подделкой темы, обычной ложью; господа историки столь набожно врут (это перед каким же алтарем? стоит спросить), как будто правда была смертным грехом. Цитируют различные, хитроумно подрезанные, высказывания Наполеона, придавая им выстроенную совершенно тенденциозным образом, антипольскую интерпретацию. Почему не цитируются вот такие его высказывания (а было их, как я уже упоминал, много) как эта, еще из тех времен, когда он был Консулом:

— Старая Франция заплевала себя и опозорилась, с подлой бездеятельностью глядя на уничтожение такого королевства, как Польша. Поляки всегда были друзьями Франции, и я беру на себя ответственность отомстить за них. До тех пор, пока Польша не будет восстановлена в своих старых границах ("sur ses anciennes bases"), в своей целости, постоянного мира в Европе не будет. Потерпите!… Если я проживу еще лет двадцать, то заставлю Россию, Пруссию и Австрию возвратить Польше захваченные у нее земли. Политика этих трех стран в отношении Польши является отвратительной, позорной и подлой!

Это высказывание привел (в IX томе своих мемуаров, изданном в Париже в 1829 году) человек, у которого не было никаких причин воспевать Наполеона — бывший личный секретарь Бонапарта, изгнанный от двора, Бурьенн. В конце концов, этот человек связался с Бурбонами против императора, так что можно сомневаться в том, что он писал против предавшего его хозяина, но не в том, что он написал о нем хорошего. Так вот, среди прочего, Бурьенн заявил, что Наполеон всегда относился к Польше "сентиментально" и прибавил: "Все время у него на сердце был вопрос мести за разделы Польши, я сам провел с ним, как минимум, двадцать бесед на эту тему"!

И император сделал это, он отомстил за нас, возвратил Польше жизнь. А в благодарность до сих пор слышит: "Наполеон обманул поляков!". Откуда это берется? Как я уже говорил, еще со школы. Ребенок все это запоминает, поскольку "пан учитель" или "пани преподавательница" задали выучить вот такой, к примеру, текст (в учебнике Г. Катца "Всеобщая история 1789–1870"):

"Когда в штаб-квартиру Наполеона в Тильзите прибыл посланник царя, генерал Лобанов-Ростовский, чтобы начать переговоры, Наполеон, разложив карту, указал на Вислу и сказал: "Вот граница двух империй; по одной стороне должен править ваш монарх, по другой — я". Это высказывание, между прочим, означало еще и то, что для Наполеона более важной была договоренность с царем, чем всяческая идея воскрешения польского государства".

Нельзя написать правды о договоре Риббентропа-Молотова, зато с наслаждением пишут вранье о чем-то подобном, чтобы пнуть Запад, француза-империалиста. Учителя здесь не виноваты, они всего лишь "используют" учебник. Автор учебника тоже не несет вины — он всего лишь переписал то, что вычитал у "серьезных историков". Переписал догму. И ученик уже запомнил: "всяческая идея воскрешения польского государства" была чужда этому классовому врагу, лягушатнику в императорской короне. Если ученик когда-нибудь возьмет в руки "Императорский покер", то от этого идиотизма отучится, потому что найдет там доказательство тому, что предполагаемые слова, произнесенные императором над картой — это самая банальная ложь, апокриф российского агиографа Дмитрия Бантыш-Каменского; но сколько же это учеников прочтет мою книжку и повзрослеет? Остальные и дальше будут вбивать себе в головы то, что манипулятивно вкладывают туда "серьезные историки", и бредить, будто бы "Наполеон обманывал поляков".

Но давайте оставим слова; тому, что "Наполеон обманывал поляков", противоречат свершившиеся факты — исторические факты. Бонапарт исполнил свои обещания, деянием своим перечеркивая дело разделов: он разрушил состояние, созданное захватчиками в 1795 году, и никогда и никому Польшу не продавал. В 1807 году он воскресил ее в виде Герцогства Варшавского, в 1809 году чуть ли не удвоил ее территориально, а в 1812 году одной из целей новой войны было восстановлением Польского Королевства в еще более широких границах. Представитель России на Святой Елене, шотландец по происхождению, граф Бальмен, приводит (см. "Мемуары") высказывание Бонапарт в беседе с адмиралом Малькольмом: "Единственной целью моей войны с Россией было возрождение Польского Королевства". Даже если не единственной, то, согласимся, главной.

И вот тут многие завопят: Эгей! так ведь (насчет 1812 года) это же не факт, а именно слова, болтовня, уже после того, как все завершилось! Хорошо, давайте поглядим на то, что было до того, перед войной 1812 года. Наполеоновское воззвание к армии, инициирующее эту кампанию, начиналось словами: "Солдаты! Вторая польская война начата!", что означало: вторая война за Польшу. В секретном союзном договоре Наполеона с Австрией, заключенном перед самым началом военных действий (14 марта 1812), статья V гласила, что "если война против России будет выиграна, Королевство Польское будет восстановлено". В той же самой статье император, в качестве вознаграждения за помощь со стороны Австрии, гарантировал Вене, что при восстановлении польского государства Галиция останется австрийской. Но уже следующая глава (глава VI) излагала другую возможность, возможность обмена: если часть Галиции (другая часть Галиции, поскольку первая часть уже была польской с 1809 года) все же войдет в состав восстанавливаемой Польши, то Австрия взамен получит иллирийские провинции.

В соответствии с заверениями Наполеона, воссозданное им Польское Королевство должно было включать Литву, Подолию, Украину и большую часть Галиции. Только никогда в наполеоновскую эпоху не появился шанс воспроизвести сверхдержавную Польшу периода величайшего, ягеллонского рассвета, "sur ses anciennes bases". Почему — это очень точно пояснил Бурьенн:

"Свои размышления относительно польских дел я желаю закончить кратким замечанием, поясняющим Наполеона, оно кажется мне важным. Польша, как уже говорилось, была разделена между тремя державами: Россией, Австрией и Пруссией. Наполеон сражался с каждой из этих держав, но никогда с тремя одновременно. В 1805 году он сражался с Австрией и Россией, но Пруссия тогда сохраняла нейтралитет. В 1806 году он воевал против Пруссии и России, но Австрия была нейтральной. В 1809 бил Австрию, в то время как Пруссия была нейтральной, а Россия была союзницей. В 1812 году он вел войну с Россией, но при помощи Австрии и Пруссии. Так что никогда у него не было возможности реализации собственного плана, то есть взыскания всех польских земель, попавших под раздел. Это не было проблемой отсутствия желания, но отсутствия возможностей по причине международной ситуации".

Короче говоря: в этой сложной политической ситуации, император, воскрешая Польшу, сделал все, что только мог. И за это поляки платят ему теперь ворчанием: "Наполеон обманывал поляков!". А может все наоборот, дорогие мои? Давайте-ка вспомним, какие же из нас были герои, какие патриоты, рвущие удила, чтобы мчаться в бой, и мы были готовы умирать за отчизну, лишь бы только ее освободить:

1806 год. Польша отсутствует на карте Европы уже более десятка лет; поляки самостоятельно сбросить кандалы не могли (восстание Косцюшко), так что теперь они терпят ярмо и молятся о том, чтобы им было дано чудо. И вот чудо происходит: с запада приближается француз, который когда-то обещал полякам, что отомстит за них и освободит. Француз разбивает одних захватчиков (пруссаков) и готовится хорошенько побить следующих (русских), и одновременно призывает поляков (в завоеванном Берлине), чтобы те помогли: пусть в Польше вспыхнет всенародное восстание, которое поможет французам побыстрее справиться с завоевателями. "Поляки! От вас теперь зависит: существовать и иметь отчизну, появился мститель за вас, ваш творец (…) Приносите ему ваши сердца и отвагу, полякам свойственную. Восстаньте и убедите его, что вы готовы даже проливать кровь ради возврата отчизны. Он знает, что вы безоружны. Не беспокойтесь, оружие вы получите из его рук…". Эти слова были запечатлены на плакатах. Подобными же словами Наполеон околдовывал сарматов в непосредственных беседах:

— Будьте достойными отцов ваших, которые отдавали приказы бранденбургскому двору, давали царей Москве, освободили Вену и освободили все христианство! Так будьте же подобны дедам вашим, о геройстве которых всемирная история дает столько свидетельств! (…) Я желаю вернуть вашему народу политическое существование, но, воспользовавшись данной вам способностью, окажитесь достойными моих замыслов. Если в ваших жилах еще течет кровь давних, мужественных поляков, все беритесь за оружие! Пускай лозунгом вашим станет: Свобода или Смерть! Сегодня ваша судьба находится в ваших руках, я же только желаю, чтобы вы убедили меня в своей отваге. Я должен увидеть результаты вашего запала, содержащиеся не в словах или заявлениях…

И так далее, и тому подобное.

И что? И ничего. Все обращения, призывающие к восстанию, не срабатывают, ну совершеннейший "горох о стену". Польша не дрогнула. Поляки — как очень зло и верно констатировал Норвид — "ожидают, когда французы придут создать им отчизну". Мизерное движение в Великопольше, Домбровским и Выбицким было начато тогда, когда там практически не с кем было сражаться, потому что пруссаки в паническом ужасе бежали от вступивших в границы французов.

Что потом? А потом Наполеон создал "un ridicule Ducheé de Varsovie" (смешное Герцогство Варшавское), как издевались некоторые поляки, недовольные "созданной" для них чужаком Отчизной — те самые, которым не приходило в голову помочь ему в этом и сражаться. И вновь ожидание очередных чудес. Наибольшее чудо, воскрешение большого Польского Королевства, должно было случиться в 1812 году, после завоевания России. Император ожидал, что поляки встанут на этот, наиболее важный для них бой, "все как один". Встали числом нескольких десятков тысяч регулярных солдат (со всеми последующими пополнениями — 100 тысяч) из Варшавского Герцогства. Только лишь из Герцогства, хотя Бонапарт призывал, чтобы "все поляки, все 16 миллионов, сели на коня". Понятно, что это был риторический призыв, но император ожидал гораздо большего, он ожидал, что в каждом поляке при такой оказии воскрешения возможности вновь стать державой проснется лев. Обманулся он весьма сильно — поляки с польских земель под прусским, австрийским и российским правлением даже не пошевелились. Особенно неприятно было видеть это в Литве, где требуемое восстание не вспыхнуло, а потом наплыв в франко-польскую армию, идущую на Москву, оказался совершенно ничтожным. Только лишь в "Пане Тадеуше" все это выглядит оптимистично; цитируемая выше насмешка Норвида была нацелена именно в "Пана Тадеуша", в ту прелестную поэму, являющуюся зеркалом обаятельного стиля жизни польской шляхты, умеющей чудно пить, развлекаться и рассуждать о свободе, которую… кто-то принесет на тарелочке.

Даже Вацлав Гонсёровский[63], как историк и писатель, не сочувствовавший Наполеону, пропагандировавший несправедливые и оскорбляющие императора взгляды, должен был признать (в примечании в изданных им воспоминаниях Грабовского[64]):

"Поляки в те времена занимались политикой на четыре стороны (французскую, русскую, австрийскую и прусскую — примечание В. Лысяка), а за Наполеоном, если только не считать Герцогства Варшавского, не шли. Они могли бы выставить четырехкратно более сильную армию, могли бы и вправду на что-то повлиять, но предпочитали одновременно служить четырем державам. Отсюда, не должны они питать претензий к Наполеону (…), потому что народ спал".

"Могли бы на что-то повлиять…". Да, поляки тогда могли бы исполнить ожидания величайшего своего друга, помочь ему и себе, перевесить чашки весов войны 1812 и привести к тому, что карта Европы и школьные учебники истории сегодня выглядели бы совершенно иначе. Но они этого не сделали, ибо "народ спал". Поражение Польши одновременно было поражением наполеоновской Франции и самого Наполеона, который так обманулся в отношении поляков. Так кто же кого обманул? Наполеон поляков или наоборот? Всегда хорошо знать факты, то есть, правду, поскольку это защищает человека от необходимости бить в чужую грудь за собственные грехи, прошу прощения у уважаемых земляков!

Великий поляк и великий историк, Шимон Ашкенази[65], перед которым должны падать на колени и бить земные поклоны те любители полаять, а не плеваться своим незнанием со страниц лживых книжек и полос лживых статей, так сказал о Наполеоне во время лекции на публичном заседании Академии Умений 23 мая 1912 года:

— Он желал Польшу, и, наверняка, не из чувства милосердного доброжелателя — Боже упаси слабые народы от милосердия сильных — но по причине высоких государственных интересов европейца, в убежденности того, что без "восстановления[66] этого королевства Европа с той стороны остается без границ", что обязательно необходимо вернуть тот "ключ к своду" европейского дома ради добра и безопасности обитателей этого дома. Этой истине он на все времена дал свидетельство, и не пустым словом, но громадными деяниями.

Это все, мои господа, на тему "Наполеон обманывал поляков!".

Историки до настоящего времени спорят о том, кто же выиграл четвертый, тильзитский раунд императорского покера. Например, Роджер Пейр: "Фактом является то, что трактат из Тильзита был выгоден только императору Александру, который заключал договор в качестве побежденного, а в результате мог с тех пор свободно действовать в Балтийском море и в устье Дуная. Франции же этот трактат был совершенно невыгоден". А вот Евгений Тарле назвал тильзитский трактат "унизительным" для царя.

Вне всяких сомнений, необходимо признать правоту оценки советского историка. Ошибкой Наполеона было великодушие по отношению к Пруссии (таким образом он нарушил обещание, данное им армии в 1805 году: "Великодушие уже не будет мешать нашей политике") — и он дорого заплатит за это несколькими годами спустя. Правдой является и то, что побежденный в войне Александр впоследствии получил территориальные прибавления. Но главная истина заключалась в том, что Наполеон получил в Тильзите господство практически над всей Европой (как минимум, над двумя третьими континента), право на экспансию за ее пределы, и он же втянул Россию в самые разнообразные дипломатические конфликты, не говоря уже о том, что он заставил ее закрыть торговлю для британской торговли (Континентальная Блокада), что разрушало экономику России. Так что, со всей уверенностью — четвертый раунд императорского покера Бонапарт провел в свою пользу.

Наши герои попрощались, расцеловавшись в присутствии кричавших "ура" войск. Это была очень приятная в своих внешних проявлениях игра — об этом я уже писал (Тарле: "Наполеон вел себя столь корректно, чтобы пилюля, которую должен был проглотить Александр, оказалась не такой горькой, чем он думал"). Но по обеим сторонам столика было прекрасно известно "а что играется". Золотой паром должен был стать мостом мира между двумя народами, символом завершения покера, а стал всего лишь ширмой для игры. Так что, в самом лучшем случае, это был паром позолоченный, да и то — очень тонким слоем. Не все то золото, что блестит.

Весьма похоже будет через год, в Эрфурте, во время очередной "встречи титанов". Оба "господина брата" сознательно или подсознательно предчувствовали, что еще придет время лобовой стычки — в Европе имелось место лишь для одного оракула. Как символ и как предсказание этого, в вместе с тем и как грозное memento прозвучала сцена, которая вошла в историю и в легенду. Как-то раз Бонапарт с Александром, держа друг друга под руки, проходили мимо старого французского гренадера, который отдал им салют. Наполеон остановился.

— Что думает Ваше Царское Величество, — сказал он, указывая на страшный шрам, проходивший от лба и до средины лица солдата, — о людях, которые живут, несмотря на такие раны?

Царь французский язык знал превосходно и рикошетировал столь же красивой аллюзией:

— А что думает Ваше Императорское Величество о солдатах, которые такие раны наносят?

Воцарилась тишина, прерываемая тяжелыми вздохами придворных. Гренадер же и не дрогнул, зато задрожали все присутствующие, когда в тишине раздался его мрачный ответ:

— Те уже мертвы!

РАУНД ПЯТЫЙ Раунд шпионов и своевольных дам (Что ни раздача, то блеф) В ОТРАВЛЕННОМ САДУ АМУРА

Четвертый раунд императорского покера был последним, который "бог войны" выиграл. Пятый, управляемый Амуром — был предпоследним из тех, которые он не проиграл. Этот пятый, в котором фигурами были шпионы в штанах и платьях, накладывался на все предыдущие и все последующие, являясь, собственно говоря, раундом дополнительным, зато самым длительным, поскольку он шел все время, с самого начала до самого конца императорского покера.

Шпионы, которые действовали против Бонапарт, в пользу России, были людьми весьма трудолюбивыми и не удовлетворялись всего лишь одной ставкой. Чаще всего, они были одновременными агентами Вены и Петербурга, Берлина и Петербурга или же Лондона и Петербурга, или даже всех четырех столиц вместе. Но врожденная скромность не позволяла им сообщать своим работодателям, что они сидят на нескольких стульях одновременно, то есть — что свои находки они продают различным разведкам.

Именно таким трудолюбивым тузом был двойной агент (Лондона и Петербурга), Уильям Барре, англичанин из гугенотов, который служил в российском военном флоте. После десяти лет службы он попал к французскому послу в Копенгагене, Грувелю, и был выслан им в 1795 году с секретной миссией в Варшаву. Через два года российской разведке удалось ввинтить Барре (правда, ненадолго) на пост "secrétaire particulier" при… воюющем в Италии Наполеоне! Но это было еще при царе Павле.

При Александре российских шпионов, работавших против Франции, вербовали, в основном, в кругах французской эмиграции, то есть, роялистов, сторонников изгнанного Революцией графа прованского Луи де Бурбона, который не признавал Бонапарта и называл себя королем Франции, Людовиком XVIII. Классическим примером был граф Вернегю, работавший в Риме. Но наиболее драматическим, неожиданным и буквально-таки легендарным примером был граф д'Антрег, работавший в пользу Вены (время от времени) и Петербурга (на постоянной основе), а потом еще и Лондона. Удивительным было то, с какой легкостью удалось этому человеку привлечь к сотрудничеству выдающихся людей из непосредственного окружения Наполеона.

Людовик Эммануэль Анри Александр де Лонэ, граф д'Антрег, политик, bon-viveur (повеса — фр.) и путешественник (объездил весь Ближний Восток), но прежде всего, авантюрист и талантливый интриган, родился в 1753 году в Монпелье. Как практически всякий французский аристократ, он ненавидел чернь, разрушившую Бастилию и лишившую головы Людовика XVI. Потому-то он эмигрировал и начал войну против Республики. Работа эта была тяжелой и опасной (хотя и не лишенная своих прелестей), а граф д'Антрег не любил потеть задарма, даже ради идеи. С российской разведкой он установил плодотворные отношения в 1793 году через испанского посла в Венеции, Лас Касаса, который свел его с царскими послами в Генуе (Лизакевичем) и в Неаполе (Головкиным).

Агенты, поставлявшие д'Антрегу информацию, до сих пор неизвестны, мы знаем только их псевдонимы. Во время итальянской кампании Наполеона (1796) д'Антрег получал регулярные отчеты из штаба Бонапарта (!) от "генерала Буларда"[67], а в 1798–1799 годах его "кротом" в Париже был таинственный высокий чиновник французских Министерств Иностранных Дел и Финансов с псевдонимом "Ваннелет"[68]. 27 мая 1797 года французская жандармерия даже прихватила д'Антрега в Триесте, причем, с портфелем, полным шпионских бумаг, но в награду за сдачу всех тайн (во время личной беседы с Бонапарт) и небольшую услугу (необходимо было подделать документ) французы — еще не ориентирующиеся, с каким асом имеют дело — организовали ему "побег" в Швейцарию.

Что, черт подери, делало со всем этим Тайное Бюро (Cabinet Secret) Наполеона, организованное уже в мае 1796 года вместо разведывательной службы генерального штаба и штабных разведок отдельных генералов? Данная структура, действующая под руководством бывшего командира кавалерийского полка, Жана Ландре, имела на своем счету крупные разведывательные и контрразведывательные успехи, а так же успешно проведенные провокации. Тогда почему же Бюро не расшифровало "Буларда" и "Ваннелета", не обезвредило д'Антрега раз и навсегда? В общем, дело мутное, загадочное, фактом же остается то, что как раз арест д'Антрега стал концом карьеры Ландре. Подозрительно долго держал он в своих руках портфель шпиона с упомянутыми бумагами. Разгневанный Бонапарт поначалу осудил начальника Тайного Бюро на пятнадцать суток тюрьмы, потом, правда, приказ отменил, но Ландре пришлось подать в отставку.

Зато д'Антрег спокойно вернулся к своим занятиям. Сведения о французской армии и о ситуации в Париже, которые, благодаря нему, попадали в Петербург, были очень ценными, вот только критерий полезности, как нам известно, для царя Павла не являлся чрезвычайной ценностью — все решали его личные предпочтения и переменчивые настроения. Именно в момент такой вот "мигрени" Павел посчитал своего агента "сволочью", и д'Антрегу незамедлительно было направлено сообщение о том, что его с работы увольняют. К его счастью, случилось это 12 марта 1801 года, всего лишь за одиннадцать дней до "апоплексического приступа" императора. Сообщение об убийстве монарха дошло до д'Антрега раньше, чем еле ползущее письмо с "расчетом", и вот тут месье граф дал доказательство своего хитроумия. Рассчитывая на то, что про "изгнание с работы" мало кто помнит (принимая во внимание бардак, царивший тогда в Петербурге, это было оправдано), он сделал вид, будто ничего не знает о смерти царя, и отослал в Россию письмо без даты, в котором… униженно благодарил за предлагаемую ему награду в размере трехсот тысяч рублей, прибавив, что из идейных соображений не может принять столь крупной суммы, и что даже за меньшие деньги и далее станет тщательно выполнять свои обязанности.

Этот красивейший блеф удался, и д'Антрег остался на службе российской разведки, а царь Александр уже 27 апреля 1801 года удвоил ему жалование до шестисот дукатов. Хорошо оплачиваемый, пользующийся покровительством таких величин, как очередные вице-канцлеры Панин и Куракин, а так же министр иностранных дел Чарторыйский, д'Антрег удвоил усилия и через несколько лет, в момент коронации Наполеона, достиг чуть ли не вершин шпионского успеха. Ему удалось перекупить нескольких французских дипломатов, в том числе секретаря французского посольства в Вене, своего старого знакомого, Посуэля. С тех пор вся секретная корреспонденция между Парижем и французским послом в Австрии, Шампаньи, равно как и вся идущая через Вену — к примеру, на Константинополь — перестала быть тайной для Петербурга. Д'Антрег имел своих корреспондентов в штабе французских оккупационных войск в Ганновере, еще он иногда пользовался слишком откровенными высказываниями ничего не осознающих (похоже, не осознающих) приятелей, французских генералов Дюма и Суше. Его дядя, де Баррал, был епископом в Мо, а старый знакомый, Стефан Межан, генеральным секретарем префектуры округа Сены — не исключено, что они поддерживали с ним контакты. В 1802 году двое сыновей его агентов, Дукло и Дельмас, стали членами (весьма вероятно, что благодаря его тайной протекции) Законодательного Собрания.

Проживал он в Дрездене, руководя здесь российским шпионским центром. Наполеон не знал о разведывательных успехах д'Антрега, зато он прекрасно знал, что д'Аетраг — вдохновитель и автор нацеленных в него памфлетов, потому он неоднократно требовал от Саксонского дома выдать ему интригана. Те отказывали, время Аустерлица и Иены еще не пришло, в связи с чем они еще перед Бонапартом не тряслись. Из Дрездена зашифрованные рапорты д'Антрега мчали в сумке специального курьера через Берлин до ближайшей российской почтовой станции (Радзивилув) и дальше, прямиком на стол князя Чарторыйского. В 1804 году этих рапортов было уже так много, что Чарторыйскому пришлось принять на работу группу дешифровщиков.

Величайшим, обросшим легендами и до настоящего времени сгоняющим сон с век историков успехом д'Антрега была вербовка двух агентов, точнее: агента и агентессы, в самом Париже, на высших ступенях чиновной иерархии и в ближайшем окружении Наполеона. Этих агентов в рапортах, отсылаемых в Петербург, д'Антрег называл "Парижским знакомым" и "Парижской знакомой". Французские исследователь много бы отдали, чтобы иметь возможность поближе подружиться с этими "знакомыми".

"Парижская знакомая" в реальности была интимной приятельницей д'Антрега — и вот тут мы вступаем в райский сад Амура, в котором полно шпионящих и жарко любящих женщин. Это была придворная дама времен "ancien régime", участница фривольного кружка дам, окружавших Марию-Антуанетту в Версале. Д'Антрег начал с ней спать где-то около 1788 года, но, поскольку одновременно он спал с первой певицей Оперы, мадам Сен-Юбер, и с "прекрасной Генриеттой, крестьянкой Мари Андре — дамам стало как-то тесно. Первой за борт вылетела наивная пастушка. В 1790 года дама из Версаля овдовела, и тут-то певицу, тоже вдову (после месье Сен-Юбера), охватил ужас. Она мобилизовала все силы и первой затащила д'Антрега к алтарю, за два дня до завершения года.

Через двенадцать лет после того, в сентябре 1802 года, таинственная аристократка возобновила контакт, на сей раз письменный, со своим давним любовником. Уже долгое время она вновь была замужем, причем, на ком-то высокопоставленном, так как имела доступ ко двору Наполеона во дворце Тюильри; ежедневный к Жозефине Бонапарт, и несколько более редкий — к самому Первому Консулу.

Историки, например, Леонс Пинго, предполагают, что "Парижская знакомая" была одной из дам двора Жозефины, которая обожала изображать из себя монархиню типа Марии-Антуанетты и любила окружать себя старой родовой аристократией. Во всяком случае, связи этой женщины с Бонапарт были столь близкими, что старый дрезденский лис с места предложил ей сотрудничество. Придворная охотно согласилась, хотя — что интересно — нельзя было сказать, будто бы она Наполеона ненавидела (она считала его гарантом общественного спокойствия и своего личного успеха), зато терпеть не могла… его врагов, роялистов. Быть может, Бурбоны, которым она когда-то служила, чем-то допекли ей, поскольку в качестве условия sine qua non для сотрудничества она потребовала, что ни одного слова из ее донесений не будет передано разведке роялистов.

С 1803 года "Парижская знакомая" регулярно присылала обширные рапорты в Дрезден. В них было больше придворных сплетен, чем серьезных политических или военных сведений (главным источником информации для нее была тетка Жозефины, мадам де Копонс), но не следовало пренебрегать даже интимными мелочами двора — ведь на их основе можно было составлять злобные памфлеты против корсиканца. А кроме того, даже из второстепенных, на первый взгляд, политических сведений петербургские специалисты могли делать ценные выводы.

"Парижская знакомая" была русофилкой, и свое предательство объясняла влюбленностью в царя Александра, которого называла "ангелом". Д’Антрег тут же начал подпитывать данное чувство, и время от времени посылал агентессе описательные портреты "ангела". Но вот описательного портрета или хотя бы имени "Парижской знакомой" мы не знаем и, похоже, никогда уже не узнаем.

Гораздо более ценными были рапорты "Парижского знакомого". Он тоже, похоже, был весьма высоким чиновником военной и административной службы Наполеона, а поскольку был человеком по-своему бескорыстным, очень богатым, и деньги для него не имели значения («Этот человек, состояние которого достигает двух миллионов, заявил, что никогда не примет чего-либо от царя Александра» — слова д’Антрега), а еще потому, что он был весьма критичным в отношении сплетен и тщательно отбирал информацию, очищая ее от плевел — его донесения имели первоклассное значение. Известны имена некоторых его помощников, например, братьев Симон, сотрудников военного бюро (!), сам он, однако, был крайне осторожным и не позволял себе откровений, которые бы раскрывали его личность. В Дрезден он посылал рапорты, начиная с 1802 года. Кстати, он знал "Парижскую знакомую" и выставил идентичное, как и она, условие: если хотя бы какая-то мелочь из его донесений попадет в руки эмигрантов-аристократов, корреспонденция незамедлительно будет прервана.

Если говорить точнее, под псевдонимом "Парижский знакомый" скрывались два человека, отец и сын, который после смерти родителя продолжал его дело. Детективы-историографы во Франции буквально "встали на голову", чтобы расшифровать личности этих изменников[69]. Усилия были предприняты воистину убийственные, поскольку на руках имелись лишь обрывки обрывков, тени теней доказательств, практически ничего, несколько предположений, и во внимание можно было принимать десятка полтора, а то и несколько десятков человек. И все-таки, похоже (повторяю: похоже) маску с двойного лица удалось сорвать. Вероятно, им был Ноэль Дару, а после его смерти кто-то из его сыновей, Пьер или Марциал Дару.

Наверняка же о "Парижском знакомом" мы знаем, что он был комиссаром по поставкам и интендантом в армейской администрации. Ноэль Дару (1729–1804) был комиссаром, интендантом, работал в военной администрации и обоих своих сыновей направил подобным образом: Пьер стал комиссаром и генеральным интендантом, Марциал — интендантом и заместителем инспектора по вопросам кадров в армии. Другое дело, относительно которого нет сомнений, это факт, что первый "Парижский знакомый" скончался "летом 1804 года". Ноэль Дару умер 30 июня 1804 года!

Что же касается его наследника, то почтенного по природе и не слишком-то талантливого Марциала следует, скорее всего, исключить. Выходит, Пьер Дару. Так точно, правая рука Бонапарт, Пьер Антуан Ноэль Бруно граф Дару (1767–1829)! Он считался одним из самых верных товарищей Наполеона и, пользуясь его благожелательностью, в головокружительном темпе поднимался по ступеням карьеры. Начинал он как простой интендант, чтобы посредством полученного в 1801 году поста генерального секретаря в военном министерстве (там работали братья Симон!) добраться до вершины — до должности генерального интенданта императорского двора и Великой Армии (с 1806 года) и члена имперского Государственного совета (1811). Восхищались его феноменальным трудолюбием (Дару называли «рабочим волом») — в этом плане он соперничал с самим Наполеоном и даже с Бертье. Он мог не спать ночь за ночью, никакая работа не была способна его «стереть», короче, самый настоящий перпетуум мобиле. Наполеон считал его "человеком исключительной честности" (так он высказался о нем на Святой Елене).

Предпосылки:

1. Известно, что "Парижский знакомый" имел глубокие связи с семейством д’Антрега в Монпелье. Пьер Дару, точно так же, как и д’Антрег — родился в Монпелье!

2. Известно, что д’Антрег в 1796–1798 годах имел подозрительные контакты с интендатурой так называемой Итальянской армии. Генеральным интендантом итальянской армии был Пьер Дару, в то время как его отец работал тогда в главном интендантстве в Париже[70].

3. «Парижский знакомый»-сын уведомил д’Антрега, что, благодаря собственным должностям, имеет большие возможности добывать ценные сведения, чем его отец. Пьер Дару работал на более высоких постах, чем Ноэль Дару.

4. Главные агенты «Парижского знакомого», братья Симон, работали в военном министерстве в то время, когда Пьер Дару был там начальником отдела и генеральным секретарем.

5. Наверняка, у Пьера Дару имелся опыт в шпионском ремесле (а может и любовь к нему). Когда была раскрыта его переписка 1798–1799 годов, стало известно, что в этот период он шпионил за поляками, Косцюшко и Домбровским, в Отейле. Шимон Ашкенази написал о Пьере Дару в своей фундаментальной работе "Наполеон и Польша": "Это был только лишь на первый взгляд гибкий, неутомимый администратор, суровый и не имеющий собственных интересов служака, грозный усердный чиновник (…) В действительности же, похоже, это был никем не раскрытый хитрец, которого никто не смог раскрыть в течение жизни и до самой смерти…".

6. Оба, и отец, и сын Дару, были очень богаты, что не может нас удивлять, поскольку в те времена ни на каком ином месте нельзя было обогатиться сильнее, как на должности армейского интенданта или поставщика.

У французов, скорее всего, уже нет сомнений, что супер-изменниками, спрятавшимися под маской «Парижского знакомого» были месье Ноэль и Пьер Дару. Среди всего прочего, это нашло отражение в одной из лучших биографий Наполеона, написанной выдающимся французским наполеоноведом, Лефевром[71]. Но стопроцентной уверенности иметь нельзя — на горячем их никто не поймал.

Я и сам посвятил много времени, исследуя эту увлекательнейшую загадку в пятом раунде императорского покера. Возможность провокации со стороны французской разведки (такие голоса были[72]) я отбрасываю — в рапортах "Парижского знакомого" уж слишком много важных сведений и имен. Разыскивая — я нашел, как мне кажется, доказательство, перечащее критикам гипотезы об измене Дару и дополнительные предпосылки, которые данную гипотезу подтверждают.

Ее критики утверждают, будто бы первый "Парижский знакомый", указывая в письмах к д’Антрегу свой возраст, сам эту же гипотезу ниспровергает — указанный возраст не совпадает с возрастом Ноэля Дару. Минуточку, месье, он этим возрастом жонглировал. В письме от 14 февраля 1804 года на одной странице он указал, что ему пятьдесят четыре года, а несколькими страницами далее, что шестьдесят три. А вот теперь и предпосылки. Просмотренные мною рапорты второго "Парижского знакомого" написаны очень красивым французским литературным языком. Пьер Дару был известным и признанным писателем, автором нескольких исторических трудов (например, "Истории Венеции"), литературных работ (например, поэмы “La Cléopide”) и переводов Горация. Дело другое — близким приятелем Пьера Дару был знакомый д’Антрега, генерал Матье Дюма. И, наконец, третья, некий психологический фактор: как заявил прекрасно знавший его и работающий в его конторе кузен Пьера Дару, Стендаль (ну да, автор «Красного и черного») — Дару-младший, этот трудоголик и верный спутник "бога войны", буквально "болезненно боялся Наполеона"! Так вот — если из страха работаешь на кого-то сверх собственных сил, если это превращается чуть ли не в болезненное состояние, тогда ты ненавидишь этого «кого-то», и уж наверняка не любишь. Это самая очевидная реакция, буквально биологическая, и не нужно быть психоаналитиком, чтобы это понимать, И все же, несмотря на все это, не надо считать, будто бы нам до конца понятно, что и где в этой загадке красное, а что черное.

