КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412270 томов
Объем библиотеки - 551 Гб.
Всего авторов - 151132
Пользователей - 93968

Впечатления

PhilippS про Корниенко: Ремонт японского автомобиля (Технические науки)

Кто мне объяснит, почему эта книга наичастейшая в "случайных книгах"?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вихрев: Третья сила. Сорвать Блицкриг! (сборник) (Боевая фантастика)

неплохо, но в начале много повторов, одно и тоже от разных героев

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Стрeльникoва: Мой лед, твое пламя (СИ) (Любовная фантастика)

пишет эта дама стрельникова уже лет 10. по крайней мере жена столько про неё слышала. пишет много, и до сих пор у неё САПОЖКИ и ЗАЛА! люди воют, плюются, матерятся: НЕТ таких слов!!! есть «сапоги», а сапожки - только для детей. и есть «ЗАЛ»!
люди взрослеют, растут, приобретают образование, ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ, ЧИТАЮТ. мозги себе вправляют. ну, это нормальные люди.
а что это за зверь – «центральная парадная зала»? а есть нецентральная? и много-много непарадных? ДЛЯ ЧЕГО в частном доме? не дворец ведь! какая «центральная парадная зала»???
а сожрать в ванной БЛЮДО пирожных с кремом за полтора (!) часа перед приёмом, ты как в платье-то влезла, лишенка?
и на праздник, к многим-многим гостям, на твой первый бал (ты только из пансиона), ты надела «драгоценность» - кулон с топазом!
взяла ггня в руки коробочку с подарком мужчине - брошью (!) и, не подарив, пошла с ним танцевать. где брошь? куда она её сунула?? и что за подарок МУЖЧИНЕ – брошь??!
дальше. брошь из серебра, но с АЛМАЗОМ!! знаете, слов вот нет. какое серебро с алмазом? кто этот дурак, что оправил АЛМАЗ в СЕРЕБРО??
ладно, в подарок – алмаз в серебре, а себе, на ПЕРВЫЙ бал – ТОПАЗ??
бал не кончился, пошла ггня к себе. дом полон гостей. одела она халат поверх ночнухи, тапки и вышла. за-чем? к гостям? покрасоваться перед толпой народа?
утром закуталась в шаль и пошла завтракать. стральникова, ты сама-то когда-нибудь, в шали завтракала? а когда за приборами потянулась, куда шаль делась? а там ещё, когда завтракаешь, руками и двигать надо. не с ложки же тебя завтраком кормили. а поспешив на вкусные запахи КУХНИ, перешагнула порог «просторной СТОЛОВОЙ»!
теперь вопросы. почему, зная, что воспитанница приезжает, ей не предоставили камеристку? приезжает к балу, у неё нет бального платья, и она пешком, за пару часов, идет САМА покупать? почему из всех слуг, вокруг ггни вертится только экономка? и встречает, и на бал собирает? причёску делает? э-ко-ном-ка! причёску делает!
и как это: "от нервного волнения показалось"? от чего?? это – по-русски?
гг - ледяной маг, Страж Гор, лорд, не последний человек государства, который выплачивал «приличные суммы» на счёт ггни. пансион, дающий «отличное» образование и «отличное» воспитание, после которого на первый бал надевается топаз, натягивается халат и выходится в полный дом гостей, и - шаль на завтрак! почему имея приличный счёт, зная, что прибываешь прямо к празднику, ты бального платья не заказала?? почему прёшься в «парадную залу» ОДНА? без сопровождения?
и – нытьё, и заикание, и трясущиеся губы, руки, сопли ггни.
это – прочитанная одна глава. после чего я сунул вот это жене, она проглядела полторы главы и сказала: видимо писала дэвушка давно, из черновиков, что-то разобрала в «служанку двух господ», что-то ещё куда, а денег-то хочется, сладко жрать пирожные с кремом блюдами привыкла, вот и вытащила старьё на свет божий.
в общем, моё впечатление: мерзкая, мерзкая вещь от тётки, которая УЧИТ! «КАК СТАТЬ АРИСТОКРАТКОЙ»! необразованная, невоспитанная тётка УЧИТ! тётка, которая НЕ ПРОЧИТАЛА НИ ОДНОЙ книги из классики. тётка, которая права на такое учение не имеет, но имеет, от необразованности и бескультурья огромные хамские претензии на «инженера человеческих душ».
не читайте её, девушки. а если читаете, не берите НИЧЕГО на веру. пишет бред, откровенный, безграмотный и вредный.
хотя бы просто потому, что когда имеешь ОБРАЗОВАНИЕ спокойно и чётко пошлёшь кого угодно, куда угодно и запросто. никакого «бе-бе-бе» с заиканием НЕТ!
а вот за десятилетия попыток представить людей образованных и воспитанных неприспособленными к жизни дураками, такие, как стральникова&Ко и их последовательницы—копировщицы поплатились. жёстко, чётко и самым страшным для них – безденежьем. НИКТО НЕ ПОКУПАЕТ.
вас ПЕРЕСТАЛИ ПОКУПАТЬ! и, как следствие, издавать. так вам и надо.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
кирилл789 про Сорокина: Отбор без шанса на победу (Любовная фантастика)

попытался почитать, не пошло. после хороших вещей наивный тухляк с претензией не прокатил.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Институт (fb2)

- Институт (пер. Михаил mmk1972) 2.06 Мб, 587с. (скачать fb2) - Стивен Кинг

Настройки текста:



Стивен Кинг Институт

The Institute by Stephen King (2019)

Роман


Перевод Михаила mmk1972

От переводчика

Нижеприведенный перевод сделан не профессиональным переводчиком и представлен исключительно в ознакомительных целях. Примечания, если не указано иначе, представлены переводчиком, являются его ИМХО, и не претендуют на истину в последней инстанции.

Для моих внуков: Итана, Эйдана, и Райана


И воззвал Самсон к Господу и сказал: Господи Боже, вспомни меня и укрепи меня только теперь, о Боже! Чтобы мне в один раз отмстить Филистимлянам…

И сдвинул Самсон с места два средних столба, на которых утвержден был дом, упершись в них, в один правою рукою своею, а в другой левою.

И сказал Самсон: умри, душа моя, с Филистимлянами! И уперся всею силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нем. И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей.

Судьи, глава 16, стихи 28–30

А кто обидит одного из малых сих?.. тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.

Матфея, глава 18, стих 6

По данным Национального центра по делам пропавших и эксплуатируемых детей, в Соединенных Штатах ежегодно регистрируется около 800 000 детей, пропавших без вести. Большинство из них находятся.

Тысячи — нет.

Ночной стучащий[1]

1

Спустя полчаса после того, как самолет Тима Джеймисона Дельта должен был вылететь из Тампы к ярким огням и высотным зданиям Нью-Йорка, он все еще стоял у выхода на посадку. Когда представитель Дельты и светловолосая женщина с бейджем службы безопасности, висящим у нее на шее, вошли в салон, послышался недовольный предупреждающий ропот пассажиров переполненного салона эконом-класса.

— Прошу минуточку вашего внимания! — Призвал парень из Дельты.

— Сколько еще нам ждать? — Спросил кто-то. — Только не надо приукрашивать.

— Задержка не продлится долго, и капитан лайнера хочет заверить всех вас, что рейс в Нью-Йорк прибудет практически вовремя. Мы ждем федерального агента, который вот-вот должен подняться на борт, и нам нужен кто-то, готовый отказаться от своего места.

Послышался коллективный стон, и Тим увидел, как несколько человек на всякий случай привели в боевую готовность свои мобильные телефоны. Раньше в таких ситуациях случались неприятности.

— Дельта Эйрлайн готова предложить бесплатный билет до Нью-Йорка на следующий рейс, отправлением завтра в 6:45 утра…

Послышался еще один стон. Кто-то произнес: «Лучше пристрелите меня».

Сотрудник Дельты невозмутимо продолжил:

— На сегодняшнюю ночь вам обеспечат проживание в гостинице, плюс четыреста долларов. Это хорошая сделка, ребята. Желающие?

Желающих не нашлось. Блондинка из службы безопасности ничего не сказала, только обвела переполненный салон эконом-класса всевидящим, но каким-то уж очень безжизненным взглядом.

— Восемьсот, — сделал еще одно предложение парень из Дельты. — Плюс гостиничный номер и бесплатный билет.

— Парень похож на ведущего капитал-шоу, — проворчал мужчина, сидящий перед Тимом.

Желающих по-прежнему не было.

— Тысяча четыреста?

И все равно ни одного. Тим счел это странным, но не очень-то удивился. И не только потому, что рейс в шесть сорок пять означал подъем ни свет ни заря. А еще и потому, что большинство пассажиров эконом-класса представляли собой либо полные семьи, направлявшиеся домой после посещения различных достопримечательностей Флориды, либо спортивные парочки, изрядно подзагоревшие на пляже, а оставшиеся места занимали краснолицые, раздраженные парни, у которых, вероятно, были какие-то дела в Большом Яблоке, общей стоимостью значительно больше, чем тысяча четыреста долларов.

Кто-то с задних рядов крикнул: «Добавьте Мустанг с откидным верхом и путешествие на Арубу на двоих, и можете занять оба наших места!» Эта шуточка вызвала вспышку смеха, хотя прозвучала не очень-то и дружелюбно.

Сотрудник Дельты посмотрел на блондинку с бейджем, но если он и надеялся на помощь, то не получил ее. Она просто продолжала свой осмотр, не сходя с места, двигались только ее глаза. Он вздохнул и произнес:

— Тысяча шестьсот.

У Тима Джеймисона внезапно возникло непреодолимое желание свалить с этого самолета и проехаться автостопом на север. Хотя подобные мысли ранее никогда не приходили ему в голову, он обнаружил, что с абсолютной ясностью представляет себя делающим это. Вот он стоит на обочине 301 шоссе где-то в центре округа Эрнандо, выставив вперед большой палец. Стоит жара, вокруг роятся любовные жучки[2], билборд рекламирует какое-то скользкое адвокатское агентство, из бумбокса, стоявшего на бетонной ступеньке соседнего трейлера, около которого человек без рубашки моет свою машину, доносится Хватай на бегу[3], и, в конце концов, какой-нибудь фермер Джон останавливается и подвозит его на пикапе с деревянными кольями, притороченными к бортам, дынями в кузове и магнитиком с Иисусом на приборной доске. Очень круто очутиться там без налички в карманах. И стоять в гордом одиночестве, в тысячах милях от этой банки сардин с ее сводящими с ума запахами духов, пота и лака для волос.

Однако вторая, более рациональная мысль, подсказала ему, что он должен чуть сильнее сдавить правительственную грудь, чтобы выдоить на несколько баксов больше.

Он встал во весь свой совершенно нормальный рост (пять футов десять дюймов[4], может, чуть больше), поправил очки на носу и поднял руку.

— Пусть будет две тысячи, сэр, плюс денежное возмещение за билет, и место ваше.


2

Номер ему предоставили в Чизедог-отеле, расположенном в конце самой используемой взлетно-посадочной полосы Тампа Интернешнл. Тим заснул под шум самолетов, проснулся от того же самого и спустился вниз, чтобы проглотить сваренное вкрутую яйцо и два резиновых блинчика из бесплатного завтрака по типу «шведский стол». Хотя блюда, предложенные на завтрак, были далеки от изысканных яств, Тим с удовольствием поел, а затем вернулся в свою комнату, чтобы дождаться девяти часов, когда откроются банки.

Он без труда обналичил свой непредвиденный доход, потому что банк знал о приезде Тима, и чек был предварительно одобрен; он не собирался ждать в Чизедог-отеле до скончания веков. Тим взял свои две тысячи полтинниками и двадцатками, сложил их в левый передний карман, забрал у охранника банка сумку и вызвал машину Убер[5], которая отвезла его в Эллентон. Там он расплатился с водителем, подошел к ближайшему знаку 301-Н и выставил большой палец. Через пятнадцать минут его подобрал какой-то старикан в бейсболке с рекламой Кейс[6]. В кузове пикапа не было ни дынь, ни кольев, но в остальном он вполне соответствовал его вчерашним видениям.

— Куда направляешься, дружище? — Спросил старик.