Правда, выигрыш в этой раздаче не принес Александру ожидаемых выгод, поскольку все усилия д’Антрега Наполеон разрушил своим мечом под Аустерлицем и под Фридландом, хотя с точки зрения престижа здесь имелось болезненное поражение императора французов. Что же касается самого д’Антрега, то перед Тильзитом он был уволен из российской разведки своим заядлым врагом, министром Румянцевым, перешел на службу к англичанам, осел в Лондоне и там же был убит в 1812 году в результате взаимных расчетов после неудачи операции "Шахматист"[73].

То, что «Парижских знакомых» не расшифровали и не стали на их след, навечно останется одним из величайших провалов наполеоновской контрразведки. Ефим Черняк верно написал, что "Наполеон был не только единственным и наиболее выдающихся военачальников в истории, но и как организатор разведки он на голову превышал большую часть своих противников". Но здесь напрашивается следующее наблюдение: если наполеоновская разведка и вправду была действенной машиной, то контрразведка справлялась гораздо хуже. Французы сгорали в ходе добычи информации о противнике, и им не хватало огня для противодействий шпионам неприятеля.

Понятное дело, нельзя сказать, будто бы контрразведка Бонапарта вообще не предпринимала усилий с целью обезвредить д’Антрега. Ну так что с того, если д’Антрег тут же об этом узнавал. Осенью 1804 года в Дрездене появился французский офицер из армии Ганновера, полковник Саго, со специальной миссией. Он связался с тремя своими агентами: Пелагрю, Брюгсом и поляком Забеллой. Но каким образом его деятельность могла принести хоть какие-то результаты, если уже в декабре того же года "Парижская знакомая" передала д’Антрегу… содержание рапорта Саго в парижский центр? Содержание этого рапорта предоставила ей мадам Копонс.

У российской контрразведки успехов было не больше, но у русских, по крайней мере, имелись конкретные, направленные подозрения. Адам Чарторыйский приказал д’Антрегу спросить у "Парижского знакомого", являются ли шпионами французский консул в Москве, Лессепс, прусский дипломат, Ломбард и драгоман Фонтон. Удивительная вещь — "Парижский знакомый" вообще не ответил на этот вопрос, полностью его проигнорировал.

На вопрос, является ли французским шпионом граф Тадеуш Лещиц-Грабянка, знаменитый в XVIII веке "Король Нового Израиля", российская контрразведка ответила сама себе. Речь шла об одном из наиболее любопытных "одержимых" мошенников перелома столетий, родившемся где-то в 1740–1745 году предшественнике и своего рода духовном отце другого обманщика, Товянского[74], который сыграл столь значительную и мрачную роль в среде Великой Эмиграции. Грабянка — мистик, теософ, масон, алхимик, иллюминат, спиритист, каббалист, визионер, объявленный (самим собой) творцом нового Царства Божьего, польское дитя из пробирок Сведенборга и Калиостро (которого, кстати, принимал у себя дома в гостях) — где-то около 1786 года основал в Авиньоне мистическую секту под названием "Новый Израиль" она же "Новый Иерусалим" она же "Народ Божий", продвигая доктрину, выведенную из идеологии Сведенборга, Сен-Мартена, еврейской Каббалы и других откровений того же самого типа. Он назвался королем как раз этой секты, желал добыть для нее весь мир и учредить его столицу в Иерусалиме, а поскольку всегда и везде хватает наивных людей, жаждущих чуда, адептов его было во всех уголках Европы множество, вот только с собственным семейством у него были сложности, так как не мог он собственных сыновей убедить в этой чуши — те ни за какие коврижки не позволили папочке оттянуть их от чистого католицизма.

В качестве "Короля Нового Иерусалима" Грабянка много ездил по Европе (понятное дело, с целью укрепления влияния секты); подобного рода поездки с духоподъемным подтекстом — это превосходное алиби для каждого шпиона. После визита в Лондон (приблизительно в 1803 году) он прибыл во Львов, а с Украины направился в Санкт-Петербург (1805), где его, как любопытную новинку расхватывали по салонам, приемам и т. д. Это праздничное действо по налаживанию контактов с российскими высшими сферами в 1807 году грубо прервала царская полиция, арестовав Грабянку, формально: за сектантство, но, как утверждает Муромцев, который столкнулся с Грабянкой в Петербурге, повсюду шептали (наверняка в результате утечки из кругов политиков или контрразведчиков), якобы Грабянка "был агентом или шпионом Наполеона"[75]. И вот тут свершилось самое настоящее чудо в исполнении арестованного: а именно, комиссар, который должен был за ним следить при домашнем аресте, просто сразу же подвергся буквально гипнотическому воздействию "Короля Нового Израиля", из надзирателя за заключенным он тут же стал его почитателем и позволил тому уничтожить (или же сам уничтожил) все компрометирующие документы! (это нам известно из текста другого российского автора, Лонгинова, опубликованного в 1860 году). Творились и другие "чудеса". Не арестовали никаких иных сообщников, хотя как минимум один человек из секты был шпионом, как утверждает в своих воспоминаниях Теодор Лубяновский. "Дело было затушевано, благодаря заступничеству влиятельных лиц" (Муромцев), сам же Грабянка, посаженный в Петропавловскую крепость, совершенно неожиданно умирает в камере (в октябре 1807 года) от ритуальной в подобных случаях "апоплексии". Какой яд был использован, мы не знаем, но то, что он был использован — это тайна полишинеля.

Все упомянутые выше "чудеса" свидетельствуют о том, что вокруг Грабянки велась беспардонная война двух разведок, российской и французской, и хотя нам не известно, по приказу французской или российской разведки (скорее, второе, возможно, речь шла об уничтожении следов, ведущих к "влиятельным людям", которые опасались раскрытия или компрометации), тот комиссар, давший себя "очаровать" мистику и уничтоживший компрометирующие документы, сделал это — следует признать, что русские бдительность в данном деле проявили.

Зато они не подозревали женщин, и это было ошибкой. Ведь французы пользовались услугами российских предателей, роялистских эмигрантов, но прежде всего — услугами озорных и своенравных дам, которые умели выдать из себя все самое лучшее, а из признаний любовника выбрать все самое интересное.

Французам было прекрасно известно хобби Александра, который неустанно изменял своей постоянной любовнице, Нарышкиной (говоря по правде, следует добавить, что та не оставалась перед ним в долгу). Царь в течение недели мог "любить" несколько женщин. Палеолог: "В его объятиях млели по очереди: прелестная госпожа Жеребцова, красивая супруга купца Бакарата, божественная мадемуазель Муравьева, фрейлины княжны Екатерины и множество других женщин". Придворным сутенером царя был последующий придворный мистик, князь Александр Голицын, "сообщник его сладострастных забав", считавшийся "мастером в устройстве любовных свиданий (…), находившим наиболее вкусные кусочки, которые потом умело догрызал, когда те были уже надкусаны Его Царским Величеством" (Годлевский[76]).

Буквально сумасшедшим вниманием Император Всея Руси дарил актрис, поскольку считалось, будто бы они более всего умелы в искусстве Амура (после, понятное дело, проституток, с которыми ему встречаться было как бы и не к месту), а более всего — актрис французских, ибо те считались украшением своего сословия. И этим как раз пользовалась французская разведка, высылая с берегов Сены в Петербург труппы комедиантов.

У Наполеона были похожие предпочтения, причем, ему было легче, так как проживал он на берегах Сены. Вообще-то, император весьма интересовался театром и постоянно о нем помнил — в 1812 году их далеких подмосковных снегов он отослал в Париж новый устав «Комеди Франсез». Из всех известных парижских актрис, танцовщиц и певиц, которые не прошли через альков Бонапарта, можно упомянуть лишь мадемуазель Мезере и мадемуазель Гро, поскольку те осчастливливали своими прелестями его братьев: Люсьена и Иосифа. Зато с радостью этим занимались дамы и господа: Браншу, Мафлеруа, Роландо, Дюшеснуа, Жорж, Бургуан и Грасини. Жорж и Бургуан стали значительными фигурами в пятом раунде императорского покера, а верхом пикантности здесь был факт, что Александр, которому этих дамочек подсунули, радостно потреблял плоды из райского сада, надкушенные перед тем его партнером.

Не существует — точно так же, как и в случае отца и сына Дару — документальных свидетельств шпионской деятельности мадемуазель Бургуан, но, как известно, с самых древних времен деятельность шпионов покрыта вуалью тайны, которую иногда невозможно распутать, ибо таковыми являются характер и специфика данной профессии. Так что двигаться необходимо среди предпосылок. А в данном случае они весьма интересны.

Молоденькая актриса Théâtre-Français Мария Тереза Стефания Бургуан (1785–1833), известная своим бьющим в точку остроумием и подходящим телом (повсюду ее называли "источником наслаждения"), в первых годах XIX века была любовницей знаменитого химика, министра внутренних дел Франции (с 1801 года), Жана Антуана Шапталя графа де Шантелу, которого она сама, в свою очередь, ласково называла "папашей-клистиром". Девица должна была благодарить его за все, поскольку среди самых различных талантов ей не хватало только лишь сценического. В эксклюзивный коллектив Французского Театра она попала по приказу месье министра, который одновременно приказал журналистам воспевать "выдающиеся роли" своей любимицы. Несмотря на то, что известная всем развязность мадемуазель Бургуан была способна устыдить даже должностных сотрудниц не слишком приватных уголков Пале Рояля, ослепленный Шапталь был свято уверен в ее хрустальной морали, а все сплетни считал подлыми нападками на ее безупречную добродетель.

Как-то раз в 1804 году Наполеон устроил следующее представление во дворце Тюильри. Он приказал Шапталю прийти в одиннадцать часов вечера, чтобы оговорить какие-то государственные дела, и одновременно, через камердинера Констана пригласил к себе в спальню мадемуазель Бургуан. Минут через пятнадцать совместной работы «бога войны» и министра, в кабинет вступил Констан и, указывая пальцем на двери в спальню (те, якобы, даже были приоткрыты, и в них, вроде как, появлялась фигура актриски) сообщил:

— Сир, мадемуазель Бургуан уже там и ждет…

Наполеон на это ответил:

— Скажи, что я сейчас приду. Пускай начинает раздеваться.

Шапталь побагровел, поднялся со стула, дрожащими руками собрал свои бумаги и, не сказав ни слова, покинул кабинет. Часом позднее, еще до того, как Наполеон вышел из спальни, в Тюильри доставили письмо, в котором министр внутренних дел отказывался от своего поста и требовал немедленной отставки.

Историки не совсем согласны относительно подробностей той сцены и относительно того, отстранил ли Наполеон мадемуазель Бургуан еще тем же вечером или только лишь пару недель спустя. Это уже значения не имеет; фактом остается, что отстранил довольно настоятельно, и что это ее ужасно задело, доведя до состояния ярости. В одно мгновение она стала злейшим врагом Наполеона и в течение последующих нескольких лет публично забрасывала его изысканными оскорблениями, насмехалась над его телом и мужскими достоинствами, да попросту шипела и плевалась, словно рассерженная кошка.

А теперь давайте подумаем. Зачем Наполеон устроил отвратительный спектакль в Тюильри? Если он желал избавиться от своего министра, то мог бы сделать это более прилично, одной росписью, и обычно так и поступал, не обязательно объясняя причины. Вот-вот предстояла коронация (упомянутый вечер состоялся уже после того, как Сенат объявил Наполеона императором), и монарх, похоже, не собирался устраивать глупости перед лицом такого момента; впрочем, он всегда был человеком достаточно серьезным в отношениях с правительством, и бессмысленное шутовство его натуре как-то не было свойственно. Кроме того, он любил и ценил Шапталя. И все же, преднамеренно организовал это представление родом из клоаки. Вот именно, преднамеренно… Давайте вспомним слова Черняка: "Он был выдающимся организатором разведки".

А теперь подумаем вот о чем. При этой сцене присутствовало трое: Наполеон, Шапталь и Констан. Ну да, еще мадемуазель Бургуан. Шапталь не стал бы хвастаться унижением. Констан и Бургуан не осмелились обмолвиться хотя бы словечком без разрешения Наполеона: он, чтобы не утратить золотоносной должности первого камердинера монарха, она — чтобы по-дурацки не закрыть для себя доступ в первое ложе Франции. И все же, на следующий день весь Париж говорил об этой сцене и гоготал. Кто все это записал и позволил хохотать? Мадемуазель Бургуан тем более не желала бы сама рассказывать, что ее бесцеремонно выкинули из упомянутого ложа. Но и об этом Париж знал. Скромное обаяние преднамеренности.

Теперь задумаемся над третьей загадкой. Каким чудом мадемуазель Бургуан было позволено несколько лет жить в Париже или ездить в турне по Франции и окидывать императора французов вульгарными ругательствами и насмешками? Это был совершенно беспрецедентный случай во всей истории Ампира. Гораздо более сдержанные и не столь раздражающе фрондировавшие мадам Рекамье и де Сталь были по полицейскому приказу выброшены из столицы без права возврата, вторую даже осудили на изгнание из Франции. Можно ли все это объяснять их подозрительными политическими связями? А мадемуазель Бургуан была гораздо хуже, она прямо заявляла, что корсиканца следует свергнуть с трона. За что-либо подобное можно было моментально обеспечить себе пропитание за государственный счет в Темпле, Консьержери, Фенестрелле или иной тюрьме. И все же, даже чувствительная к слухам полиция оставалась глухой к воплям актрисы, хотя слышали их в самых отдаленных уголках Европы. В том числе и на берегах Невы.

И под конец давайте рассмотрим последнюю, уже четвертую проблему из секретов фривольной дамочки, которая, хотя и была развратной, полной дурой не была — это подчеркивают все, кто о ней писали. Так вот, 27 сентября — 14 октября 1808 года в Эрфурте состоялась вторая «встреча великанов», которая удивила всю Европу. Чтобы превратить это рандеву в праздник, Наполеон привез в Эрфурт самых лучших французских актеров, в том числе… и мадемуазель Бургуан. Ругающую его публично, ненавидящую, ядовито насмешничающую мадемуазель Бургуан! В этом моменте следует заметить, что интрига была шита уж слишком белыми нитками, и удивиться тому, что российская контрразведка этого не заметила. И все же французам номер удался, Александр попался на крючок[77].

Мадемуазель Бургуан уже в ходе первого представления в эрфуртском театре строила царю столь "сладкие глазки", что опьянила его мгновенно. И здесь нечему удивляться — девица и вправду была привлекательной. Как вспоминал потом в своих записках Констан: "Она делала все, что только могла, чтобы подпитать то восхищение монарха". Понятное дело, Констан не знал, что она делала все, что ей было приказано, царь же, в свою очередь — "хитрый византиец" — не знал, что ему обо всем этом думать. И потому решил провести зондаж партнера. Если бы Наполеон пожелал подсовывать ему эту красотку, это было бы подозрительным. Но Бонапарт прекрасно понимал, что струна практически готова была лопнуть, и усилия нескольких лет пойдут коту под хвост. Так что он посоветовал интересующемуся мадемуазель Бургуан "брату":

— Я бы не советовал ухаживать за ней, Ваше Императорское Величество.

— Почему?… Она, что, не согласится?

— Отнюдь, наверняка выразит согласие, причем охотно и еще сегодня. Завтра отсюда высылают почту, и через пять дней весь Париж уже будет знать, как сложено Ваше Величество, причем, от макушки до пальцев на ступнях! А кроме того… я забочусь о здоровье Вашего Императорского величества. Словом, желаю Вам победить это искушение.

Александр на минутку задумался и буркнул:

— Из всего этого я делаю вывод, что Вашему Императорскому Величеству эта красивая актриса не нравится…

— Ничего подобного, — ответил на это корсиканец. — Сам я ее не знаю, повторяю лишь то, что о ней говорят.

Эта беседа состоялась в спальне француза, во время туалета, в ходе которого Наполеону помогал Констан. Александр, понятное дело, рискнул, не обращая внимания на оговор и предполагаемую болезнь, уверенный в том, что его "брат" пытался его отговорить, питая нелюбовь к мадемуазель Бургуан. Он пригласил новую любовницу в Петербург, где та оставалась в течение нескольких лет, завоевывая сценические успехи к зависти российских актрис, и альковные успехи — к зависти госпожи Нарышкиной и успехи в оскорблениях (она все так же продолжала проклинать Наполеона) — к радости, вне всяких сомнений, французской разведки.

Правда, с этой гипотезой можно было и не соглашаться, вспоминая, что во время Ста Дней мадемуазель Бургуан, вновь пребывавшая во Франции, открыто заявляла о своей привязанности к Бурбонам, но кто только не делал этого в те времена? Не следует забывать и то, что к тому времени она была любовницей Бурбона, герцога де Берри. Когда после Ватерлоо Бурбоны вернули себе власть, и герцог де Берри нашел себе новых обожательниц, наша героиня перестала вопить ("Энтузиазм убеждений в этот момент в ней ослаб", — написал Фредерик Массон). Здесь имеется бесчисленное количество возможных комбинаций, в конце концов, мы имеем здесь дело с женщиной.

На тот случай, если бы кто-то сомневался в гипотезе о шпионской деятельности мадемуазель Бургуан — еще одна предпосылка. Так вот, после возвращения актрисы из России, где она нападала на Наполеона сколько было возможно, Наполеон… пригласил ее в Дрезден вместе со всей труппой "Комеди Франсез"! Это случилось в 1813 году, так, по крайней мере, утверждал находящийся рядом с императором Констан.

Второй подобной наполеоновской Матой Хари, по моему убеждению, была мадемуазель Жорж (1787–1867). Наполеон увидел эту красивую блондинку в конце ноября 1802 года в "Комеди Франсез", в спектакле "Ифигения в Авлиде", в роли Клитемнестры, и без труда (понятное дело, через Констана) затянул ее в Сен-Клу, где тогда пребывал. С этими делами у него никогда проблем не было, женщины липли к нему, словно пчелы к варенью. Если бы Наполеон под Ватерлоо погиб, к его гробу выстроилось бы тысячи две вдов.

И липли они к нему не только лишь потому, что он был "полубогом", но и ради его щедрости. Случайные наложницы на одну ночку в ходе военных кампаний на утро получали в подарок две сотни луидоров, хотя сам он прекрасно знал, что тем же самым девицам его офицеры дают, самое большее, двадцать франков. Здесь свою роль играли лишь чувства и великодушие, самих этих женщин он никак не уважал. Никогда он не брал их силой, никогда не принуждал к близости, его восхищали редкие проявления девственности и целомудрия. В Вене он как-то заметил в толпе влюбленно вглядывающуюся в него девушку. Он считал, будто бы знает, в чем дело, тем более, что девушка охотно согласилась прийти к нему в комнату. Но уже после нескольких слов сориентировался, что "это дитя" даже не догадывается, с какой целью ее пригласили, и что ее влюбленность была самым обычным восхищением императором французов. Он еще какое-то время побеседовал с ней и приказал проводить домой, одарив замечательным приданым (двадцать тысяч флоринов!).

Мадемуазель Жорж не была столь добродетельна, но и не стала банальным мимолетным приключением для Наполеона. В течение двух лет Бонапарт был опьянен ею, встречался с ней раза по три в неделю, что — принимая во внимание объемы его работы — было частотой, достойной внимания, и хорошо свидетельствовало об искусстве актрисы и за пределами сцены.

Сама она была дочкой владельцев небольшого театра в Амьене. Звали ее Жозефиной Маргаритой Веммер[78]. Став актрисой, она взяла себе сценический псевдоним Жорж. Весь театральный Париж делился на сторонников ее и сторонников мадемуазель Дюшеснуа, в зрительном зале даже случались драки. Перед Наполеоном, ее наиболее выдающимися любовниками были Люсьен Бонапарт и польский князь Сапега. "Бога войны" раздражали ее уродливые ноги, зато все остальное этот недостаток выравнивало — "голова, плечи, тело достигали, можно сказать, вершины совершенства" (Массон). По сравнению с Наполеоном она была излишне массивной, "величественно скульптурной".

Мадемуазель Жорж играла трагические роли — сам он в театре больше всего любил исполнительниц трагических ролей. Нравились ему и женщины типа "маленький котенок". Рядом с ним актриса была как раз такой. Она позволяла раздевать себя словно ребенка, тряпочка за тряпочкой, что доставляло ему неподдельное наслаждение. Ласкала она его с несравненным очарованием. В конце концов, он уже не мог без нее выдержать и приказал устроить рядом со своим кабинетом в Тюильри комнату для нее. Альбер Сильвен был прав, утверждая, что во время знакомства с мадемуазель Жорж "сексуальный аппетит Бонапарт переродился в волчий голод". Он называл ее “chére Georgina” или “ma bonne Georgina”.

Их великий роман прервала ревность Жозефины и приближающаяся коронация. Папа не помазал бы откровенного развратника. Мадемуазель Жорж должна была уйти. В признании, которое она сама сделала Александру Дюма, толика правды была:

— Он покинул меня, чтобы стать императором.

А когда Наполеон уже стал императором, и когда длительное время они не встречались, чувство погасло, он решил сыграть ею — подарить "брату". Конечно, эта женщина была самым красивым троянским конем в истории.

Историю обусттроили перед самой встречей в Эрфурте (похоже, французскую разведку тогда охватила некая мания — это была уже сплошная дамская массовка), и точно так же неуклюже, как "высылку" мадемуазель Бургуан. Но вот для российской контрразведки такой розыгрыш был довольно хитроумным. 11 мая 1808 года, сразу же после премьеры "Артаксеркса", мадемуазель Жорж тайно покинула Париж в компании переодетого женщиной балетмейстера Оперы, Дюпорта. Поводом были наказания, которые им, якобы, угрожали за разрыв контрактов. Они отправились прямиком в Россию, по приглашению ее любовника, Бенкендорфа, с которым актрису познакомил российский посол в Париже, Петр Толстой. В Петербурге она, "naturellement", стала любовницей Александра, но весьма часто заключала в собственные объятия и других царских придворных и офицеров.

Сразу же после начала российско-французской войны 1812 года Жорж выехала из России. Наверняка ее отозвали, опасаясь, что пребывая в Петербурге в ходе захвата французами российских земель, она будет подвергаться репрессиям. Александр желал ее удержать, и тогда-то между ними должен был состояться такой вот диалог:

Александр: — Мадам, я устрою специальную войну с Наполеоном только лишь за то, чтобы удержать вас.

Жорж: — Но, сир, мое место сейчас не здесь, а во Франции.

А: — Замечательно, следуйте тогда за моей армией, и вы попадете на родину самым кратчайшим путем.

Ж: — Тогда уж лучше мне подождать земляков в Москве, сир. Это будет скорее.

Вполне возможно, что это был так называемый "ответ на лестнице", но Жорж имела право считать, что, благодаря ее сообщениям, у земляков будет облегчена задача.

После возвращения из России она пережила повторный роман с "богом войны" — в 1813 году в Дрездене. Вечно элегантный камердинер Констан в своих мемуарах облек это в чрезвычайно тонкую форму: "У императора, немилосердно измученного ежедневной работой, возникало желание послать за мадемуазель Ж. после представления какой-нибудь драмы. После этого два-три часа, но никогда более, он проводил в своих частных апартаментах".

Сама мадемуазель в своих "Воспоминаниях" утверждала, будто бы всегда была верна Наполеону. Что она под этим понимала? Ведь каждый знал, что она не была верна в спальне — даже во время их двухлетнего воркования она спала с красавчиком-денди, Костером де Сен-Виктором, о чем сплетничал весь Париж. Вне всякого сомнения, она имела в виду службу Отчизне. Бонапарт не был уверен в ее сексуальной верности (вроде как, он столкнулся с Костером в дверях ее дома), но вот в преданности — полностью. И тут он не ошибался. После Ватерлоо Жорж хотела сопровождать его на Святую Елену, но не получила на это разрешения. Не будучи верной Наполеону, она всегда оставалась верной Императору.

Имеются любопытные предпосылки для поддержания этого тезиса. Во-первых, еще во времена Ампира ходили слухи, что Наполеон послал собственную любовницу в Россию, чтобы та свергла с трона противницу Франции, фаворитку Нарышкину. Во-вторых, в 1815 году мадемуазель Жорж предложила Наполеону бумаги, раскрывающие измену министра полиции, Фуше. Не знаю, что это были за документы, и как на них отреагировал Бонапарт, но сам факт обладания ими был доказательством того, что актриса была связана с французской разведкой. А в-третьих, мне известно, почему она ненавидела Фуше.

Чтобы пояснить это, нам следует чуточку отступить назад во времени, к ее последнему любовнику до "бога войны". Им был князь Александр Сапега, камергер Империи, бравый поляк, путешественник, авантюрист и личный приятель Жозефины и Наполеона, частый гость Тюильри, Малмезона и Сен-Клу. Императора он любил и был верен ему до смерти. И он совершенно не разгневался на то, что у него отбили Жорж, совсем даже наоборот, "услужливо передал ее влюбчивому Бонапарту" (Ашкенази). И далее оставался к ней весьма щедрым. Сапега — и это самое главное — всю жизнь был французским шпионом. Он работал на антирусский отдел в Тайном Кабинете Савари, так что воюющий с Савари любыми методами (это была типичная конкурентная борьба двух разведок) Фуше при первом же случае посадил его за решетку. Только лишь после вмешательства Жоржины, Наполеон, который ни о чем не знал, приказал Фуше немедленно освободить Сапегу. До самого конца Ампира Сапега неустанно организовывал шпионские и провокационные антироссийские операции. Известно и то, что он всегда сохранял дружеские отношения (с взаимностью) с мадемуазель Жорж. Достаточно?

Жоржина, подобно Сапеге, до самого конца жизни вспоминала императора с любовью. Хотя скончалась она во времена Второй Империи в нищете, все равно, прожила она целых восемьдесят лет в спокойствии духа, в отличие от иных театральных увлеченностей корсиканца (к примеру, на Грассини напали дорожные грабители и изнасиловали; Роландо сгорела живьем).

Давайте вспомним — как мадемуазель Бургуан, так и мадемуазель Жорж начали свою работу в царской спальне в 1808 году. Но в том же самом году, похоже, должны были стартовать и другие француженки, те самые, которые шпионили в пользу России. Откуда же, в противном случае, взялись бы такие предложения в коротюсеньком эссе Фредерика Массона "Наполеон и женщины":: "Какую роль сыграли женщины в отношении российских дипломатов, начиная с 1808 года? Какую роль очертил им Талейран? Каким образом — путем интриг и обширной корреспонденции — постепенно поощрили чужие державы к образованию коалиции? Какие из них произнесли предательские слова и привели к заключению примирения против Франции? Вот проблемы новейшего времени, которые для многих умов являются истиной, но для разрешения которых до сих пор нет еще достаточных доказательств".

И так вот, продираясь сквозь чащобы отравленного шпионажем сада Амура, мы возвращаемся в Эрфурт, к игре, которая имела там место, и одновременно встречаемся с шпионом Талейраном. Но обо всем по очереди.

Встреча в Эрфурте, а вернее: громадный съезд европейских князей и властителей, являвшихся статистами для Наполеона и Александра, буквально плавился, неустанно купаясь в бассейне нашего сада. Абсолютное преимущество было, естественно, не у двух "великанов", но у радовавшихся повторной встрече Мюрата с великим князем Константином, а так же у их нового приятеля, Иеронима Бонапарте. По сравнению с этой троицей, оба императора были всего лишь квакерами.

Оргии, еженощно устраиваемых троицей И-К-М были настолько занимательными, что днем никто их не видел, они спали сном трудяг, а даже если и видели, то в состоянии похмелья, и предпочитающих сидеть, а не стоять. Констан, описывая все это, указал два имени, к императорскому братцу же отнесся в соответствии с этикетом, называя его "выдающимся лицом": "Великий князь Константин вместе с князем Мюратом и другими выдающимися лицами ежедневно устраивали гулянки, на которых хватало всего, а хозяек дома представляли некоторые их дам. И подумайте, сколько мехов и бриллиантов вывезли те из Эрфурта!".

Похоже, это и вправду были ужасно разгульные parties, если даже богобоязненный камердинер, который многие ампирные интимные события и скандалы описал так, словно собирался включать в книжки для дошкольников, на сей раз позволил себе высказаться, понятно, типичным для своих писаний метафорическим языком ("представляли хозяек дома"). В одном только патриот-бонапартист Констан солгал: вмешивая в режиссуру развязных встреч за столом Константина, который там был всего лишь гостем. Королем всех этих пьяных безумий был Иероним Бонапарт (1784–1860), который такимобразом — не исключено даже, что неосознанно — играл роль, назначенную ему французской разведкой.

Сексуальные оргии и всяческие затеи из царства непристойных выходок были стихией Иеронима. Родился он с талантом ко всему этому, как Леонардо — с талантом к изобретательству. Иероним Бонапарт, самый младший брат Наполеона, был Леонардо эротики, проявив в этом плане громадные способности и постоянно заставая общество врасплох новейшими своими изобретениями. По этой причине Наполеон сердился на него, но все прощал и, в конце концов, женил его (1807 г.) на герцогине Екатерине Вюртембергской, одновременно сделав его королем Вестфалии.

Вестфальский двор во времена Иеронима славился тем, что мужья там крайне редко получали приглашения на балы, зато супруги всех придворных и сановников постоянно получали от короля какие-нибудь бриллиантовые "компенсации" и "награды" (все это весьма быстро привело к финансовому краху королевства), и что даже наиболее либеральные матери боялись посылать на балы своих дочерей. Изобретения, увидевшие дневной свет (а точнее — ночной) в Касселе (столице Вестфалии), Иероним впоследствии демонстрировал в других столицах. В 1812 году в Варшаве вино совершенно не пользовалось спросом, дело в том, что разошелся слух, будто бы пребывающий как раз тогда на берегах Вислы король Вестфалии купается со своими дамами в вине, которое затем купцы выкупают и разливают по бутылкам. Прощаясь с Константином в Эрфурте, Иероним спросил:

— Скажи, чего ты хочешь, чтобы я прислал тебе из Парижа?

— Даю тебе слово, что не желаю ничего, — ответил великий князь. — Твой брат подарил мне красивую саблю, я весьма удовлетворен, и ничего больше не хочу.

— Но хоть что-нибудь я должен тебе прислать тебе, мне это доставит большое удовольствие.

— Ну ладно. Пришли мне шесть тех девиц из Пале-Рояль.

Иероним свое слово сдержал. Зная характер франко-российских отношений в то время и серьезность игры, можно ли иметь какие-либо сомнения, что эта "посылка" была тщательно отобрана, вышколена и запрограммирована французской разведкой? Ну а на полях можно было бы поразмышлять над извечной изменчивостью людских капризов и радостей. Ведь тот же самый Константин впоследствии "приказывал гулящим головы брить". Происходило это уже после падения Империи, когда многие шпионские делишки периода Ампира вышли на свет Божий, и, быть может, этот парикмахерский энтузиазм Константина был местью дамам легкого поведения за специальную посылку из Парижа.

В Эрфурте дам "представлявших честь дома" старательно контролировал агент номер один наполеоновской разведки, правая рука и заместитель Савари на посту начальника Тайного Кабинета, эльзасец Карл Людовик Шульмайстер (1770–1853). Этот человек, которого специалисты считают наиболее выдающимся во всей истории асом стратегической разведки, на своем счету уже имел огромные достижения в качестве крупной фигуры в императорском покере — в частности, в 1805 году, перед Аустерлицем, переодевшись в мундир австрийской армии, он проникал в штаб-квартиру Кутузова и даже принимал участие в секретном штабном совещании! Против русских он действовал еще в 1806–1807 годах на территории Кёнигсберга. Терпеть не могу повторяться, потому за его достаточно исчерпывающим жизнеописанием отсылаю читателей к другой моей книге[79]. А в этой же нас интересует Эрфурт.

В Эрфурте Шульмайстер, официально исполнявший обязанности начальника службы охраны съезда и обоих императоров, негласно подкладывавший царю в постель своих агентесс при посредничестве цепочки Иероним — Мюрат — Константин, потерпел поражение, в его карьере совершенно не имевшее прецедента. Даю слово советскому исследователю, ранее уже мною цитируемому, Ефиму Черняку, который, на основании российских источников, заявил: "Очередные любовницы Александра в Эрфурте были сотрудницами, которым платил Шульмайстер. Но этот присутствующий всегда и везде, неустанно следящий за царем шпион Наполеона пропустил одну встречу Александра, а точнее: не узнал и не догадывался, о чем на этой встрече шла речь".

А была это встреча Александра с Талейраном. Шульмайстера оправдывает только лишь тот факт, что при оживленных дипломатических контактах в Эрфурте (в принципе, как раз ради этого народ туда и съехался), встреча царя с бывшим министром иностранных дел Франции, а ныне своеобразным политическим консультантом Бонапарт, никого не могла возмутить. Зато возмутительным было содержание этой беседы. Поскольку измена Талейрана в Эрфурте является частью шестого раунда императорского покера (раунда актеров и изменников), так я ее и изображу вместе со всем эрфуртским съездом. Сейчас же давайте присмотримся к этой чистой воды шпионской деятельности Талейрана, которую он начал в… каком году? Это очень трудно сказать. Во всяком случае, уже "Парижский знакомый" пользовался сведениями, получаемыми от министра, с тем только, что не известно, платил ли он за них или попросту добывал в дружеских беседах.

В качестве платного агента российской разведки на постоянной основе Талейран работал в 1808–1812 годах. Вплоть до 28 января 1809 года, когда Бонапарт, узнав о каких-то шахер-махерах Талейрана, ужасно отругал его в Тюильри и удалил от себя — Талейран еще был влиятельным французским дипломатом, и этот краткий период можно рассматривать как политическое сальто-мортале (впоследствии Талейран все пояснял высшими интересами Франции, которую, по его мнению, агрессивная внешняя политика Бонапарта только губила), что можно, естественно, объяснить при очень большой доле доброй (доброй к изменнику) воли. Но даже если принять за чистую монету его мотивацию, то после 28 января 1809 года, когда Талейран уже утратил всяческое влияние на дела государства, очень сложно его действия называть как-то иначе, кроме как самым обычным шпионажем.

Потому прошу не удивляться, что слова на постоянной основе я написал без кавычек. Да, да, этот великий французский политик был рядовым российским агентом, он был попросту "трудоустроен", как это лапидарно заметил австриец Меттерних в письме от 7 марта 1809 года другому австрийцу, Штадиону. У него были свои псевдонимы ("кузен Генри", "Анна Ивановна", "книготорговец", "красавец Леандр", "юрисконсульт" и другие), которыми в своих рапортах называли его сотрудники российской разведки, имел он и свое жалование, относительно которого Талейран вечно спорил, требуя повышения. Его контактным ящиком в Париже был советник российского посольства, Карл Васильевич Нессельроде. В свою очередь, Нессельроде, чтобы обмануть французскую контрразведку, отсылал рапорты в Петербург не на руки канцлера Румянцева, а графа Сперанского, только лишь от которого те попадали на стол к царю[80]. В свою очередь, указания из Петербурга для "Анны Ивановны" в Париже приходили — в соответствии с пожеланием Талейрана, выраженном в его письме царю от 10 февраля 1809 года — на руки некоего Дюпона (до настоящего дня мы не знаем, кто скрывался под этим псевдонимом).

Отставленный, то есть отодвинутый от самых подлинных источников информации, Талейран всего лишь полтора десятка недель сотрудничества с российской агентурой имел что продавать — из памяти. Потом ему пришлось поискать новый источник, кого-нибудь, кто был в правительстве. Его выбор мог пасть только лишь на министра полиции, Жозефа Фуше, подобного ему самому ренегата. Он втянул Фуше в сотрудничество (Фуше получил псевдонимы: "Наташа", "председатель и "Бержьен") и, благодаря этому, мог и далее информировать графа Нессельроде о состоянии французской армии, равно как и о политических ходах Наполеона. Работа была аккордной, оплачивалась поштучно. За одно сообщение "кузен Генри" получал от трех до четырех тысяч франков. Но шпионская компания была не слишком-то солидной фирмой, поскольку те же самые сведения продавала Австрии, а когда удавалось: российские секреты сплавляли австрийцам, ну а австрийские — русским.

Крах наступил довольно быстро, летом 1810 года, когда французская военная разведка (Савари и Шульмайстер) напали на след подозрительных политических махинаций Фуше. Правда, здесь речь шла о секретных контактах с Лондоном, и министру даже удалось отвести от себя обвинения в измене, но вот на след его сотрудничества с Россией Тайный Кабинет не напал, но тут Наполеон 3 июня того же года лишил Фуше его поста. Обеспокоенный Нессельроде через три дня отписал в Петербург: "уход "председателя" сильно усложняет мне работу, поскольку именно от него наш юрисконсульт получал передаваемые мною сведения (…). Предвижу, что все это, к сожалению, отразится на моей корреспонденции".

И он угадал, уход "председателя" по имени "Наташа" и по фамилии "Бержьен" весьма сильно отразился на этой корреспонденции. И вообще, жизнь в Париже без "Наташи" на министерском кресле стала чертовски опасной и для Талейрана, и для российских дипломатов. Новый министр полиции и всех разведок (до сих пор — как нам известно — Тайный Кабинет конкурировал с министерством Фуше и наоборот), Жан Мари Рене Савари герцог Ровиго (1774–1833), преданный Бонапарту сердцем и душой, имел собственное хобби, заключавшееся в том, что только лишь в исключительных проявлениях хорошего настроения он не прибивал сразу же схваченных на горячем врагов императора, а пожизненно упаковывал их в подвал Подобного рода приливы случались с ним редко, в связи с чем игра сделалась уж слишком опасной для осторожного по своей природе "юрисконсульта".

Савари был умелым шпионом, и потому Наполеон, сразу же после заключения тильзитского трактата, сделал его своим первым представителем в Петербурге. Это была переходная миссия, типично шпионская, и она принесла плоды. Хотя перед ненавистным "жестоким псом корсиканца" тут же закрылись двери всех петербургских салонов, а дипломаты и столичное общество демонстративно игнорировали Савари, тот узнал, что было нужно, и после своего возвращения в Париж (24.01.1808) убедил Бонапарта в том, что в Тильзите Александр играл большую комедию, чем они предполагали, и что Россия о чем-то договаривается с Австрией и Англией у Франции за спиной.

Савари как министр полиции был крайне бдительным, тем не менее, Талейрану удалось выслать через Нессельроде несколько донесений. Самое важное из них, возбудившее в Петербурге громадное беспокойство — от 5 декабря 1810 года. Тогда Талейран доносил, что Наполеон окончательно решил восстанавливать великую Польшу ("он намерен бросить войска на Вислу и восстановить Польское Королевство"), возвратив ей некоторые территории, в том числе и всю Галицию, за которую Австрия получит взамен Далмацию и города Триест с Фиуме. Откуда старый лис почерпнул данную информацию (а она во всех мелочах была подлинной) — мы не знаем. Но можем догадываться. Жизненный девиз Талейрана звучал: "Faire marcher les femmes", что в свободном переводе означает: все устраивать через женщин. Вы вспоминаете тот мрачный вопрос Массона относительно французских изменниц: "А какую роль отвел им Талейран?".

Таким вот образом мы вновь возвращаемся в отравленный сад Амура. В марте 1812 года шпионская карьера Талейрана пришла к концу. Вот уже несколько месяцев ему все труднее было добыть что-то ценное на продажу, а за мусор русские не желали платить. Именно в марте князь Куракин (российский посол в Париже) написал Румянцеву, что "юрисконсульт" уже не может рассчитывать "на новый, столь же обильный урожай". Впрочем, для Петербурга это было очевидно уже в январе того же года.

Российская разведка совершенно не опечалилась этим, поскольку в Париже уже длительное время работала новая российская разведывательная сеть, да еще и как работала! Талейран не мог бы и мечтать о получении столь фантастически ценных сообщений, которые поступали в Петербург в этой раздаче пятого раунда. Одним из существенных элементов данной раздачи была скандальная любовь двух сестер "бога войны" и красивого полковника, который был козырной картой царя.

Этому баловню женщин, любимому флигель-адъютанту Александра I, было в ту пору всего двадцать пять лет, но он уже был гвардейским полковником. Следовательно, это должен был быть парень способный, причем, способный на все, и именно так оценил его царь-батюшка, сделав из него своего "человека — на все руки мастера". Звался он Александром Ивановичем Чернышевым (1785–1859), и последние четверть века своей жизни он провел на посту министра иностранных дел Империи. Но перед этим, будучи совсем еще сопляком, он принял участие во множестве военных кампаний (начиная с весьма плохо закончившейся аустерлицкой), и едва он перевалил на третий десяток, как Александр уже начал использовать его в качестве личного курьера в самых ответственных миссиях; в качестве своего чрезвычайного посланника, как свое "ухо и глаз" там, куда эти глаз и ухо следовало направить.

В 1809 году, когда Австрия посчитала будто бы пришло самое время, чтобы "набить корсиканскую рожу" (слова одного из венских дипломатов) "узурпатора", развалившегося на троне в Париже, и объявила ему новую войну — Россия изображала из себя союзницу Франции и ввела свою армию на территорию австрийской Галиции. Правда, армия эта совершенно не воевала с австрийцами, зато трудолюбиво мешала армии князя Понятовского в освобождении этой территории, но все это весьма красиво называлось так, что Россия помогает своему французскому приятелю в борьбе с Веной. К тому же еще, чтобы еще сильнее подольститься к Бонапарт, царь робко спросил, а не мог бы его "брат" на время этой вот кампании приять в свое военное окружение нескольких молодых российских офицеров, ибо, где же еще, как не под крылом величайшего военачальника всех времен, обучаться те искусству воевать? Наполеон выразил согласие, и царь прислал к нему "учиться" трех офицеров во главе с Чернышевым.

Молодой и задиристый Чернышев с места понравился "богу войны". Его штабным офицерам — уже несколько меньше, хотя, по своему обычаю, он всех очаровывал и кадил всем ладан:

— Можете мне верить, потому что я люблю ваш народ, даже тогда, когда мы сражаемся друг с другом. Я предпочитаю вас австрийцам (…) Ваш народ обладает энергией, у каждого француза имеется душа, честь и амбиции. И мне это очень нравится!

Французы глядели в косые, прищуренные глаза молодого человека и не знали, что думать об этом неожиданном обожателе, которого император осыпал похвалами и даже наградил после Ваграма (битвы, в которой Австрия потерпела страшное поражение) крестом Почетного Легиона.

Через полмесяца после Ваграма, 23 июля 1809 года, Чернышев вернулся в Петербург и месяцем позднее, 21 августа, Александр выслал его снова в Австрию с двумя письмами. Первое из них, врученное адресату 1 сентября в венском дворце Шёнбрунн, предназначалось "брату". В этом письме царь радушно распространялся о своей дружбе к "Monsieur mon frére" ("Мои дела находятся в руках Вашего Императорского Величества. Со всей открытостью доверяюсь дружбе, которую питает ко мне Ваше Императорское Величество"), речь же в письме шла лишь о том, чтобы Наполеон не увеличивал этой — как он это шикарно определил — "ci-devant Pologne" (бывшую некогда Польшу — фр.) (кстати, просьба эта исполнена не была, и в тот год Бонапарт весьма заметно увеличил площадь Герцогства Варшавского).

Второе письмо Чернышев завез в венгерский замок Дотиш, где проживал разбитый император Австрии, Франц. Правда, в этом письме черным по белому говорилось, что Россия — союзник Франции и Австрии помогать не может, но Чернышев успокоил Франца устным посланием от царя: временно они обязаны так писать, но, потерпите, а там поглядим, кто возьмет верх.

С той поры полковник Чернышев был постоянным связником между Наполеоном и Александром и делал это с рвением врожденного кавалериста. Кто-то подсчитал, что за неполные четыре года он преодолел по этому маршруту более десяти тысяч миль! Как-то раз он преодолел расстояние из Петербурга в Байонну (на берегу Бискайского залива) и назад, то есть, почти семь тысяч километров, за тридцать четыре дня! Для тех времен это было рекордным достижением, и только лишь доверенный курьер Бонапарт, Мусташ, мог бы с ним сравниться. Чернышев делал это столь регулярно, что в Париже, в котором пребывал чаще, чем в Петербурге, его называли "почтальоном".

А еще его называли там же "красавчиком Чернышевым" ("Le beau Tchernitcheff"[81]), ибо — как заверяла в своих воспоминаниях мадам д'Абрантес — был он настолько красив, что перед его магнетической силой не могла устоять ни одна из женщин. Германский герцог Карл де Клари-эт-Алдринген, развлекавшийся в Париже в 1810 году, характеризовал его таким образом: "Талия стиснута словно карикатура всех российских силуэтов, фигура привлекательная, но выражение лица калмыцкое; зовущие глаза, буйные волосы локонами, тщеславный, пустой и завоевательный, в белом мундире, шляпа с громадным султаном — вот каким был этот самый пожиратель сердец".

Чернышеву, который поселился в Париже в доме на улице Тетбу, пожирание сердец служило не одним лишь физиологическим возбуждениям — скорее уж, для добычи шпионских сведений, поскольку, как он сам признавался царю: "Женщины в Париже играют большую роль". Калмыцкие губы и глаза были там чем-то настолько экзотическим, что на дам действовали словно наркотик. "Наверняка, не все умирали из любви к нему, ер все были им опьянены…" — написала герцогиня д'Абрантес, которая, похоже, и сама была им опьянена.

Очень скоро, с "красавцем полковником" на звезды начала заглядываться "женщина, муж которой знал самые сокровенные тайны императора". Нам не известно точно, кем была эта дама. И наверняка это не была красивейшая из сестер Наполеона, Полина Боргезе, неизлечимая нимфоманка, роман которой с Чернышевым ни для кого не был тайной — ее муж "сладкий Камилло" (князь Боргезе) был настолько законченным идиотом, что император не доверил бы ему даже тайны покроя своего воротничка. Скорее, то могла быть вторая сестра Бонапарта, жена маршала Мюрата, Каролина, которая тоже провела несколько астрономических сеансов с Чернышевым. Но все это одни лишь предположения, точно так же это могла быть супруга какого-либо иного сановника, так как у "красавца полковника" во французской метрополии был целый гарем из женщин голубых кровей.

Чернышев старался производить впечатление служаки — исполнителя курьерских поручений, донжуана, после исполнения казенной службы не интересующегося ничем, кроме балов, любовных приключений и… изучения математики. Ну ладно, на балах он был занят до полуночи, любовью занимался после полуночи, а ведь нужно было еще каким-то не вызывающим подозрения способом заполнять время от восхода до захода солнца. Поэтому полковник отыскал некоего профессора математики, брал у него уроки и считал, что там самым обманывает французов. Ему и в голову не могло прийти, что это он сам может быть объектом действий, которые на современном жаргоне можно определить как "сделать из кого-то фраера".

Организованная им разведывательная сеть была истинным шедевром. Так это, по крайней мере, оценили на берегах Невы, и подобное мнение до сих пор разделяют многие историки. Чернышев поставлял целые мешки подробнейшей информации о численном состоянии, вооружении, снаряжении, дислокации, маневрах и настроениях во французской армии, что вызывало в Петербурге самое настоящее восхищение. Очень часто это были копии оригинальных документов из парижского военного министерства. В 1811 году направляющийся в Варшаву новый французский посол, барон Людовик Биньон, случайно наткнулся по дороге на направлявшегося по той же тракту Чернышева. Биньон впоследствии описал это так:

"Встретились мы еще на первой станции. Я заметил, судя по груди этого российского типа, что за пазухой у него было полно, по всей видимости, бумаг. По этой причине я сделал ему комплимент, превознося до небес его курьерское рвение. Невинное вежливое замечание должно было его ужасно смутить, так как через несколько дней мне стало известно, что эти столь тщательно скрываемые бумаги содержали сведения о состоянии и расположении наших войск, купленные им у одного чиновника из военного министерства (…) Россия тогда, пусть и находилась в состоянии мира с Францией, всеми способами пыталась получить сведения о военном состоянии своего нынешнего союзника, в котором предчувствовала завтрашнего врага. Подобные коварства настолько практиковались в отношениях одних держав с другими, что я и не вспоминал бы о вышеуказанном случае, даже если бы он был связан исключительно с российским посольством. Пускай бы постоянные агенты или их секретари, такие как господа Обриль, Нессельроде и Крафт, время от времени пользовались продажностью негодяев, чтобы получить сведения, необходимые России — я не смел бы этого осуждать, ибо каждая сторона пользуется правом на ответный ход. Но, по крайней мере, позиция месье Чернышева была не такой. Ведь это был не обычный кабинетный курьер, но доверенный посланник между двумя императорами, перевозящий корреспонденцию от одного монарха другому. Подобная миссия включает в себе нечто, исключающее даже тень подозрений, и в то же время обязывающее к скрупулезной деликатности. Подобный гонец может быть, в конце концов, посредником обоюдных откровенных и благожелательных отношений, в чем-то приязненных, даже если бы в кабинетной политике уже намечалась некая неприязнь. Поступок месье Чернышева тем более был достоин осуждения, что бросал нелестный свет не только на российское посольство, но и на более достойную особу…".

Это достойное сожаления проявление наивности месье Биньона отбрасывает довольно-таки нелестный свет на его дипломатические способности, но это никак не может быть предметом нашего интереса. Им же является "le beau Tchernitcheff", который часто путешествуя через Варшаву имел прекрасную возможность для "рекогносцировки" перестраивавшихся в то время в форсированном порядке польских фортификаций, в особенности — Праги (в ее отношении он подал подробный рапорт) и Модлина. По дороге он собирал и донесения царских агентов в Польше. В дневнике генерала Юзефа Зайончка за 1811 год мы находим две любопытные заметки. Под датой 16 апреля: "Министр полиции дал мне знать, что некий Тышка подозрителен, якобы он российский шпион, и что его должны были выслать из Модлина в Варшаву. Поскольку паспорт у него был выдан в Петербурге, с ним следовало поступать с некими политесами, но ему сообщили, что он обязан незамедлительно покинуть королевство".

Одним из множества достоинств Чернышева была превосходная память. Он мог повторить царю каждое слово из двухчасовой беседы с Наполеоном, а подобных бесед император с "почтальоном" проводил достаточно много. Были они весьма дружескими, Бонапарт вскипел всего лишь раз. Он спросил, каковы намерения России, а Чернышев ответил, будто бы от канцлера Румянцева слышал, что если бы Польшу и Ольденбург (германские территории, занятые французами несмотря на протесты Петербурга) бросить в один мешок, хорошенько потрясти и выбросить — тогда франко-российская дружба была бы накрепко сцементирована. Это означало: "махнем" Ольденбург (для Франции) за Польшу (для России). Наполеон возмущенно воскликнул:

— О нет, месье, к счастью, Франции нет необходимости прибегать к столь радикальным мерам!

Но потом сразу же успокоился и продолжил дружески болтать с полковником (последний тут же молниеносно повернул оглобли и буркнул, что, по-видимому, плохо понял канцлера). Он ни в чем не обвинял его даже во время последней встречи 25 февраля 1812 года[82]. Разговаривали тогда они очень долго. Бонапарт дал ему четко понять, что знает все ("Я знаю, что здесь вы только лишь затем, чтобы собирать военные сведения, и что вы организовали разведывательную сеть"), предлагал все новые способы предотвращения близящегося конфликта и вручил письмо Александру.

В тот же самый день перепуганный Чернышев, полностью уверенный, что "его спалили", действительно сжег в камине все уже ненужные, компрометирующие документы и на следующее же утро покинул Францию со скоростью "аллюр три креста". На границе к нему никто не цеплялся, никто не обыскивал, позволив вывезти из Франции все, что ему хотелось. Ведь странно, правда? Но сейчас нам все станет понятно.

До настоящего времени исторические работы относительно деятельности Чернышева в Париже полны восхищений его шпионским искусством. Считается, будто бы он добыл бесценные сведения военного характера при достойной порицания наивности Наполеона и слепоте французской контрразведки, которая слишком поздно напала на след курьера, а доказательства добыла только лишь после отъезда полковника, в результате обыска его жилища. Это мнение поддерживается со времени тех событий. Даже великий историк-бонапартист, Мариан Кукель, зная, что наполеоновская разведка добыла секретные российские планы, которые император хранил в маленькой тетрадке ("livret") — допустил ошибку в своем труде "Война 1812 года", когда писал: "Российская "livret" императора, красиво оправленная в сафьян, с которой он выступил в экспедицию, по сути вещей была менее точной, чем купленные Чернышевым в Париже французские "Situations".

Только лишь анализирующие родимые источники российские исследователи с изумлением выявили, что здесь что-то не сходится. Пользовавшийся этими исследованиями Черняк был первым, который оценил Чернышева несколько иначе: "Чернышев, который впоследствии, во времена Николая I, сделал, благодаря своей угодливости серьезную карьеру, не был ни слишком уж понятливым и расторопным, ни столь уж проницательным сотрудником разведки. Интересным для нас оказывается и то обстоятельство, что данные о численности французской армии, добытые царским адъютантом, были весьма сильно заниженными! Это дает нам возможность предполагать наличие организованной Наполеоном сознательной провокации".

"Дает нам возможность предполагать". Так ведь здесь ничего и не нужно предполагать. Никто до сих пор не пробовал обосновать это подозрение, в связи с чем я сделаю это сам, и в этом не будет какой-либо великой заслуги — штука по-детски проста. Это мог давным-давно сделать всякий, кто, как и я, ознакомился с десятком мемуаров своей эпохи (в основном, Паскье, Савари и Бурьенна), а так же с "dossier Czernichef" в парижском Национальном Архиве (сигнатура F-7, 6575) и проанализировал их. Заключенные в них сведения буквально кричат об этом.

Для начала такая вот "мелочь", благодаря которой, только одной ею дело можно было и закончить. Свои донесения Чернышев основывал, и это аксиома, на французских военных документах, получаемых от подкупных сотрудников военного министерства. Тогда каким чудом взятые из этих документов данные о численности были "сильно занижены"? Неужто, уже одно это, не доказывает очевидным образом провокации со стороны Наполеона?

Но давайте пойдем дальше. Бонапарт прекрасно знал слишком жаркую страсть своей сестры Полины (он ее даже посылал лечиться к известным медикам, но от нимфомании даже сегодня сыворотки еще не изобрели), ругал ее за чрезмерную частоту наставления рогов дону Камилло, и каждого ее любовника, до которого ему только лишь удавалось добраться, незамедлительно отсылал в отдаленные военные аванпосты (в основном, в Испанию) или же, если это был не французский офицер — убирал каким-то иным способом. Ее романа с Чернышевым Наполеон "не заметил", хотя о нем сплетничал весь Париж. Странно.

Отношения между монархом-повелителем двух третей континента и самым обычным курьером были настолько сердечными, что императорский двор находился в постоянном изумлении. Наполеон приглашал Чернышева на обеды, на балы в Фонтенбло, на охоты; он желал все время иметь его рядом с собой, осыпал милостями, ласкал, гладил, хотелось бы сказать: усыплял. Полицейский крот Фуше в Гамбурге, Людовик Антуан Фовелет, прозванный Бурьенном, отметил в своих "Мемуарах": "Что для меня всегда было странным, это поведение Наполеона в отношении месье Чернышева (…) Наполеону сообщили про его секретные махинации, но он ни в малейшей степени не изменил своего отношения к нему, все так же относился к нему с такой же, как всегда, симпатией, окружая сердечной снисходительностью". Снова это: "странно". Только вот Бурьенн, который понятия не имел "а что же играется", пояснил это себе… любовью императора к покою и его великодушием! Обмен светскими поклонами с главой вражеской шпионской сети во имя любви к покою! Все "страньше и страньше".

В свою очередь из "Воспоминаний" начальника полиции и разведки, князя Ровиго (Савари), а прежде всего, из мемуаров префекта парижской полиции, Стефана Паскье, нам известно, что оно окружили Чернышева "опекой" сразу же по прибытию того "на брега Сены". Для этой цели, по приказу Наполеона и под протекцией министра иностранных дел Маре, создали специальную следственную ячейку, которой руководил специалист по наблюдениям за подозреваемыми, инспектор Фодрас. Финал должен был выглядеть следующим образом:

Сразу же после бегства "красавца полковника" в Россию, 26 февраля 1812 года, полиция обыскала его жилище, и — какая удача — хотя он сжег компрометирующие бумаги, один листочек нашелся. И на нем содержались тайны Великой Армии, подписанные буквой "М". Забрасывая документы оптом в камин, Чернышев не заметил, что данный листок упал на пол и скользнул под ковер. Листок отдали Савари, тот незамедлительно отправился к военному министру, Кларку, приказав ему собрать всех начальников департаментов, и спросил, не узнает ли кто-нибудь из них почерк. Никто из собравшихся почерка не распознал. Тогда у Савари родилась идея связаться с начальником генерального штаба, Бертье, и — вторая удача! — секретарь Бертье сразу же узнал почерк переплетчика военного министерства, некоего Мишеля. Мишеля арестовали вместе с сообщниками (Мозес, Саже и Салмон) и из него выдавили, что его связником с Чернышевым был портье российского посольства, австриец Вюстингер. Мишель написал под диктовку письмо связнику, договариваясь с ним встретиться в кафе. Вюстингер на встречу прибыл, и таким образом все рыбы попали в подсак, чтобы очутиться в тюрьме Ла Форс.

Даже пропуская тот факт, что, как Паскье, так и все другие полицейские эпохи постоянно лгали в своих мемуарах, затушевывая, умалчивая или переиначивая массу секретных розыгрышей наполеоновского времени (им неудобно было при Бурбонах хвалиться своей борьбой с врагами Наполеона — например, Савари практически вообще не упоминал о своей правой руке, Шульмайстере) — приведенная выше официальная реляция уже на первый взгляд пробуждает недоверие столькими "удачами! (скользнувший под ковер листок) и наивностями (изменник, подписывающийся первой буквой своей фамилии!), что ее спокойно можно посчитать сказкой и задать себе вопрос: а что с ее помощью пытались скрыть?

Ответ на этот вопрос дает содержимое досье № F-7 6575 парижского Национального Архива и описания в прессе процесса шпионов, который — как сообщила "Gazette de France" — начался 13 апреля 1812 года. Так вот, Вюстингеру никаких обвинений предъявлено не было, из него сделали лишь свидетеля (!), в качестве мотива такого решения указав на то, что он является иностранцем! Но это никак не помешало генеральному прокурору, месье Легу, заочно обвинить… Чернышева, словно бы тот был французом[83]!

Но все это мелочи по сравнению с приговором. Мишеля, который признался, что десять лет занимался шпионской деятельностью, приговорили к смертной казни, ему отрубили голову на гильотине. Зато Саже присудили к… дыбе (его еще поставили к позорному столбу, наказание родом из Средневековья!) и… к денежному штрафу, а вот Салмона и Мозеса — прошу внимания — признали невиновными! Невиновными признали военных шпионов, изменников родины, сотрудников военного министерства, за два месяца до начала войны с Россией, то есть во время, когда Савари без разговоров ставил под стенку сапожников, которые по пьянке распевали антинаполеоновские куплеты!!!

И вот теперь мы уже можем реконструировать эту клумбочку из отравленного сада Амура. Мишель был старым шпионом, сотрудничавшим еще с братьями Симон и с "Парижским знакомым". Французская контрразведка прекрасно знала об этом и "подкармливала" его под крупную игру. И эту крупную игру начал оборотистый тип, "le beau Tchernitcheff", устанавливая шпионские контакты под предлогом поиска преподавателей, и пытаясь использовать для этой цели собственных любовниц. Об этом узнали именно от них, и ему было позволено и дальше восхищать их силой степного самца, взамен же забирать подсовываемую ими чушь, одновременно наводя полковника на Мишеля. Салмон и Мозес следили за тем, чтобы через руки переплетчика не проходили аутентичные документы, а только лишь такие, в которых численное состояние Великой Армии было "сильно занижено". Вюстингер во всем этом блефе тоже наверняка принимал свое участие. Чернышеву позволили вывезти всю эту дезинформацию домой, ведь именно в этом и была суть операции. И это, похоже, и все по данной раздаче пятого раунда. Бонапарт, встретив на своем пути второго заглядевшегося в зеркало российского "прощелыгу", повторил номер с Долгоруовым, и превратил царского туза пик в ничего не значащую мелочь.

А теперь пора перейти к реваншу французской разведки за все усилия Петербурга. Два наиболее близкие к границам России центра направленных на восток наполеоновских разведывательных служб находились в посольствах в Стокгольме и в Варшаве. Наполеон, высылая Биньона в Варшаву, дал ему устные распоряжения, касающиеся антироссийского шпионажа, уточненные впоследствии в секретной министерской инструкции, а еще указал ему "контактный почтовый ящик" французских агентов в Петербурге. Этим почтовым ящиком был наш знакомый, неутомимый князь Сапега, подруга которого уже несколько лет праздновала театральные, сексуальные и разведывательные триумфы на берегах Невы. Дуэт Сапега-Биньон "вскоре развернул собственную агентурно-разведывательную сеть в замечательном стиле" (Кукель).

Понятное дело, что мы не знаем большинства французских агентов, действовавших в России и на пограничье. Очень хорошую работу выполняли трое: Тиард (сотрудник парижского министерства иностранных дел), Бельфройд (подпрефект в Тыкоцине) и генерал Ян Генрих Володкович. Весьма четким и производительным оказалось небольшое разведывательное агентство, организованное в правлении имения Чарторыйских в Тересполе — там были задействованы российские учащиеся курсов княжеских управляющих.

Тесно сотрудничающей с французами польской разведкой руководил поначалу начальник штаба армии Герцогства Варшавского, генерал Фишер, а затем генеральный инспектор кавалерии, генерал Рожнецкий. Его рапорты и добытые российские документы Наполеон анализировал лично с помощью министра иностранных дел Маре, а так же специального чиновника, прекрасно знавшего Россию и русский язык, Лелорна д'Идевилля. Рожнецкий достиг серьезных успехов, ему даже удалось завербовать агентов в российской армии, не исключая штабы, но ему не удалось перед самым началом войны получить полной картины в отношении боевой численности царской армии. Это сделал кое-кто другой — французский представитель в Петербурге, Лористон. Ему удалось купить не только подробные сведения относительно численности и размещения российских войск, но и типографские матрицы российских военных карт!

Русские не оставались перед французами в долгу. Они подкупали во Франции и по всей Европе кого только было можно; российский офицер Фигнер (знаменитый партизан в ходе войны 1812 года), переодевшись итальянцем, как-то пробрался в состав французской армии и даже завоевал доверие генерала Раппа… И таких примеров множество. Но продолжать не стоит. Тяжелые, глухие занавеси секретов скрывали и вечно будут скрывать ход этого раунда императорского покера. И потому-то его следует считать не имеющим победителя, не решенным. В покере не всегда и не каждая партия заканчивается чьей-то победой. Тайны — положите их на чашках весов — весят столько же.

Ну а отравленный сад Амура? Вы не поверите, дорогие читатели, когда я скажу, что в его чащобах имелись даже те две дамы, с которыми оба партнера проводили большее количество ночей во время игры.

Супруга Наполеона, Жозефина де Богарне, с момента брака с "богом войны" была на постоянной зарплате у Фуше и продавала ему даже письма от мужа. Это бесспорный факт. Зачем она это делала? Ради тряпок и бижутерии, которых ей все время было мало, хотя Бонапарт тратил на супругу громадные средства (ее вышитое золотом и обшитое каменьями коронационное платье стоило в девять раз дороже великолепной короны императора!), а потому уже — из страха перед разводом, который неумолимо близился. Фуше доносил ей о секретных комбинациях Бонапарта по данному вопросу, не уточняя, понятное дело, что сам является движителем этих же комбинаций.

Вы скажете: ведь Фуше был французом! Вы забыли, какими псевдонимами наделяла этого своего агента российская разведка. Сотрудничество "Наташи" с Жозефиной — это чудовищная язва на наполеоновской легенде.

В свою очередь, многолетняя (на все время продолжения императорского покера) наложница Александра, Мария Нарышкина, в девичестве Четвертинская, была платным агентом Меттерниха. В этом нельзя сомневаться, этот факт выявил один из немногих — как я уже упоминал — историков, имевших доступ к тайным архивам Романовых, и единственный, имевший доступ к самым секретным архивам: великий князь Николай Михайлович.

Вы снова скажете: так ведь Меттерних был австрийцем! Я еще не сообщил вам, что в эпоху Ампира практически вся австрийская разведка, коррумпированная по причине имеющего там своих людей эльзасского гения, Карла Шульмайстера, работала в пользу Франции! Потому-то, когда не осознававший суть дела посол Коленкур, донес Наполеону о длительности романа Александра с Нарышкиной, Бонапарт на это ответил:

— Ты не поверишь, дорогой Коленкур, как для меня это важно…

Таким образом, в двух императорских, первых спальнях Европы — тоже ничья. Ведь это же был сад, а в природе всегда царит состояние равновесия.

РАУНД ШЕСТОЙ Раунд актеров и изменников (Основная раздача в Эрфурте) О "ЗАЙЦЕ, ПОЛУЧИВШЕМ ДРОБЬЮ ПРЯМО В ЛОБ" И ОКАЗАВШЕМСЯ ЛИСОМ

Шпионаж и любовь, сплетенные друг с другом в прекрасный, отравленный букет, пусть даже и привлекательные как цветы греха и лианы зла, в этой игре были всего лишь сорняками. Над ними вырастали два дерева политики, с двумя императорскими стволами. Они были сутью шестого раунда, разыгрываемого двумя монархами.

Оба эти раунда, и этот, и описанный выше, были пропитаны одним и тем же самым ядом ненависти, лицемерия, волчьих усмешек и лживых заверений о дружбе до гроба и тем же хитроумным актерством, и все же они изобиловали изменами и свойственными покеру блефами. Разве что, в этом раунде измены и блеф были высшего уровня, следовательно, они имели более значительные последствия для итога всей игры.