— Ну, — сказал Тим, — конечная точка Нью-Йорк. Наверное.

Старик сплюнул в окно табачный сок.

— А зачем человеку в здравом уме туда ехать? — Он произнес это как дравым уве.

— Я не знаю, — ответил Тим, хотя точно знал; старый приятель по службе сказал ему, что в Большом Яблоке полно работы для частных охранников, в том числе и в компаниях, которые придадут больше значения его опыту, чем тот долбодятел Руби Голдберг, который положил конец его карьере в полиции Флориды. — Я к сегодняшнему вечеру хочу попасть в Джорджию. Может, мне там больше понравится.

— Вот теперь ты дело говоришь, — сказал старик. — Джорджия это очень даже неплохо, особенно если любишь персики. Они налаживают мой стул. Ты ведь ничего не имеешь против музыки?

— Нисколько.

— Должен предупредить тебя, что привык слушать музыку на полной громкости. Я слегка глуховат.

— Я уже доволен тем, что просто еду.

Это был Уэйлон Дженнингс, а не Рео Спидвэгон, но Тиму нравилась подобная музыка. За Уэйлоном последовали Шутер Дженнингс и Марти Стюарт[7]. Двое мужчин в покрытом грязью Додже-Рэме слушали музыку и наблюдали за тем, как пролетают мили. Проехав около семидесяти миль по трассе, старик остановил машину, отсалютовал Тиму, приложив пальцы руки к своей бейсболке Кейс, и пожелал ему действительно хоошего дня.

В тот вечер Тим не доехал до Джорджии — он провел ночь в еще одном Чиздог-отеле рядом с придорожным киоском, продающем апельсиновый сок, — но добрался туда на следующий день. В городке Брансуик (где был изобретен особый вид вкусного рагу) он две недели проработал на заводе по переработке отходов, причем сделал это не более обдуманно, чем принял решение отказаться от места на рейсе Дельты из Тампы. Ему не нужны были деньги, но Тиму казалось, что ему нужно время. Он переживал переходный период, а это не проходит в одночасье. Кроме того, прямо по соседству находился боулинг и Денни[8]. Трудно победить такую комбинацию.


3

С зарплатой от завода по переработке отходов, добавленной к его непредвиденному доходу от авиакомпании, Тим стоял на Брансуикском пандусе трассы I-95 по направлению на север и чувствовал себя неплохо обеспеченным для обычного бродяги. Он простоял на солнце больше часа и уже подумывал о том, чтобы сдаться и вернуться в Денни за стаканом холодного сладкого чая, когда к нему подкатил фургон Вольво, задняя часть которого была заполнена коробками. Пожилая женщина за рулем опустила стекло со стороны пассажира и посмотрела на него сквозь толстые стекла очков.

— Несмотря на небольшой рост, ты выглядишь мускулистым, — сказала она. — Ты ведь не насильник и не психопат?

— Нет, мэм, — ответил Тим, подумав: А что еще я мог сказать?

— Конечно же, а что еще ты мог сказать, не так ли? Ты едешь в Южную Каролину? Твой рюкзак явно к этому располагает.

Какая-то машина обогнула ее Вольво и, выдав гудок клаксона, помчалась вверх по пандусу. Она не обратила на это внимания, продолжая безмятежно смотреть на Тима.

— Да, мэм. Но конечная остановка у меня в Нью-Йорке.

— Я отвезу тебя в Южную Каролину — далековато до того мрачного штата, но все же немного ближе, чем сейчас — если ты мне поможешь. Рука руку моет, если ты понимаешь, о чем я.

— Вы чешете мне спинку, а я чешу вам, — усмехнулся Тим.

— Никакого чесания в буквальном смысле, но можешь забираться.

Тим так и сделал. Ее звали Марджори Келлерман, и она заведовала библиотекой в Брансуике. Та в свою очередь входила в так называемую Юго-Восточную библиотечную ассоциацию. У которой, по ее словам, не было денег, потому что: «Трамп и его друзья забрали практически все. Они понимают в культуре не больше, чем осел понимает в алгебре».

Через шестьдесят пять миль на север, все еще в Джорджии, она припарковалась у маленькой убогой библиотеки в городке Пулер. Тим выгрузил коробки с книгами из машины, и занес их внутрь помещения. В Вольво осталось где-то с дюжину коробок. Марджори Келлерман объяснила ему, что они предназначены для публичной библиотеки Йемасси, примерно еще в сорока милях на север, уже в Южной Каролине. Но вскоре после того, как они миновали Хардивилл, их продвижение застопорилось. Легковушки и грузовики стояли в обеих полосах движения, а подъезжающие быстро заполняли пространство позади них.

— О, ненавижу, когда такое случается, — сказала Марджори, — но так всегда в Южной Каролине, они здесь слишком жадные, чтобы расширить шоссе. Где-то впереди произошла авария, и по этим двум полосам никто не может проехать. Проторчим здесь полдня. Мистер Джеймисон, вы свободны от дальнейших обязанностей. На вашем месте я бы вышла из машины, вернулась к съезду на Хардивилл, и попытала счастья на 17 шоссе.

— А как же все эти коробки с книгами?

— О, я найду другую крепкую спину, которая поможет мне разгрузиться, — сказала она и улыбнулась. — По правде говоря, я увидела, как ты стоишь под палящим солнцем, и решила добавить в свою жизнь остроты.

— Ну, если вы в этом уверены. — Пробки на дорогах вызывали у него клаустрофобию. Скорее всего, похожее чувство посетило его и в салоне эконом-класса застрявшей на посадке Дельты. — А если нет, я подожду. Не то чтобы у меня сроки горели.

— Вполне уверена, — сказала она. — Было приятно познакомиться с вами, Мистер Джеймисон.

— Взаимно, Мисс Келлерман.

— Нужна ли вам денежная помощь? Я могу дать вам десять долларов, если что.

Он был тронут и удивлен — не в первый раз — добротой и щедростью обычных людей, особенно тех, у кого не было кучи свободных средств. Америка по-прежнему оставалась хорошим местом, как бы многие (включая его самого, время от времени) с этим были не согласны.

— Нет, с финансами у меня все в порядке. Однако, спасибо за предложение.

Он пожал ей руку, вышел из машины и направился в обратную сторону по трассе I-95 к съезду на Хардивилл. На 17 шоссе Тима долгое время никто не хотел подбирать, и он прошагал пару миль до того места, где шоссе вливалось в федеральную трассу № 92. Знак, стоящий на пересечении дорог, указывал направление в сторону города Дюпре. Время было ближе к вечеру, и Тим решил, что ему лучше найти мотель, где можно переночевать. Это, несомненно, была бы еще одна разновидность Чиздог-отеля, но альтернатива — спать под открытым небом и быть съеденным заживо москитами или в сарае какого-нибудь фермера — была еще менее привлекательной. И он направился в Дюпре.

Великие события поворачиваются на маленьких петлях.


4

Через час он сидел на камне у края двухполосной дороги, ожидая, когда, казалось, бесконечный товарный поезд позволит ему перейти переезд. Состав двигался в направлении Дюпре со скоростью тридцать миль в час: контейнеровозы, вагоны для перевозки автомобилей (в большинстве своем груженные бывшими в употреблении авто, а не новыми транспортными средствами), бензовозы, открытые платформы и цистерны, наполненные Бог знает какими зловещими веществами, которые в случае крушения могли поджечь сосновый лес или отравить население Дюпре смертельно ядовитыми испарениями. Наконец показался оранжевый вагончик, в котором в шезлонге сидел мужчина в комбинезоне. Он читал книгу в мягкой обложке и курил сигарету. Мужчина оторвался от книги и помахал Тиму рукой. Тим ответил ему тем же.

Город находился на расстоянии двух миль от переезда, построенный вокруг федеральной трассы 92 (называемой в черте города Мэйн-стрит) и состоящий из пересекавших трассу кварталов. Дюпре, казалось, избежал засилья сетевых магазинов, которые захватили большие города; да, там был Вестерн авто[9], но он был закрыт, витрины замылены. Тим заметил продуктовый магазин, аптеку, торговую лавку, где, казалось, продавалось всего понемногу, и пару салонов красоты. Там же был кинотеатр с вывеской на продажу или В аренду, магазин автозапчастей, который имел громкое название Магазин Скорости Дюпре, и ресторан под названием Закусочная Бев. Еще там было три церкви, одна Методистская, и две с неизвестными названиями, вариациями на тему как-то-там-прийти-к-Иисусу. На наклонных парковочных местах, разбросанных по деловому центру, стояли не более двух десятков легковых автомобилей и фермерских пикапов. Тротуары были практически пусты.

В трех кварталах от еще одной церкви, он заметил Дюпре-мотель. За ним, там, где Мэйн-стрит, по-видимому, опять называлась федеральной трассой 92, находились: еще один железнодорожный переезд, депо и ряд зданий с металлическими крышами, сверкающими на солнце. За этими строениями открывался сосновый лес. В общем, Тиму Дюпре представился городом из деревенской баллады, одним из тех ностальгических произведений, которые поют Алан Джексон или Джордж Стрейт[10]. Вывеска мотеля была старой и ржавой, наводя на мысль, что заведение, возможно, закрыто, так же, как и кинотеатр, но поскольку день уже клонился к вечеру, и это было единственное место в городе, которое предоставляло кров, Тим направился именно туда.

На полпути к мотелю, миновав городскую администрацию Дюпре, он подошел к кирпичному зданию, стены которого были увиты плющом. На аккуратно подстриженной лужайке стояла вывеска с надписью Управление шерифа округа Фэрли. Тим подумал, что это, должно быть, очень бедный округ, если подобный город был его резиденцией.

Перед зданием были припаркованы два полицейских автомобиля, один из них — новенький седан, другой — старый, забрызганный грязью Фо-Раннер[11] с проблесковыми маячками на приборной панели. Тим посмотрел в сторону входа — неосознанный взгляд бродяги с большим количеством налички в кармане — прошел несколько шагов, затем вернулся, чтобы получше рассмотреть доски объявлений, расположенные по обеим сторонам двойных дверей. Его, в частности, заинтересовало одно из них. Подумав, что он, должно быть, прочитал его неверно, он пожелал убедиться.

Только не в наши дни, подумал он. Такого не может быть.

Но так и было. Рядом с плакатом, предупреждавшем: Если вы думаете, что употребление марихуаны является законным в Южной Каролине, подумайте еще раз, и получше, был еще один, который гласил: ТРЕБУЕТСЯ НОЧНОЙ СТУЧАЩИЙ. ЗА ИНФОРМАЦИЕЙ ОБРАЩАЙТЕСЬ В ОФИС.

Ух ты, подумал он. А вот и привет из прошлого.

Он повернулся к ржавой вывеске мотеля и вновь остановился, подумав о плакате про помощь в поиске кандидатуры. Как раз в этот момент открылась одна из дверей полицейского участка, и оттуда вышел долговязый коп, натягивая фуражку на рыжие волосы. Заходящее солнце мерцало на его значке. Он окинул взглядом рабочие ботинки Тима, пыльные джинсы и синюю рубашку из шамбре. Его взгляд на мгновение задержался на рюкзаке, перекинутом через плечо Тима, прежде чем переместиться на его лицо.

— Чем-то могу помочь, сэр?

Тот же импульс, который заставил его покинуть самолет, охватил его и сейчас.

— Скорее всего, нет, но кто знает?


5

Рыжеволосым полицейским оказался помощник шерифа Таггарт Фарадей. Он проводил Тима внутрь, где знакомые запахи хлорки и аммиака проникали в главный офис из четырехкамерного помещения в задней части здания. Познакомив Тима с Вероникой Гибсон, помощницей шерифа средних лет, работавшей сегодня в дневную смену, Фарадей попросил Тима показать ему права и еще какое-либо удостоверение личности. В дополнение к своему водительскому удостоверению, Тим предъявил полицейское удостоверение из Сарасоты, не пытаясь скрыть тот факт, что срок его действия истек девять месяцев назад. Тем не менее, отношение помощников шерифа немного изменилось, когда они его увидели.

— Вы не житель округа Фэрли, — сказала Ронни Гибсон.

— Нет, — согласился Тим. — Пока нет. Но я мог бы им стать, получив работу ночного стучащего.

— Платят немного, — сказал Фарадей, — но это дело не мое. Шериф Эшворт нанимает и увольняет сотрудников.

Ронни Гибсон сказала:

— Наш последний ночной стучащий ушел в отставку и переехал в Джорджию. Эд Уитлок. У него выявили боковой амиотрофический склероз, или синдром Лу Герига[12]. Хороший человек. Тяжело было расставаться. Но у него там есть родственники, которые о нем позаботятся.

— Хорошие люди всегда влипают в дерьмо, — сказал Таг Фарадей. — Дай ему бланк, Ронни. — Затем, обращаясь к Тиму: — У нас здесь небольшая команда, Мистер Джеймисон, всего семь человек, и двое из них работают неполный рабочий день. Это все, что местные налогоплательщики могут себе позволить. Шериф Джон сейчас на патрулировании. Если он не закончит в пять, самое позднее в половине шестого, то сразу поедет домой ужинать и вернется сюда только завтра.

— Я в любом случае собирался остаться здесь на ночь. Если, конечно, мотель открыт.

— О, я думаю, у Норберта есть несколько комнат, — сказала Ронни Гибсон. Она обменялась взглядами с рыжеволосым, и оба рассмеялись.

— Полагаю, это не четырехзвездочное заведение.

— Без комментариев, — сказала Гибсон, — но на вашем месте я бы проверила простыни на наличие этих маленьких красных жучков, прежде чем на них лечь. Почему вы вышли в отставку из полиции Сарасоты, Мистер Джеймисон? Я бы сказала, что вы слишком молоды, чтобы уйти на пенсию.

— Этот вопрос я буду обсуждать только с вашим шефом, если, конечно, он согласится со мной побеседовать.

Два офицера обменялись еще одним, более продолжительным взглядом, затем Таг Фарадей произнес:

— Приятно было познакомиться, сэр. Добро пожаловать в Дюпре. Ведите себя правильно, и мы прекрасно поладим. — С этими словами он удалился, оставив альтернативу правильному поведению открытой для интерпретации. Через зарешеченное окно Тим увидел, как Фо-Раннер выехал со своего места и покатил по Мэйн-стрит.

Бланк лежал на планшете. Тим сел на один из трех стульев у левой стены, поставил рюкзак между ног и начал его заполнять.

Ночной стучащий, подумал он. Будь я проклят.


6

Шериф Эшворт — Шериф Джон для большинства горожан, а так же, как обнаружил Тим, для его подчиненных, — был толстобрюхим тихоходом. С подбородком бассет-хаунда и копной седых волос. На его форменной рубашке было пятно от кетчупа, на бедре висел Глок, а на мизинце красовалось кольцо с рубином. В его голосе слышался сильный акцент, держался он по-мальчишески дружелюбно, но глаза, глубоко утопленные в заплывшие глазницы, были умными и пытливыми. Он мог бы быть типичным персонажем в одном из этих фильмов-клише про южан, типа Широко шагая[13], если бы не тот факт, что он был черным. И еще кое-что: на стене рядом с официальным портретом президента Трампа висел обрамленный в рамку сертификат об окончании Национальной академии ФБР в Квонтико. Это было явно не то, что вы могли получить по почте в дополнение к коробкам с кашами.

— Ну ладно, давай поговорим, — сказал Шериф Джон, откидываясь на спинку кресла. — Только у меня мало времени. Марселла терпеть не может, когда я опаздываю на ужин. Если, конечно, нет какой-либо внештатной ситуации.

— Понимаю.

— Перейдем сразу к самому интересному. Почему ты ушел из полиции Сарасоты и что ты здесь делаешь? В Южной Кар'лине не так уж много проторенных дорог, и Дюпре явно расположен не на одной из них.

Эшворт, вероятно, не будет звонить в Сарасоту сегодня вечером, но наверняка сделает это утром, так что не было никакого смысла приукрашивать ситуацию. Не то чтобы Тим сильно переживал по этому поводу. Если он не получит работу ночного стучащего, то проведет ночь в Дюпре, а утром двинется дальше, продолжив свой путь до Нью-Йорка, путешествие, которое, как он теперь понимал, было необходимым перерывом между тем, что случилось в конце прошлого года в торговом центре Сарасоты, и тем, что может произойти дальше. Кроме всего прочего, честность была лучшей политикой, хотя бы потому, что ложь — особенно в эпоху, когда почти вся информация была доступна всем и каждому, кто имел клавиатуру и подключение к Вай-фай — обычно возвращалась, чтобы преследовать лжеца.

— Мне предоставили выбор отставка или дисциплинарное увольнение. Я выбрал отставку. Никто этому не был рад, а уж я меньше всего — мне нравилась моя работа, и нравилось побережье Мексиканского залива, — но это было лучшее решение. В результате, я получаю небольшое пособие, ничего похожего на полную пенсию, но все же лучше, чем ничего. И делю его со своей бывшей женой.

— В чем же было дело? И расскажи покороче, чтобы я мог добраться до своего ужина, пока он еще горячий.

— Это не займет много времени. В конце моей смены в ноябре прошлого года я заскочил в торговый центр Уэстфилд, чтобы купить пару ботинок. Нужно было ехать на свадьбу. В общем, я был в форме, это понятно?

— Ну да.

— Я уже выходил из обувного магазина, когда ко мне подбежала женщина и сказала, что какой-то подросток размахивает пистолетом у кинотеатра. Так что я пошел туда, скорее побежал.

— Ты достал оружие?

— Нет, сэр, тогда еще нет. Парню с пистолетом было лет четырнадцать, и я определил, что он либо пьян, либо под кайфом.

Он сбил на землю другого подростка и пинал его ногами. А также направил на него пистолет.

— Похоже на Кливлендское дело[14]. Коп, который застрелил чернокожего парня, размахивавшего пневматикой.

— Это промелькнуло в моей голове, когда я подошел, но полицейский, который застрелил Тамира Райса, клялся, что он подумал, что парень размахивает настоящим пистолетом. Я же был практически уверен, что тот, который я вижу, не настоящий, но все же не абсолютно. Может, вы догадываетесь, почему?

Шериф Джон Эшворт, казалось, забыл об ужине.

— Потому что твой объект целился в подростка, лежащего на полу. Нет смысла наводить на кого-то муляж. Ну, только, если парень, лежащий на земле, этого не знает.

— Преступник позже так и сказал, что он просто тряс пистолетом перед ребенком, а не целился в него. Приговаривая: «Это мое, ублюдок, ты не возьмешь то, что принадлежит мне». Я этого не увидел. Для меня все выглядело так, словно он целится. Я крикнул, чтобы он бросил оружие и поднял руки вверх. Он либо не расслышал меня, либо не обратил на это внимания. Он просто продолжал пинать лежащего, и тыкать оружием. Или трясти, если это то, что он делал. Как бы там ни было, я вытащил пистолет. — Тим сделал паузу. — Если это имеет какое-то значение — подростки были белыми.

— Да мне все равно. Подростки дрались. Один упал и получил травму. У другого было то, что могло быть или не быть настоящим оружием. Так ты его подстрелил? Скажи мне, что до этого не дошло.

— Никого не подстрелили. Но… вы же знаете, что люди всегда собираются вокруг, чтобы понаблюдать за дракой? Правда, как правило, всегда разбегаются, как только достается оружие.

— Конечно. Если у них есть хоть капля мозгов, они бегут изо всех сил.

— Так было и там, за исключением нескольких человек, которые остались даже тогда.

— Их тех, кто любят поснимать все происходящее на свои телефоны.

Тим кивнул.

— Четыре или пять подражателей Спилбергу. Как бы там ни было, я направил пистолет в потолок и сделал то, что должно было быть предупредительным выстрелом. Возможно, это было плохое решение, но в тот момент оно казалось правильным. Единственно правильным. В этой части торгового центра висели фонари. Пуля попала в один из них, и тот свалился прямо на голову одному из снимающих. Парень с пистолетом выронил его, и как только пистолет упал на пол, я понял, что он не настоящий, потому что он отскочил. Оказалось, что это был пластмассовый водяной пистолет, сделанный под ствол.45 калибра. У парня, которого пинали, было несколько синяков и порезов, ничего такого, что нужно было бы зашивать, но снимающий драку был без сознания и оставался в таком состоянии в течение трех часов. Сотрясение. По словам его адвоката, у него амнезия и головные боли.

— Он подал в суд на полицейское управление?

— Да. Это конечно затянется на некоторое время, но в конечном итоге он что-то получит.

Шериф Джон задумался.

— Если он оставался там, чтобы заснять драку, то, возможно, не получит ничего, независимо от того, насколько сильны его головные боли. Я полагаю, что юристы из управления подвели дело к неосторожному обращению с оружием.

Так оно и было, и было бы неплохо, подумал Тим, если бы мы могли на этом остановиться. Шериф Джон мог выглядеть как афроамериканская версия босса Хогга в Придурках из Хаззарда[15], но дураком он явно не был. Он открыто сочувствовал Тиму — почти любой полицейский посочувствовал в такой ситуации, — но все равно обязательно бы все проверил. Будет лучше, если он узнает остальную часть истории от самого Тима.

— Прежде чем зайти в обувной магазин, я зашел в Бич-Комберс и пропустил пару рюмок. Офицеры, которые брали подростка под арест, учуяли запаха алкоголя в моем дыхании и заставили меня пройти тест. Я выдул ноль-шесть, практически в пределах дозволенного, но ничего хорошего, учитывая, что я только что стрелял из пистолета и уложил человека в больницу.

— Вы много пьете, мистер Джеймисон?

— Выпил немало за шесть месяцев или около того сразу после развода, но это было два года назад. Сейчас — нет.

А что еще я могу сказать, — подумал он.

— Ну, ну. Теперь посмотрим, правильно ли я все понял. — Шериф поднял вверх толстый указательный палец. — Ты был не на дежурстве, а это значит, что если бы ты был без формы, эта женщина никогда бы к тебе не подошла.

— Скорее всего, нет, но я бы все равно услышал шум и отправился на место преступления. Коп никогда не бывает полностью свободен от службы. Что, я уверен, вы знаете.

— Да, да, но был бы у тебя пистолет?

— Нет, он остался бы в моей машине.

Эшворт поднял второй палец, потом добавил третий.

— У парня был, скорее всего, муляж пистолета, но он мог быть и настоящим. Ты не мог быть уверен на все сто процентов.

— Да.

Тут возник палец номер четыре.

— Твой предупредительный выстрел поразил осветительный фонарь, не только сбив его, но и обрушив на голову ни в чем не повинного прохожего. Если, конечно, можно назвать засранца, снимающего драку на мобильный телефон, невинным прохожим.

Тим кивнул.

Вверх поднялся большой палец шерифа.

— И до того, как произошла эта драка, ты употребил две рюмки спиртного.

— Да. И все это время я был в форме.

— Не очень хорошее решение, не очень мудрое… как сказали бы… зрителиё но, а я скажу, что тебя просто преследовала неудача. — Шериф Джон побарабанил пальцами по краю стола. Рубиновое кольцо на мизинце подчеркивало каждый удар небольшим щелчком. — Я думаю, что твоя история слишком вопиюща, чтобы не быть правдой, но думаю, что позвоню на твое предыдущее место работы и проверю все сам. Хотя бы для того, чтобы снова её услышать и еще раз поразиться.

Тим улыбнулся.

— Я докладывал Бернадетте Дипино. Она начальник полиции Сарасоты. И вам лучше вернуться домой к ужину, а то жена придет в ярость.

— Да, да, но позволь мне самому побеспокоиться о Марси. — Шериф склонился над животом. Его глаза сверкали ярче, чем когда-либо. — Если я дам вам алкотестер прямо сейчас, мистер Джеймисон, что он покажет?

— Дайте и посмотрим.

— Не думаю, что я это сделаю. Не думаю, что мне это нужно. — Он откинулся назад; его офисное кресло издало еще один протяжный вопль. — Зачем тебе понадобилась работа ночного стучащего в таком жалком городишке? Плата всего сто долларов в неделю, и хотя с воскресенья по четверг вряд ли могут возникнуть какие-то неприятности, но в пятницу, а особенно в субботу вечером, все очень даже может быть. Стрип-клуб в Пенли закрылся в прошлом году, но в непосредственной близости от маршрута есть несколько ресторанчиков с музыкальными автоматами.