Александр вернулся из Тильзита в Петербург 16 июля 1807 года. Там его ожидала большая неожиданность — вместо восторженных криков "браво", всеобщая враждебность: обитателей столицы, двора, правительства и даже армии, которая, не видя рядом французов, перестала бояться и мечтать о мире, зато она начала осознавать, какой ценой этот мир был приобретен. Тильзитский трактат был воспринят большим позором, чем поражение под Аустерлицем и Фридландом, тем не менее, похоже, о размерах этих поражений помнили не слишком хорошо, поскольку во всех салонах Петербурга и Москвы открыто задавались вопросом: да как же это государь мог согласиться на столь паршивые условия, закрепляющие гегемонию французов в Европе? Его супруга, царица Елизавета Алексеевна, искала объяснение в… гипнозе:

"Бонапарт мне кажется развратным соблазнителем, который просьбами и угрозами принуждает всех красоток падать в его объятия. Россия, как самая добродетельная, сопротивлялась довольно долго, но и она поддалась, точно так же, как другие, обаянию и силе императора. Он владеет какими-то таинственными флюидами, которые все время из него исходят. Хотелось бы мне знать, какой это колдовской силой Бонапарт владеет…" (из письма матери).

Александр Пушкин, как бы вторя ей, напишет позднее:


Таков он был, когда в равнинах Австерлица
Дружины севера гнала его десница,
И русской в первый раз пред гибелью бежал,
Таков он был, когда с победным договором,
И с миром, и с позором
Пред юным он царем в Тильзите предстоял[84].

Наибольшее же ожесточение против "отвратительной измены в Тильзите" царило в окружении матери Александра, вдовствующей царицы Марии Федоровны. Ее резиденция в Павловске сделалась мегафоном проклятий и точкой кипения, носящего признаки самого настоящего бунта. Там с ужасом говорили, что никогда еще в своей истории Россия Матушка, прекрасная православная Россия Петра Великого и Екатерины, не была столь унижена. А почему? А потому что царь «пал к ногам победителя и побратался с ним»! Секретные приказы из Павловска совершили то чудо, что в российский епископат не добралась отмена знаменитого указа Священного Синода, и на царского "брата" из-под церковных икон продолжали сыпаться эпитеты типа "разрушитель миропорядка", "отщепенец", "антихрист" и "защитник магометан и евреев".

И защитников у Александра в это время было не много. В их число входила его супруга, Елизавета Алексеевна, молодая, красивая мечтательница, всегда скромно одетая, с ниспадающими на плечи локонами светло-пепельных волос, с вечной меланхолией в заплаканных, лазурных глазах; странная, опечаленная владычица, совершенно не похожая на сиделиц на троне, всю жизнь вслушивающаяся в "хрустальную песнь тоски по счастью", раздираемая между чувством и уважением к мужу-автократу и любовью к Адаму Чарторыйскому, в объятия которого Александр грубо толкнул ее вскоре после брака, чтобы иметь свободные руки, которыми бы он мог лапать женщин из собственного гарема. Как будто не зная, что в эти сложные мгновения супруг черпает утешение в объятиях поэтессы ночи — Нарышкиной, Елизавета написала своей матери, маркграфине баденской, письмо, которое стоит процитировать, поскольку оно замечательно передает настроения, царившие в Петербурге, Павловске и по всей России поздним летом 1807 года:

"Под влиянием безграничной любви, которая склоняла ее, чтобы при каждом удобном случае льстить общественному мнению, а так же ради внешнего одобрения — императрица Мария первая подает пример недовольства и громко выступает против политики собственного сына; старается унизить всех тех, кто были наиболее активно трудился в завершении войны, как, например, князя Лобанова, имя которого повторяют даже газеты. Императрица, в конце концов, как мать, которая должна была защищать своего сына, становится как бы во главе некоей фронды; все недовольные группируются вокруг нее и возносят ее личность до небес. Ее двор никогда не был столь многочисленным, как в том году, никогда она не привлекала столько людей в Павловск. У меня нет слов, чтобы выразить, до какой степени меня это возмущает. Разве в такой момент, как настоящий, прекрасно зная, насколько все резко настроены против императора, ей можно выделять и льстить тем, кто громче всего возмущается? Мне кажется, будто бы этого доброго императора, и уж наверняка наилучшего из всей семьи, предают и выставляют на удары судьбы свои же ближайшие люди. Чем сильнее его положение становится неприятным, тем сильнее делается мне больно, и до такой степени, что, возможно, я даже могла бы быть несправедлива к тем, которые его не щадят…".

Один Господь знает, за что она платила этому "доброму императору" такой привязанностью, он наверняка не требовал ее — ему это было просто безразлично. Ему — одинокому актеру на сцене глухих помещений Зимнего дворца, с повернутой к нему спинами и брюзжащей публикой — нужно было еще раз купить эту публику для себя. И не потому, что он эту публику любил от всего сердца — в глубине сердца он ее презирал, как Наполеон; оба они вычитали в письмах Фридриха Великого: "Публика — это зверь, который видит все, слышит все и разглашает все, что видел и слышал. Наблюдающие за монархом дворяне ежедневно делают наблюдения, так что монархи более других людей выставлены на оговор, они словно звезды, на которые целая куча астрономов направляет свои подзорные трубы". Он презирал ее, поскольку, офранцуженный бабкой, образованный Лагарпом на французской литературе, он читал и изданные в 1803 году "Pensées, maximes et anecdotes" (Мысли, максимы и анекдоты — фр.) Николя Шамфора, а в них: "Публика, публика, это сколько же нужно глупцов, чтобы сотворить публику!". Но он желал купить этих глупцов, поскольку в атмосфере всеобщего неодобрения он не мог играть в покер с "братом" так, как следовало.

И вся штука заключалась в том, что он не мог этого сделать. Ну да, Александр ненавидел Наполеона так же, как и они. Ненавидел его всегда, а после Тильзита — в особенности, поскольку там корсиканец оказал ему милость — побежденного он вновь одарил величием, хотя мог и растоптать. Австрийский поэт, писатель и журналист, Карл Краус, изложил в письменном виде то, что мудрецы знали еще с древности: "Скорее уж, кто-нибудь простит тебе подлость, допущенную против тебя, чем полученное от тебя добро". Не он, впрочем, первым это сформулировал, максима эта была известна еще во времена Александра, здесь вновь мы можем обратиться к Шамфору: "Бог приказал прощать оскорбления, но не заставил прощать сделанного тебе добра".

Царь ни на мгновение не намеревался прощать, но ему приходилось изображать дружбу, поскольку он все время рассчитывал на то, что Бонапарт разрешит ему провести раздел Турции. Потому-то перед первым французским послом после Тильзита, генералом Савари, которого терпеть не мог петербургский свет, он развернул павлиний хвост своего очарования:

— Император Наполеон дал мне в Тильзите доказательства привязанности, которых я никогда не забуду. Чем дольше я об этом думаю, тем более чувствую себя счастливым, что познакомился с ним. Какой же это необычайный человек!

Не мог же он признаваться направо и налево, что выставляет дымовые заслоны, что старается обвести французского посланника и его хозяина вокруг пальца для того, чтобы получше скрыть свою ненависть и свои зреющие где-то в глубине души далеко идущие планы. Ему было известно, что Савари — начальник французского Секретного Кабинета, и что стены всех на свете правительственных дворцов имеют глаза и уши. Так что вот так сразу, хотя он того и желал, незамедлительно купить свою обиженную публику было нельзя. Она все воспринимала так, как сама видела, и обижалась еще сильнее, поскольку знала, что царь осыпает почетом и орденами, приглашает к себе, забрасывает комплиментами и предпочитает остальным "убийцу из Венсена"[85].

Терпение света лопнуло, когда Александр приказал открыть замкнутые перед Савари двери петербургских салонов. На столе императора появились анонимные письма, авторы которых еще раз напомнили ему о судьбе его отца. Вновь была использована угроза применения "азиатского средства", чтобы спасти честь России, хотя — как заметил Тарле — речь здесь шла не сколько о чести, сколько о кармане: навязанная России Бонапартом Континентальная блокада разбила основы торговли и вообще всей российской экономики.

И вновь страшилка подействовала эффективно. Александр несколько сдержал свои реверансы в отношении Савари и вместе с тем начал первую в этом раунде раздачу. В Тильзите Россия обязалась посредничать в переговорах между Англией и Францией, и в случае, если бы Альбион на такие переговоры не согласился — вообще разорвать с ним всяческие отношения. Лондонский кабинет, что можно было предвидеть, на эту тему вообще не желал говорить, так что разрыв произошел. Официально. Неофициально же — тайный посланник царя отвез в Лондон заверения о постоянной дружбе между Россией и Великобританией, дружбе, которую временно следовало скрывать от общего врага.

Но скрыть не удалось. Савари был слишком опытным разведчиком и никак не поддался на сладкие словечки и улыбки, а у французских шпионов в Лондоне и Петербурге имелись очень хорошие связи. Уже 24 января 1808 года Наполеон обо всем узнал и понял, что игра будет более сложной, чем ему казалось. И у него в голове начал проклевываться некий план…

Мы несколько опередили течение событий, и теперь нам надо немного отступить, чтобы узнать первые карточные фигуры обоих партнеров: вот уже несколько месяцев как аккредитованных на берегах Сены и Невы послов — Коленкура и Толстого.

Маркиз Арман Августин Людовик де Коленкур (1773–1827) был родом из старинного пикардийского семейства и имел массу достоинств. Это был выдающийся господин, с изысканной осанкой, прекрасными манерами и чарующей внешностью; человек светский, прекрасный "causeur" (собеседник — фр.) и модник. Глядя на него, хотелось сказать, что внешняя красота — это еще не самый большой недостаток мужчины, поскольку существует еще и глупость. Сам он считал себя опытным дипломатом, что остается в гармонической связи с наблюдением Оскара Уайльда, что "собственную глупость люди обычно называют опытом".

На свою беду опытным считал его и Наполеон, и это было одной из величайших глупостей, совершенных этим тонким знатоком людей и мастером политики по работе с персоналом. Бонапарт сам переводил "Князя" на французский язык и постоянно старался действовать в соответствии с указаниями из главы XXII "О министрах". Главный посыл Макиавелли из этой главы звучал так: "Но каким образом князь может узнать ценность министра? Вот один, верный способ. Обрати внимание на то, а не занимается ли он больше собственными делами, чем делами государства; если в своих поступках он заботится лишь о собственной выгоде, тогда не может он быть хорошим советником и не заслуживает доверия".

Коленкур, собственно, и не заслуживал доверия, поскольку в течение многих лет своей деятельности в качестве офицера, депутата, посла и, в конце концов, министра иностранных дел Франции он был плохим советником — в течение всего этого времени он советовал своему хозяину все, что было полезно для Александра, а Наполеон не обратил на это внимания, во всяком случае, не такой степени, в какой должен был бы это сделать. Коленкур попросту влюбился в царя (что свидетельствует о том, что и сам Александр был недюжинным чародеем — царю не удалось очаровать Савари, зато эта штука прошла с Коленкуром), и французский дипломат стал если не русофилом, то царефилом. Даже в 1812 году, когда война была неизбежна, а спесь царя нарастала изо дня в день, "маркграф де Коленкур, очарованный благородством самодержца и оказываемым ему лично доверием, еще сдерживал громы в руке своего повелителя" (Потоцкая).

Первый раз Коленкур был послан с дипломатической миссией в Петербург в 1801 году, будучи всего лишь полковником егерей. Отправленный в качестве посла в 1807 году (к этому времени он уже был генералом и Великим Конюшим Империи), он немедленно был опьянен царем и начал вести себя словно робкая девонька-подросток в присутствии обожаемого ею актера-кинозвезды. Александр сразу же заметил посредственность этой креатуры и, имея ее в руках, но вместе с тем, желая удержать ее как можно дольше, выкупал Коленкура в дожде милостей, наград, вежливых слов и даже интимностей, допустил чуть ли не в семью и практически дословно "носил на руках". Коленкур — посол величайшей державы тогдашнего мира — чувствовал себя все время словно та девочка-подросток перед первым поцелуем от знаменитого любовника. Пусть снаружи и наполненный богатством и достоинством, француз все время болел отсутствием свободы и естественности, что было видно; вдумчивый наблюдатель мог бы встать рядом, чтобы поддержать месье посла, когда тот споткнется о собственные сапоги. Таким вдумчивым наблюдателем был посол Сардинии, Жозеф де Мейстр:

"Меня весьма забавляют наблюдения за Коленкуром. Он родился в аристократической семье и выпячивает это; сам представляет монарха, который потрясает всем миром, он имеет что-то около шести или семи тысяч франков ренты, повсюду суется, и все же — хотя весь купается в золотом шитье — мину имеет глупую, и всегда чопорен, словно палку проглотил. Не ошибаются те, кто говорит, что выглядит он словно "белошвейка Нинетта на придворном балу". Этот человек, который мог сделать все, что желал, запинался перед неподдельным достоинством, что меня неоднократно поражало, причем, с момента начала трагедии".

Трагедия здесь заключалась в удивительной слепоте Наполеона. Хотя Коленкур банально "ложился" под царя и даже совершал дипломатические шаги, противоречащие инструкциям из Парижа, и хотя Бонапарт замечал кое-какие проявления царефилии своего дипломата — он не снял его с должности, совсем наоборот, даже одарил титулом герцога Виченцы. Возможно, он считал, что, имея в Петербурге в качестве посла "приятеля Александра" (так называли Коленкура), лучше привлечет царя к себе, легче его обманет; но нет никаких сомнений, что Наполеон ошибся.

Стоило ему это дорого, и не только в игре, но и в денежном эквиваленте. Он желал, чтобы его посольство в столице "брата" блистало, и Коленкур по различным предлогам выдаивал из французского казначейства огромные суммы, а потом хвастался в Зимнем Дворце своими доходами. Любопытный свет бросает на этот аспект шестого раунда достаточно редкое печатное издание XIX века из моего наполеоновского книжного собрания — мемуары баронессы де Рейсет, вращавшейся на петербургской придворной ярмарке в течение всей деятельности Коленкура.

Был ли Коленкур таким же, как Талейран, изменником? Да, мы еще дойдем до этого. Был ли он одновременно и царским шпионом? Такая гипотеза существует, но, хотя я сам выдвинул и старался доказать гипотезы о шпионской деятельности мадемуазелей Бургуан и Жорж и "обведении вокруг пальца" Чернышева, доказывать данное предположение я бы не взялся. Имеется слишком мало предпосылок (не говоря уже об отсутствии доказательств), и меня не убеждают даже подчеркнутые Жоржем Лефевром в его труде дружеские отношения, связывающие Коленкура с главой (еще перед Чернышевым) российской разведывательной сети в Париже, Нессельроде. Тот, правда, написал шифром (здесь "Людовика" обозначает Александра) к себе в центр, что Коленкур делает все возможное, чтобы "отблагодарить за доверие, которым одарила его Людовика", только ведь это еще ни о чем не свидетельствует[86].

Морис Палеолог, посол Франции в Петербурге перед Октябрьской революцией, так охарактеризовал своего предшественника столетней давности: "Душа у него лишь на первый взгляд была благородной, в действительности же это была беспокойная натура, с юмором висельника, нечистой совестью и слабой волей. Пройдоха высшего класса: оперирует софизмами, будучи склонным к компромиссам и всяческим интригам".

Двуличие Коленкура проявилось, причем, весьма ярко, уже в первые недели его деятельности в Петербурге — по турецкому делу. Александр беспрерывно возвращался к этой теме, имея аппетит, прежде всего, на турецкую Молдавию и Валахию. Посол сообщил ему, что ценой за эти две территории для Франции будет Силезия и сразу же, "доверительно", прибавил, что Наполеон желает превратить Силезию во французский военный форпост на востоке, который бы поддерживал Польшу, что ужасно возмутило царя.

За гораздо меньшие делишки многие монархи сокращали своих послов на голову.

Совершенно иным человеком был генерал, граф Петр Александрович Толстой (1769–1844), брат гофмейстера царского двора, Николая Толстого; антилиберал, главный представитель наиболее реакционных российских кругов, враг Чарторыйского и союзник Долгорукого. Только это не был человек того же покроя, что "un frèliquet" Долгорукий, и потому превосходно годился на пост посла в Париже. Толстой ненавидел Наполеона (наверняка, в основном, потому, что участвовал во всех кампаниях, в которых "бог войны" изрядно потрепал шкуру царской армии) и не поддался ему на своем аванпосту. Ну а Наполеон применил идентичные, что и Александр, методы: красивые словечки на каждом шагу, очаровательные улыбки, лесть, подарки, обещания, восхищения. И все эти представления, "expositions", те самые "manifestations de la grandeur" — в Тюильри были выставлены великолепные подарки, которые царь прислал своему "брату" посредством Толстого.

Толстой не позволил себе влюбиться и позволить убрать из себя хотя бы кроху ненависти к "узурпатору". Вежливый — но холодный, полный уважения — но и свободы действий, учтивый — и все же решительный, чуткий и не позволяющий обвести себя вокруг пальца, граф быстро сориентировался, к чему все это ведет. Его принципиальный рапорт, лишивший Александра иллюзий в отношении Турции, содержал в себе формулировки, острые, будто клинок восточной сабли:

"Планы Бонапарта в отношении нас ясны. Он желает сделать из нас азиатскую страну, оттолкнуть за давние границы. Еще он желает отдалить наши войска от Константинополя и, чтобы все это еще и красиво выглядело, предлагает поход на Швецию. Остальные же наши войска он бы с радостью направил в дальние походы, куда-то в Персию и Индию…".

Со Швецией, Персией и Индией — все было правдой, только не в указанной последовательности. Существенным же было то, что Толстой расшифровал цели карточной торговли Бонапарта, и в качестве credo взял себе слова, услышанные в отношение корсиканца от Меттерниха, тогдашнего представителя Австрии в Париже:

— Пускай ему кажется, будто бы он обманул нас как глупых детей, таковыми мы не будем. Наступит и для нас день, когда подобное положение вещей закончится, ибо все это идет вопреки природе и цивилизации!

Книга — это не магнитофон, потому уважаемые читатели не могут услышать, как красиво прозвучали эти благородные слова в устах такого любителя природы и защитника цивилизации, каким был герцог Клеменс Лотар Меттерних. В голове не укладывается, ну почему его союзник и дружок по антилиберальному крестовому походу, лорд Палмерстон, назвал его "величайшей сволочью во всей Европе".

Теперь мы уже можем вернуться в день 24 января 1808 года, когда беседа с Савари дала понять Наполеону о закулисных действиях "союзников", и когда у него в голове родился хитрый план — план отправить российскую армию куда угодно, лишь бы она только повернулась своими спинами к Парижу и границам Польши. Он решил повторить первый раунд императорского покера. Так точно — индийский мираж!

Уже 2 февраля он уселся за стол и написал "брату" два письма. Одно коротенькое, анонсирующее высылку в качестве подарка научного труда Каирского Института. Второе, весьма обширное, наполненное дифирамбами и напыщенными формулировками, в котором он изложил свой проект выхода к берегам Ганга через Константинополь и Кавказ, давая понять, что впоследствии, возможно, не был бы исключен и раздел Турции, закончил же Наполеон словами: "Вознесемся над помехами. Наша обязанность — нашей политикой помогать Провидению и идти туда, куда нас ведет неизбежный ход событий. В этих словах я раскрываю всю свою душу Вашему Императорскому Величеству. Дело Тильзита определит судьбы мира".

Чтобы возбудить партнера еще более эффективно, в тот же самый день Бонапарт пригласил Толстого на охоту и, скача рядом с дипломатом, перекрикивал ледяной ветер:

— То, что Александру Великому или Тамерлану не удались их планы, это еще не доказательство того, что предприятие является неисполнимым. Мы вместе сделаем это лучше, чем те двое. Прежде всего, следует дойти до Евфрата, а как только мы достигнем берегов той реки, я не вижу причин, почему бы мы не завоевали Индию!

Когда упомянутое письмо прибыло в Петербург, Александр заключил Коленкура в объятия (он часто это делал) и воскликнул:

— Вот это великие свершения! Вот это великий человек! Узнаю стиль Тильзита! Ваш монарх может рассчитывать на меня, поскольку сам не изменился ни на йоту.

"Тальме Севера" случилось сказать правду — абсолютно верно, он не изменился ни на йоту. Все так же он был тем же самым совершенным комедиантом. Он видел, что предложение Бонапарта — это блеф, цель которого заключалась в том, чтобы связать его армию (правда, пока что он еще не знал, а зачем это "брату" нужно), когда же переговоры Румянцева с Коленкуром относительно перелома турецкого рогалика ничего не дали, в письме от 13 марта Александр ответил сладкими словами:

"Monsieur mon frère. Письмо Вашего Императорского Величества напомнило мне о мгновениях в Тильзите, память о которых всегда останется для меня дорога. В тот момент, когда я читал Твои слова, мне казалось, что вновь мы проводим те минувшие часы. И воспринимал я это чрезвычайно радостно. Намерения Вашего Императорского Величества я считаю столь же великими, как и совершенно верными. Только лишь столь великий гений может предпринять столь обширные планы. И я точно так же уверен, что Твой гений эти планы исполнит…".

Эту переписку я цитирую только лишь потому, что вся эта игра во взаимные жмурки была по-настоящему забавной, и, надеюсь, что и для вас понятия о тогдашних международных отношениях стали более ясными. Диктуя цитируемое выше письмо, царь знал, что не станет исполнять никаких "совершенно верных" планов относительно похода в Индию, поскольку уже в феврале его армия устанавливала дорожные указатели в сторону Швеции, намереваясь вырвать у соседней державы территорию Финляндии. Так что про себя он явно хихикал, думая, что выставляет дураком своего приятеля, воспоминание о котором "навсегда останется дорого для него". Но смеялся он недолго.

Не успел еще закончиться тот же самый месяц, февраль 1808 года, когда в российскую столицу добралась тревожная весть: французская армия заняла приграничные крепости по обоим концам протяженности Пиренеев и теперь прет вглубь Испании! В апреле все уже было ясно — Наполеон привез испанское королевское семейство в Байонну, заставил короля отречься от престола и посадил за решетку. Петербург был потрясен. Антихрист продолжает заполнять свой мешок с европейской добычей!

Многолетняя, проводимая до самого конца Ампира и завершившаяся поражением Испанская кампания Наполеона считается одним из его ошибочных военных предприятий, и вместе с тем — наиболее ярким примером его захватнической политики. И если первый из этих взглядов, вне всяких сомнений, верен, то со вторым нельзя полностью согласиться.

У заядлых критиков Бонапарта имеется весьма специфическая разновидность хорошей памяти. Это не врожденное недомогание, скорее — приобретенное в ходе учения. Лучше всего такие люди помнят следующие слова Наполеона: "Хорошая память — это способность забыть о том, чего не следует помнить". Располагая хорошей памятью такого рода, они ни за что не желают помнить, что ни одна из войн, которые вел император, не была им начата или, точнее, вызвана. Например: в 1805 году на Францию двинулись Австрия и Россия. В 1806 году Пруссия пыталась "дать урок" Наполеону. В 1809 году Австрия вновь объявила Бонапарту войну и первой схватилась за оружие, чтобы "дать ему по морде". И так далее.

Упомянутые критики жонглируют фактом, что, как правило, "бог войны" первым врывался на территорию противника. А что ему следовало делать? Ожидать в Тюильри, а бои проводить на Елисейских Полях? Он был лучшим и более быстрым, и потому опережал. Практически каждая из его войн — и это можно без особого труда доказать — при всем своем стремлении идти вперед было действием, по натуре своей, оборонительным, защищавшим Францию. Бонапарт никогда не поднимал меч на страны, не пытающиеся придушить Францию. А весь с момента захвата Бастилии это пыталась сделать чуть ли не вся Европа. И, тем не менее, маниакально повторяются бредни про агрессора. Из тысяч примеров — мнение Фредерика Пейнтона, выраженное в 1876 году на страницах "Тайм": "Французская Революция и нападения Наполеона на всю остальную Европу положили конец сдержанной форме ведения войны". Так кто же положит конец нападкам на императора, осуществляемым болванами, у которых отсутствие сдержанности в демонстрации собственного невежества прямо пропорционально степени этого невежества?

Нет, я не агиограф корсиканца и, в свою очередь, я не "забываю" о том, что он аннексировал. Но вечно преследуемый общеевропейской фрондой, подмазанной британскими фунтами стерлингов, под предводительством потомка Романовых, сотрудничающего с семействами Бурбонов, Гогенцоллернов и Габсбургов, Наполеон просто обязан был предохранять свое государство буферами. Это было вопросом существования. В этом же был и голод державности — не отрицаю — но когда на него несколько раз напали и позволили себя расколотить, нападавшие пробудили в в нем этот голод. Нельзя безнаказанно охотиться на тигра, дав перед тем ему попробовать человеческого мяса.

С испанскими Бурбонами все так и вышло. И вообще, Бурбоны, рассеянные по всей Европе, любой ценой и всяческими средствами пытались убить Наполеона или, по крайней мере, лишить его власти, еще с 1799 года и в течение последующих пятнадцати лет. Они организовали бесчисленное количество заговоров, цель которых заключалась в лишении корсиканца жизни, очень часто кровавых (в декабре 1800 года взрыв "адской машины" привел к смерти нескольких десятков человек). Пистолеты, стилеты, яд, снайперские духовые ружья и т. д. Вот интересно, кто из критиков агрессивности Бонапарта, зная, что ежедневно при возвращении домой его подстерегает бешеный пес, не схватил бы дубину и не попробовал бы перебить ему хребет? Неаполитанские Бурбоны участвовали практически во всех антинаполеоновских коалициях, в связи с чем Бонапарт сверг их с трона и таким образом прикрыл себе южный фланг. А западный фланг?

Португальские Браганца и испанские Бурбоны "вечно" втихую устраивали заговоры с англичанами и кем только было можно против наполеоновской Франции. И что, это не должно было стать поводом для удара на них? Об этом можно спорить, но ведь я сам подчеркнул, что считаются не слова, но факты, и теперь мне следует честно следовать данной концепции. Что же, пожалуйста:

В это время испанскую политику направлял человек, которого ненавидела вся Испания за то, что он превратил ее в вонючий бордель самого низкого пошиба. Звали его Мануэль Альварес Годой, был он королевским гвардейцем, который через постель королевы, распутной Марии Луизы Пармской, влез на кресло первого министра страны. Король Карл IV утешился тем, что фаворит его половины снимает с его головы бремя правления и позволяет охотиться на всяких зверьков. Вот как он сам описал свое охотничье "правление" в разговоре с Наполеоном:

— Зимой и летом я всегда охотился до двенадцати, потом потреблял обед, после чего охотился до вечера. Затем Мануэль (Годой — примечание В.Л.) докладывал об интересах страны, и я ложился спать. На следующий день я снова охотился, разве что мне мешала какая-нибудь церемония (sic!).

За свои заслуги Годой получил титул Князя Мира, хотя мир не слишком его волновал. В особенности, с Францией. Когда в 1806 году он узнал, что Пруссия объявила войну Наполеону, он посчитал это самым лучшим поводом для того, чтобы воткнуть корсиканцу нож в спину, ибо это как раз и был его любимейший способ сражения. В связи с этим он издал мобилизационную прокламацию, в которой объявил о выступлении Испании против "врага". Прежде чем мобилизация завершилась, над Пиренеями пролетели ветры, от которых у Годоя под шляпой волосы стали дыбом, поскольку с собой они принесли и сообщение, что уже после недели боев армия Пруссии была закопана на нескольких гектарах земли под Иеной и Ауэрштедтом. Тогда он, как можно быстрее, помчался во французское посольство и начал уверять, что под именем "врага" в своей прокламации имел в виду англичан. При всем своем счастье, которое заключалось в том, что воспользовался словом "враг" вместо конкретного определения, Годой все же облажался в том, поскольку в манифесте сделал акцент на необходимости собирать лошадей, но никак не морские суда. Так что его объяснение хромало на все четыре ноги, разве что только Мануэль не носился с намерением проведения кавалерийской атаки на Лондон по замерзшему Бискайскому Заливу и потом по проливу Ла-Манш.

И вот тут-то до Бонапарта дошло, что с этих пор и навсегда — как только повернет на восток — он вечно будет чувствовать холодок металла на шее. И он решил ликвидировать эту угрозу. В 1808 году необходимость проведения этой операции сделалась очевидной. Австрия усиленно готовилась к новой войне, и было ясно, что если Испания не будет заранее обезврежена, Франция очутится между молотом и наковальней, и тут уже не важно, кто будет чем; ведь молот с наковальней всегда могут столкнуться. И как раз в этом заключался вопрос жизни и смерти.

Следовало спешить, и Бонапарт отдал приказы. Понятное дело, это только одна сторона медали. С другой стороны был факт, что ему уже не хватало свободных тронов, а он еще не обеспечил ими весь корсиканский клан (Наполеон планировал перевести братца Иосифа из Неаполя в Мадрид, а вот сестрицу Каролину из Берга в Неаполь, так он и сделал). И не мне следует выявлять, какая из этих сторон была орлом, а какая — решкой.

Таким образом французы очутились в Испании. Там они находились в течение семи лет. А поскольку они там присутствовали, то было лучше, чтобы и были, и сражались. Хотя бы потому, что испанцы не желали их у себя видеть, а короля Иосифа Бонапарт признали лишь немногочисленные группы. Фанатично религиозный испанский народ терпеть не мог французов со времен Французской Революции, когда на берегах Сены ликвидировали культ Христа и проредили количество священников; тем более, что Бонапарт терпеть не мог попов, которые чувствовали себя господами в Старой Кастилии, Андалузии, Мурсии, Валенсии, Эстремадуре и Арагоне. И хотя Бонапарт давно уже вернул католицизм в свою страну, испанские епископы посчитали, что сообщать об этом всем испанцам было бы заданием слишком тяжким. И такой ход сейчас очень даже пригодился — испанский клир, который ненавидел Наполеона еще и за ликвидацию Священной (священной!) Инквизиции, в 1808 году без труда возбуждал фанатизм толп лозунгами о "французских якобинцах — врагах Христа".

Впрочем, тут французы и сами были виноваты. Это были уже не те солдаты, в которых в которых Бонапарт годами вбивал дисциплину за несколько лет до битвы под Аустерлицем ("Солдаты! Я обещаю вам победу, но при одном условии — уважении к народам, которых вы освобождаете, подавлении отвратительной привычки грабежа, распространяемой преступниками!… Я не потерплю, чтобы бандиты оскверняли наши знамена! Мародеров будут расстреливать без пощады!" — из приказа по армии от 16 апреля 1796 года). В Испании сражались солдаты из недавних призывов, жаждавшие не славы, но добычи, а так же ветераны, славы у которых было выше крыши, а вот денег и драгоценностей — не было вообще. Мораль в армии резко пала. Вот причины испанской тотальной войны, ставшей одним из величайших ужасов XIX столетия.

Большая часть людей, которая ничего не знает о той войне, все свои знания черпает из двух живописных полотен и нескольких десятков офортов Гойи (“Los desastros de la guerra” — "Ужасы войны" (исп.)), изображающих жестокости со стороны французов, равно как и из тенденциозных монографических работ, иллюстрированных упомянутой иконографией. Такое "знающее" большинство представляет себе, будто бы каждый француз, перешедший в 1808 году Пиренеи, автоматически превращался в маркиза де Сада. Лично я принадлежу к тому меньшинству, которое знает, что французы — хотя и убивали сражавшихся с ними повстанцев и грабили население — были далеки от жестокости, то есть от издевательств и пыток. Зато испанцы массово применяли такие средства, как варка людей живьем (в воде или в масле), распиливание живьем, разрывание (опять же, живьем) деревьями и сжигание (тоже живьем). Только лишь в ответ на это французы начали вешать или расстреливать чуть ли не каждого подозреваемого, что было самоубийственным предприятием, поскольку теперь к восстанию присоединился и остальной народ, до сих пассивный, и вот тогда-то война и вправду превратилась в общенациональную герилью с чудовищной эскалацией жестокости с обеих сторон.

Французы не могли выиграть той войны по трем причинам: потому что против них выступил практически весь народ; потому что испанцам помогали все новые и новые английские армии; и потому что "бог войны" в это время постоянно сражался на другом конце Европы (всего лишь раз он оказался в Испании лично и тогда французы смогли побеждать без труда — то было время Сомосьерры), а его действующие на полуострове маршалы были к тому времени усталыми героями.

И это вам уже вся правда. Столь грубое закрытие темы, возможно, выглядит довольно вульгарно — но все было именно так; имеется достаточно много опубликованных трудов на тему Испании в 1808–1814 годах, чтобы мое меньшинство эту правду знало. Извратители, которые излагают это иначе, «забывают» сообщить своим потребителям, что когда Испания уже изгнала Бонапарта за Пиренеи и вернула власть Бурбонам, те же самые Бурбоны сжали Испанию в таких клещах феодальной тирании, что страна взвыла от боли, и всего лишь годом позднее (1815) тот же самый испанский народ, узнав, что Наполеон сбежал с Эльбы и вернулся в Париж, выслал к нему делегацию… с мольбой о помощи! В состав этой делегации входили дворяне, горожане, либералы всяческих оттенков (сегодня часть из них мы бы назвали даже коммунистами) и даже герои-герильясы, которые еще год назад сражались против корсиканца за дело Бурбона, и которых теперь этот самый Бурбон упаковывал в тюрьмы (даже знаменитого Мину) поскольку теперь они начали мечтать о равенстве людей. Хватило года, чтобы они поняли, что сражались за кого-то, гораздо худшего, чем Наполеон, и потому пришли к бывшему врагу с просьбой о помощи[87]. Только было уже поздно. Ватерлоо стало поражением и для них. И это тоже правда, которую следует знать.