— Мой дед работал ночным стучащим в Хиббинге, штат Миннесота. Знаете, город, где вырос Боб Дилан? Это было после того, как он ушел из полиции штата. Дед был основной причиной, по которой я хотел стать полицейским, еще с подросткового возраста. Я увидел объявление и подумал… — Тим пожал плечами. О чем он подумал? Почти о том же, что и тогда, когда подался на завод по переработке отходов. Целая куча ничего особенного. Ему пришло в голову, что он, по крайней мере, мысленно, может оказаться в трудном положении.

— Значит, хочешь пойти по стопам дедушки? Ага. — Шериф Джон сложил руки на своем внушительном животе и уставился на Тима — эти яркие, пытливые глаза, глубоко посаженные в карманы из жира. — Считаешь себя пенсионером, такой расклад? Или просто ищешь что-нибудь, чтобы убить скуку? Ты ведь еще молод для окончательной отставки, не так ли?

— Ну, как бы там ни было, из полиции я ушел. С этим покончено. Друг сказал, что он может найти мне работу в Нью-Йорке, и я захотел сменить обстановку. Может быть, мне и не нужно ехать за этим в Нью-Йорк. — Он подумал, что и вправду может изменить свое мнение. Работа ночным стучащим может этому и не способствовать, но, а вдруг?

— Разведен, говоришь?

— Да.

— Дети?

— Нет. Она хотела, а я чувствовал, что не готов.

Шериф Джон посмотрел на заявление Тима.

— Здесь указано, что тебе сорок два. В большинстве случаев — вероятно, не всегда — если ты не готов к этому возрасту… — Он замолчал, ожидая, как и положено копу, пока Тим заполнит тишину.

Тим не издал ни звука.

— Может быть, вы и направляетесь в Нью-Йорк, Мистер Джеймисон, но сейчас вы просто дрейфуете. Это так?

Тим подумал и согласился, что да, это так.

— Если я дам тебе эту работу, откуда мне знать, что ты не вздумаешь уехать отсюда через две недели или месяц? Дюпре — не самое интересное место на земле, и даже в Южной Кар'лине. Я спрашиваю, сэр, откуда мне знать, что на вас можно положиться?

— Постараюсь задержаться. При условии, что вы решите, что я справляюсь с обязанностями, конечно же. Если же вы решите, что я не справляюсь, только скажите. Если же я сам решу двинуться дальше, я сообщу вам об этом заранее. Обещаю.

— Этой работы недостаточно, чтобы обеспечить себе достойную жизнь.

Тим пожал плечами.

— Если понадобится, я найду что-нибудь еще. Вы же не хотите сказать, что я буду единственным парнем в городе, работающим на двух работах, чтобы свести концы с концами? И у меня есть небольшой капитал для начала.

Шериф Джон немного посидел на месте, обдумывая услышанное, потом поднялся. Он сделал это с удивительной для такого грузного человека ловкостью.

— Приходи завтра утром, и мы посмотрим, что и как. К десяти будет самый раз.

Достаточно времени, чтобы переговорить с полицией Сарасоты, — подумал Тим, — и посмотреть, подтвердится ли моя история. И, кроме того, узнать, есть ли другие темные пятна в моей биографии.

Он встал сам и протянул руку. Рукопожатие Шерифа Джона было очень крепким.

— Где вы остановитесь на ночь, Мистер Джеймисон?

— Вон в том мотеле, если там есть свободные номера.

— О, у Норберта всегда много свободных номеров, — сказал шериф, — и я сомневаюсь, что он попытается продать тебе какую-нибудь травку. Мне кажется, ты все еще немного похож на копа. Если у тебя нет проблем с перевариванием жареной пищи, Бев ниже по улице работает до семи. Сам я неравнодушен к печени и луку.

— Благодарю. И спасибо, что со мной поговорили.

— Да не за что. Интересная была беседа. И когда ты зарегистрируешься в Дюпре-мотеле, скажи Норберту, что Шериф Джон приказал дать тебе один из лучших номеров.

— Так и сделаю.

— Но все же поищи жучков, прежде чем полезешь в койку.

Тим улыбнулся.

— Я уже получил такой совет.


7

Ужин в Закусочной Бев состоял из жареной курицы, зеленых бобов и персикового пирога. Не так уж и плохо. Другое дело — номер, который ему выделили в Дюпре-мотеле. Те, в которых Тим останавливался во время своего путешествия на север, выглядели по сравнению с ним как королевские палаты. Кондиционер в окне деловито дребезжал, но не сильно охлаждал воздух. Ржавая насадка для душа безбожно текла, и остановить это было невозможно. (В конце концов, он положил под душ полотенце, чтобы заглушить монотонный звук.) Абажур на прикроватной тумбочке был прожжен в нескольких местах. Единственная картина в комнате — тревожная композиция, изображающая парусное судно, экипаж которого полностью состоял из ухмыляющихся и, возможно, одержимых чернокожих мужчин, — висела криво. Тим выпрямил ее, но она тут же снова покосилась.

Снаружи стоял шезлонг. Сиденье провисло, а ножки были такими же ржавыми, как и неисправная насадка для душа, но он, в отличие от душа, пока еще держался. Тим провалился в него, вытянул ноги, время от времени шлепал комаров и смотрел, как солнце прожигает сквозь деревья свой оранжевый свет. Наблюдая за этим, он чувствовал себя счастливым и грустным одновременно. Еще один бесконечный товарняк появился около четверти девятого, пересекая федеральное шоссе и проезжая мимо складов на окраине города.

— Эта чертова Южная Джорджия всегда опаздывает.

Тим оглянулся и увидел владельца и единственного вечернего работника этого прекрасного заведения. Он был чрезвычайно худым. Верхнюю его половину покрывал свисающий пестрый жилет. На нижней болтались короткие брюки цвета хаки, в полной мере открывающие белые носки и древние кроссовки Конверс. Его нечеткое крысиное лицо обрамляла винтажная битловская стрижка.

— Расскажите подробней, — сказал Тим.

— К чему вам это, — ответил Норберт, пожимая плечами. — Веч'рний поезд всегда проходит мимо. С полуночным поездом почти всегда также, если только в нем нет цистерн с дизельным топливом или свежих фруктов и овощей для бакалеи под разгрузку. Там, ниже, перекресток дорог. — Он скрестил указательные пальцы, чтобы это продемонстрировать. — Одна линия ведет в Атланту, Бирмин'ем, Хантсвилл, и дальш'. Др'гие приезжают из Джексонвилла и направляются в Чарльстон, Уилмингтон, Ньюпорт-Ньюс и дальш'. Это дневные товарняки, которые практически всегда останавливаются. Под'мываете о работе на складах? У них там всегда есть одна-две вакансии. Но для этого нужно иметь крепкую спину. Такое не для меня.

Тим пристально на него посмотрел. Норберт пошаркал кроссовками и ухмыльнулся, обнажив то, что Тим всегда считал исчезающими зубами. Они еще были, но выглядели так, словно скоро должны были исчезнуть.

— Где ваша машина?

Тим просто продолжал смотреть.

— Вы полицейский?

— Сейчас я человек, наблюдающий, как солнце садится за деревья, — сказал Тим, — и я предпочел бы делать это в одиночку.

— Больш' ни слова, больш' ни слова, — сказал Норберт и отступил, задержавшись лишь для того чтобы выдать еще один оценивающий взгляд через плечо.

Товарняк, в конце концов, прошел. Красные сигналы семафора погасли. Шлагбаум качнулся вверх. Две или три машины, которые перед ним ожидали, завели свои двигатели и тронулись с места. Тим смотрел, как солнечный свет от оранжевого переходит к красному — красное ночное небо — радость моряка, сказал бы его дед — ночной стучащий. Он наблюдал, как тени сосен удлиняются, пересекая федеральное шоссе 92, а затем сливаются воедино. Он был совершенно уверен, что не получит работу ночного стучащего, и, возможно, это было к лучшему. Дюпре представлялся ему весьма далеким от цивилизации, не просто обочиной мира, а чертовским бездорожьем. Если бы не эти четыре склада, города, вероятно, уже давно не было бы. Да в чем вообще был их смысл? Хранить телевизоры из какого-нибудь северного порта вроде Уилмингтона или Норфолка, чтобы потом переправить их в Атланту или Мариетту? Складировать коробки с компьютерными принадлежностями, доставленными из Атланты, чтобы в конечном итоге их можно было снова загрузить и отправить в Уилмингтон, Норфолк или Джексонвилль? Складировать удобрения или опасные химикаты, потому что в этой части Соединенных Штатов против этого не было закона? И так снова и снова, по кругу, а хождение по кругу не имеет смысла, любой дурак это знает.

Он вошел в номер, запер дверь (глупо, эта штука была такой хрупкой, что одним ударом ноги ее легко можно было выбить), разделся до нижнего белья и лег на кровать, которая была провисшей, но без клопов (по крайней мере, так ему показалось на первый взгляд). Он закинул руки за голову и уставился на фотографию ухмыляющихся чернокожих мужчин, управлявших фрегатом, или как там еще называется этот чертов корабль. Куда они направляются? Это пираты? Они казались ему пиратами. Но кем бы они там ни были, в конечном счете, дело все равно закончится погрузкой и разгрузкой в следующем порту захода. Может быть, так всегда бывает. И со всеми. Не так давно он выгрузился из самолета авиакомпании Дельта, направлявшегося в Нью-Йорк. После этого он погружал банки и бутылки в сортировочную машину. Сегодня он загрузил книги для милой дамы-библиотекарши в одном месте и выгрузил их в другом. Он был здесь только потому, что трасса I-95 был загружена легковыми автомобилями и грузовиками, в ожидании эвакуатора, которые в свою очередь должны были погрузить разбитую машину какого-то несчастного. Вероятно, после того, как скорая помощь уже погрузила водителя и выгрузила его в ближайшей больнице.

Но ночной стучащий не загружает и не разгружает, подумал Тим. Он просто ходит и стучит. Это, как сказал бы дедушка, самое прекрасное.

Он заснул, и проснулся только в полночь, когда мимо города с грохотом пронесся еще один товарняк. Он воспользовался ванной и, прежде чем вернуться в постель, снял кривую картину и прислонил к стене корабль с группой ухмыляющихся чернокожих мужчин.

От этой проклятой штуки у него мурашки по коже бежали.


8

На тот момент, когда на следующее утро в его комнате зазвонил телефон, Тим уже принял душ и снова восседал в шезлонге, наблюдая, как тени, пересекавшие шоссе на закате, тают в обратную сторону. Это был шериф Джон. Он не терял времени даром.

— Не думая, что ваш бывший шеф приходит на работу слишком рано, я прошерстил нужную информацию о вас в Интернете, Мистер Джеймисон. Похоже, в резюме вы упустили пару вещей. В нашем разговоре они тоже не упоминались. Вы получили благодарность за спасение жизни в 2017 году, и номинировались на звание лучшего офицера полиции Сарасоты в 2018 году. Вы что об этом забыли?

— Нет, — ответил Тим. — Я подал заявление о приеме на работу под влиянием момента. Если бы у меня было больше времени на раздумья, я бы это описал.

— Расскажи мне об аллигаторе. Я вырос на болоте Литтл Пи Ди, и мне нравятся хорошие истории про аллигаторов.

— История не слишком хороша, потому что это был не очень большой аллигатор. И я не спас мир, но у этой истории все же есть забавная сторона.

— Давай-ка послушаем.

— Звонок поступил из Хайлендса, где находится частное поле для гольфа. Я находился ближе всего. Ребенок забрался на дерево рядом с одной из водных преград. Ему было одиннадцать, двенадцать или около того, и он орал во все горло. Аллигатор был внизу.

— Звучит как история из Меленького черного Самбо[16], - сказал шериф Джон. — Только, насколько я помню, в той истории вместо аллигатора были тигры, и если это было частное поле для гольфа, я держу пари, что ребенок на том дереве не был черным.

— Нет, и аллигатор скорее спал, чем бодрствовал, — сказал Тим. — Всего пять футов. Самое большее — шесть. Я одолжил клюшку номер пять у отца парнишки — это он инициировал мою благодарность — и пару раз его ударил.

— Ударил аллигатора, я думаю, а не отца.

Тим рассмеялся.

— Все верно. Аллигатор нырнул в водную преграду, ребенок спустился вниз, вот и все. — Он сделал паузу. — Ну и еще я попал в вечерние новости. Размахивающий клюшкой для гольфа. Диктор пошутил о том, что я «загнал» его в лузу. Такой себе гольф-юмор.

— Да, понятно, а что насчет офицера года?

— Ну, — сказал Тим, — Я всегда приходил вовремя, никогда не болел, и они должны были кому-то его дать.

На другом конце провода на несколько мгновений воцарилось молчание. После чего Шериф Джон произнес:

— Я не знаю, вызвано ли это скромностью или низкой самооценкой, но мне не очень нравится, как это звучит. Я знаю, что требую слишком многого, для столь короткого знакомства, но я человек, который всегда говорит то, что думает. Некоторые говорят, что я стреляю изо рта. Например, моя жена.

Тим посмотрел на дорогу, на железнодорожные пути, на исчезающие тени. Перевел взгляд на городскую водонапорную башню, маячившую как робот-захватчик в научно-фантастическом фильме. Сегодня будет еще один жаркий день, решил он. Имея в виду что-то другое. Он может получить эту работу или потерять ее прямо здесь и сейчас. Все зависело от того, что он сейчас скажет. Вопрос был в том, действительно ли он этого хочет, или это просто прихоть, рожденная семейной историей о дедушке Томе?

— Мистер Джеймисон? Вы еще здесь?

— Я заслужил эту награду. Были и другие копы, которые могли бы получить это звание, — я работал рядом со многими хорошими офицерами, — но да, я его заслужил. Когда я уезжал из Сарасоты, то не захватил с собой почти ничего — хотел все забрать, когда осяду в Нью-Йорке, — но взял с собой выписку из приказа. Если хотите, я вам её покажу.

— Да, — ответил шериф Джон, — но не потому, что я тебе не верю. Я просто хочу на неё взглянуть. Ты чересчур квалифицирован для работы ночным стучащим, но если ты действительно этого хочешь, можешь приступать в одиннадцать вечера. С одиннадцати до шести, подходит?

— Да я этого хочу, — сказал Тим.

— Вперед.

— Вот так просто?

— Я еще и человек, который доверяет своим инстинктам, и я нанимаю ночного стучащего, а не охранника в Бринкс[17], так что, да, так просто. Нет необходимости приходить к десяти. Еще немного поспи, и заскочишь в офис около полудня. Офицер Гулликсон тебя проинструктирует. Времени много не займет. Это ведь не ракетостроение, как принято говорить, хотя ты сможешь увидеть некоторые дорожные ракеты на Мэйн-стрит в субботу вечером после закрытия баров.

— Хорошо. И спасибо вам.

— Посмотрим, как ты будешь благодарен после первого уик-энда. Еще одно. Ты не помощник шерифа и не имеешь права носить огнестрельное оружие. Если попадешь в ситуацию, с которой не сможешь справиться, или посчитаешь ее опасной, вызываешь нас по рации. Договорились?

— Да.

— Ну, вот и ладненько, Мистер Джеймисон. Но если я узнаю, что ты берешь с собой пистолет на дежурство, можешь сразу паковать вещи.

— Понятно.

— Тогда поспи еще немного. Ты вот-вот станешь ночным существом.

Как Граф Дракула, подумал Тим. Он нажал отбой, повесил на дверь табличку Не беспокоить, задернул тонкую занавеску на окне, положил телефон на тумбочку и заснул.


9

Помощник шерифа Венди Гулликсон, работавшая неполный рабочий день, была на десять лет моложе Ронни Гибсон и выглядела сногсшибательно, несмотря на то, что ее светлые волосы были собраны в такой тугой пучок, что казалось, что она вот-вот закричит. Тим не пытался ее очаровать; было ясно, что ее щит от обаяния поднят и приведен в боевую готовность. Он на мгновение задумался, не было ли у нее на примете кого-то другого для работы ночным стучащим, может быть, брата или бойфренда.

Она дала ему карту не-слишком-уж-большого делового центра Дюпре, портативную рацию, крепящуюся на ремень и часы, которые он тоже повесил на ремень. В них нет батареек, объяснила помощник Гулликсон; он доложен был заводить их в начале каждой смены.

— Держу пари, в 1946 году это было по последнему слову техники, — сказал Тим. — На самом деле круто. Настоящее ретро.

Она даже не улыбнулась.

— Вы начинаете смену с Отдела продаж и обслуживания малых локомотивов Фромми и двигаетесь в сторону железнодорожного вокзала на западном конце Мейн-стрит, затем возвращаетесь. Это одна и шесть десятых мили в каждую сторону. Эд Уитлок каждую смену делал по четыре круга.

Получалось практически тринадцать миль.

— Не будет нужды обращаться к Весонаблюдателям[18], это уж точно.

По-прежнему без улыбки.

— Мы с Ронни Гибсон составим график. У вас будет два выходных в неделю, возможно, по понедельникам и вторникам. После уик-энда в городе довольно тихо, но выходные дни, возможно, придется менять. Если вы, конечно же, останетесь.

Тим сложил руки на коленях и посмотрел на нее с полуулыбкой.

— У вас есть ко мне какие-то претензии, помощник шерифа Гулликсон? Если да, то говорите сейчас или умолкните навек[19].

Ее лицо было по-скандинавски светлым, и не было никакой возможности скрыть румянец, когда тот загорелся на ее щеках. Это только добавило ей привлекательности, но он предполагал, что он ей не нравится, не смотря ни на что.

— Не могу сказать, есть ли претензии или нет. Время покажет. Мы хорошая команда. Маленькая, но хорошая. Мы все в одной упряжке. А вы просто какой-то проходимец, который пришел с улицы и нанялся на работу. Люди в городе часто шутили о ночном стучащем, но Эд во всех этих шуточках представлялся очень хорошим парнем, а это важно, особенно в городе с таким маленьким штатом полицейских, как наш.

— Унция профилактики стоит фунта лечения, — изрек Тим. — Так говорил мой дедушка. Он был ночным стучащим, офицер Гулликсон. Вот почему я подал заявление на эту работу.

Может быть, она немного оттаяла.

— Что касается часов, я согласна — это архаично. Все, что я могу посоветовать: вам надо к этому привыкнуть. Ночной стучащий — это аналоговая работа в цифровую эпоху. По крайней мере, здесь, в Дюпре.


10

Тим достаточно быстро понял, что она имела в виду. Он был таким себе патрульным образца 1954 года, только без пистолета и даже без дубинки. Он не имел права никого задерживать. Несколько крупных городских предприятий были оснащены системами безопасности, но большинство небольших магазинчиков не имели такой возможности. В таких местах, как Дюпре Меркантайл и Аптека Оберга, он проверял, горят ли зеленые огоньки охранных сигнализаций, и нет ли каких-нибудь следов взлома. На тех, которые были еще меньше, он дергал или крутил дверные ручки, заглядывал через стекло и, традиционно, трижды стучал. Иногда ему отвечали — взмах руки или несколько слов, — но, в основном, нет, и это было прекрасно. Он делал мелом пометку и двигался дальше. Он проделывал ту же процедуру на обратном пути, на этот раз, стирая метки. Весь процесс напоминал ему старую ирландскую шутку: Если ты доберешься туда первым, Пэдди, начерти мелом метку на двери. Если я доберусь туда первым, я её сотру. Фактически, от этих меток не было никакой практической пользы; это была просто традиция, возможно, восходящая через длинную цепочку ночных стучащих к эпохе Реконструкции[20].

Благодаря одному из помощников шерифа, Тим нашел более приличное место для ночлега. Джордж Баркетт рассказал ему, что у его матери есть небольшая меблированная квартирка над гаражом, и она сдает ее довольно дешево, если ему это интересно.

— Всего две комнаты, но там очень мило. Мой брат жил там пару лет, прежде чем переехал во Флориду. Зацепился за работу в тематическом парке Юниверсал в Орландо[21]. Зарабатывает прилично.

— Повезло.

— Да, но цены во Флориде… ух, ну просто вырви глаз. Должен предупредить тебя, Тим, если ты займешь это место, то не сможешь громко слушать музыку по ночам. Мама не любит музыку. Ей даже не нравилось банджо Флойда, на котором тот играл, как боженька. Они всегда пререкались по этому поводу и говорили друг другу гадости.

— Джордж, я редко бываю дома по ночам.

Офицер Баркетт — лет двадцати пяти, добродушный и жизнерадостный, не обремененный врожденным интеллектом, — просиял:

— Верно, совсем об этом забыл. Во всяком случае, там есть небольшой Карриер[22], слабенький, но содержит место в достаточной прохладе, чтобы ты мог комфортно спать — Флойд мог, по крайней мере. — Интересно?

Тиму было интересно, и хотя устройство, сотрясающее окно, действительно было не очень, кровать была удобной, гостиная — уютной, и душ не тек. На кухне не было ничего, кроме микроволновки и электрической плиты, но он все равно питался в Закусочной Бев, так что с этим все было в порядке. И арендная плата не могла не радовать: семьдесят баксов в неделю. Джордж описывал свою мать как некое подобие дракона, но Миссис Баркетт оказалась доброй старушенцией с южным протяжным говорком, таким густым, что он понимал только половину того, что она говорила. Иногда она оставляла перед его дверью ломоть кукурузного хлеба или кусок пирога, завернутый в вощеную бумагу. Это было подобно тому, что иметь домовладелицей эльфа Дикси.

Норберт Холлистер, владелец мотеля с крысиным лицом, был прав насчет Дюпре Сторидж энд Складинг: у них хронически не хватало персонала, и они постоянно давали объявления о найме. Тим догадывался, что для тех мест, где работа сводилась к упорному физическому труду, компенсируемому самой минимальной почасовой оплатой, разрешенной законом (в Южной Каролине это было семь баксов с четвертью в час), была характерна высокая текучесть кадров. Он подошел к бригадиру, Вэлу Джаррету, который рад был предоставить ему работу на три часа в день, начиная с восьми утра. Это давало Тиму время привести себя в порядок и поесть после того, как он заканчивал свою ночную смену. И вот, в дополнение к своим ночным обязанностям, он снова загружал и разгружал.

Так устроен мир, — сказал он себе. Так устроен мир. Во веки вечные.


11

Время, проведенное им в этом маленьком южном городке, неспешно потекло, и Тим Джеймисон погрузился в успокаивающую рутину. Он не собирался оставаться в Дюпре до конца своих дней, но мог представить себя все еще болтающимся здесь на Рождество (возможно, установив крошечную искусственную елку в своей крошечной квартирке над гаражом), возможно, даже следующим летом. Это не был какой-то культурный оазис, и он понимал, почему дети тут частенько творили дичь, — чтобы убежать от беспросветной скуки, — но Тим наслаждался покоем. Он был уверен, что со временем это пройдет, но пока все было просто чудесно.

Подъем в шесть вечера; ужин у Бев, иногда в одиночку, иногда с одним из помощников шерифа; ночные обходы на протяжении семи часов; завтрак у Бев; работа на погрузчике в Дюпре Сторидж энд Складинг с восьми до одиннадцати; бутерброд с Колой или сладкий чай на обед в тени железнодорожного вокзала; возвращение в квартирку Миссис Баркетт; сон до шести. В выходные дни он иногда спал по двенадцать часов подряд. Он читал юридические триллеры Джона Гришэма и перечел всю серию Песнь Льда и Пламени[23]. Он был большим поклонником Тириона Ланнистера. Тим знал, что есть телешоу, основанное на книгах Мартина, но не чувствовал необходимости его смотреть; его воображение обеспечивало всех драконов, в которых он нуждался.