Но не для того, чтобы провозглашать эту истину, я посвятил столько места Испании в описании шестого раунда императорского покера. В моем сочинении ничего не делается ошибочно или случайно. Дело в том, что если бы не Испанская война, повторная «встреча великанов» возможно вообще не состоялась, то есть, не состоялось бы повторное и уже последнее заседание обоих партнеров за обычным столом с четырьмя деревянными ножками. Думаю, причина достаточная?

22 июля 1808 года на выжженной солнцем равнине Андалузии испанцам сдался окруженный превосходящими силами противника французский корпус генерала Дюпона. Это была почетная капитуляция, которую испанцы незамедлительно нарушили, разместив военнопленных на понтонах Кадиса и на островке Кабрера в столь чудовищных условиях, что большинство французов не прожило и года. Со стратегической точки зрения капитуляция под Байленой была мелочью — ну ладно, было потеряно семнадцать тысяч солдат нескольких сотен тысяч в Великой армии. Но вот с пропагандистской точки зрения это была катастрофа — наполеоновская армия впервые была побеждена, и Европа увидела, что людей "бога войны" побеждать все же можно! На величественном фасаде Империи появилась первая трещина…

Наполеон сразу же верно оценил колоссальное значение капитуляции под Байленой. В первом пароксизме гнева он осудил Дюпона за измену и посадил в казематы форта Жу. Затем он понял, что обязан лично отправиться в Испанию и затушевать впечатление от тог поражения. Но у него за спиной была Австрия, которую Байлена привела в состояние мобилизационной горячки, а также смертельно опасный "брат". Потому перед тем, как отправиться за Пиренеи он решил встретиться с этим "братом" и обновить перемирие в Тильзите — еще раз очаровать Александра, засыпать его проектами и обещаниями, нейтрализовать.

Вновь ему необходимо было спешить. Он предложил царю незамедлительное рандеву, в ходе которого "мировые вопросы будут решены так, чтобы в течение четырех лет можно было жить абсолютно свободно". Но так случилось, что у царя в Финляндии дела шли не лучше, чем у французов в Испании, поэтому он сдвинул встречу на конец сентября. В качестве места съезда был назначен Эрфурт, маленький, покрытый патиной времени городок на реке Гера, неподалеку от Веймара.

Петербургский и павловский дворы восприняли согласие императора на эту встречу как самое обычное харакири. Все помнили о том, что Бонапарт заманил в Байонну и пленил правящее испанское семейство, и в атмосфере всеобщего испуга то же самое обещали и Александру. Мать написала ему с дачи в Гатчине, не скрывая слез: "Дорогой Александр, мои слова будут осуждать тебя, как и меня осудит Бог перед своим высшим судом (…) Александр, ты погубишь свою империю и свою семью! Остановись, пока еще есть время! Помни о чести, о просьбах и мольбах матери! Остановись, сын мой!".

Александр знал, что опасения его окружения безосновательны. Как правило, он не посвящал Марию Федоровну в свои замыслы, но на сей раз, желая оттереть ее слезы, он решил приоткрыть краешек тайны в письме, написанном в конце августа: "Мы делаем вид, будто бы желаем усилить перемирие, чтобы усыпить бдительность союзника. Таким образом, у меня появится время, и я смогу и дальше готовиться…".

Любимой сестре Екатерине он пояснил это более подробно: "Бонапарту кажется, будто я глупец, но хорошо смеется тот, кто смеется последним!".

Своим же министрам он сообщил:

— Иду проложенным путем со всей стойкостью.

Коленкуру он сообщил следующее:

— Пускай месье передаст своему монарху, что тот может на меня рассчитывать, как и на вас, и пускай он сделает из этого соответствующие выводы. Если кто-либо только попытается выступить против нас, сразу же получит по лапам так, что приятно будет поглядеть!… Так что: в конце сентября в Эрфурте, а результаты — зимой!

Тут он попал в десятку: Наполеон и впрямь мог рассчитывать на Коленкура в той же самой степени, что и на царя Всея Руси. И по лапам за это получил так, что приятно было поглядеть!

Александр покинул Петербург 14 сентября и спешил в Эрфурт "быстрее курьера". Правда, это не помешало ему на пару дней задержаться в Кёнигсберге, где находилась красавица Луиза. Фридрих Вильгельм нашептывал ему на ухо предостережения в отношении Бонапарта:

— Заклинаю, берегитесь его, Ваше Императорское Величество, будьте настороже, что бы он не говорил!

Что нашептывала Александру на ухо королева — мы не знаем, хотя, собственно, все тогда знали, и даже "приятель Александра, Коленкур, после одной из встреч царя с Луизой позволивший себе в салоне княжны Долгорукой возмутительную бестактность, известную нам из письма Жозефа де Местра к шевалье де Росси:

— Неужели это такая тайна, что королева Пруссии посещает царя в его спальне[88]?

27 сентября 1808 года оба "брата" увиделись снова. Александр ехал в экипаже со стороны Веймара, Наполеон выехал ему навстречу из Эрфурта и, увидав царский кортеж, помчался галопом. Оба "брата" бросились друг другу в объятия, сердечно расцеловались, сели на коней и рысью направились в сторону Эрфурта, мило беседуя один с другим.

Так начался этот европейский конгресс, уступивший в XIX столетии своим размахом и богатством только лишь Венскому Конгрессу. Это была истинная сходка коронованных голов, которые должны были глядеть спектакль и восхищенными криками встречать побратавшуюся пару "великанов". Четыре короля, тридцать четыре удельных и родовых князей и герцогов, бесчисленное количество дипломатов, маршалов и вассалов. Не хватало лишь перепуганных правителей Англии и Пруссии. Те, кто прибежал на сборище, катались в пыли у ног обоих императоров и умоляли подарить улыбку, выпрашивали дотации, квадратные километры, опеку и жалость; этот чудовищный сервилизм подчеркивают все историки эрфуртского съезда. Бонапарт относился ко всей этой псарне так, как она того и заслуживала. Всего один пример — реакция н вмешательство в его разговор Максимилиана Иосифа Виттельсбаха:

— А ты, баварский король, заткнись!

К Александру же Наполеон относился, словно к любовнице. Каждый день балы, пиры, приемы, конные прогулки, празднования, охоты; Европа вновь раскрыла рот от изумления. И так в течение восемнадцати дней. Эрфурт в цветах и в иллюминациях; приветственные крики толп и армии, "Да здравствует император Наполеон!", "Да здравствует император Александр!", шествия, ревю, аудиенции, танцы, маскарады, небольшие оргии с дамами "не слишком строгого нрава" (это уже Константин, Мюрат и Иероним со своей компанией), тысячи свечей в канделябрах, сотни петиций в дрожащих руках, десятки транспарантов на стенах, один глупее другого, а самым глупым был такой:


"Ежели бы Сын Божий должен быть явлен нам,
Господь наверняка сотворил бы его Наполеоном".

Символический жест: "великаны" обменялись шпагами. Находясь среди русских, Наполеон рассыпал налево и направо подарки и знаки отличия. Царь не оставался в долгу, так что на французскую свиту просыпался настоящий град его миниатюр, табакерок, орденов Святого Андрея Первозванного и перстней с бриллиантами. А уже на обе свиты — стоцветный дождь фейерверков, таких же красивых темной ночью, как искусственные огни взаимной любви императоров в покрытом мраком колодце их замыслов. Короче: один громадный театр.

Наполеон всегда считал, что большой театр требует для себя малого театра. Потому-то он доставил в Эрфурт самых лучших парижских актеров, с Тальмой во главе, и чуть ли не ежедневно оба наши партнера усаживались в театре. В те времена привилегированные зрители занимали театральные ложи, партер оставался для плебса. В Эрфурте для императоров выстроили подиум перед сценой, в том месте, где обычно играл оркестр, и там поставили пару кресел. Все остальные: короли и князья, сидели сзади, и потому Европа смеялась, что "Эрфурте партер состоял из королей".

Играли исключительно классические трагедии: Корнель, Расин и Вольтер. "Цинна", "Андромаха", "Британник", "Митридат", "Смерть Цезаря", "Магомет", "Эдип". А вот Мольера Наполеон исключил, заявив:

— В Германии его бы не поняли.

Перечисленный репертуар не был случаен; Бонапарт не любил полагаться на случай. В этой раздаче карточными фигурами должны были стать настоящие актеры. В каждой из упомянутых пьес были фрагменты, словно закодированные послания, предостережения, напоминания, и Наполеон приказал своим комедиантам акцентировать их, поворачивая лицо к Александру. Например:


Но покушение — где цель: сверженье трона
Прощает небо нам, беря сей грех себе.
И кто решится на такое — он свободен от вины,
Повсюду безопасен он, уж что бы не задумал.
(Пьер Корнель "Цинна", пер. Вс. Рождественского)

Твои уста нам мир гласят,
Но сердце — знает ли об этом?
(Вольтер "Магомет")

"Не только света покоритель и завоеватель —
Пускай зовется: мира он герой великий"
(Вольтер "Эдип")

Александр молниеносно почувствовал смысл этой игры и восхитительно подстроился к ней. Разве не был он "Тальмой севера"? Когда в "Эдипе" актер, играющий Филоктета, произнес реплику: "Дружба великого человека есть даром небес!", царь вскочил с места и демонстративно начал обнимать Наполеона.

Оба великих виртуоза политического покера и политического актерства разыграли всю эту театральную раздачу чудесно.

Многие позволили себя обмануть, и тогда, и потом. Старый глупец Тьер в своей многотомной "Истории Консульства и Империи" напыщенно распространялся о том, как во время прогулок верхом "император Александр открывал Наполеону даже наиболее скрытые порывы своего сердца", и удовлетворенно цитировал слова, которыми царь все время дарил своих слушателей:

— Наполеон — это не только великий деятель, но и наилучший и милейший человек под солнцем!

Камердинер Констан тоже не заметил актерских масок и умилялся впоследствии в своих мемуарах:

"Оба монарха оказывали один другому самую сердечную дружбу и полнейшее доверие. Чуть ли не каждое утро царь Александр приходил в спальню Его Величества и фамильярно болтал с ним. Однажды он увидел несессер Императора и выразил свое восхищение им. Несессер тот стоил шесть тысяч франков, в него входили приборы из позолоченного серебра, он был замечательно устроен внутри, а гравировки выполнил ювелир Бьенне. Как только царь ушел, Его Величество приказал мне взять идентичный несессер, присланный как раз из Парижа, и отнести во дворец царя".

Нам известно, что Шульмайстер по приказу Наполеона облавно подгонял царю дамочек, но в Эрфурте частенько проводились и охоты с самыми настоящими облавами. Крупнейшую охоту устроил Великий Герцог Веймарский в Эттерсбургском лесу между Эрфуртом и Веймаром. Господа с ружьями "затаились" в ложе изысканного павильона, вокруг которого на тесном, огороженном пространстве сталкивались друг с другом отловленные заранее простые и благородные олени, серны, зайцы и всякое другое зверье. Знатные охотники достигли значительных успехов, и им совершенно не мешало то, что следующей ступенью подобного рода "охоты" могло быть уже только подвешивание связанной дичи на балюстраде ложи.

В ходе небольшого антракта, в Веймаре, случилась встреча, возможно, даже гораздо более важная, чем эрфуртская. 2 октября 1808 года, в девять утра, встретились Наполеон Бонапарт и Иоганн Вольфганг Гёте, то есть — встретились две легенды. Друг друга они ценили уже давно, но только лишь по слухам и по печатному слову. Они долго разговаривали об искусстве, литературе, театре и о творчестве Гёте.

— Почему вы представили это подобным образом? — спросил император о каком-то фрагменте "Вертера", по его мнению, фальшивом.

— Чтобы произвести эффект, который природа сама породить не может, поэт может иногда, по моему мнению, обратиться к иллюзии, — ответил на это поэт.

В этой беседе император подавил его своими знаниями, но Гёте это не удивило, он знал Наполеона лучше, чем императорские адъютанты и камердинеры, и потому любил. Из всего этого диалога более всего в мою память впечаталось предложение Наполеона, в том фрагменте, когда эти двое говорили о Шекспире:

— Ничто на свете не сравнится с трагедией. В каком-то смысле, она даже стоит над историей…

А после прощания Наполеон произнес знаменитые слова:

— Вот человек!

Гёте подумал то же самое и о нем. И он не поменял свое мнение даже тогда, когда его родина схватилась за оружие против корсиканца — он не присоединился к землякам. Его истинная отчизна не имела пограничных столбов и была родом из иного измерения, так что весьма верно, по моему мнению, он считал, что, предавая Наполеона, он предал бы и отчизну.

14 октября Гёте и другой германский писатель, Виланд[89], получили ордена Почетного Легиона. Это был последний день эрфуртского съезда. Чего достигли к этому моменту оба игрока в покер? Да, эти почти два десятка дней они делали политику, но на сей раз — уже не так, как в Тильзите — они оставили это дело и дипломатам. Конвенция, подтверждающая союз между двумя державами, подписанная 12 октября Румянцевым и Шампаньи (наследником Талейрана в кресле министра иностранных дел), санкционировала российское вмешательство в Финляндии, Молдавии и Валахии; а французское — в Испании; она же обязывала Россию быть в перемирии с Францией на тот случай, если бы Австрия начала войну против Наполеона. Другими словами: Бонапарту не удалось достичь того, о чем он сражался более всего ожесточенно — незамедлительного российского вмешательства с целью прекращения вооружениия Австрии и обещания, что в случае войны Австрии с Францией, царь бросит свои армии на Вену. Только лишь по одной этой проблеме наша пара игроков ненадолго поссорилась в Эрфурте. Бонапарт, видя упорство "брата", яростно бросил шляпу на землю, на что Александр отреагировал прохладно, хотя с лица его не сходила благожелательная улыбка:

— Ваше Императорское Величество слишком вспыльчиво, а я упрям, со мной ничего нельзя сделать гневом, давайте поговорим спокойно и обсудим это дело.

Обсуждение ничего не дало, и в течение всего последующего проведения эрфуртской встречи Наполеона удивляло практически полное безразличие Александра ко всяческим политическим проблемам, даже — что было уже вершиной всего — к разделу Турции! Вынуждаемый говорить, царь разговаривал о политике, но предпочитал все оставлять собственным министрам, которые получили подробные указания и не отступили от них ни на шаг. Это уже был не Тильзит.

Упрямство Бонапарт еще бы мог понять, но такое вот отсутствие заинтересованности политикой — нет. Он не знал, что именно в Эрфурте Талейран, продавшись царю, всадил ему между лопаток нож.

Герцог Шарль Морис Талейран-Перигор (1754–1838) был “personage aux multiples visages” (персонажем с множеством лиц — фр.), как было указано в начале его биографической заметки в одном из словарей Ларусса. Упомянутая "многоликость" основывалась на потрясающем безразличии этого интеллигентного человека к всему тому, что не затрагивало его интересы. Когда он желал чего-то не замечать или не слышать, он делал это с королевским величием. Он был хладнокровным, всегда державшим себя в руках, малоразговорчивым человеком. Он редко ошибался. Сильнее всего ошибся он в письме к герцогине Ламбек, когда, оправдываясь в очередном плутовстве, написал: "Обо мне всегда говорят либо слишком плохо, либо слишком хорошо". Никто не говорил о нем хорошо, если не считать нескольких любовниц. Не было у него лишь одного эпитета: лжец. Говорили: "отец лжи"[90].

Многие современники считали Талейрана «интриганом, вором и изменником» только лишь потому, что "всю жизнь он продавал тех людей, которые его купили". В своем политическом завещании он написал: "Я не терзаюсь в отношении себя за то, что служил всем режимам, начиная с Директории, и до момента, когда пишу эти слова, ибо я решил служить Франции, а не ее режимам". Его критики выразили об этом изящном предложении мнение, что Талейран не мог бы успокоить им собственную совесть, даже если бы она у него имелась.

Что касается меня — лично я считаю, что критиковать Талейрана не корректно. Коленкура — да, Талейрана — нет. Коленкур, тоже предатель (наполовину предатель), был обыкновенной маленькой свиньей. Талейран был гением аморальности, в его издании она сделалась надвременным произведением искусства, что я старался доказать во "Французской тропе"[91]. Совершенство бывает нудным, в этом же случае — оно достойно восхищения.

Если кто-то желает знать: почему, даже если этот кто-то не согласится с моими взглядами на искусство, Талейрана критиковать не должен — отвечаю: ибо не стоит давать повода, что тебя назовут глупцом. Чтобы это получше пояснить, призову на помощь двух великих писателей. Достоевский о людях, подобных Талейрану, сказал: "Он был мерзавцем уже в материнском лоне"[92]. Стендаль же в "Люсьене Левеле" написал о Талейране так: "Презрение, проявляемое в отношении этого замечательного мужа, сделалось общим местом, и теперь только глупцы могут себе его позволить".

Талейран в течение восьми лет был министром иностранных дел Наполеона. В 1807 году за свои подозрительные интриги он был уволен, но император не перестал его ценить, поскольку знал, что Талейран — опытный дипломат и мудрый человек. Поэтому он взял его с собой в Эрфурт в качестве советника, кем-то вроде министра без портфеля, рассчитывая на то, что Талейран договорится с Александром.

В этом он не просчитался, то есть, просчитался кошмарно — да, Талейран договорился, вот только совершенно о другом. Встав перед Александром, герцог заявил:

— Ваше Императорское Величество, зачем вы приехали сюда? Вы, скорее всего, обязаны спасать Европу, а этого можно достичь только лишь противопоставляя себя Наполеону. Французский народ цивилизован, а вот его император — нет. Очевидно, что русский царь должен быть в союзе с французским народом!

Понятное дело, что царь Всея Руси, услышав это, утратил дар речи. Тут нечему удивляться, ведь это ему говорил человек, на которого Наполеон возлагал — как на своего главного эрфуртского переговорщика — надежды, что тот выторгует у России уступки. А этот человек, великий и знаменитый француз, пришел к царю, держа на ладони свою измену. Александр подозревал провокацию. Но весьма быстро он убедился, что это не провокация и с тех пор встречался с Талейраном чуть ли не ежедневно, а точнее — еженощно, после полуночи, у герцогини Турн-Таксис, доверенной особы, поскольку она была сестрой… королевы Пруссии Луизы. Так что из сада Амура мы до конца не сбежим, хотя меня в этой книге этот сад уже несколько достал, а мне весьма бы хотелось его покинуть.

На одной из двух протянутых в сторону царя рук Талейран держал свою измену, но вот вторая была пустой. В нее следовало чего-нибудь положить, ведь известно было, что Талейран в жизни не подписал чего-либо или не перекрестился без взятки, собирая всяческие sweets и les douceurs (сладости) от всякого вступившего с ним в контакт дипломата, и хотя всегда он объяснял свои измены идеологией, никогда он не осуществлял их задаром. Александр заплатил вдвойне. Во-первых, он согласился по просьбе Талейрана с тем, чтобы любимый племянник герцога, Эдмунд де Перигор, женился на молодой и ужасно богатой принцессе, Доротее Курляндской. Правда, та уже была обручена с Адамом Чарторыйским, но для царя такая преграда была мелочью, так что прекрасная Дорота вышла за любимого племянника герцога Талейрана. Правда, дядя потом забрал ее у племянника и сделал собственной любовницей, сделавшейся впоследствии знаменитой как герцогиня Дино. Это первое — для тела. Для духа Александр вложил в пустую ладонь Талейрана приличную денежную сумму.

Впоследствии уже Талейрану, прошу прощения — "Анне Ивановне", платила уже российская разведка, и сей факт включен в раунд шпионов, о котором речь шла выше. Еще только лишь раз, 15 сентября 1810 года, Талейран обратился к царю с нищенски протянутой рукой. Используя изысканную прозу, достойную Шатобриана, скрещенного с Жан-Жаком Руссо, он написал императору письмо, напоминая про Эрфурт и уведомляя, что за последнее время понес несколько непредвиденных расходов, в связи с чем не имел бы ничего против, если бы государь пожелал подарить ему небольшую сумму, скажем, миллиона полтора франков золотом. Царь ответил в вежливой форме, но в просьбе отказал. И он сам, и его сотрудники Талейрана презирали, называя его "монахом без капюшона"[93].

А не было ли Талейрану стыдно? — наверняка задумались вы. А не было, поскольку этот человек действовал на благо Франции, и вообще-то он ужасно любил Наполеона, уважал его и был ему благодарен. Фомам неверующим предлагаю фрагмент из завещания Талейрана:

"Бонапарт сам поставил меня перед необходимостью выбора между ним и Францией: мой выбор был продиктован чувством долга, устоять перед которым я не мог. И я принял решение, оплакивая невозможность объединения в одном и том же самом чувстве интересов своей Отчизны и интересов Наполеона. Тем не менее, до последнего мгновения я стану вспоминать, что он был моим благодетелем, ибо состояние, которое я отписываю племянникам, в большей части образовалось из того, что я получил от него. Племянники мои не только не должны никогда об этом забывать, но обязаны говорить о том собственным детям, а их дети — своему потомству, чтобы память об этом факте была увековечена в моем семействе из поколения в поколение; чтобы мои непосредственные наследники и их потомки пришли с наиболее действенной помощью ко всякому, носящему фамилию Бонапарт, если бы таковой требовал подобной помощи или поддержки. Таким образом, они самым наилучшим образом проявят благодарность ко мне и уважение к моей памяти".

Наполеон и предполагать не мог, как сильно любит его Талейран, и, тем более, не предполагал, что в Эрфурте его обожатель одним махом сам свяжется с Александром, Александра свяжет с австрийцами, а вдобавок в этот небольшой, частный хлев введет месье Коленкура. Впоследствии к ним присоединится еще и Фуше.

Действительно ли Бонапарт ничего не заметил? Да, он заметил странную перемену в поведении "брата" (это случилось после первой встречи Талейрана с царем), но приписал это… бесцеремонности и ненадлежащим высказываниям маршала Ланна! Но вот того, что в конвенции от 12 октября большинство полезных для Александра моментов царю было подсказано дуэтом Талейран-Коленкур, заметить не мог, он же ведь не был телепатом, а французская контрразведка в этом вопросе проморгала. Так, по крайней мере, считает Тарле и многие другие историки. Но…

Вот именно, имеется здесь некое "но". Ибо существует и такая, не лишенная оснований гипотеза (это же сколько гипотез в моем сочинении, но это, прошу вас, мои уважаемые читатели, покер: та самая игра в которой многие карты так и остаются закрытыми до конца), что Наполеон в Эрфурте использовал Талейрана для того, чтобы обмануть противника, рассчитывая на его нелояльность, и потому-то он и не поверял бывшему министру всех секретов карточной торговли. У этой гипотезы имеются и неплохие ноги. Артур Леви в своем труде "Napoléon intime" цитирует то, что Бонапарт сказал Меттерниху о Талейране вскоре после Эрфурта:

— Я никогда не использую его, если он чего-то желает. К нему я обращаюсь, когда он чего-то не желает, давая ему понять, что как раз этого я и жажду более всего.

Нам известно и другое высказывание императора, благодаря беседе с государственным советником Рёдерером, имевшей место менее, чем полгода после Эрфурта (3 марта 1809 года):

— Талейран, Талейран! Я осыпал этого человека почетом и богатствами, а он все это использовал против меня! Он изменял меня, сколько мог, при всякой возможности, какая встречалась!

Понятное дело, под словом "измена" Бонапарт понимал мошенничества и политические шахер-махеры Талейрана, но он никак не предполагал, что тот осмелился на государственную измену и шпионаж против собственной отчизны — если бы он об этом знал, то приказал бы незамедлительно «повесить на ограде площади Кароссел", как однажды обещал дипломату в приступе гнева.

Несмотря ни на что — эрфуртский раунд Наполеон явно проиграл. Специфика этого поражения заключалась в том, что, если до сей поры Бонапарт всегда осознанно понимал, кто выиграл, а кто проиграл, то на сей раз он ошибся. Наполеон был уверен, что это он победитель, что это он обвел Александра вокруг пальца и даже купил себе его симпатии. И в этом он был настолько глубоко уверен, что и сам почувствовал к "брату" толику симпатии. Из Эрфурта он написал Жозефине: "Моя приятельница (…) Я был на балу в Веймаре. Император Александр танцевал, а я — нет; сорок лет — что ни говори — это сорок лет (…) Александром я доволен, а он, похоже, мною. Если бы я был женщиной, то, возможно, я в него и влюбился бы (…) Мы охотились на поле битвы под Иеной…".

Какое отношение имеет к проигрышу эта охота? Так вот, на той охоте близорукому царю прямо под ствол, на пять шагов подвели великолепного оленя. Только лишь после этого монарх удачно выстрелил в цель. А Наполеон, шутивший в письмах к жене, своим людям сказал, будучи свято уверенным, что выставил молодого соперника дураком и "завел в дебри":

— Это заяц, получивший дробью по лбу и теперь мечущийся по кругу!

Не замечая, что это никакой не заяц, а лис, и что сам он не попал в него, практически приставив ствол к голове, Наполеон проявил еще большую близорукость. Он уже начал выстраивать крутую наклонную плоскость собственного падения.

РАУНД СЕДЬМОЙ Раунд дипломатов и девиц на выданье (Игра на три стола: в Париже, Петербурге и в Вене) МАТРИМОНИАЛЬНАЯ ПРОВЕРКА

В Эрфурте же случились еще два события, на первый взгляд маловажные, но весьма значимых в своих последствиях на чашах весов уже седьмого по счету раунда императорского покера.

Во-первых, Александр снял Толстого с должности главы парижского посольства. Это был ход высшего покерного разряда. Ведь ненависть графа Толстого к французам настолько хорошо была всем известна, что данный ход не мог быть ими быть прочитан иначе, как еще один жест дружбы в отношении к обожаемому "брату". В действительности же, царь, зная, что игра входит в решающую предвоенную фазу, не мог позволить себе риска использовать в дипломатических контактах человека, ненависть которого к французам подвергала российскую политику опасности демаскировки. Присутствовавший в Эрфурте Толстой должен был тут же вручить императору Франции отзывные грамоты. Наполеон же, с типичным для себя великодушием, подарил ему на прощание великолепный сервиз и гобелены, которые украшали его апартаменты в Эрфурте. Таким образом, он пытался сделать так, чтобы отзыв утратил признаки открытой немилости.

Новым послом в Париже Александр решил назначить крупнейшего франкофила из всех своих дипломатов. Выбор трудным не был, так как у царя было больше пальцев на одной руке, чем франкофилов в дипломатической сфере. Это был князь Куракин, во время Эрфурта исполнявший обязанности посла в Вене. Такой человек, в качестве посла у Бонапарта, обеспечивал полную гарантию дальнейшего одурачивания партнера, и не потому, что сам был таким хитрым, а потому, что не мог несвоевременной гримасой раскрыть замысел царской игры. Александр перебросил его на берега Сены, и с той поры фактическое положение дел на посольском уровне выглядело следующим образом: представитель Франции в Петербурге был царефилом, а представитель России в Париже — наполеонофилом. Вопреки кажущемуся, это не было состоянием равновесия, ибо Куракин царя не предавал.

Но, прежде чем старик Куракин добрался до Парижа, царь на несколько месяцев устроил там в качестве специального посла своего франкофила номер два, Николая Петровича Румянцева (1754–1826). Бонапарт забросал Румянцева такой Ниагарой дорогостоящих подарков, что под конец своей миссии — когда его водили по фабрикам гобеленов, оружия и т. д., по Версалю и Севру — Румянцев боялся похвалить что-либо, поскольку это кончалось незамедлительным дарением ему той вещи, которую он похвалил. У Куракина подобного рода колебаний не было, совсем даже наоборот.

Александр Борисович Куракин (1752–1818), человек основательно просвещенный книгами и путешествиями ("Путешествия образовывают только образованных людей" — как кто-то весьма верно заметил), был вице-канцлером империи в 1801–1802 годах, а в 1807 году, как сторонник сотрудничества с Францией, ассистировал царю в тильзитских переговорах. Супруга польского "эмира" бедуинов, Вацлава Ржевуского[94], воспоминания которой в печатном виде вышли в Риме в 1939 году, и которая лично знала Куракина — заявила, что его величайшей жизненной страстью была любовь к богатым одеждам, массивным украшениям и золотым или серебряным орденским звездам. У нас нет причин сомневаться в этом свидетельстве, поскольку оно подтверждалось и другими современниками. Куракин был тщеславным человеком и избавился от этого достоинства только лишь в могиле.

Наряду с этой положительной чертой, имелась у него и одна ма-а-ленькая слабость. Он любил устраивать истерики и воспевать свои физические страдания столь открыто, чтобы все это видели и жалели. Страдал он, в основном, от подагры, и устраивал из этого такой спектакль, что в Париже о нем говорили: "Тот самый принц Куракин, у которого подагра". Как можно из этого видеть, на новом дипломатическом посту он с места достиг определенного успеха. До полного успеха ему вечно не хватало многочисленного круга сочувствующих в его несчастье во время устраиваемых ним обедов. Обеды эти никто не любил, и что из этого следует — свободных мест на них всегда хватало, ибо, как объяснял герцог Клари-эт-Элдринжен, "Истерики несчастного князя Куракина трудно было вынести".

Оказию для величайшего представления во всей его карьере ему дал бал, а точнее — большое празднество, случившееся 1 июля 1810 года в австрийском посольстве в Париже. Поскольку само здание посольства не было достаточно просторным для приглашенных гостей, австрийцы построили в саду большой деревянный павильон, для защиты от дождя покрытый просмоленной тканью. В какой-то момент ветер колыхнул занавеску из серебристого газа в направлении горящей свечи, и буквально через полтора десятка секунд в интерьере, переполненном тюлем, батистом и легкими занавесями из розового атласа царил самый настоящий ад. Наполеон лично выносил из огня кого только было можно, ему помогали наиболее храбрые из гостей (это те, которые не превратились сразу же в горящие факелы), тем не менее, огонь поглотил множество жертв. Все остальное совершили банды мародеров, которые ворвались на пожарище до прибытия полиции, чтобы сдирать с обгоревших жертв и трупов драгоценности[95].

Куракину тогда ужасно повезло, по двум причинам: он всего лишь упал с лестницы и слегка разбился, таким образом получив более зрелищные, чем подагра, причины для страданий. Давайте дадим слово нашей неоценимой мемуаристке, Анне из семейства Тышкевичей, тогда еще Потоцкой, а затем — Вонсович:

"Пожар удалось погасить только лишь на следующее утро. Во время просеивания золы обнаружилась куча бриллиантов. Князь Куракин, русский посол, который не пропускал ни единой оказии выставить напоказ свои драгоценности, прибыл на бал, обвешанный всеми своими усыпанными бриллиантами орденами. Их значительную часть он потерял в тот момент, когда его с огромным трудом извлекали из-под лестницы на галерею, где масса людей лежала один на другом. Не прошло и нескольких часов, как на всех углах уже можно было купить изображение несчастного посла, декорированного множеством пластырей, необходимых ему по причине множества ожогов. Они создавали забавный контраст с толстым, вечно спокойным лицом, а пустоты в орденских звездах на месте потерянных бриллиантов еще более усиливали любопытство прохожих".

Пластыри и портреты не удовлетворили Александра Борисовича, и потому вскоре появился изданный за его счет потрясающий труд под названием: "Состояние страданий князя Куракина, российского посла". На первой странице можно было видеть портрет "болящего Лазаря", со всеми скрупулезно перечисленными ранами, подробное описание которых заполняло книжку "от корки до корки". Помимо того, Куракин демонстрировал все эти раны "au naturel" всякому, кто не успевал убежать перед его открытостью; он даже обнажился перед доктором Франком, которого терпеть не мог.

Значение описанных здесь "состояния страданий князя Куракина" и смертоносного бала было бы, возможно, преувеличено, если бы не факт, что бал этот был дан по причине второго брака Наполеона. А проблема этого брака и была второй из упомянутых вначале, которые родились в Эрфурте.

Во время съезда Бонапарт дал Талейрану одно интимное поручение. Конкретно же: чтобы герцог прозондировал царя по следующему вопросу: не был бы склонен Александр отдать своему "брату" в жены Великую Княжну Екатерину Павловну, что соединило бы Романовых с Бонапартом узами крови и сильнее, чем что-либо еще, скрепило бы франко-российское примирение. Понятное дело, Наполеон знал, что никакое супружество, даже его лично с Александром, если бы природа это позволяла, не в состоянии объединить два государства с противостоящими интересами (он знал это и из истории, и из современности, поскольку в Европе сражались многие вроде бы как и связанные родственными узами монархи), но покер был покером, и Бонапарт, выдвигая подобное предложение, имел в виду две близкие цели и одну долгосрочную. О долгосрочной мы еще поговорим, а вот близкие цели были следующими:

устрашить подобным державным родством готовящуюся к нападению на Францию Вену;

еще сильнее нейтрализовать "хитрого византийца" и сделать из него подстреленного дробью зайца, чтобы Франция, не опасаясь удара из-за Вислы, могла "урегулировать" свои испанские дела.