Будучи полицейским, он хорошо знал ночную жизнь Сарасоты, столь же непохожую на солнечные дни этого курортного городка, как Мистер Хайд на Доктора Джекила. Ночная жизнь часто была отвратительной, а иногда опасной, и хотя он никогда не опускался до использования этого мерзкого полицейского жаргона про мертвых наркоманов и изувеченных проституток — НВЛ, не вовлеченные люди — десять лет, проведенных в полиции, сделали его циничным. Иногда он приносил эти чувства домой (часто, говорил он себе, когда хотел быть честным), и они становились кислотой, разъедавшей его брак. Эти чувства так же, по его мнению, были одной из причин, по которым он оставался закрытым от идеи иметь детей. Там было слишком много плохого. Слишком много всего, что может пойти не так. И аллигатор на поле для гольфа был самым меньшим злом.

Когда он только брался за работу ночным стучащим, он не особо верил, что в городке с населением в пятьдесят четыре сотни человек (большая часть из них — в отдаленных сельских районах) может быть ночная жизнь, но в Дюпре она была, и Тим обнаружил, что она ему нравится. Люди, с которыми он встречался в ночной жизни, были на самом деле лучшей частью его работы.

Там была Миссис Гулсби, с которой он почти каждый вечер, начиная с первого обхода, обменивался приветственными жестами и негромким: «здравствуйте». Она сидела в кресле-качалке, мягко двигаясь взад и вперед, что-то потягивая из чашки, в которой могли быть как виски с содовой, так и ромашковый чай. Иногда она все еще сидела на крыльце во время его второго круга. Фрэнк Поттер, один из помощников шерифа, с которым он иногда обедал у Бев, рассказал ему, что Миссис Гу год назад потеряла мужа. Большой грузовик Вэнделла Гулсби сорвался с моста на Висконсинском шоссе во время снежной бури.

— Ей нет еще пятидесяти, но Вэн и Адди были женаты очень, очень долго, — сказал Фрэнк. — Когда они поженились, ни один из них не был достаточно взрослым, чтобы голосовать или покупать легальную выпивку. Как в той песне Чака Берри, о подростковой свадьбе[24]. Такие связи обычно ненадолго, но только не у них.

Тим также познакомился с Сироткой Энни, бездомной женщиной, которая много ночей провела на надувном матрасе в переулке, проходящем между офисом шерифа и Дюпре Меркантайл. У нее также была маленькая палатка в поле за железнодорожным депо, и когда шел дождь, она спала там.

— Ее настоящее имя Энни Леду, — сказал Билл Уиклоу, когда Тим спросил. Билл был самым старым из помощников шерифа Дюпре, работал неполный рабочий день и, казалось, знал в этом городе всех. — Она спит в этом переулке в течение многих лет. Предпочитает матрас палатке.

— А что она делает, когда становится холодно? — Спросил Тим.

— Отправляется в Йемасси. чаще всего ее отвозит туда Ронни Гибсон. Они как-то связаны, троюродные сестры или что-то в этом роде. Там есть приют для бездомных. Энни говорит, что не пользуется этим без крайней на то необходимости, потому что там полно сумасшедших. На что я ей отвечаю: «Уж кто бы говорил, подруга».

Тим проверял ее убежище в переулке раз за ночь, а однажды после смены посетил ее палатку, так, из простого любопытства. Перед палаткой в землю были воткнуты три флага на бамбуковых шестах: звездно-полосатый, флаг Южан и еще один, который Тим не узнал.

— Это флаг Гвианы, — сказала она, когда он спросил. — Нашла его в мусорном баке за Зоуни.

Она сидела в мягком кресле, покрытом прозрачным пластиком, и вязала шарф, который выглядел достаточно длинным даже для одного из гигантов Джорджа Р.Р. Мартина. Она была достаточно дружелюбна, не проявляя никаких признаков того, что один из коллег Тима из Сарасоты называл «синдромом бездомного параноика», но при этом была поклонницей ночных ток-шоу по радио на Дабл-Ю-Эм-Ди-Кей, и ее разговор иногда блуждал странными окольными путями между летающими тарелками, пришельцами и одержимыми демонами.

Однажды ночью, когда он в очередной раз обнаружил ее лежащей на надувном матрасе в переулке и слушающей свое маленькое радио, он ее спросил, почему она находится здесь, когда у нее есть палатка, которая была в отличном состоянии. Сиротка Энни — лет шестидесяти, может, восьмидесяти — посмотрела на него как на сумасшедшего. — Здесь я рядом с по-ли-ци-ей. Вы знаете, что находится за депо и этими складами, Мистер Джей?

— Наверное, лес.

— Лес и болота. Мили топей, грязи и буреломов, которые тянутся до самой Джорджии. Там водятся разные твари, и некоторые плохие люди тоже. Когда идет дождь и мне приходится оставаться в палатке, я говорю себе, что в грозу ничего плохого не случится, но все равно плохо сплю. У меня есть нож, и я держу его под рукой, но не думаю, что он сильно поможет против какой-нибудь болотной крысы или чувака, подсевшего на мет.

Энни была худой до изнеможения, и Тим стал приносить ей маленькие угощения от Бев, перед началом своей непродолжительной смены по погрузке и разгрузке в складском комплексе. Иногда это был пакетик жареного арахиса или Мак Крекерс, иногда лунный или вишневый пирог. Один раз это была банка с Уиклис[25], которую она схватила и держала между своими тощими грудями, смеясь от удовольствия.

— Уики! Я их не ела с тех пор, как пес Гектор был щенком! Почему вы так добры ко мне, Мистер Джей?

— Не знаю, — ответил Тим. — Наверное, ты мне просто нравишься, Энни. Могу я попробовать один из них?

Она протянула ему банку.

— Конечно. Тебе все равно придется ее открыть, у меня слишком болят руки от артрита. — Она протянула их, показывая пальцы, так сильно скрюченные, что они были похожи на куски коряги. — Я все еще могу вязать и шить, но Бог знает, как долго это будет продолжаться.

Он открыл банку, слегка поморщился от сильного уксусного запаха и выудил одно из солений. С него капало что-то, что, насколько он знал, могло быть формальдегидом.

— Давай-ка её сюда, а ну, верни-ка её мне!

Он протянул ей банку и съел огурчик.

— Господи, Энни, мой рот может никогда не разжаться.

Она рассмеялась, показав несколько оставшихся зубов.

— Их лучше всего есть с хлебом, маслом и хорошим холодным кофе. Или пивом, но я его больше не пью.

— Что это ты вяжешь? Шарф?

— Господь не придет в своем собственном одеянии, — сказала Энни. — А теперь идите, мистер Джей, и исполняйте свой долг. Остерегайтесь людей в черных машинах. Джордж Оллман по радио все время о них говорит. Вы ведь знаете, откуда они? — Она бросила на него понимающий взгляд. Возможно, она шутила. Или нет. С Сироткой Энни трудно было сказать наверняка.

Корбетт Дентон был еще одним представителем ночной жизни Дюпре. Он был городским парикмахером и был известен во всем округе как Барабанщик, за какой-то подростковый подвиг, о котором никто точно ничего не знал. Знали только то, что этот подвиг привел к месячному отстранению от занятий в региональной старшей школе. Возможно, в свое время, он и был настоящим бунтарем, но те времена остались далеко позади. Барабанщику было далеко за пятьдесят или даже чуть за шестьдесят, он был полноват, лысел и страдал бессонницей. Когда ему не спалось, он сидел на крыльце парикмахерской и смотрел на пустую главную улицу Дюпре. Пустую, если не считать Тима. Они обменивались отрывочными фразами, которыми обменивались только знакомые — погода, бейсбол, ежегодная Летняя распродажа, — но однажды вечером Дентон сказал нечто такое, что заставило Тима насторожиться.

— Знаешь, Джеймисон, эта жизнь, которую мы думаем, что живем, не настоящая. Это просто игра теней, и я, к примеру, буду несказанно рад, когда свет погаснет. В темноте все тени исчезают.

Тим присел на ступеньку под парикмахерским шестом, бесконечная спираль которого теперь затихла на ночь. Он снял очки, протер их о рубашку и снова надел.

— Могу говорить откровенно?

Барабанщик Дентон щелчком отправил окурок в сточную канаву, где он при ударе о землю выдал сноп коротких искр.

— На прямоту. Между полуночью и четырьмя, каждый должен иметь возможность говорить откровенно. По крайней мере, я так считаю.

— Ты говоришь, как человек, страдающий депрессией.

Барабанщик рассмеялся.

— Нарекаю тебя Шерлоком Холмсом.

— Тебе надо повидаться с Доком Роупером. Есть таблетки, которые скрасят твое настроение. Моя бывшая их принимала. Хотя избавление от меня, вероятно, еще больше скрасило ее настроение. — Он улыбнулся, показывая, что это шутка, но Барабанщик Дентон в ответ не улыбнулся, а просто встал.

— Я знаю об этих таблетках, Джеймисон. Они как выпивка или травка. Наверное, как Экстази, который в наши дни принимают дети, когда идут на свои рейвы, или как они там их называют. Эти вещи заставляют вас поверить на некоторое время, что все происходящее реально. Что что-то в этой жизни имеет значение. Но это не так.

— Брось, — мягко сказал Тим. — Это дурные мысли.

— По-моему, есть только один выход, — сказал парикмахер и направился к лестнице, ведущей в его квартиру над парикмахерской. Его походка была медленной и неуклюжей.

Тим с тревогой посмотрел ему вслед. Он считал Барабанщика Дентона одним из тех парней, которые в дождливую ночь могут решиться на самоубийство. Может даже прихватить с собой собаку, если она у него есть. Как какой-нибудь древнеегипетский фараон. Он подумал, не поговорить ли об этом с Шерифом Джоном, но потом вспомнил о Венди Гулликсон, которая все еще настороженно к нему относилась. Меньше всего ему хотелось, чтобы она или кто-нибудь из помощников шерифа подумали, что он ставит себя выше других. Он больше не страж порядка, а всего лишь городской ночной стучащий. Лучше всего оставить все как есть.

Но Барабанщик Дентон никогда не выходил у него из головы.


12

Однажды вечером, ближе к концу июня, во время обхода он заметил двух мальчишек, идущих на запад по Мейн-стрит с рюкзаками за спиной и коробками для завтраков в руках. Можно было подумать, что они идут в школу, если бы на часах не было двух часов ночи. Этими ночными гуляками оказались близнецы Билсоны. Они злились на своих родителей, которые отказались взять их на сельскохозяйственную ярмарку в Даннинг, потому что оценки в их табелях были неприемлемыми.

— Мы получили в основном тройки и ничего не завалили, — сказал Роберт Билсон, — и нас перевели. Что не так-то?

— Это несправедливо, — вмешался Роланд Билсон. — Утром мы первым делом пойдем на ярмарку и найдем там работу. Мы слышали, что им всегда нужны карусельщики.

Тим подумал, не сказать ли мальчику, что правильное слово — «зазывалы»[26], но потом решил, что это к делу не относится.

— Детки, мне очень не хочется хлопать ваш шарик, но, сколько вам лет? Одиннадцать?

— Двенадцать! — Хором ответили они.

— Ладно, двенадцать. Говорите тише, люди спят. Никто не станет нанимать вас на этой ярмарке. Что они сделают, так это засадят вас в Долларовую тюрьму под любым предлогом и будут держать там до приезда родителей. А пока они не приедут, люди будут приходить, и глазеть на вас. Кое-кто из них может бросить в вас арахис или свиные шкварки.

Близнецы Билсоны уставились на него с тревогой (и, возможно, некоторым облегчением).

— Вот как мы поступим, — сказал Тим. — Вы сейчас же возвращаетесь домой, а я буду идти за вами, просто чтобы убедиться, что ваш коллективный разум не передумал.

— Что такое коллективный разум? — Спросил Роберт.

— Вещь, свойственная только близнецам, по крайней мере, все так говорят. Вы воспользовались дверью или вылезли в окно?

— Окно, — сказал Роланд.

— Ладно, так же и вернетесь. Если вам повезет, родители никогда не узнают, что вас не было дома.

Роберт:

— Вы же им не скажете?

— Нет, пока не увижу, что вы пробуете это проделать еще раз, — сказал Тим. — Тогда я расскажу им не только о том, что вы сделали, но и о том, как вы оскорбляли меня, когда я вас поймал.

Роланд, потрясенный:

— Мы ничего такого не делали!

— Я совру, — сказал Тим. — У меня это хорошо получается.

Он последовал за ними и наблюдал, как Роберт Билсон сделал ступеньку из рук, чтобы помочь Роланду забраться в открытое окно. Тим оказал Роберту такую же услугу. Он подождал, не загорится ли где-нибудь свет, сигнализируя об обнаружении потенциальных беглецов, и когда этого не произошло, продолжил обход.


13

Пятничными и субботними вечерами на улицах появлялось больше людей, по крайней мере, до полуночи или часа ночи. В основном, влюбленные парочки. После этого могло начаться вторжение тех, кого Шериф Джон называл дорожными ракетами, — молодых людей в легковушках или пикапах с форсированными двигателями, которые носились по пустой главной улице Дюпре со скоростью шестьдесят-семьдесят миль в час, мчались наперегонки и будили людей злобным ревом своих прокачанных глушителей. Иногда помощник шерифа или офицер полиции штата ловили одного из них и выписывали ему штраф (или сажали в тюрьму, если он выдувал ноль-девять), но даже с четырьмя офицерами Дюпре, дежурившими ночью в выходные, аресты были относительно редкими. В основном все сходило им с рук.

Тим отправился к Сиротке Энни. И обнаружил ее сидящей возле палатки и вяжущей тапочки. Артрит там или нет, но ее пальцы двигались как молнии. Он спросил, не хочет ли она заработать двадцать долларов. Энни сказала, что немного налички всегда пригодится, но все будет зависеть от того, что это за работа. Он объяснил ей, и она захихикала.

— С удовольствием, Мистер Джей, если вы добавите пару банок Уикли.

Энни, чьим девизом, казалось, было «играй по-крупному или иди домой», сделала для него баннер длиной в тридцать футов и шириной в семь. Тим прикрепил его к стальным роликам, которые сделал сам, сварив куски трубы, которые раздобыл в Отделе продаж и обслуживания малых локомотивов Фромми. Объяснив Шерифу Джону, что он хочет сделать, и, получив на то благословение, Тим и Таг Фарадей подвесили баннер на тросе над перекрестком Мэйн-стрит, закрепив концы на фальшфронтонах Аптеки Оберга с одной стороны и неработающего кинотеатра — с другой.

В пятницу и субботу вечером, примерно в то время, когда закрывались бары, Тим дергал за шнур, который разворачивал баннер, как шторку на окне. С обеих сторон Энни нарисовала вспышки старомодных фотоаппаратов. Сообщение ниже гласило: ПОМЕДЛЕННЕЙ, ИДИОТЫ! МЫ ФИКСИРУЕМ ВАШИ НОМЕРНЫЕ ЗНАКИ!

Они, конечно же, ничего такого не делали (хотя Тим записывал номера гонщиков, если успевал их разобрать), но баннер Энни, похоже, на самом деле работал. Это было не идеально, но что в жизни было идеальным?

В начале июля Шериф Джон вызвал Тима к себе в кабинет. Тим спросил, не накосячил ли он часом.

— Как раз наоборот, — сказал Шериф Джон. — Ты хорошо справляешься. Идея с баннером поначалу показалась мне безумной, но должен признать, что я был неправ, а ты был прав. Во всяком случае, меня уже меньше беспокоят полуночные гонки, и люди перестали жаловаться, что мы слишком ленивы, чтобы положить этому конец. Те же самые люди, заметьте, которые из года в год голосуют против увеличения зарплаты сотрудников правоохранительных органов. Что меня действительно беспокоит, так это бардак, который мы должны убирать, когда один из этих гонщиков врезается в дерево или телефонный столб. Мертвые — это плохо, но те, которые никогда не станут прежними после одной ночи глупого выпендрежа… Иногда мне кажется, что это еще хуже. Но в этом году июнь прошел хорошо. Лучше, чем хорошо. Может быть, это было просто исключение из общего правила, но я так не думаю. Я думаю, что это все баннер. Ты скажи Энни, что она наверняка спасла несколько жизней с помощью этого баннера, и теперь может спать в одной из наших камер, когда захочет — в любую ночь, как только наступят холода.

— Так и сделаю, — сказал Тим. — Пока у нас есть запас Уикли, она наш помощник.

Шериф Джон откинулся назад. Его кресло застонало еще отчаяннее, чем прежде.

— Когда я сказал, что ты слишком квалифицирован для работы ночным стучащим, я и половины не знал. Мы будем скучать по тебе, когда ты переберешься в Нью-Йорк.

— Я никуда не спешу, — сказал Тим.


14

Единственным предприятием в городе, которое было открыто двадцать четыре часа в сутки, был Зоуни Го-Март, выходящий к складскому комплексу. В дополнение к пиву, содовой и чипсам, Зоуни продавал не брендовый бензин под названием Зоуни Джус. Два красивых брата-сомалийца, Абсимиль и Гутаале Добира, заступали в ночную смену с полуночи до восьми. В жаркую, как хот-дог из Макдональдса, ночь в середине июля, когда Тим делал отметки и стучал в окна на западном конце Мейн-стрит, он услышал грохот, раздавшийся неподалеку от Зоуни. Он был не особо громким, но Тим узнал звук выстрела, когда его услышал. За ним последовал крик боли или гнева и звук бьющегося стекла.

Тим бросился туда, часы стучали по его бедру, рука автоматически нащупывала рукоять пистолета, которого там не было. Он увидел машину, припаркованную у заправочной станции, и когда подошел к магазину, из него выскочили двое молодых людей, один из них с пригоршней чего-то, что, вероятно, было наличными. Тим опустился на одно колено, наблюдая, как они садятся в машину и с ревом уезжают, а от покрытого масляными пятнами асфальта поднимаются клубы голубого дыма.

Он вытащил рацию из-за пояса.

— База, это Тим. Кто там есть, ответьте.

Отозвалась Венди Гулликсон, её голос звучал сонно и раздраженно.

— Чего ты хочешь, Тим?

— Два-одиннадцать[27], Зоуни. Слышал выстрел.

Это ее разбудило.

— Господи, ограбление? Буду немедленно…

— Не торопись, послушай меня. Преступников двое — мужчины, белые, юноши, лет по двадцать. Машина — малолитражка. Похоже, Шевроле Круз, невозможно было определить цвет из-за этих флуоресцентных ламп на бензоколонке, но последняя модель, номер Северной Каролины, начинается WTB-9, не смог разобрать последние три цифры. Передай это патрульным полиции штата, прежде чем сделаешь что-нибудь еще!

— Что…

Он щелкнул выключателем, убрал рацию на пояс и побежал к Зоуни. Стеклянная передняя часть прилавка была разбита, а касса открыта. Один из братьев Добира лежал на боку в растекающейся луже крови. Он задыхался, каждый вдох сопровождался свистом. Тим опустился на колени рядом с ним.

— Придется перевернуть вас на спину, Мистер Добира.

— Пожалуйста, не надо… мне больно…

Тим был уверен, что это так, но ему нужно было осмотреть рану. Пуля вошла высоко в правый бок синего халата Добиры, который теперь был грязно-фиолетовым от крови. Из его рта кровь текла ручьем, пропитывая козлиную бородку. Когда он закашлялся, то забрызгал лицо и очки Тима мелкими капельками.

Тим снова схватил рацию и с облегчением отметил, что Гулликсон не покинула свой пост.

— Нужна скорая, Венди. Быстрее всего они приедут из Даннинга. Один из братьев Добира ранен, похоже, пуля задела ему легкое.

Она согласилась, а затем попыталась задать вопрос. Тим снова прервал ее, бросил рацию на пол и стянул с себя футболку. Он прижал её к отверстию в груди Добиры.

— Вы можете подержать так несколько секунд, Мистер Добира?

— Трудно… дышать.

— Не сомневаюсь. Держите её. Это поможет.

Добира прижал к груди скомканную футболку. Тим не думал, что тот сможет долго продержаться, а скорой помощи не буде еще, по крайней мере, двадцать минут. И даже это было бы чудом.

Призаправочные минимаркеты ломились от разных закусок и снеков, однако средств первой медицинской помощи там практически не было. Но здесь был вазелин. Тим схватил банку, а из соседнего прохода — упаковку Хаггиз. Он разорвал ее и побежал обратно к лежащему на полу мужчине. Отнял футболку, насквозь промокшую от крови, осторожно подтянул такой же промокший синий халат и начал расстегивать рубашку, надетую на Добира.

— Нет, нет, нет, — простонал Добира. — Больно, не трогайте, пожалуйста.

— Так надо. — Тим услышал, как приближается рев мотора. Синие огоньки проблесковых маячков заискрились и заплясали в осколках разбитого стекла. Он даже не оглянулся. — Потерпите, Мистер Добира.

Он вытащил из банки шарик вазелина и засунул его в рану. Добира вскрикнул от боли и посмотрел на Тима широко раскрытыми глазами.

— Могу дышать… уже получше.

— Это всего лишь временная заплатка, но если дыхание улучшилось, то легкое, вероятно, не разорвано. По крайней мере, не полностью, — подумал Тим.

Вошел Шериф Джон и опустился на колено рядом с Тимом. Он был одет в пижамную рубашку размером с грот поверх форменных брюк, его волосы пребывали в полном беспорядке.

— Ты быстро добрался, — сказал Тим.

— Я не спал. Не мог заснуть и делал себе бутерброд, когда позвонила Венди. Сэр, вы Гутаале или Абсимиль?

— Абсимиль, сэр. — Он все еще хрипел, но его голос стал громче. Тим взял один из одноразовых подгузников, все еще сложенный, и прижал к ране.

— Ох, это очень больно.

— Сквозное или пуля все еще там? — Спросил Шериф Джон.

— Я не знаю, и не хочу снова переворачивать его, чтобы узнать. Он относительно стабилен, так что нам остается только ждать скорую.

Рация Тима затрещала. Шериф Джон осторожно вытащил её из груды битого стекла. Это была Венди.

— Тим? Билл Уиклоу заметил этих парней на Дип-Мидоу-Роуд и остановил, прострелив им колеса.

— Это Джон, Венди. Скажи Биллу, чтобы был осторожен. Они вооружены.

— Они задержаны, вот что я хотела сказать. — Может, раньше ей и хотелось спать, но теперь Венди проснулась, и голос ее звучал удовлетворенно. — Они пытались бежать и бросили свою машину. У одного сломана рука, другой прикован наручниками к бычьей клетке на аттракционе Билла. Полиция штата уже в пути. Скажи Тиму, что он был прав насчет Круза. Как там Добира?

— С ним все будет в порядке, — сказал Шериф Джон. Тим не был полностью в этом уверен, но понял, что шериф обращался больше к раненому, так же, как и помощник шерифа Гулликсон.

— Я отдал им деньги из кассы, — сказал Добира. — Так нам велят делать. — Он казался пристыженным, несмотря ни на что. Сильно пристыженным.

— Вы все сделали правильно, — сказал Тим.

— Но тот, который был с пистолетом, все равно в меня выстрелил. А потом другой вломился за прилавок. Забрать… — Опять кашель.

— Тише, — сказал шериф Джон.

— Чтобы забрать лотерейные билеты, — сказал Абсимиль Добира. — Те, которые нужно соскребать. Мы должны их вернуть. Пока их не купили, они являются собственностью… — Он слабо кашлянул. — Штата Южная Каролина.

— Успокойтесь, Мистер Добира, — сказал Шериф Джон. — Перестаньте беспокоиться об этих проклятых лотерейках и поберегите свои силы.

Мистер Добира закрыл глаза.


15

На следующий день, когда Тим ел свой обед на крыльце железнодорожного депо, к нему подъехал Шериф Джон на своем личном автомобиле. Он поднялся по ступенькам и посмотрел на провисшее сиденье стоящего рядом стула.

— Думаешь, он меня выдержит?

— Есть только один способ узнать, — сказал Тим.

Шериф Джон осторожно сел.

— В больнице сказали, что с Добирой все будет в порядке. С ним его брат — Гутаале — и он говорит, что видел этих двух подонков раньше. Пару раз.

— Парочка укурков-неудачников, — сказал Тим.

— Несомненно. Я направил Тага Фарадея взять показания у обоих братьев. Таг — лучшее, что у меня есть, о чем мне, наверное, не нужно тебе говорить.

— Гибсон и Баркетт тоже не так уж плохи.