Чтобы более подробно объяснить весь этот запутанный розыгрыш, необходимо начать с необходимости, которой для императора был его развод. Наполеон просто обязан был сменить супругу на способную рожать, поскольку Жозефина, злоупотребившая будуарными утехами во времена Директории, уже не могла иметь детей, сам же он старел, и ему срочно был нужен дофин, чтобы еще успеть обучить его, как властвовать над Европой.

Ему нелегко было принять это решение, так он и на самом деле любил Жозефину, а кроме того, полтора десятка совместно прожитых лет привязали его к красавице-креолке. Он мало в чем мог ее обвинить, разве что в бесплодии и буквально невероятном мотовстве. Перед ним у нее был один муж (генерал Богарне, она родила ему двух детей, к которым Наполеон относился как к собственным) и столько любовников, во главе с весьма опытным "свинтусом" Баррасом[96], что и сама она стала невообразимо опытной. Мужу она изменила раз или два, в самом начале супружеской жизни, потом же его злили только ее шуры-муры с министром полиции, Фуше. Зато Фуше, в свою очередь, был весьма опытен в искусстве разоружения императора, и когда тот однажды воскликнул:

— Фуше, мне следует отрубить тебе башку!

То в ответ услышал:

— У меня, сир, по этому вопросу мнение совершенно противоположное.

Веществом, в течение многих лет цементировавшим брак Наполеона со стареющей экс-звездой парижских салонов и оргий времен Директории, было их согласие по вопросу роли женщины в обществе. Бонапарт, хотя он первым ввел во Франции женское образование, считал, что девиц следует образовывать, прежде всего, на хороших подруг ночей и дней для его вояк, то есть — в качестве хороших жен и матерей. В этом плане к Жозефине он испытывал всего лишь частичную печаль — конкретно же, что она не мать его детей. Женщин, уж слишком интеллектуальных и вопящих по политическим вопросам, он терпеть не мог, что породило его немилость к царице "women's liberation" той эпохи, знаменитой писательнице, мадам де Сталь, которая, кстати, какое-то время делала все возможное, чтобы стать его метрессой. На одном из приемов, еще до того, как мадам выставили из Франции, Бонапарт (знавший про огромное количество ее любовников и ее же неприязни к детям, которых у нее с теми же любовниками хватало) со всем учтивым злорадством, которое мог себе позволить, спросил, глядя на гигантский бюст писательницы:

— Мадам сама выкармливает своих детей?…

Архифеминистка чуть не упала в обморок. А вот Жозефина потеряла сознание, когда Наполеон сообщил ей (весьма деликатно, в ходе длительной, сентиментальной беседы), что, несмотря на всю питаемую к ней любовь, он должен расстаться с нею ради добра Франции, жаждущей иметь наследника трона.

Окружение Бонапарт уже длительное время давило на него по вопросу развода; он же сам несколько лет колебался и выкручивался, указывая различные причины; ну не мог он оттолкнуть Жозефину от себя. Большинство министров желало, чтобы он женился на дочери австрийского императора Франциска, Марии Людовике Габсбург, аргументируя это тем, что женщины из этого рода всегда были плодовитыми и, что самое существенное — как правило, рожали сыновей. Все остальные, в том числе и Фуше, указывали на принцессу из рода Романовых[97].

Сторонники австриячки, гораздо более многочисленные, приводили еще один аргумент: поведение великой княжны Екатерины, между прочим, любовницы генерала Багратиона. Вот как-то не по чину было императору французов жениться на девице столь легких обычаев. А вот Мария Луиза, воспитанная в Шёнбрунне, где строго следили, чтобы в ее окружении не было песиков и петушков, только сплошные сучки да курочки, до сих пор верила в аистов, пролетавших над Веной в страны, где проживают дикие негры.

Бонапарт понимал, что этот аргумент весьма существенен. Последних любовников Екатерины он, возможно, даже бы еще и стерпел — в Европе не было чем-то необычным (мы это сами видели на нескольких примерах) выращивание рогов на головах у монархов их супругами, так что не была так уж страшно, что супруга перед браком то там, то сям дала выход своему темпераменту. Жозефину он взял со всем ее хозяйством. Но если бы он женился на Екатерине, вся Европа имела бы право сказать, что оба императора спят с одной и той же женщиной, и что он доедает остатки от своего партнера по покеру! А вот это было бы уж слишком серьезным пятнанием ампирной славы.

Великая княжна Екатерина (1788–1819), четвертая дочка Павла I, была женщиной необыкновенной красоты, со стройной фигурой, мягкими движениями и красивейшими волосами. Два свидетельства. Виленский врач Франк, которого я пару раз уже цитировал, очутившись во время обеда напротив нее, впоследствии записал: "Ее красота, небесный взгляд, грация и живость возбудили во мне влюбленность. Мне казалось, что это некое внеземное существо очутилось за императорским столом". А Генриетта Блендовская, в девичестве Дзялыньская, которую я здесь еще не цитировал, после встречи с Екатериной написала в своей "Памятке о прошлом": "Княжна восхищала своей красотой, грацией и исполненным достоинством сложением, но с выражением доброты и сладостности".

Правда, это вот "выражение доброты и сладостности" пропадало, когда Екатерина осаживала собеседника крепким словцом, при этом в ее глазах загорался злорадный блеск. Одевалась Екатерина со вкусом, но головными уборами не пользовалась, чтобы не прятать своих чудесных волос. Охотнее всего она надевала длинное черное платье, перепоясанное алой орденской лентой, ведь она мечтала о правлении по образцу своей бабки, тоже Екатерины. Когда в 1807 году, после Тильзита, в Петербурге ходили слухи о возможности дворцового переворота («азиатское лечебное средство»), народ перешептывался о том, что поднявшие бунт офицеры вручат ей царскую корону. Александр узнал об этом от английской разведки, но отнесся к данному сообщению, как к сплетне, нацеленной в "самое роскошное на свете существо"[98]. Именно так он называл Екатерину, даже публично.

Они обожали друг друга. Спорили только лишь о внутренней политике. Екатерина ненавидела либерализм сердцем и душой, единственное спасение России видела в абсолютном самодержавии. Что же касается внешней политики, они были полностью согласны — оба ненавидели Наполеона. Впоследствии, правда, брат приспособился к сестре и в плане внутренней политики, так что никаких расхождений между ними уже не было.

Александр, точно так же, как и Екатерина, имел массу случайных любовных связей и одну любовницу (Нарышкину), но никого в своей жизни он не любил сильнее, чем сестру. Хотя она отдалась ему (а может как раз потому, что отдалась), данная страсть не гасла в нем, а все время нарастала, усиливалась, буквально разрывала его, иногда доводя до состояния полубезумия. Случались такие мгновения, что он не мог без нее выдержать, бросал все к чертям и мчался туда, где была Екатерина. Цели данных встреч он называл «обозначением своей власти над самым красивым под солнцем созданием». Он не остановился даже перед тем, чтобы взять ее с собой на Венский Конгресс и эпатировать всю Европу кровосмесительным союзом.

Он писал ей: "Знаю, что ты меня любишь, и мне это необходимо для счастья, но как сравнить это с моею страстью! Я обожаю тебя как безумец, как одержимый, как маньяк!".

Никаких тайн друг перед другом у них не было. Когда в 1812 году Багратион скончался от ран, полученных в битве под Бородино, Екатерина написала брату, не называя Багратиона по имени: "Ты прекрасно знаешь, какие отношения соединяли меня с "ним", и помнишь, как я вспоминала, что "он" владеет документами, которые могут меня серьезно компрометировать, если окажутся в чужих руках. "Он" стократно клялся мне, что уже их уничтожил, но, хорошо зная "его", я сомневаюсь в правдивости "его" слов. Так что прошу тебя, потребуй, чтобы тебе выдали все оставшиеся при «нем» бумаги, и дай мне возможность их все просмотреть, чтобы я могла спокойно ликвидировать то, что мое".

Александр незамедлительно исполнил ее просьбу и, отсылая компрометирующие бумаги, приписал в качестве сопровождения: "Скажи, дорогая приятельница, можно ли Тебя любить больше, чем люблю Тебя я?".

И обо всем этом Наполеон знал.

В историографии издавна господствует обоснованное и принятое за аксиому мнение, будто бы Бонапарт и вправду намеревался жениться на Екатерине Павловне, то есть, он желал, чтобы царь Александр ему не отказал. Лично я считаю подобный взгляд неверным и сейчас постараюсь это доказать. Данный вопрос оправдывает потраченные на нее усилия, поскольку книжка эта является отчетом об игре в покер, а казус Екатерины был наиболее важной раздачей в этом раунде игры.

Торговлю Наполеон начал еще в Эрфурте, 12 октября 1808 года, поручив Талейрану расспросить Александра по данному вопросу (именно ради этого он и взял старого интригана в Эрфурт). Но не следует забывать, что он сказал Меттерниху: "Я всегда использую его тогда, когда чего-то не хочу". Понятное дело, игра шла рискованная (а ведь это и есть суть покера), ведь если бы царь согласился, то следовало бы или отказаться, тем самым портя отношения, или же жениться на женщине, запятнавшей себя кровосмесительными отношениями.

Так что риск был огромным, но и шанс на согласие был небольшим, учитывая, что Александр ни за что на свете не отдал бы сестру, поскольку это грозило бы ему умопомешательством. А вот обращение к нему с подобным предложением обустраивало наиболее важное дело (упомянутую долгосрочную цель) — должно было окончательно прояснить, является ли про-французская политика царя откровенной, то есть, действительно ли царь желает сохранить перемирие или только лишь замыливает глаза с целью получше подготовиться к вооруженной конфронтации. Согласие отдать любимую женщину было бы с его стороны настолько огромной жертвой, что все подозрения Наполеона должны были бы уйти. В это Бонапарт не верил, но он не был человеком, основывающим свои действия на вере или неверии. Речь шла о крайне важном вопросе: о Европе и о возможности самого ужасного столкновения на континенте, так что ему нужно было иметь неопровержимое доказательство. И в качестве лакмусовой бумажки он безошибочно выбрал великую княжну Екатерину Павловну.

Желая возвести испытание в следующую степень, император приказал Талейрану сделать так, чтобы Александр… сам предложил этот брак. Если бы царь это сделал, доказательство его доброй воли имело бы удвоенную ценность. Но царь этого не сделал. И дело обстояло так:

Талейран, как мы уже знаем, старался быть в Европе представителем Европы против Франции, а не наоборот, и потому, изложив царю проблему, изо всех сил начал уговаривать его не отдавать Екатерину, не выдавая при том даже взглядом, что ему известно об отношениях, соединяющих Александра с сестрой. Перед самым прощанием «великанов», царь в беседе с "братом" упомянул о деле, сказав при этом, более-менее, так: сам он буквально мечтает о том, чтобы Наполеон стал его шурином, тем не менее, хотя он повелитель всей России, он не властен над собственными сестрами, поскольку ими правит мать, царица Мария Федоровна. Как бы ему хотелось иметь в Париже кого-нибудь из членов своей семьи, кто приветствовал бы его на берегах Сены сестринским поцелуем, но, к сожалению, ему не известно, нет ли у матери каких-то иных планов в отношении Екатерины. Понятное дело, лично он после возвращения в Петербург, сделает буквально все, чтобы склонить сердце сестры к союзу с его любимым приятелем, и даже если Мария Федоровна запланировала какой-то иной брак, он не пожалеет усилий, чтобы склонить к изменению решения с ее стороны. Он уверен, что все это удастся, и его мечты сбудутся, во всяком случае, он желает этого, как ничего иного на свете. Однако же, что вполне понятно, он не может здесь, в Эрфурте, на все сто процентов гарантировать результата собственных усилий, перед этим ему необходимо переговорить с обеими женщинами.

Иначе говоря, Александр ответил: да, но… Именно это НО (наряду с отсутствием согласия на российскую вооруженную интервенцию против Австрии) и привело к тому, что Наполеон проиграл эрфуртский раунд императорского покера. Ведь Бонапарт, выслушав приведенную выше речь, уверился в том, что обманул царя, что поставил его перед ужасной дилеммой, перед проблемой: а что делать? Каким образом из всего этого выкарабкаться? Почему корсиканец это делает, неужто он и вправду желает установить самый тесный союз между нами? То есть — как уже было сказано — что подстреленный дробью заяц станет бегать по кругу, не зная, куда ему бежать.

Но все эти рассуждения были ошибочными, поскольку перед царем вовсе не стояла ужасная дилемма, он не задавал себе никаких вопросов и прекрасно знал, что ему делать, то есть, как от всего откреститься. И он решил незамедлительно выдать сестру за кого-то другого, но за кого-то такого, кто не мог бы закрутить голову Екатерине своей красотой и не мешал бы заниматься с ней любовью, как и раньше. И такого человека он нашел вскоре после возвращения из Эрфурта. Им был герцог Георг Ольденбургский, витающий в облаках поэт-графоман и филантроп, с гадкой фигурой, уродливый, неуклюже передвигающийся, а ко всему остальному еще и заикающийся.

В Петербурге царя приветствовали взрывом радости.

— Никто уже и не надеялся, что это чудовище выпустит Ваше Императорское Величество в целости и сохранности! — сообщил один из генералов, за что его резко упрекнули, поскольку тот произнес это вслух.

По вопросу супружества Екатерины никаких трудностей не было. Царица-мать, которая прекрасно знала про особенную связь своих деток (сама она называла это культурно "оригинальностью Кати"), скорее уж выдала бы дочь за самого черта, чем за "корсиканское чудище Минотавра" (ее собственные слова), сама же «Катя» сказала:

— Я предпочту выйти замуж за попа!

Так что в молниеносном темпе на свадебный рушник поставили парочку, составные части которой соответствовали друг другу, словно кулак носу. И Георгий Ольденбургский кулаком здесь никак не был. Тут я вспомнил, что совершенно забыл сказать, кем же, прежде всего, он был. А был он кузеном… царя Александра, так что все осталось в семье. "Катя" выехала в Тверь, где ее супруг трудился на посту генерал-губернатора, и именно там братец ее и навещал. После одного из таких визитов, продолжавшегося пять дней (начиная с 10 декабря 1809 года), царь с неохотой задумался о необходимость часто преодолевать четыреста пятьдесят верст в одну сторону, а потом снова четыреста пятьдесят верст в другую сторону, в Петербург, так что он, не церемонясь, забрал «опять» «самое роскошное существо на свете» домой и точка.

Лакмусовая бумажка окрасилась, и теперь уже у Наполеона была стопроцентная уверенность относительно нежелания Александра. Дополнительное свидетельство враждебности «брата» он получил в ходе войны с Австрией летом 1809 года, когда русская армия — несмотря на постоянные напоминания Парижа — не только не помогла французам, но даже пыталась мешать их союзникам, полякам. Бонапарт понял, что с этого пути возврата тоже не будет. Матримониальная проверка с Екатериной, а точнее — ее эффект, имела колоссальное значение для приготовлений к трагическому финалу императорского покера. Наполеон сам назвал его "открытием карты". А так поступают, чтобы увидеть ее реальное значение.

Тем временем, 22 ноября 1809 года, министр иностранных дел Франции, Жан Батист де Шампаньи, от имени Наполеона обратился к царю через посла Коленкура, прося руки… второй сестры Александра, Анны Павловны! Мало того, взамен он предложил отказ от дальнейшего увеличения Польши! Подобный удар весьма чувствителен, даже когда читаешь о нем на берегах Вислы и в настоящее время, не правда ли? Тем более, когда читаешь это с комментарием, будто бы это "неопровержимое доказательство" того, что Бонапарт желал породниться с Романовыми за счет Польши. Сейчас я его разобью, причем — солидно, но перед тем мне сложно не выразить изумления тем, что преобладающее большинство французских и польских историков поверило в эту чушь, не давая себе, по-видимому, труда хотя бы поверхностно проанализировать факты.

Матримониальная проверка ободрала с "бога войны" последние обрывки иллюзий. Он был совершенно уверен в том, что Анну за него не отдадут (тем более, что была она практически ребенком), и что относительно него давно уже строят планы, как бы свергнуть его с трона. Тогда почему он обратился с таким предложением? А он был должен.

В окружении Наполеона уже с 1807 года в тайне рассматривали несколько кандидатур будущих императриц. Среди прочих во внимание принимали дочку саксонско-варшавского короля[99], дочь испанского короля, племянницу императора Австрии и т. д. Все эти кандидатуры были отклонены, когда было принято решение, что французская империя обязана получить дофина исключительно от императорской дочери. Выбирать можно было только между Романовыми и Габсбургами, причем, второй дом был гораздо благороднее. Ясно было и то, что родство с каким-либо из этих семейств тут же поссорит Францию с другим императорским домом.

Преобладало мнение, что необходимо выбрать австриячку, принимая во внимание более высокий ранг Габсбургов и факт, что женщины из рода Габсбургов всегда были плодовиты словно крольчихи — мать Марии Луизы родила тринадцать детей, одна из ее бабок — целых семнадцать, зато вторая — целых двадцать шесть.

— Отлично! — воскликнул Наполеон. — Именно матка нам и нужна!

Это гинекологическое намерение усложнялось тем, что Австрия желала войны. Война началась и закончилась поражением Габсбургов (под Ваграмом), как и в 1805 году. Тем не менее, хотя Австрия напала на Францию уже во второй раз, и были все основания для того, чтобы обезвредить ее раз и навсегда, Бонапарт — о чудо! — заключил с ней мир на относительно выгодных для нее условиях. Это первое доказательство тому, что Наполеон в течение всего времени думал о браке с представительницей Габсбургов. Потому ему и не хотелось наносить вреда родине будущей супруги и матери собственного сына.

Другая незадача заключалась в том, что Австрия, тысячи солдат которой пали в ходе этой войны, была ужасно унижена и ненавидела своего укротителя, как никогда до того. Легко было предвидеть, что просьба отдать ему в жены австрийскую принцессу встретит отказ, наверняка хитроумный и деликатный, и все же — отказ. Следовало сделать ход, который бы не только изменил это предугадываемое отношение Вены к проекту породнить Бонапарте и Габсбургов, но даже склонило бы австрийцев к тому, чтобы… они сами предложили этот брак! Именно этому послужило предложение отдать в жены Наполеону великую княжну Анну Павловну, подкрепленная — для маскировки блефа — так называемым "польским вопросом".

Венский мир был заключен 14 октября 1809 года. Через два с половиной месяца Коленкур явился к царю как никогда счастливый. Оказывается, Наполеон позволил ему вести переговоры о женитьбе на царской сестре посредством Польши! Коленкур был бы еще более счастлив, если бы его повелитель вообще пожелал ликвидировать Герцогство Варшавское, но даже предложение не увеличивать его и не превращать в обещанную полякам Великую Польшу, было чем-то совершенно замечательным. У Коленкура не было никаких сомнений, что на сей раз все пойдет как по маслу.

Бедняга не знал, что Бонапарт, побуждая его антипольскими инструкциями ("Тебе нельзя отступить ни перед чем, чтобы закрепить их уверенность в том, что Польшу расширять мы не станем"; помимо того, уверенность русских была утверждена статьей в парижском "Мониторе" от 14 декабря 1809 года), уже принял решение жениться на австриячке, и что вся эта игра с Анной в качестве фигуры служила исключительно для этого. Ведь австрийская разведка сразу же узнала о петербургских переговорах, и тут Вену окатило холодным потом: если Россия объединится кровными узами с Францией, это будет означать конец для оказавшейся между двух огней Австрии!

И в этот момент на сцену вступила французская разведка, "протаскивая контрабандой" в Вену сообщение, что Наполеон еще колеблется и, возможно, он совсем даже не против того, чтобы породниться с Габсбургами. Вена тут же ухватилась за эту "бритву утопающего" и по доверенным каналам дала знать Парижу, что Австрия с радостью увидела бы Марию Луизу на французском троне. Таким вот образом Бонапарт достиг своей цели.

Но мы снова несколько опередили ход событий. Давайте вернемся к беседе от 28 декабря, в ходе которой Коленкур попросил у царя для Наполеона руку Анны Павловны, обещая за это не расширять владения Польши. По приказу Бонапарта посол потребовал дать ответ, самое большее, в течение двух дней. Александр ответил эрфуртскими фразами о том, что подобный союз — это его самая большая мечта, но тут же заявил, что два дня все же решительно мало, ведь ему необходимо посоветоваться с матерью и другими членами семейства. Ему нужно десять дней. Так что пусть Коленкур подождет ответа эти коротенькие десять дней, проводя это время с пользой, например, разрабатывая с канцлером Румянцевым договор по польскому вопросу.

"Хитрый византиец" рассчитывал на то, что в течение десяти дней он зафиксирует Польшу в границах Герцогства Варшавского, а после того как-нибудь ускользнет от матримониальных планов. Выиграть все, не давая взамен ничего. Но в этом он сильно просчитался.

Коленкур с Румянцевым справились быстрее всех, поскольку оба желали Польше только всего наихудшего. Уже 4 января они подписали конвенцию о не восстановлении Польши (сформулированной таким образом, что это ужасно оскорбляло поляков), которую Наполеон, понятное дело, не ратифицировал. Что же касается Анны Павловны, то Петербург после более чем месячного затягивания дал отказ в сватовстве, объясняя это слишком юным возрастом царской сестры.

Многие историки, например, Тарле, утверждают, что только лишь после того Наполеон решил взять в жены австриячку, тем более, что еще 28 января 1810 года его советники ссорились на специальном заседании, кого же выбрать: Анну или Марию Луизу. Все это чушь — Наполеон принял решение уже давно, а все споры и размышления о различных вариантах были только элементами тончащей игры, которую я описал[100]. В тот момент, когда письмо с отказом только-только отправилось из Петербурга, Вена уже дала свое согласие (7 февраля 1810 года) на брак Наполеона и Марии Луизы. Бонапарта решение царя никак не волновало, он знал, что это будет отказ.

Факты жестоки к историкам, упорно твердящим, будто бы "бог войны" желал брака с российской великой княжной. Так вот, письмо с отказом царя в Париж пришло тогда, когда в Вене уже несколько дней форсировано готовились к брачной церемонии. Оставшийся в дураках Александр сказал Коленкуру:

— Ваш монарх решил взять в жены австрийскую эрцгерцогиню еще до того, как получил мой ответ. Выходит, это означает, что…

Что это означало — нам уже известно, так что нет смысла цитировать дальше печальных воплей мастера покера, который на сей раз повелся на великолепный блеф противника и теперь отовсюду слышал злорадные хихиканья и напоминания о своей политической неуклюжести. В Петербурге в это время ворчали: "Бездарен, как в договорах, так и в военных делах".

Мне кажется, я уже в достаточной степени показал, что означала матримониальная проверка "бога войны", и что он вовсе не намеревался жениться на ком-то из женской ветви дома Романовых. Так что, господа специалисты по наполеоновской эпохе, пора, наверное, перестать бредить о горячем намерении Бонапарт плодить детей марки “franco-russe”.

Вот только все удовольствие мне смазывает факт, что в этом вопросе я не первый. Кто-то до этого додумался раньше. Когда эта книжка была в фазе консультаций относительно рукописи, я узнал о мнении Фридриха М. Киршайзена. Этот наиболее видный историк-наполеонист, ярый враг Бонапарта и никогда его не щадивший, в своей биографии Наполеона выдвинул следующее предположение (разница заключается лишь в том, что я не предполагаю в нескольких предложениях, а утверждаю на основании представленного выше анализа):

"Следует усомниться, думал ли Наполеон серьезно о женитьбе на русской княжне, ибо, во-первых, великая княжна была слишком молода, во-вторых, она была иного вероисповедания, в-третьих. российский императорский дом не был столь уважаемым, как австрийский. И, наконец, Наполеон прекрасно осознавал нежелание на этот брак царицы-матери. Скорее всего, он потому столь официально относился к проекту российской женитьбы, чтобы вызвать давление на Австрию".

Согласиться необходимо и с Палеологом, у которого — хотя он и принадлежит к плеяде историков, совершенно ошибочно представивших данную раздачу седьмого раунда императорского покера — как-то вырвалось одно крайне верное заключение: "Как оказалось — на сей раз инстинкт Наполеона был безошибочен".

Как я уже сказал, матримониальное испытание-проверка решило все. Ни для кого в Европе с той поры уже не было тайной, что франко-русская война — это вопрос только лишь времени. Россия сразу же начала вооружаться, предполагая, что ей грозит смертельная опасность — первая за всю историю конфронтация с двумя оставшимися империями на континенте одновременно. И хотя Австрия после нескольких поражений временно была державой не совсем державной, вместе с Францией она могла перевесить чаши весов.

Тем временем, вокруг столика продолжался франко-российский союз. Формально ничто не поменялось, и оба партнера обменивались письмами, начинавшимися с традиционной фразы “Monsieur mon frère”, наполненными комплиментами, нежностями и уверений в сердечной дружбе. Ведь эти игроки в покер были хорошо воспитаны.

Но в хорошем воспитании Наполеона усомнились на берегах Невы, когда Бонапарт приказал Коленкуру устроить в посольстве великолепный бал по случаю своего брака с австрийкой. Или точнее — как повторяли в Петербурге слов вечно остроумного герцога де Линя — "с телкой. которую Австрия бросила в жертву Минотавру". Посол выполнил указание 23 мая 1810 года. И это было воспринято как пощечина. Правда, сам царь, вдовствующая императрица и царица-супруга "выразили послу свою радость данным событием, приняли милостивое участие в забаве и соблаговолили отстаться на бвлу с вечера до двух часов ночи", но Чарторыйский спросил у Александра, а не спятил ли Бонапарт случаем. Но Александр знал "брата", как никто другой (это после нескольких то лет игры!) и решительно отрицал:

— Бонапарт, спятил?!… Что за безумная идея! Чтобы поверить в нечто подобное, нужно его совершенно не знать!… Ведь это человек, который среди величайших потрясений всегда сохраняет хладнокровие и холодную голову. Его взрывы — это чистой воды комедия — он любит пугать. У Наполеона все предусмотрено и заранее спланировано, всякий шаг, даже самый наглый и неожиданный, самый спонтанный — он все глубоко и заранее продумывает…

Так что формально все в порядке, продолжается игра в "обманку" со сладостями в устах. Вот только сладости уже худшей фирмы, которые со дня на день становятся все более горькими. Коленкур перестал быть нужен царю с тех пор, как продолжение флирта начало превращаться в фарс, и французский посол весьма быстро почувствовал это на собственной шкуре.

"Длительное время я играл здесь главную роль, — со слезами жаловался он в одном из направленных в Париж писем, — я и в самом деле был вице-королем императора Наполеона в Петербурге! Я вовсе не преувеличиваю, столь сильно акцентируя проблему, ибо общественное мнение очень высоко оценивало мое значение и доверие, которым я пользовался при дворе. Император Александр явно проявлял ко мне свое безграничное доверие, а так же огромную дружбу… Сейчас все это изменилось. Если речь идет о делах не слишком важных, о внимании, которое надлежит мне как послу, то они исполняются со всем надлежащим церемониалом, и каждый в этом смысле подражает императору, но вот сердечность, доверие, значение — все это пропало…".

И до самого конца этот полу-изменник, полу-придурок будет заверять своего господина в полнейшей открытости Александра ("В перемирии Россия всегда откровенна и непорочна словно девственница" — sic!!!), и даже тогда, когда в 1811 году царь решит всей силой ударить на Францию, большая часть армий которой была занята в Испании, вопреки бесспорным донесениям разведки, Коленкур станет присягать, что все это сплетни, что царь ценит мир, и что российские войска на западных границах просто проводят учебные маневры! Наполеон, которому все это наконец надоело, отозвал Коленкура в Париж (1811) и отругал, словно лакея, которого прихватили на краже ложек:

— Александр желает со мной войны! Русские обвели тебя вокруг пальца! Русские что-то сильно загордились, или им кажется, будто они будут мною управлять?!… Я не Людовик XV, французский народ не вынес бы подобного унижения! Повторяю тебе, что Александр столь же фальшив, как и слаб, у него греческий характер!

И, прежде чем окончательно повернуться к Коленкуру спиной, сплюнул презрительным:

— Ты стал русским!

На посту в Петербурге Коленкура заменил адъютант Наполеона, генерал Жак Александр Бернар де Лористон (1768–1828), но и он, хотя и в гораздо меньшей степени, поддался обманчивым чарам императора Всея Руси, вызвав у Бонапарт восклицание:

— Это не послы, это какие-то царские куртизанки!

Так что и дальше, и в Париже, и в Петербурге, располагались послы-куртизанки в штанах, только никакого существенного значения это не имело, поскольку ни царь, ни император в принципе и не требовали их ни для чего другого, как только для передачи дипломатических нот и корреспонденции[101]. Еще раз процитирую Киршайзена: "Александр был слишком хитроумен, чтобы довести до ведома своего посла в Париже, князя Куракина, что с оружием в руках собирается расправиться с Францией. Он даже не писал ему лично — впрочем, как и многим другим — поскольку не доверял ему. Всех своих сотрудников н заставлял следить друг за другом и увольнял их с постов, когда те слишком много узнавали один о другом или начинали догадываться о его собственных планах".

В ходе этого раунда дипломатов в обеих столицах часто сменяли дипломатические фигуры, которые непрерывно обменивались мешками писем, петиций, предложений, контробвинений и условий на трассе между берегами Невы и Сены (все эти операции назывались «несъедобным мясом»). В 1811 году был сменен и французский министр иностранных дел. Место Шампаньи занял князь Бассано, Юг-Бернар Маре (1763–1839), большой приятель поляков, человек — как говорили о нем — "с польским сердцем".

Собственно, речь шла как раз об этом — о Польше. Она была существенной ставкой в седьмом раунде императорского покера, чтобы в восьмом сделаться целью игры. "Так что недопущение восстановления Польши было неизменной осью всей политики императора Александра; к этой цели он постоянно обращал свои мысли"[102]. До последнего момента Бонапарт обманывал русских предложением не увеличивать Польшу более, чем та имеет в герцогстве Варшавском, в связи с чем, сегодня его враги, и даже несведущие в расчетах (покерных) апологеты делают ошибочные выводы. Каким это чудом Наполеон мог хоть на миг желать и вправду отдать Польшу в жертву царю, если самым очевидным образом это было бы самоубийством? Уж кем-кем, но самоубийцей корсиканец не был, тем более. не был он и кретином. Польский буфер на востоке Франции был необходим, как стальной воротник на шее средневекового рыцаря, и единственным осмысленным государственным интересом Парижа могло быть только укрепление этого воротника. Тем временем, вытаскивают на свет божий и обжевывают концепцию о его предполагаемой антипольскости из любого слова, которым Бонапарт воспользовался в корреспонденции с царем и в инструкциях своим петербургским послам, совершенно забывая о характере данной игры! Все это вызывает лишь сожаление[103].

Подобного рода историографические мошенничества по сути своей довольно легки и достаточно безвредны. Вот пример, один из множества, которое я мог бы привести. Берется какой-нибудь документ, пускай, к примеру, это будет депеша Наполеона Коленкуру за июль 1810 года, откуда вылавливается такой вот пассаж: "Я и не думаю восстанавливать Польшу". И вот у нас имеется неопровержимое доказательство того, что Бонапарт Польшу восстанавливать в старых границах не хотел; разве это не его собственные слова? Черным по белому: "Я и не думаю восстанавливать Польшу". Штука совершенно безопасная, потому что читатель господина "серьезного историка" настолько дилетант, что не знает, что как раз сейчас идет игра по обману царя, и что (что в данном случае является наиболее важным) цитируемые слова означают, прямо сейчас, в настоящий момент, я и не думаю отстраивать Польшу, поскольку на шее ужасно запутанные испанские проблемы, так что на востоке мне необходимо спокойствие. Это следует из содержания письма, и даже не только из "общего контекста", а из конкретных слов и предложений, которые непосредственно следуют после одного-единственного, приведенного "серьезным историком" пассажика, но этих последующих предложений господин "серьезный историк" уже не цитирует, поскольку они в пух и прах разнесли бы всю его, основанную на упомянутом пассаже, концепцию об антипольском настрое императора. И опять-таки. Процедура эта совершенно безопасная, так как наполеоновская корреспонденция в Польше не издана. А кому охота обращаться к французскому изданию, чтобы найти то самое письмо и проверить текст? А вот мне, господа "серьезные историки" захотелось! Так вот, сразу же того небольшого пассажа, который стал для вас кастетом для избиения трупа "бога войны", в этой депеше я вижу такие вот слова Бонапарта:

"Но, тем не менее, не желаю себя опозорить, пророча, будто бы Королевство Польское никогда не будет возвращено к жизни (…) Нет, я не желаю запятнать собственной памяти, прикладывая печать на макиавеллиевскую политику, ибо сказать, что Польша никогда не будет восстановлена как государство, было бы хуже, чем признать ее раздел (…) Нет, я не объявлю себя врагом поляков!".

Такое отношение в польской проблеме было тогда одним из принципов французских государственных интересов, в подтверждение чего можно привести тексты с реальным политическим значением, а никак не «блефы», применяемые в игре, рассчитанной на то, чтобы обвести противника вокруг пальца, на провоцирование Австрии к профранцузской политике (это в конце 1809 года) или же на временное успокоение царя (это, в особенности, в 1810 году), пока не завершит сверхсложные испанские дела (таким же явным "блефом" была упомянутая мною при рассмотрении "матримониальной проверки" статья в парижском "Мониторе" о том, что Франция не станет восстанавливать Польшу — очередной антинаполеоновский кастет, бессмысленно или тенденциозно применяемый господами "серьезными историками").

Уже в 1809 году гофмаршал императорского двора, герцог Фриульский Жером Дюрок, передал Наполеону секретный мемориал, в котором говорилось, что в интересах Франции необходимо удерживать Россию как можно дальше на востоке, и что раздел Польши в связи с этим был бы безумием и, вместе с тем, позором. В заключении, черным по белому, указывалось, что основой французской государственной политики должно стать воскрешение могущественной Польши в качестве союзника. Российской разведке удалось добыть копию этого мемориала, которую Куракин отослал в Петербург, и тогда Александр понял, что Бонапарт лишь манит его предложениями договоренностей о "не восстановлении Польши". Раздраженный этим, он сообщил Коленкуру:

— Если ваш император не имеет намерений по восстановлению Польши, тогда почему каждый день в публичных документах он упоминает "Польшу" или "Великое Герцогство Варшавское"?… Или, возможно, вы желаете ее отстраивать? Если так, тогда говорите сразу, дайте окончательный ответ, потому что я желаю знать, чего мне следует держаться!

Весьма скоро он узнал, чего ему следует держаться, когда Наполеон отомстил за проигранный эрфуртский раунд, за то самое "НО", которое прозвучало в Эрфурте в самом начале матримониальной проверки. Концепция мести была изумительно продумана, словно была обработана резцом Челлини. Так вот, 13 декабря 1810 года сенат Империи принял решение о присоединении к империи Бонапарта княжества Ольденбург, принадлежавшего… свекру Екатерины Павловны. Нет, княжества у него никто не отбирал, его всего лишь аннексировали вместе с князем. То был щелчок по носу для "Кати", не пожелавшей "Минотавра".

Вы спросите: и чего тут блестящего? И это должен был быть Челлини? Банальная аннексия! На эти вопросы добавлю, что включая Ольденбургское княжество в состав Франции, по исполнительному декрету от 22 января 1811 года его увеличили, что рассматривалось как компенсация для князя. А увеличили его территорию, прибавив к ней… Эрфурт! Теперь уже можем посмеяться вместе.

Но в Петербурге никто не смеялся, а только лишь проклинали "корсиканского бандита" со слезами на глазах. После осушения слез была еще попытка переговоров (обмен Ольденбурга на хотя бы кусочек Герцогства Варшавского), но император не намеревался отречься от "своего сонного видения" (определение, напомню, Бурьенна), то есть своей последовательно пропольской политики. "Русские войска должны были бы прижать нас к Рейну, чтобы я разрешил подобный позор, как разрешение отдать хотя бы один польский повят[104]. Это наш принцип, и это наш вопрос чести! (…) Не дайте ему (царю — примечание В. Л.) хотя бы тени надежды, что он сможет коснуться Польши". Так Наполеон инструктировал Мюрата и Лористона в июне 1811 года, когда уже не нужно было не только обманывать Александра не увеличением Польши, но требовалось сказать прямо, чтобы он держал от нее руки подальше. А сделать это было необходимо, потому что как раз в первой половине 1811 года царь лапы к ней протянул, причем, лапы вооруженные.

Разозлившись по причине ольденбургского дела, Александр уже раньше, в декабре 1810 года, открыл свои порты для английских товаров (то есть, официально нарушил Континентальную блокаду. которую русские нарушали уже давно, только неофициально), специальным запретным тарифом закрыл границу французским товарам, после чего, в январе 1811 года принял решение ударить на запад и в первом же броске аннексировать Герцогство Варшавское.

Оказия и вправду была необычной. У границ Герцогства уже стояло сто тысяч русских солдат, а следующие сто тысяч подтягивалось, в то время как Бонапарт, у которого большая часть сил была занята в Испании, в лучшем случае, мог бросить в контрнаступление всего лишь шестьдесят тысяч. Никогда еще Франция Ампира не сталкивалась с подобной угрозой. Но имелось одно "но"…

Александр понимал, для того, чтобы его наступление завершилось успехом, ему необходимо перетянуть на свою сторону поляков. Правда, армия Герцогства насчитывала всего шестьдесят тысяч человек, только эти люди были известны такой национальной чертой, что были самыми лучшими в свете солдатами, в связи с чем, желая оценить реальную боевую ценность каждого из них, следовало применить умножение на три, а иногда (что показала Сомосьерра) — даже на десять. Если бы эти сорвиголовы ввязались в упорный бой, у Наполеона появилось бы время на то, чтобы собрать помощь со всей Европы и нанести контрудар. А вот если бы удалось поляков купить… С ними вместе можно было бы ударить на запад, сметая слабые французские аванпосты в Германии.

31 января 1811 года Александр обратился к своему приятелю, князю Адаму Чарторыйскому, с предложением начать переговоры с поляками с целью оторвать их от Франции, обещая взамен воскрешение Польского королевства в давних границах (за исключением Белоруссии), вплоть до Двины, Березины и Днепра. При этом он прибавил, что королем Польши, естественно, станет он сам, поскольку всегда испытывал к полякам любовь. Среди всего прочего он написал:

"Я настроен не начинать войны с Францией, пока не обеспечу для себя содействия Польши (…) Если поляки меня поддержат, успех дела и победа гарантированы, ибо они не основываются на надежде превысить талант Наполеона, а на нынешнем отсутствии сил у императора французов".

И как же в свете данного письма выглядят утверждения господ, распространяющихся о "захватнической агрессии Бонапарта в отношении России"? Я уже упоминал, что войны Наполеона, по сути своей были оборонительными действиями, основанными на принципе, что лучшая защита — это нападение. Абсолютная уверенность в том, что Александр ударит на запад самое позднее в 1812 году, привела к предупредительному наступлению, вместо ожидания того, когда российские войска пересекут Эльбу. Еще раз это было вопросом жизни и смерти.

С этим отступлением — да ехидным (а как тут не быть ехидным?) — мы слишком сильно забегаем вперед. Давайте возвратимся к плану Александра. Этот план, названный российской разведкой псевдонимом "Великое творение"[105], потерпел крах по той прозаической причине, что поляки решительно отвергли царские обещания и сразу же сообщили о них в Париж. Таким образом "позиция Варшавы разбила в пух и прах план застигнуть Наполеона врасплох" (Кукель), но намерений Александра не изменила. Все так же — видя, что Испания, словно вечно голодный дракон, заглатывает очередные десятки тысяч французов — он готовился к нападению, но сдвинул его по времени на шесть-десять месяцев, чтобы собрать соответствующие силы.

И собирал он их с таким напряжением, какого Россия еще никогда не видела. Польская разведка и князь Юзеф Понятовский лично неустанно тревожили французов известиями и неслыханных вооружениях и концентрации русских армий на границах Герцогства с намерением фронтального наступления на запад, хотя как в Париже, Дрездене, а так же в Гамбурге (штаб-квартире маршала Даву) считалось хорошим тоном на подобные сообщения махать рукой. Наполеон, уверенный, что поляки попросту устраивают истерики и преувеличивают в опасении за собственную шкуру, тревожные предостережения поляков называл "глупостями". Только лишь подтверждающие все это сведения, добытые французской разведкой в Петербурге, открыли ему глаза.

15 августа 1811 года, во время торжественной аудиенции, данной дипломатическому корпусу в день рождения Наполеона, случился один из легендарных приступов ярости императора. В присутствии остолбеневших дипломатов со всей Европы и какой-то части Азии, стоя на широко расставленных ногах перед трясущимся от страха послом Куракиным, Бонапарт ревел:

— Вас разбили под Рущуком (в войне с Турцией — Прим. В. Л.), поскольку у вас было мало сил, а знаете почему?! Потому что целых пять дивизий вы вывели из Дунайской армии, чтобы направить их к границам Польши! Знаю я ваши коварные штучки!… Коленкур может говорить, что ему заблагорассудится, но я прекрасно знаю, что царь собирается напасть на меня! Я не столь глуп, чтобы предполагать, что вы имеете в виду Ольденбург, за такое ничтожество никто воевать не будет! Я прекрасно знаю, что имеете в виду вы — Польшу!!… Вы пересылаете мне различные планы, касающиеся Польши. Так вот, знайте, что я не позволю тронуть ни единой деревни, ни единой мельницы, ни единой пяди польской земли, даже если бы ваши армии стояли на холме Монмартр!!!

Вам достаточно? Польская карта была открыта. Куракин, трясясь, выбежал из дворца Тюильри, он почти что плакал, и единственное, что он мог выдавить из себя на выходе, было:

— У Его Императорского Величества сегодня так жарко…

И с каждым днем теперь становилось все жарче. Уже 16 августа Наполеон в специальном мемориале уточнил главную цель близящейся конфронтации («восстановление Польского королевства»), после чего приступил к концентрации Великой Армии в таких размерах, которых Европа в течение всей своей истории никогда не видела. Он заставил Пруссию и Австрию заключить союзные договора, собрал более полмиллиона солдат из разных стран и 9 мая 1812 года выступил из Парижа на восток — на войну.

Он не хотел ее. Война для него была ужасно неуместной. В Испании у французов все шло настолько паршиво, что хуже уже просто не могло быть. История продолжавшейся уже более четырех лет Испанской кампании была сборником немногочисленных успехов и бесчисленных поражений французских маршалов. Испания превратилась в воспаленную язву на теле Империи, и каждому было ясно, что только вмешательство самого «бога войны» во главе Великой Армии может склонить чашу весов в пользу французов. Только сам он опасался идти за Пиренеи, поскольку царь только этого и ожидал. Потому вначале ему нужно было разбить царя.

До самого последнего момента он пытался отвратить апокалиптическое столкновение. С помощью дипломатов, понятное дело, ибо это был раунд дипломатов. Еще в мае в последний раз он протянул руку к согласию — выслал в Вильно своего адъютанта, генерала графа Луи Марию Жака Нарбонна-Лару (1755–1813). Этот предполагаемый "левый" сын Людовика XV, экс-министр Людовика XVI, был классическим типом изысканного дворянина и придворного, эпигоном последних прекрасных дней Версаля. Царь принял Нарбонна 18 мая и сказал, что не уступит, что даже пойдет на конфронтацию, поскольку у него за спиной огромные пространства, в которых французы обязательно утонут. Свое упорство царь объяснял следующим образом:

— Вспоминаю, что говорил мне император Наполеон в Эрфурте. Что судьбы войны решает упорство. И вот теперь я даю ему понять, что хорошо усвоил уроки.

Только это было ложью. Упорство царя бралось из шести других источников:

Англия еще раз оплатила усилия Александра золотом.

Все российские сферы (понятное дело, высшие сферы) просто требовали этой войны. Если бы он отступил, Александру грозило бы "азиатское лекарственное средство".

Российский штаб возлагал большие надежды на план Барклая де Толли 1807 года, с которого стряхнули пыль (втягивание противника в бездну российских степей). Потому-то Барклая де Толли и назначили главнокомандующим.

Мирные переговоры с Турцией близились к завершению (мир был заключен в Бухаресте, чему не смогла помешать, несмотря на все усилия, французская разведка), что давало возможность снять силы с южного фронта.

Пруссия, хотя и отдала свой военный контингент Бонапарт, в тайне проинформировала Петербург, что войну станет только изображать.

То же самое сделала и Австрия!

Так оно и было. Хотя тесть Габсбург и дал зятю тридцать тысяч солдат, он закрыл глаза на козни собственных министров. Австрийцы колебались (дочь Австрии к этому времени уже родила наследника французского трона), но, в конце концов, поддались нажиму русских дипломатов и изменили Наполеону. Русские несколько месяцев атаковали их угрозами ("У нас общие цели. Если Россия падет, Австрия останется одна перед лицом могущества Наполеона, и уже никто и ничто ее не спасет!") и обещаниями (отдать Валахию, Молдавию и Сербию). Главными дипломатическими агентами Петербурга в этой интриге были Давид Алопеус и Павел Шувалов. Своей цели они достигли, и, благодаря этому, Александр выиграл австрийскую раздачу седьмого раунда, тем самым выровняв стрелку весов на первый взгляд принесшей пользу Наполеону матримониальной проверки. Женитьба на "австрийской матке" ничего Бонапарту не дала. Правда, если не считать Орленка, так ведь молокососов в армию не принимали.

В сумме: раунд закончился вничью. Наполеон совершил фатальную ошибку, не закончив перед конфронтацией с Россией испанских дел (с Испанией следовало заключить мир на каких угодно условиях или уйти из нее), в результате чего на восток он тащил сброд из всей Европы, в то время как за Пиренеями остались самые закаленные французские полки. Правда, этого сброда было более полумиллиона, а с резервами — и весь миллион! Эта — как ее называли — "Армия Европы" или "Армия всего мира" давала Бонапарту уверенность, что в восьмом раунде он победит. Его людям — тоже, в особенности же — дипломатам.

Александр в разговоре с Нарбонном сказал под конец, указывая пальцем Камчатку на карте:

— Я не уступлю! Даже если счастье покинет меня в этой войне, Наполеон станет разыскивать меня, прося мира, вон там!

Нарбонн слегка усмехнулся, выдав улыбку, порожденную лучшими годами словесных дуэлей Версаля, и процедил:

— И действительно. Тогда Ваше Императорское Величество станет самым могущественным повелителем в Азии[106].

РАУНД ВОСЬМОЙ Раунд героев и гребцов на галерах зимы (Последняя раздача) ТАНЦЕВАЛА ПАРА МИХАИЛОВ НА БАЛУ У СНЕЖНОЙ КОРОЛЕВЫ

Стояла теплая ночь с 23 на 24 июня 1812 года. Несколько саперов из стоявшей над Неманом французской армии переправилось через реку на русский берег. Тут их приветствовала плотная, раздражающая тишина. Неожиданно, словно из-под земли, появился молодой казацкий офицер и, словно не осознавая того, что рядом таятся готовые к скачку когорты, состоящие из народов чуть ли не всей Европы, спросил:

— Кто идет?

— Французы! — прозвучало в ответ.

— Чего вы хотите? Зачем пересекли границу?

— Чего хотим? Драться с вами. Освободить Польшу! — крикнул один из саперов.

Казак осадил коня и исчез в густом лесу. Вслед за ним грохнули три выстрела, первые выстрелы войны 1812 года.


О год двенадцатый! Ты памятен для края!
Ты для народа был порою урожая,
Войной — для воинов, для песни — вдохновеньем,
И старцы о тебе толкуют с умиленьем.
Ты был предшествуем народною молвою
И возвещен Литве кометой роковою (…)[107]

Глухая весть уже шла среди народа с той самой ночи 1811 года, когда небо пропахала громадная комета, тянущая свой хвост с запада на север. А как верно заметил Свифт: "Стариков и кометы почитали по тем же самым поводам: за длинную бороду и за тенденции к предсказанию будущих событий".

Весной 1812 года народ уже знал, к чему все идет, когда глядел на многоязычную, вооруженную толпу, пересекающую Европу от самых дальних горизонтов, за которыми гаснет солнце. Сотни, тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч на тот ожидаемый как спасение урожай, после голодной зимы, какой не бывало уже издавна, зимы настолько ужасной, что газеты печатали рецепт нищенского супа Румфорда[108], позволявшего выжить. Лишь бы только дожить до весны!


Весна! Ты памятной останешься для края
Весною воинов, весною урожая.
Весна! Ты памятна, и ты цвела богато
Цветами, травами, надеждами солдата,
Полна предчувствием грядущих испытаний!
Я не забыл тебя, весна моих мечтаний!
Рожден в неволе я, с младенчества тоскую,
И в жизни только раз я знал весну такую!

Среди всех тех отрядов неоперенного рыцарства, что тянулись по горным, полевым и лесным дорогам от Тахо, Эбро, Сены, Тибра, Дуная, Рейна, Эльбы, Одера и Вислы в сторону Немана, для многих эта весна должна была стать последней, самой последней. Для большинства. Но той весной их было столько, что "казалось, — писала мадам де Сталь, — невозможным по людскому счету, чтобы этот поход не мог завершиться удачно". На северо-восток ползли роты, эскадроны, батальоны, полки, дивизии и корпуса, словно экзотические змеи, без конца, они шли и шли, верящие и жаждущие военной жатвы.


На север! Кажется, что в эту пору жизни
Все, все за птицами спешит к моей отчизне,
Гонимое сюда таинственною волей.
Пехота, конница и днем, и ночью в поле;
Багровы небеса от зарева пожаров,
И вся земля дрожит от громовых ударов.
Война! Война!

В этом прологе к войне 1812 года, в котором от Атлантики до Литвы роились "бесчисленные муравейники пехоты", народы, следившие за чудовищным маршем, которого не помнили с времен Аттилы и Тамерлана, не могли справиться с подсчетами. Сам "бог войны" утратил над ними контроль, и бремя всей той арифметики пало на историков. А те никогда толком не были умелыми в сложении, поэтому в ученых книгах вы можете вычитать самые разные числа. Кукель, которому я верю более всего, вычислил, что Наполеон собрал в этот поход шестьсот семьдесят две тысячи человек, из которых в бой затем отправилось шестьсот двенадцать тысяч (это подтверждают последующие выкладки Лефевра — шестьсот одиннадцать тысяч). Французы, поляки, португальцы, испанцы, австрийцы, пруссаки, литвины, венгры, голландцы, бельгийцы, саксонцы, неаполитанцы, вестфальцы, баварцы, ломбардцы, хорваты, иллирицы, швейцарцы, баденцы, мекленбуржцы, обитатели маленьких графств Рейнского Союза и самых удивительных герцогств. Около трехсот пятидесяти пяти тысяч французов и триста двадцать тысяч иностранцев!

Те, кому не были ведомы кулисы истории, разве могли сомневаться, что сто миллионов побратимов этого солдатского потопа вопит на полутора десятках языков от Лиссабона до Ламанша, от Буга до Адриатики: "Vive l'empereur!". Что все эти сто миллионов молятся об успехе, и что

Все шепчутся в слезах, с восторгом умиленным:
"С Наполеоном бог, и мы с Наполеоном".

Могли ли?

Нужно было знать великую мудрость, которую записал в собственных воспоминаниях умирающий вождь апачей, Джеронимо: "Нас учили, что Усен (Бог) не интересуется мелкими людскими счетами". Нужно было.

Наполеон был с ними, но в реальности от чистого сердца с Наполеоном были только французы и поляки. И не было с ним Бога, поскольку Бога — величественно безразличного к "мелким людским счетам" — не было ни с кем. С Императором Европы была Европа, числом огромная, словно пирамиды фараонов, как они тяжелая — и как раз она его и раздавила. Как мог этот видящий все и вся математик ("предводитель математиков" — помните во вступлении), столько раз побеждавший превосходившего числом врага гениальными маневрами, как мог он поддаться обманчивой магии цифр, включающих паршивых солдат — плохо обученный сброд со всего континента? Как мог этот превосходный знаток истории персидских войн, зная, с какой нехотью сряжались в войсках Ксеркса представители покоренных племен, опираться на войска, наполовину составленных из представителей аннексированных государств? Как мог этот божественный тактик и стратег, учивший своих подчиненных, что основным принципом войны является концентрация и бросок всех сил в избранном направлении, разделить свои человеческие ресурсы на две части и перед решающим розыгрышем оставить триста тысяч самых лучших солдат в Испании? Как мог он забыть собственную же максиму: "Сотня плохих солдат значит меньше, чем два десятка отборных, зато съедят они в пять раз больше"?

Как он мог?!!!

Наполеон старел. Ему было сорок три года, в два раза больше, чем офицерику Бонапарту, который с горсткой "детей" совершал чудеса против массы. Император Бонапарт влюбился в массу любовью стареющей красотки, которая накладывает на щеки тонны пудры, которая никак не помогает, а только вредит, но она об этом не знает.

В этой массе расплывалось все, начиная от источников ее образования; она заслоняла то, что было перед тем, все предыдущие розыгрыши, разведывательные действия, усилия, даже причины войны. Причины? О них никто уже и не думал — все думали исключительно о целях. Причины перестали существовать, да и вообще, существовали ли они? Бертольд Брехт был прав, говоря: "Война, она как любовь — всегда найдет себе дорогу".

Начало кампании Наполеон определил на июнь, руководствуясь подсказками интендантства, которое полагало, что летом будет легче снабжать войска провиантом. Но интенданты подвели, и не помог даже замечательный урожай — уже с самого начала не хватало продовольствия на шестьсот тысяч человек и корма для лошадей; затем перестало хватать лошадей, повозок, госпитальных палаток, ящиков, пороха, обмундирования — всего. Интендантство, во главе которого стояли два агента д’Антрега, месье Дюма и месье Дару, нанесло "Армии Европы" второй удар, ненамного отличавшийся от удара, который Бонапарт нанес себе сам, умножая количество, вместо того, чтобы шлифовать качество. Жозеф де Мейстр был пророком, когда 17 мая писал: "Францию не победит никто, но Франция способна победить сама себя".

Когда три маршевые колонны Великой Армии добирались до Немана, в головной штаб-квартире, расположившейся в маленьком литовском селении Вилковышки, Наполеон издал знаменитое воззвание к своей армии:

"Солдаты! Вторая польская война начата! (…) Россию, которая грубо нарушает собственные же обязательства, ожидает ее судьба — так что пускай чаша рока наполнится (…) Вторая польская война принесет нам не меньше славы, чем первая!…".

Так начался восьмой раунд императорского покера. Только лишь Война за независимость в США и франко-прусская война 1870 года приблизились к ней, и только обе Мировые войны ХХ века превысили это апокалиптическое столкновение в плане территориального проникновения и моря пролитой крови.

Восьмой раунд начался для "бога войны" неудачно — уже на его пороге не обещающая ничего хорошего судьба отметила автора bon-mot’а о подстреленном дробью зайце. 23 июня, в два часа ночи Наполеон, символически одетый в польский мундир, направился к Неману на разведку. Возле самого берега под ноги его коня бросился заяц (!), конь споткнулся и сбросил императора с седла. В ночной тишине прозвучал голос кого-то из императорской свиты:

— Плохой знак. Римлянин отступил бы!

Никто так никогда и не узнал, кто сказал эти слова.

Наполеон не желал и не мог отступить. На следующий день санные в Литве массы войск (более четырехсот тысяч) начали форсировать Неман. Начавшаяся гроза и несчастный случай с польскими шеволежерами[109], которые начали тонуть в ходе форсирования реки Вилии, только усугубили мрачное настроение. "Перед нами тянулась пустыня, желтоватая земля, покрытая жалкой растительностью и с видневшимися где-то на краю горизонта лесами, — писал один из участников похода, — этот вид казался нам тогда зловещим".

28 июня французы, не встречая практически никакого сопротивления, заняли Вильно. Здесь Бонапарт провел восемнадцать дней. На восемнадцать дней больше, чем следовало. Каждый их этих дней приближал зиму, снег и морозы. То была одна из множества мелких ошибок, совершенных в тот год стареющим учеником Марса.

Очередной ошибкой были люди на постах главнокомандующих, в особенности один из них. Разделенную на пятнадцать корпусов (из них четыре кавалерийских) Великую Армию Наполеон, учитывая обширность театра военных действий, разбил на три оперативных группы (это было мировым ноу-хау в области стратегии): левофланговую, которой он командовал лично; центральную, под командованием вице-короля Италии Эжена Богарне, и правофланговую, которой командовал король Вестфалии, Иероним Бонапарт (в состав этой группы входил тридцатипятитысячный польский корпус под командованием князя Юзефа Понятовского). Иероним был гением в сексуальных операциях и в организации оргий, зато совершеннейшим дебилом в военных операциях и в организации сражений. Первое он доказал уже давно. Вскоре он должен был доказать и второе, правда, исключительно болезненным для брата способом.

Целью виленского маневра Наполеона было застать русских врасплох и связать их решающим сражением.

Но обе русские армии (Багратиона и Барклая де Толли, который был одновременно военным министром и главнокомандующим) уклонились и выскользнули в глубину страны по плану Барклая и талантливого штаб-офицера, французского эмигранта Аллонвилля.

Александр после печальных аустерлицких воспоминаний уже не вмешивался в работу генерального штаба, хотя, время от времени, такое желание у него появлялось. В таких случаях в себя его приводила сестра Екатерина: «О Господи, только не бери на себя лично верховное командование!… Там имеется подходящий командир, к которому у армии имеется доверие, а ты ведь в этом отношении никакого доверия не вызываешь».

Барклай де Толли вызывал доверие своей старой концепцией, заключавшейся в том, что противника необходимо заманить в безграничные пространства российских внутренних территорий, избегая решающей битвы с "богом войны" (тем более, что русские имели всего лишь двести двадцать тысяч человек), вытягивать его коммуникации тыловых служб и играть на изнурение противника голодом, усталостью, самоуничтожением. Царь поддерживал данный план, полностью осознавая, что отступление поначалу вызовет гнев его окружения. Он писал: "Поначалу я ожидаю неудачи, только это меня не останавливает. Отступая, я создам пустыню между армией Наполеона и своей, я заберу с собой мужчин, женщин, детей, скот — совершенно все!". Чудовищное обещание войны с временем и пространством.

Этот план был необычайно разумным, ставящим Наполеона перед лицом беспрецедентных сложностей. Французская армия, в большой степени состоящая из молодых, плохо вымуштрованных рекрутов, марширующая в облаках докучливой пыли (лето 1812 года было исключительно жарким) и к тому же с плохой кормежкой по причине отсутствия хлеба и овощей, рацион состоял только из мяса, постепенно начала распоясываться. Грабежи, насилия, чудовищные преступления в отношении местного населения, осуществляемые распоясавшейся солдатней, с каждым днем только набирали силу. Дезертирство достигало астрономических размеров. В этом пятнавшем честь великой Армии бандитизме отличались шедшие без какой-либо охоты под знаменами Наполеона «союзники», в основном, немцы, австрийцы, пруссаки и испанцы, ненавидевшие французов больше, чем русских, с которыми им пришлось воевать. Только лишь часть французов (гвардия) и поляки сохранили высокий моральный уровень. Первые сражались ради славы империи, вторые — за свободу собственной родины. Для Наполеона было бы лучше, если бы в 1812 году он ограничился только лишь франко-польскими ударными силами (значительно больше четверти миллионов человек), но — как я уже говорил — на сей раз император впервые в жизни поддался губительному безумию количества.

Расхлябанность армии достигла предела, когда после засухи начались проливные дожди. Лошади тысячами падали с ног по причине отсутствия кормов, их разлагающиеся трупы заваливали дороги. Кроме того, в Литве прозвучал и классовый антагонизм. Крестьяне, при известии о том, что вскоре их подданство будет изменено, массово отказывались отрабатывать барщину и организовывали кровавые рейды по дворянским поместьям, что только усиливало хаос.

Тем временем, все удары Наполеона проваливались в пустоту. Армии Барклая де Толли и Багратиона последовательно отступали; за первой гнался центральная и левофланговая части войск, за второй правофланговая часть французских войск. Наполеон старался не допустить соединения обеих русских армий и заставить их поочередно принять сражение. Лишь первая из этих целей была достигнута, хотя и временно, а Великая Армия уже начала заглатывать пространства завоевываемых территорий и давиться ими.

Между 9 и 11 июля армия Барклая остановилась в укрепленном лагере под городом Дрисса, который должен был играть роль плотины для наступающего неприятеля. Но русский военачальник, видя недостатки укреплений, отбросил концепцию крепостной обороны и предпринял дальнейшее отступление в сторону Витебска. В то же самое время, Багратиону, в результате скандальной неспособности Иеронима Бонапарта, удалось оторваться от правого фланга неприятеля. Когда же Наполеон наконец-то заменил своего брата замечательным стратегом Даву, было уже поздно: Багратион прорвался к Минску и дальше.

Император питал надежду на то, что ему удастся нагнать Барклая еще перед Витебском, но русский арьергард под командованием храброго Остермана-Толстого героически сопротивлялся французам в окрестностях Островны (25–26 июля). Их сопротивление сломил только Мюрат, возглавив бешеную атаку польских улан. Это первая, серьезная стычка была выиграна, но русские своей цели достигли. Французы одержали победы во второй, третьей, четвертой, десятой стычке — они выиграли все крупные битвы до конца той кампании, которую проигрывали с самого начала, и которую, в конце концов, проиграли полностью, ни разу не потерпев поражения в крупной битве! Потом мы объясним этот парадокс.

Под Витебском армия Барклая остановилась, и казалось, что надежды Бонапарта исполнятся — что произойдет генеральное сражение. 27 июля Наполеон выстроил свои войска, чтобы ударить на следующий день утром, но когда поднялось солнце, французы увидели перед собой лишь черные дымы над горящими складами Витебска. Барклай, получив ночью сообщение, что Багратион направляется к Смоленску, решил именно там объединить обе армии и снова отступил. Уже вторая, после виленской, оказия сражения дематериализовалась.

Наполеон, расстроенный бегством неуловимого словно призрак противника, остановился в Витебске и решил дать отдых ужасно обессиленной Великой Армии, чтобы реорганизоваться, поднять моральный дух и наладить слишком уж растянутые коммуникации. Своим маршалам он сказал:

— Кампания 1812 года закончена. Это ни в коем случае не агрессия, а бой за освобождение от царского ярма польского и русского народов, которые мы поднимем с колен, даровав им свободу. Эта война продлится три года. В 1813 году мы остановимся в Москве, а в 1814 — в Петербурге!

Возможно, он ожидал того, что Александр смягчится и запросит мира? Похоже, «брата» он совершенно не знал. Коленкур, который долго общался с императором, не ошибался, когда писал: "Царь вовсе не таков, каким кажется с первого взгляда. Все, считающие его слабым, ошибаются. Он способен вынести множество неудач и препятствий, скрывая свое недовольство… Он никогда не переходит очерченных собою границ, которые, словно железный обруч, невозможно согнуть. Его светская гладкость, доброта и неестественная верность — это всего лишь прикрытия упорства, которого никто не способен сломить".

Витебск был очередной ошибкой "бога войны". Необходимо было либо придерживаться концепции трехлетней войны, либо сразу же идти вперед. Бонапарт же, после неполных двух недель пребывания в Витебске, постройки складов, больниц и пекарен, а так же рассмотрения развлекательных проектов (привоз комедиантов из Парижа, а вот актрисуль — из Вильно и Варшавы) — раздумал и вновь бросил Великую Армию вперед. И вновь на полтора десятка дней, не принесших каких-либо существенных результатов, приблизилась русская зима.

Дорога на Смоленск еще более сократила неустанно уменьшающуюся диспропорцию сил. Теперь уже только лишь сто восемьдесят тысяч наиболее стойких солдат Великой Армии напирали на сто пятьдесят тысяч неприятелей. Все остальные пали по пути или же остались в качестве охраны складов и коммуникационных линий. 14 августа русские (дивизия Неверовского) попытались остановить французов под Красным — но, потеряв половину людей и всю артиллерию, отступили.

16 августа 1812 года Наполеон начал бомбардировку Смоленска, а 17-го назначил штурм крепости. Полтора десятка часов штурмовые колонны Нея, Даву и Понятовского бешено бросались на русские укрепления, так и не сломив неслыханно яростной обороны. Солдаты дрались штыками и саблями, в ход шли ножи, кулаки и зубы; бои шли возле стен, на улицах, в домах: за отдельные комнаты и подвалы. Ночью с 17 на 18 августа раздался страшный взрыв: это Барклай, взорвав склады с амуницией, отступал к Москве, а его арьергард удерживал французов в битве под Валутиной Горой. Третья оказия развеялась с дымами горящего города.

Смоленск был первым крупным русским городом, который военные подожгли в рамках превращения отдаваемой территории в сожженную пустыню. В нем происходили ужасные вещи. Улицы были завалены тысячами трупов и раненых, часть из которых сгорела живьем. Французские армейские лекари теряли сознание от потери сил. В пятнадцати спасенных от огня каменных зданиях были устроены госпитали, но очень скоро перестало хватать перевязочного материала: вместо бинтов пришлось использовать документы, найденные в архиве, вместо лубков и шин для переломанных костей — пергамент; вместо корпии — артиллерийскую паклю и березовое лыко.

Из биографии Наполеона пера Тарле я уже после первого прочтения я запомнил много говорящее и так до конца и не досказанное предложение: "Среди мещан и крестьян ходили странные вести о царе и о Наполеоне. С Наполеоном дело всегда было неясное…". Русский народ был растерян. С одной стороны насилия и грабежи части захватнической солдатни пробудили в нем инстинкт сопротивления, с другой же до него дошли вести, что во многих странах Наполеон отменил барщину и освободил мужика. До настоящего времени многие историки, в том числе и советские исследователи, выдвигают предположение, что если бы Бонапарт сделал то же самое в России, падение царизма было бы гарантировано.

Характерный пример: православный священник встал перед Наполеоном в Смоленске и начал проклинать его за то, что французские солдаты превращают церкви в госпитали и казармы. Император спокойно выслушал его и спросил, что случилось с конкретно его церковью. Поп ответил, что в ней укрылось население сожженного квартала. На это Бонапарт сказал:

— Хорошо говоришь, священник. Бог будет приглядывать за невинными жертвами войны и вознаградит тебя за твою отвагу. Так что возвращайся, добрый душепастырь, к своим агнцам. Если бы все священники последовали твоему примеру, если бы никчемно не изменили данному им Богом посланию, если бы не бросили они святилищ, неприкасаемых под их стражей, мои солдаты, вне всякого сомнения, почтили бы ваши церкви и алтари. Ибо все мы христиане, а Бог един!

Попа под эскортом провели к его церкви. Собравшаяся там толпа, увидав французские мундиры, стала с плачем тесниться к алтарю. И тогда раздался громкий голос душепастыря:

— Успокойтесь! Я видел Наполеона и разговаривал с ним. Нас позорно обманули, дети мои! Император французов не таков, каким нам его изобразили! Как он сам, так и его солдаты поклоняются тому же Богу, что и мы. Ведущаяся война — это ни в коем случае не религиозная война, а политический торг с нашим царем. Солдаты Наполеона сражаются только лишь с нашими солдатами. Они не приносят вреда и не убивают ни стариков, ни женщин, ни — опять же — детей. Поэтому успокойтесь, и возблагодарим Господа, что освободил Он нас от тяжкой обязанности ненависти к французам[110]!

Бонапарт не воспользовался этими качелями настроений народа, не любящего царя, и это была еще одной из его ошибок. Поднимать русского мужика против дворянства казалось ему делом ненужным, а принимая во внимание невозможность предвидения всех последствий такого шага — вызывало еще и страх. Он предпочел довериться собственной армии и собственным козырным картам. И наиболее сильной из фигур восьмого раунда императорского покера оказался маршал Ней.

Мишель Ней (1769–1815), сын бондаря из Саррелуа, был крепким, синеглазым, рыжеволосым ребенком среднего роста — с рождения и до смерти. Именно ребенком, поскольку нельзя просто сказать, будто бы он был глупцом — нет, он был вечным ребенком, наивным и позволяющим себя обводить вокруг пальца изворотливым горлопанам, ребенком, полностью потерянным в гражданской будничности мирного времени и проявлявшим свой единственный талант в огне сражений. Гений фантастической храбрости. Это его психическое заболевание я исчерпывающе пояснил в "Ампирном пасьянсе", сейчас же добавлю лишь то, что единственной мечтой, хобби, idée fixe Нея было стремление к славе. Славы военной, понятное дело. Когда во время какой-то из кампаний Бонапарт прислал ему приказ подождать корпус Ланна, Ней крикнул посланцу:

— Передай императору, что славой я ни с кем делиться не стану!

Ней, наряду с Даву, был самым честным из всех маршалов Бонапарта. Я уже как-то упоминал о том, что эти бонзы Великой Армии принадлежали к породе людей… короче говоря, они были из тех, о которых говорят: "Если подашь ему руку, пересчитай потом пальцы". Ней не был ни вором, ни грабителем. Когда в ходе Испанской кампании (а Испания была воровским эльдорадо для французских маршалов) Массена подарил ему подзорную трубу, украденную из университета в Коимбре, Ней отослал ее назад с сухим примечанием, что краденных вещей не принимает.

Противники уважали его, называя "рыжеволосым львом". Французские солдаты обожали "Рыжика", сам же он в написанной для них инструкции поместил слова: "Нашим солдатам необходимо объяснять причину каждой войны. Только лишь тогда мы можем ожидать от них чудес храбрости, когда наступательная операция оправдана. Несправедливая война отвратительна для характера истинного француза".

В первой половине российской кампании маршал Мишель Ней, герцог Эльхингенский (за проведенную с неслыханной храбростью, в парадном мундире, со всеми звездами, атаку через мост у Эльхингена в 1806 году), командовал авангардом Великой Армии, занимавшимся погоней за неприятелем. В каждом сражении он стократно заслуживал креста Почетного Легиона, только император не давал ему этих крестов по той причине, что Почетный Легион у Нея был уже давно, а если бы всякий раз ему вешали крест за каждый героический поступок, то перед Смоленском его нельзя было бы видеть за грудой металла. В ходе штурма Смоленска он покрыл свое имя очередными лаврами, все время сражаясь в первых рядах.

В ходе этого похода "бог войны" только лишь раз рассердился на Нея. Случилось это в самый канун наступления на Смоленск, 15 августа. Этот день был годовщиной рождения императора, и Ней, с помощью Мюрата, почтил эту дату залпами из ста орудий. Наполеон отругал его за растрату пороха, но когда узнал, что это был захваченный в течение вчерашнего дня русский порох, перестал хмуриться.

У Александра тоже имелся свой козырный туз, которого тоже звали Михаилом. В руку он взял его поздно, но лучше поздно, чем никогда.

Покинув Смоленск, Барклай де Толли отступал в соответствии с планом. Наполеон все так же мечтал о том, что русские проведут с ним генеральную битву: в Дорогобуже, в Вязьме, в Гжатске, но де Толли останавливался в этих местах ненадолго, и всякий раз от сражения увиливал. Подобная игра в кошки-мышки с тактической точки зрения могла быть весьма умной, но вот с точки зрения эмоций для русских это было ужасным позором, который усиливался с каждым шагом назад, в глубины Матушки России. Наиболее разумные люди в штабе Александра понимали выгоды, исходящие из плана избегания сражений, но большинство при виде этого "подлого бегства" постепенно переходило из состояния раздражения в безответственный гнев. Высшие сферы России чувствовали себя униженными. Вновь прозвучали угрозы в адрес царя, а военного министра, ненавистного "немца Барклая", открыто ругали и называли изменником. Атаман Платов после Смоленска откровенно рявкнул тому в лицо:

— Вот видите, я ношу обыкновенную шинель. Никогда уже я не надену российский мундир, поскольку теперь он стал символом позора!

Все эти антибарклаевские настроения подпитывал и второй русский военачальник, Багратион, который писал в Петербург: "Господин военный министр ведет незваного гостя прямиком в Москву!".

Хочешь — не хочешь, под давлением общественного мнения, демонстративно "умывая руки", царь сменил главнокомандующего. В конце августа этот пост старый стреляный заяц Кутузов. Александр терпеть его не мог, постоянно считая виновным в аустерлицком поражении, но у него не было выбора, так как, во-первых, Кутузов был единственным в российской армии военачальником высшего ранга с чисто русской фамилией (только лишь такое назначение могло вызвать в обществе минимальное доверие), а во-вторых потому, что, по всеобщему мнению — во всей России не было солдата лучше Михаила Кутузова (Наполеон гораздо выше ценил Багратиона, и, похоже, за дело), так же, как во всей Великой Армии не было к этому времени лучшего воина, чем Мишель Ней.

Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745–1813), участник многих военных кампаний, был одним из наиболее любопытных персонажей эпохи и одним из величайших счастливчиков. Под Очаковом ружейная пуля вошла ему в голову через висок, прошла через "sinus frontalis", по пути повредив глаз, и вышла через второй висок, оставив Кутузова в живых. С той поры у Кутузова был всего один глаз, но это ни в коей мере не уменьшило его способности замечать красивые личики. Чтобы мы могли получше узнать этого обожателя озорных дам (полек в особенности), приведу о нем несколько мнений. Доктор Франк, 1809 год:

"Жизнь его к этому моменту насчитывала уже шестьдесят четыре года; был он полным, и силы его уже начинали слабеть. Среднего роста, обхождение его было вежливым, он превосходно говорил по-французски и по-немецки. Неустрашимый на поле боя, он был изумительно милым и учтивым в свете. В особенности он любил общество женщин, к которым, несмотря на существенный возраст, он всегда испытывал слабость (…) Он открыл для публики сад при своем дворце, а над воротами приказал поместить надпись: "Кто входит в мой дом — оказывает мне честь; кто приходит в мой сад — доставляет мне удовольствие".

В тот же самый сад привык приходить после обеда и сам Кутузов с карманами, полными конфет, которые он раздавал детям и их боннам, в особенности же, если последние были еще и милы. Многие куртизанки пользовались этим. Одна из них заняла мысли генерала в особой степени. Она была настолько необычайно красивой, что даже виленские дамы восхищались ею, а господин Кутузов, не колеблясь, представлял ее знакомым дамам. Я сам слышал, как он обращается к госпоже Беннигсен: "Видала ли ты женщину, более красивую, чем Анета", а потом: "Иди сюда, дорогая, покажись госпоже баронессе".

Девица эта была известна в Вильно под именем "Остробрамской", поскольку своим ремеслом занималась неподалеку от образа Богоматери, привлекавшего к себе множество верующих, а поскольку образ находился на "Острых" вратах (браме), потому и Богоматерь на образе называлась Остробрамской. Это обстоятельство дало повод для следующего qui pro quo[111]. Ксендз Лотрек, французский эмигрант, присутствовал при описанном выше представлении Анетки и, понятное дело, был этим весьма возмущен. Когда вскоре он нанес визит госпоже Беннигсен, он застал ее, вышивающую золотом платье для образа. На вопрос, для кого предназначено это платье, госпожа Беннигсен ответила, что для "Остробрамской". Возмущение священника, который знал под этим именем Анетку, не имело границ. "Ах, мадам, — воскликнул он, — как же можно столь снисходительно относиться к подобного рода созданиям!" (…) Уж если месье Корсаков мало заботился о морали, публично появляясь в ложе со своими двумя незаконнорожденными дочерьми, то месье Кутузов пошел еще дальше, бывая в театре с любовницей и ее родственниками. Публика на это сетовала…".

Столь же близко, как и Франк, знавший Кутузова французский эмигрант на русской службе, граф Ланжерон, нарисовал такой портрет русского главнокомандующего:

"Наверняка трудно быть более умным, чем князь Кутузов, и в то же самое время совершенно не иметь, как у него, характера; уметь соединять хитроумие с оборотистостью, чувства достаточно мелкие наряду с полным отсутствием моральной ответственности. И при том необыкновенная память, серьезная образованность, учтивость и красноречие, немного искусственного добродушия — вот вам положительные черты Кутузова. Зато из него вылезали безудержная резкость и хамство, когда в нем брал верх гнев, или же когда он мог к кому-то отнестись свысока; за то Кутузов умел мастерски ползать перед избранниками царской милости; ко всему этому следует прибавить крайний эгоизм, развязность и бесцеремонность в добывании денег, и вот теперь у нас будет полный образ купаного во всех водах лентяя, которому всегда было наплевать на все!".

В свою очередь, Мариан Кукель выразил о Кутузове в 1812 году такое мнение:

"Некогда боевой солдат, теперь же 67-летний старец, больной, полный, не способный удержаться на лошади, бабник, таскающий девиц в обозах, умственно вялый, легкомысленный и продажный, при этом "хитрый словно грек, с естественной сметкой азиата и образованием европейца", при всем при том этой войне в глубине души противящийся; он совершенно не был склонен меряться силами с Наполеоном, но по неправдоподобной случайности обязанный стать национальным вождем, наследником Суворова, противоположность твердому, суровому, упорному солдату, каким был Барклай".

В другой раз Кукель все это сократил и написал о Кутузове так: "Сибарит и развратник, лишенный всяческих солдатских достоинств, но по натуре своей осторожный и хитрый". Это было полуправдой. Великим солдатским достоинством графа Голенищева-Кутузова была хитрая выдержка, то — как сформулировал Амбруаз Бирс — "странное достоинство, которое позволяет среднему человеку одержать успех без славы". Выдержка и чертовское счастье.

Теми же самыми достоинствами — терпением и счастьем в игре — располагал царь, державший в руке фигуру под названием "Кутузов", и потому-то в 1812 году одержал окончательный успех — без победы и славы.

С момента назначения Кутузова главнокомандующим, кампания 1812 года превратилась в танец двух Михаилов, каждый из которых выглядел именно таким, каким и был — один был не знающим страха рыжим пацаном, второй — грузным развратником, знавшим ценность того, как спешить медленно. Танцевали оба Михаила, начиная с битвы под Москвой.

Сражение это, одно из наиболее кровавых в истории человечества, состоялось 7 сентября 1812 года возле деревни Бородино. Кутузов не хотел этого столкновения — в глубине души он полностью соглашался с тактикой Барклая. Но "noblesse oblige" — Барклая заменили Кутузовым именно для того, чтобы сражаться. Потому он и дал сражение, стратегически ненужное, необходимое исключительно из соображений престижа, зная, что ему бы не простили, если бы Москву он отдал без сопротивления.

Под Бородино силы уже выровнялись. Многие французы тяжело болели по причине, которую адъютант Наполеона, граф Сегюр, описывал так: "Рапорты врачей звучали мрачно: в России вместо вина и коньяка повсюду использовали водку, которую гнали из зерна, с примесью более или менее дурманящих зелий. Так вот, наши молодые солдаты, утомленные голодом и тяготами похода, считали, что тот предательский напиток придаст им сил; но очень скоро, после того, как временное возбуждение ушло, многие из них тяжело заболели".

Каждая из сторон располагала ста двадцатью — ста тридцатью тысячами солдат, но у русских имелось больше пушек, поскольку французских тягловых лошадей поразил массовый падеж, и пушки приходилось сваливать в придорожные рвы. В канун гекатомбы, 6 сентября, царило относительное спокойствие: Кутузов в окружении попов и архимандритов напоминал армиям, чтобы те защищали отчизну и веру, показывая им образ Смоленской Богоматери, якобы, чудом спасенный от рук захватчика. Наполеон же показал французским солдатам только что присланный из Парижа портрет своего сына, короля Римского, кисти Жерара, вызывая видом молокососа громадный энтузиазм. С "богом войны" они никак не могли проиграть, тем более, что сам он, увидав солнце, поднимающееся над горизонтом утром 7 сентября, воскликнул:

— Это солнце Аустерлица!

После чего свалился в кресло, трясясь, словно в малярии. И больше уже на своего идола рассчитывать они не могли. Ночью с 6 на 7 сентября у Бонапарта случился приступ сильнейшей горячки, и всю битву он, окруженный гвардией, просидел в кресле; наполовину в сознании, а иногда просто теряя его, давая непонятные ответы охрипшим до шепота голосом непонятные ответы или же отдавая невнятные приказы. В этой ситуации все бремя сражения взял на себя Мишель Ней. Этим багровым днем он стал "богом", это он встал против Михаила Кутузова словно spirutus movens (движущий дух — лат.) Великой Армии.

Ибо в этот день мудрости было не нужно — нужна была только безумная отвага, а как раз ею сын бондаря, которого даже англичане называли "храбрейшим из всех вождей Наполеона" (сэр С. Омен) обладал. Это он провел первую атаку и десятки последующих, сидя на белом коне, который был словно знамя французской армии и являлся превосходной целью для преобладающей артиллерии русских. Но когда вражеские орудия сеяли опустошение во французских рядах, Мишель Ней, стоя во главе своих солдат, с каменным спокойствием жевал и выплевывал очередные порции табака, магнетизируя этим соотечественников в рядах солдат.

Бородино было обменом чудовищными лобовыми ударами в течение нескольких часов, без каких-либо "божественных" маневров, без стратегии и тактической изысканности. Бонапарт был слишком болен, чтобы суметь сыграть своим гением игрока в военные шахматы. Возглас: "Это солнце Аустерлица!" было возгласом не "бога войны", а больного авантюриста, ибо солнце светило из-за спин русских солдат прямо в глаза французам, ослепляя их — в особенности же артиллеристов.

Центральным пунктом сражения, ключом к полю и калиткой к победе был насыпанный русскими крупный шанец, так называемый Большой редут или Батарея Раевского, связанный с шанцами Багратиона. Историки не в состоянии подсчитать — и никогда уже этого не сделают — сколько раз этот редут переходил из рук в руки. Как минимум — десять, но, возможно, и в два раза больше. Обе стороны в сражении за эту батарею охватила такая боевая ярость, что даже самые старые ветераны не помнили чего-либо подобного. Русские и французы выбивали друг друга до последнего человека, не уступая ни пяди, умирая тысячами, со страшным, молчаливым ожесточением. Один за другим на Батарее Раевского гибли лучшие командиры обеих армий — именно там попрощалось с жизнью полтора десятка генералов! Умирающий Багратион кричал остатком сил, видя французских гренадеров, мчащихся в атаку под градом пуль, с выставленными вперед штыками:

— Браво! Браво!

А через мгновение русская штыковая контратака вырвала редут из рук французов. И так беспрерывно, словно в дьявольском калейдоскопе.

Большой редут был окружен глубоким рвом. Уже через три часа он заполнился по края, перестал существовать, поскольку в восемь слоев был засыпан трупами лошадей и людей! Ней раз за разом вел в направлении Батареи Раевского и других шанцев настолько убийственные атаки и контратаки, что ему, в конце концов, стало не хватать солдат. Он послал к Наполеону курьера с требованием бросить в решительную атаку гвардию. Бонапарт отказал. И тогда маршал Ней, вечно верный и молчаливый, никогда не участвующий в заговорах и не горлопанивший против императора, впервые в жизни взорвался потоком ругательств:

— Да черт подери, что он там делает в тылу? Тут его нет, вот он ничего и не видит! Если он уже не командующий, то пускай возвращается в Тюильри, а я буду командовать вместо него!!!

И он командовал, и ему помогали безумствующий во главе кавалерии Мюрат, ведущий своих ярых поляков Понятовский и всегда хладнокровный стратегический феномен Даву. Только лишь после трех часов дня французы бросили в атаку свою тяжелую кавалерию — кирасиров генерала Огюста Коленкура, брата изменника. В половину четвертого лавина закованных в сталь всадников с чудовищной стремительностью ворвалась в чрево Батареи Раевского со стороны шеи, а пехотинцы генерала Ланабера штурмовали склон с помощью лестниц. Оба генерала были убиты (о Коленкуре Кукуль написал: "Собственно кровью он смыл вину брата"), зато Большой редут стал окончательной добычей французской армии.

Кутузов отступал, и тогда его можно было добить, выпустив в сражение свежую гвардию. Маршалы умоляли Наполеона:

— Ради Бога, дайте нам гвардию, и мы перебьем им хребет!

Но в момент отчаянного колебания, стоящий рядом с Наполеоном командующий гвардии, Бессьер, шепнул императору:

— Ваше Величество, вы находитесь в тысяче километров от Парижа!

И эти слова все решили. Эти восемнадцать тысяч человек были последним резервом на неизвестное завтра, и корсиканец не стронул их с места. Это стало очередной страшной ошибкой: русская армия была побеждена, но не уничтожена.

Тремя годами позднее, когда судьба Наполеона окончательно решалась в битве под Ватерлоо, и когда стоя перед лицом поражения, он бросил в решающую (хотя ничего не давшую в итоге) атаку гвардейскую элиту, Ней припомнил императору его бородинскую ошибку:

— Сир, если бы вы применили гвардию под Бородино, не нужно было бы использовать ее сейчас.

Хотя русские потеряли пятьдесят процентов состава (шестьдесят тысяч человек!) и двадцать пять командиров в чине генерала, но тридцать тысяч лежавших на поле боя французов и около пятидесяти убитых и раненых французских генералов[112] бесспорно свидетельствовали о том, что солнце этого дня никак не было солнцем Аустерлица. "Бог войны" это понимал и знал, что это его вина, потому объезжал побоище ужасно раздраженный, при этом мрачно молчал. Только лишь когда кого-то из членов свиты толкнул копытом раненого, Наполеон впервые отозвался, приказав окружить лежащего солдата опекой. Кто-то из офицеров неосторожно ляпнул, что ведь это же русский, и тогда вся злость вырвалась в вопле из горла императора:

— После сражения нет врагов, имеются одни только люди!

После этой битвы два человека, носившие имена Михаил, получили награды: Михаил Кутузов был возведен царем в чин фельдмаршала; Мишеля Нея Наполеон титуловал князем Московским.

Через шесть дней после Бородино Великая Армия с высоты Воробьевых гор увидала зеленые, синие и золотые купола двух тысяч московских церквей. Шатобриан почувствовал себя поэтом, описывая этот вид: "Москва показалась им словно бы некоей княжной, которая прибыла с невообразимых рубежей своей державы, украшенная во все богатства Азии, чтобы выйти за Наполеона". Только радость жениха продолжалась недолго. 14 сентября его войска вступили в город, покинутый армиями Кутузова и большинством обитателей — и в тот же самый день в Москве вспыхнули первые пожары. Французы пытались их гасить, но убийственная стихия возрождалась в сотне иных мест одновременно. Глядя на все это, Бонапарт шептал побелевшими губами:

— Ужас! Ведь это же они сами поджигают… Что за люди, это же скифы!

"Скифами" оказались преступники, выпущенные из тюрем и снабженные горючими материалами московским губернатором, Ростопчиным, который предварительно сжег даже свой собственный дом, приказав уничтожить по всей Москве все пожарное оборудование. Пожар охватил даже Кремль и квартиру Наполеона. Солдаты и свита вывели его в буквально последний момент, один из свитских впоследствии вспоминал: "Мы шли по раскаленной земле, под раскаленным небом, между двумя стенами огня". Только лишь 18 сентября дождь загасил пожары. Приблизительно половина города превратилась в пепелище. Из девяти тысяч ста домов более пяти тысяч перестало существовать. Французы расстреляли четыре сотни схваченных поджигателей.

Ростопчин достиг своей цели — он сжег Наполеону возможность склонить чаши весов в свою пользу, вызвав бунт россиян против царя.

По мнению советского исследователя, Евгения Тарле, у Наполеона в Москве имелось только два выхода. Первым было заключение мира с Александром. И он предпринял несколько попыток (в том числе и через Лористона), но безрезультатных. Жена Александра, царица Елизавета, так писала матери: "Если Наполеон предполагал, будто взятие Москвы нас сломит, то он сильно ошибался (…) Могу ручаться Тебе, что намерение императора останется неизменным. Даже если бы Петербург должен был разделить судьбу Москвы, он никогда не согласится на позорящий мир". Теперь царь мог позволить себе быть терпеливым; да, он проигрывал сражения и сдавал города, но время работало на него. Александр был готов отступать пускай даже и до Сибири. Ростопчин был прав, утверждая: "У империи имеются два могучих защитника: пространство и климат. Российский император останется грозным в Петербурге, в Казани он будет уже ужасным, а в Тобольске — непобедимым".

"У Наполеона оставался второй выход: разжечь в России крестьянскую революцию" (Тарле). Крестьянскую или буржуазную (Тарле — о чудо — не принял этого второго варианта во внимание) или же обе вместе. Но Ростопчин предвидел это и раздал бандитам горящие поленья. Филипп Поль де Сегюр в своих "Мемуарах" писал:

"Ростопчин боялся революции гораздо сильнее, чем поражения. Как ярый противник мира он предвидел, что в отношении этой многолюдной столицы, которую сами русские называют прорицательницей и предводительницей всего народа, Наполеон применит революционное оружие, наиболее подходящее, чтобы завершить начатое дело. Потому-то кровавым заревом пожара он решил оградить гениального завоевателя от всяких человеческих слабостей и от всяких слоев общества: от трона, аристократии и дворянства, от удерживаемого в подчинении народа, от солдат, в конце концов, от многотысячной массы ремесленников и купцов, образовывавших на то время в Москве зачатки среднего класса, в лоне которой была зачата Французская революция".

Теперь уже остается лишь выяснить, почему Бонапарт, хотя и побеждал, имел всего лишь эти два выхода в восьмом раунде императорского покера. Приближалась зима, и он знал, что его усталая армия не переживет встречи один на один со Снежной Королевой. После месяца нервных поисков средств избежать поражения — Наполеон спасовал и приказал отступать!

Это было наиболее героическое отступление во всей мировой истории. Ранняя зима пала на французов словно чума, с молчаливой жестокостью уничтожая их ряды. Уже всего лишь стотысячная Великая Армия маршировала в сторону Литвы в виде беспорядочной орды варваров, отчаянно огрызаясь в сражениях под Малоярославцем и Вязьмой, которые навязывали им отряды Кутузова и русских партизан.

Когда шли через Бородино, то среди тысяч обнаженных трупов нашли гренадера с оторванными ногами. Полтора месяца он питался мясом павших лошадей и пил воду из наполненных кровью ручьев[113].

Смоленск, по направлению к которому шла армия, и в котором собирались перезимовать, солдатам казался переполненным запасами Эдемом, о котором все так мечтали. Но запасы были разграблены авангардными отрядами, в городе воцарился хаос, граничащий с массовым безумием, люди убивали друг друга за горсть муки или же упивались так, что потом умирали в мгновение ока. Когда пришли пугающие сообщения о поражении французских северных корпусов Виттгенштейна, об идущих на Литву свежих русских армиях Тормасова (из Молдавии) и Чичагова (с Волыни)[114], и наконец, когда Наполеону донесли, что в Париже старый заговорщик, генерал Мале[115], предпринял попытку свержения династии Бонапарте — император решил покинуть Смоленск и продолжать отступление на запад.

Из Смоленска вышло уже всего тридцать шесть тысяч солдат (!), а их обратный путь превратился в апокалипсический кошмар, он был чем-то переросшим историю. Все сверхчеловеческие усилия Наполеона и его командиров, чтобы удержать распад войск, пошли прахом. Все понятия, до сих пор укрепляющие структуру Великой Армии, такие как честь, верность и мужество, без остатка утратили ценность. Оголодавшая и одичавшая толпа мародеров, беззащитная перед морозом и постоянно атаковавших казаков, мчалась, куда глаза глядят, в панической горячке, день за днем, ночь за ночью. Эта закутанная в меха и ужасные лохмотья, в постельное белье и церковные одеяния банда проклятых, питающихся сырым конским мясом и падалью, успела стать безразличной к сценам, которые не снились Босху, Данте, Гойе, Дали, Бунюэлю или кому-либо из сюрреалистов, к мукам умирающих товарищей, к случаям каннибализма (!), ко всему на свете.

Вот несколько обрывков из сообщений участников этого чудовищного похода.

Сегюр: "Дрожа от холода, несчастные солдаты все идут и идут. Но онемевшие ноги вскоре отказывают слушаться, а первая же встретившаяся помеха: камень, лежащая поперек дороги ветка или труп товарища по оружию — становятся причиной гибели. Кто упал, тот стонет напрасно: больше он уже не поднимется, белый пух плотно окутывает его, таких могилок становится все больше. Самые отважные, а может наиболее безразличные, проходят мимо, отворачивая головы. Но перед ними, за ними, вокруг них залегла глухая тишина, только лишь снежные туманы, лишь громадный смертный саван, которым природа, как может показаться, окутывает армию. На фоне серого неба рисуются острые, стройные силуэту елок, их темная зелень, неподвижные, опущенные вниз ветви, которые как бы дополняют болезненный вид человеческой муки и общей погибели, и шум их — это единственная песнь, звучащая над головами как умерших, так и умирающих!".

Бургонь ("Воспоминания"): "Мы шли, ничего не говоря друг другу, на морозе, более сильном, чем в предыдущий день, по кучам трупов и умирающих, размышляя над тем, что же мы видели, как вдруг встретили двух солдат пожиравших кусок сырого конского мяса. Они это объясняли тем, что если бы это мясо не съели немедленно, то, прежде чем они добрались бы до костра, оно бы у них замерзло, и от него уже нельзя было бы что-либо отгрызть. Они же уверяли нас, что сами видели хорватов из нашей армии, которые вытаскивали из сгоревшего амбара изжаренные трупы и пожирали их".

Койнет ("Тетради"): Каждый думал только лишь о себе, никакого человеческого участия к ближним, здесь никто не подал бы руки собственному отцу. В нас погасли всяческие чувства, мы убивали один другого за кусок съестного".

Лабом ("Сообщение"): Вся дорога была покрыта солдатами, которые уже потеряли человеческий облик, и которых неприятель даже не желал брать в плен. Одни утратили слух, другие — речь, а многих от холода и голода охватило какое-то взбешенное безумие — они с воем бросались на огонь или жарили трупы и поедали их; либо объедали свои собственные руки".

Они не были в состоянии даже тащить награбленные русские сокровища — выбросили самые тяжелые и наиболее ценные, в том числе, громадный крест из кремлевской церкви Иоанна — в озеро Семлево[116]. Тем более, они уже не могли удержать оружие. Как утверждают буквально все источники — в конце концов только гвардия и поляки сохранили свои ружья, и только лишь и исключительно поляки довезли все свои орудия до Варшавы!

Именно — поляки. Гвардия исполняла роль личной охраны Наполеона. Император шел пешком, в зеленой собольей шубе, подпираясь посохом, окруженный несломленной и непреодолимой гвардией, от железных, плюющихся огнем каре которой откатывался неприятель. "В гвардии, — писал Койнет, — оружие и ранец отдавали только лишь с жизнью". Так что у гвардии имелись более высокие цели.

А для охраны измученной толпы линейных бойцов служили поляки — одна из последних карт Бонапарта в этом розыгрыше. Они должны были сражаться с казаками — державным козырем Александра, поскольку Кутузов предпочел полагаться на убийственный мороз и редко когда применял регулярную армию. Казацкие полки Платова и других атаманов неустанно крутились возле дантовской процессии, терзая ее, словно волчья стая.

На последнем этапе чудовищной одиссеи, во время «марша смерти», единственным щитом для ослепшей черни были солдаты Понятовского. Их мужество не поколебалось в ходе всей кампании, не бросили они и оружие, поскольку им не нужно было высвобождать места для добытого из дворцов и церквей золота и серебра. У них ничего не было, потому что они ничего и не грабили. Их предводитель, князь Понятовский, в качестве единственной добычи из Москвы вез… книгу, найденную на охваченной пожаром улице, в то время как многие французские военачальники, во главе с грабителем Клапаредом, заставляли своих солдат грабить, требуя еще и долю с каждого добытого таким путем ценного предмета.

Это они, поляки, вывели "бога войны" из горящего Кремля. Французские артиллеристы бледнели, видя, как снопы искр сыплются на пороховницы, но корсиканец уперся и не желал покидать жилище царей, потому что для него это было символом. Генерал Красиньский пал перед ним на колени и умолял уходить, прежде чем огонь отрежет последнюю дорогу к отступлению. В конце концов, Бонапарт уступил, окруженный пятью десятками польских шеволежеров, а в какой-то момент шестеро из них чуть ли не легли на него в горящем проходе, где огонь сжег все чепраки верховых лошадей.

Вскоре после выхода из Москвы, под деревней Городня, казаки неожиданным наскоком застали свиту императора врасплох, и только лишь лихая атака польских шеволежеров спасла монарха от позорного плена или даже смерти. Дважды тем же самым способом поляки спасли Мюрата, которого — как всегда одетого в сказочные одеяния — казаки принимали за «французского царя». В конце концов, уже вся Великая Армия знала, что на казаков — одним лишь внешним видом, самим своим названием вызывавшим страх (на окрик: “Les cosaques!” отзывом было: “Sauve qui peut!” («Спасайся, кто может» — фр.)) — единственным бичом божьим являются поляки. Того, что польское, казаки не имели права коснуться. Шеволежеры Ержмановского, потеряв в стычке с казаками одну конфедератку (уланку), несколько раз ходили в атаку, чтобы вернуть ее обратно — и добились-таки своего, с боем вернули. Конфедератку![117]

Над рекой Черничная казаки, гонящиеся за Мюратом с криками: "Сегодня от нас уже не убежишь, царь!", заметили, что "царь французов" укрылся в каре 2-го полка надвислянской пехоты. Они продолжили мчаться вперед, но теперь уже медленнее, как вдруг… Пускай о том, что произошло дальше, расскажет стоявший в каре капитан Брандт ("Мемуары польского офицера"): "…видя, что мы не стреляем, они притормозили и остановились на расстоянии в 50 шагов. Наступила тишина, прерываемая лишь фырканьем лошадей. Вдруг раздалась команда, и русские, завернув вправо, шагом отъехали. Мне никогда до сих пор не доводилось видеть ничего подобного, разве что во время мира на поле для выездки". Так можно ли удивляться, что воины многих национальностей "Армии Европы" (охотнее всего, голландцы) платили большие деньги за мундир или хотя бы фрагмент польского мундира, после чего переодевались в него, зная, что уже один вид этих цветов парализует казаков?

Участник этой кампании, шеволежер из знаменитого гвардейского полка легкой кавалерии ("сомосьеррцев"), Иоахим Хемпель, в старости, в 1863 году, вспоминал, с печалью глядя на то, как казаки бьют повстанцев:

— В мои времена достаточно было казаку кулак показать, и он уже удирал!

Элита кавалерии тающей Великой Армии — польские легкие кавалеристы — была овчарками для бегущей орды каторжников мороза, это они охраняли умирающее стадо от волков. Время от времени Наполеон тихо бросал:

— Поляки, идите-ка поглядеть.

И горстка лехитов (lech = поляк) шла в бой, словно в танец, когда же она начинала "глядеть", казаки рассыпались в паническом бегстве, устилая снежную пустыню десятками трупов.

Сзади же танцевали два Михаила, поскольку арьергардом, удерживавшим отряды Михаила Кутузова, командовал не сломленный до самого конца князь Москворецкий[118], великий Мишель Ней. Вспоминает Сегюр: "Душой Армии, воплощенным в тело символом ее победных традиций, вне всяких сомнений, был маршал Ней! Товарищи мои, а так же вы: союзники наши и враги! Взываю к вам, чтобы вы все это засвидетельствовали! Отдадим надлежащую честь памяти несчастного героя! (…) Начиная