Шериф Джон вздохнул.

— Это так, но ни один из них не вел бы себя так быстро и решительно, как ты вчера вечером. А бедная Венди, наверное, просто стояла бы и таращила глаза, если бы просто не упала в обморок.

— Она хорошо справляется в диспетчерской, — сказал Тим. — Создана для этой работы. Это чисто мое мнение.

— Да, так, к тому же еще и неплохой компьютерщик — в прошлом году реорганизовала все наши файлы и перекинула все на флешки — но, как патрульная, она практически бесполезна. Но ей нравится быть в команде. А ты хотел бы быть в команде, Тим?

— Не думаю, что ты сможешь позволить себе еще одного полицейского на зарплате. Или вы все сразу получили повышение?

— Да, не могу. Но Билл Уиклоу сдает свой значок в конце года. Я подумал, может, вы с ним поменяетесь местами. Он ходит и стучит, ты надеваешь форму и носишь пистолет. — Я спросил Билла. Он говорит, что должность ночного стучащего ему подойдет, по крайней мере, на время.

— Можно мне подумать?

— Почему нет. — Шериф Джон встал. — До конца года еще пять месяцев. Но мы были бы рады видеть тебя в своих рядах.

— Включая помощника Гулликсон?

Шериф Джон усмехнулся.

— Венди трудно завоевать, но прошлой ночью ты прошел большой путь в данном направлении.

— Неужели? А если я приглашу ее на ужин, как ты думаешь, что она скажет?

— Я думаю, она согласилась бы, если ты только не собираешься отвезти ее к Бев. Такая красивая девушка, как она, по меньшей мере, ожидает ужина в Даннингской Облаве. Или в том мексиканском заведение в Хардивилле.

— Спасибо за дельный совет.

— Да без проблем. Ты подумай о моем предложении.

— Так и сделаю.

Он так и сделал. И все еще думал о нем, когда жаркой ночью того же лета разразился настоящий ад.

Умный ребенок

1

В одно прекрасное апрельское утро в Миннеаполисе — до приезда Тима Джеймисона в Дюпре оставалось еще несколько месяцев — Герберта и Эйлин Эллис проводили в кабинет Джима Грира, одного из трех школьных психологов Бродерикской школы для особенных детей.

— Надеюсь, Люк не влип в неприятности? — Спросила Эйлин, когда они уселись. — Если это так, то он нам ничего не рассказывал.

— Вовсе нет, — ответил Грир. Ему было за тридцать, с редеющими каштановыми волосами и умным лицом. На нем была спортивная рубашка с расстегнутым воротом и отглаженные джинсы. — Послушайте, вы ведь знаете, как здесь все устроено, верно? Как все работает, учитывая умственные способности наших учеников. Они дифференцируются, но не по классам. Такое здесь просто не возможно. У нас есть десятилетние дети с легким аутизмом, которые полностью освоили математику по программе старшей школы, но читают на уровне третьего класса. У нас есть дети, которые свободно владеют четырьмя языками, но имеют проблемы с умножением дробей. Мы обучаем их по всем предметам, ну девяносто процентов от общей массы — нам приходится, они ведь приезжают из всех частей Соединенных Штатов, а дюжина или около того даже из-за границы — но мы, в первую очередь, сосредотачиваем наше внимание на их особых талантах, какими бы они ни были. Это делает традиционную систему, где дети переходят из детского сада в первый класс и дальше до двенадцатого класса, практически бесполезной для нас.

— Мы это понимаем, — сказал Герб, — и знаем, что Люк — умный парень. Потому-то он и здесь. — Чего он не добавил (конечно же, Грир это знал), так это то, что они никогда не смогли бы позволить себе астрономическую плату за обучение в этой школе. Герб работал бригадиром на заводе, собиравшем ящики; Эйлин была учительницей в начальной школе. Люк был одним из немногих дневных учеников Брода и одним из немногих школьных стипендиатов.

— Умный? Не совсем точное определение.

Грир опустил взгляд в открытую папку, лежавшую на его безупречно чистом столе, и у Эйлин возникло внезапное предчувствие: либо их попросят забрать сына самим, либо его стипендию аннулируют — что сделает отчисление неминуемым. Ежегодная плата за обучение в Броде составляла сорок тысяч долларов в год, плюс-минус, примерно столько же, сколько в Гарварде. Грир, по-видимому, собиралась сказать им, что все совсем не так, что Люк не так умен, как они думали. Что он просто обычный ребенок, который читал гораздо быстрее положенного его возрасту уровня и, как казалось, все моментально запоминал. Из собственных бдений по простору Интернета, Эйлин знала, что эйдетическая память у маленьких детей не так уж и редка; где-то от десяти до пятнадцати процентов всех нормальных детей обладают способностью моментально запоминать практически все. Загвоздка была в том, что этот талант обычно исчезал, когда дети становились подростками, и Люк как раз приближался к этому моменту.

Грир улыбнулся.

— Позвольте мне говорить с вами откровенно. Мы гордимся тем, что обучаем исключительных детей, но у нас, в Бродерике, никогда не было такого ученика, как Люк. Один из наших заслуженных учителей — Мистер Флинт, которому сейчас за восемьдесят, — дал Люку учебник по истории Балкан, сложная тема, но бросающая яркий свет на нынешнюю геополитическую ситуацию. Во всяком случае, так говорит Флинт. После первой недели он пришел ко мне и сказал, что его опыт общения с вашим сыном был похож на опыт иудейских фарисеев, когда Иисус сделал им выволочку, сказав, что не то, что входит в их уста, оскверняет человека, а то, что из них выходит[28].

— Что-то я потерялся, — сказал Герб.

— Как и Билли Флинт. С моей точки зрения.

Грир наклонился вперед.

— Теперь поймите меня. Люк за одну неделю освоил год чрезвычайно трудной аспирантской работы и сделал многие выводы, которые Флинт сам намеревался сделать, как только под неё будет заложена надлежащая историческая основа. По некоторым из этих выводов Люк утверждал, и очень убедительно, что они скорее получены «под воздействием общественного мнения, а не являются результатом собственных изысков». Хотя, — как добавил Флинт, — он сказал это очень вежливо. Почти извиняющимся тоном.

— Я не знаю, что на это ответить, — сказал Герб. — Люк мало рассказывает о своей учебе, потому что он говорит, что мы не поймем.

— Что, в общем-то, верно, — сказала Эйлин. — Возможно, когда-то я и знала что-то о биномиальной теореме, но это было очень давно.

— Когда Люк приходит домой, он такой же, как и все остальные дети. Как только его домашнее задание сделано, и работа по дому закончена, он запускает Xbox или бросает мяч в кольцо на подъездной дорожке со своим другом Рольфом. Он все еще смотрит Губку Боба Квадратные Штаны. — Он задумался, потом добавил: — Хотя обычно с книгой на коленях.

Да, подумала Эйлин. Совсем недавно это была Основы социологии. А до этого — Уильям Джеймс[29]. А до неё — Большая книга Анонимных Алкоголиков, а еще раньше — полное собрание сочинений Кормака Маккарти[30]. Он читал, как пасутся коровы на свободном выгуле, — перемещаясь туда, где трава зеленее. Это было то, что ее муж предпочел проигнорировать, потому что странность всего этого его пугала. Это также пугало и ее, что, вероятно, было одной из причин, почему она ничего не знала об учебнике Люка по истории Балкан. Он ничего не говорил ей, потому что она не спрашивала.

— У нас тут есть вундеркинды, — сказал Грир. — На самом деле, я бы оценил более пятидесяти процентов студентов Брода как вундеркиндов. Но они ограничены. Люк отличается, потому что Люк глобален. Не только в чем-то одном, во всем. Я не думаю, что он когда-нибудь будет играть в профессиональный бейсбол или баскетбол…

— Если он пойдет в мою родню, то будет слишком мал для профессионального баскетбола. — Герб улыбнулся. — Если только он не очередной Спад Уэбб[31].

— Успокойся, — сказала Эйлин.

— Но он играет с энтузиазмом, — продолжал Грир. — Баскетбол ему нравится, и он не считает это потраченным впустую временем. На спортивной площадке он не какой-то там неуклюжий бегемот. Люк прекрасно ладит со своими друзьями. Как бы там ни было, он не замкнутый или эмоционально не стабильный. Люк — по вашим меркам умеренно крутой американский ребенок, в футболке с рок-группой и бейсболке, козырьком назад. Может, в обычной школе он и не был бы таким крутым — ежедневная тягомотина могла бы свести его с ума, — но я думаю, что даже там с ним все было бы в порядке; он просто продолжал бы заниматься самостоятельно. — Затем Грир поспешно добавил: — Не то чтобы мы хотели проверить это на практике.

— Нет, мы счастливы, что он здесь, — сказала Эйлин. — Очень. И мы знаем, что он хороший парень. Мы безумно его любим.

— И он вас любит. Я провел несколько бесед с Люком, и он рассказывал об этом совершенно откровенно. Такие выдающиеся дети встречаются крайне редко. А такой одаренный бриллиант, поддающийся огранке и неплохо социализированный — то есть, видящий внешний мир так же, как и тот, что находится в его голове — встречается еще реже.

— Если все в порядке, то почему мы здесь? — Спросил Герб. — Не то чтобы я возражал против того, что вы поете дифирамбы моему ребенку, не поймите меня правильно. И кстати, я все еще могу надрать ему задницу в ЛОШАДКУ, хотя у него приличный крюк[32].

Грир откинулся на спинку стула. Улыбка исчезла.

— Вы здесь, потому что мы достигли максимума того, что можем сделать для Люка, и он это знает. Он выразил заинтересованность в уникальном академическом эксперименте. Люк хотел бы получить инженерную специальность в Массачусетском технологическом институте в Кембридже и закончить кафедру английского языка в Эмерсоне, что через реку, в Бостоне.

— Что? — Спросила Эйлин. — Одновременно?

— Да.

— А как насчет ЕГЭ? — Это было все, что Эйлин смогла сказать.

— Он сдаст его в следующем месяце, в мае. В старшей школе Северного Сообщества. И наверняка наберет максимум.

Надо будет давать ему с собой завтраки, — подумала она. Она слышала, что еда в столовке Северной была ужасной.

— Мистер Грир, нашему мальчику всего двенадцать лет, — сказал Герб после минуты ошеломленного молчания. На самом деле, двенадцать ему исполнилось только в прошлом месяце. Может, у него и есть внутренний резерв на Сербию, но он еще три года не сможет даже усы себе отрастить. Вы… это…

— Я понимаю, что вы чувствуете, и мы не стали бы вести этот разговор, если бы мои коллеги из руководства, да и остальная часть факультета не верили, что он академически, социально и эмоционально на это способен. И да, в обоих кампусах.

— Я не собираюсь посылать двенадцатилетнего подростка на другой конец страны, чтобы он жил среди студентов, достаточно взрослых, чтобы пить и шататься по клубам. Если бы у него были родственники, у которых он мог бы остановиться, другое дело, но…

Грир кивнул вместе с ней.

— Я это понимаю, и не могу не согласиться, да и Люк знает, что еще не готов оставаться один, даже в контролируемой среде. На этот счет у него нет никаких иллюзий. Тем не менее, он становится все более разочарованным и недовольным своей нынешней ситуацией, потому что жаждет учиться. На самом деле, он просто голоден до знаний. Я не знаю, что за невероятное устройство находится в его голове — никто из нас не знает, вероятно, старый Флинт был ближе всего, когда говорил об Иисусе, обучающем учеников — но когда я пытаюсь визуализировать это, то думаю об огромной сверкающей машине, которая работает только на два процента своей мощности. Самое большее — пять процентов. Но поскольку это человекомашина, то она чувствует… голод.

— Разочарованный и недовольный? — Сказал Герб. — Да. Иногда мы что-то такое замечали.

Было дело, — подумала Эйлин. Не постоянно, но иногда. Да было. Когда тарелки гремят или двери закрываются сами собой.

Она подумала об огромной сверкающей машине Грира, достаточно большой, чтобы заполнить три или даже четыре здания размером со склад, и над чем именно она работала? Не больше, чем изготовление бумажных стаканчиков или штамповка алюминиевых подносов для общепита. Они могут попробовать для него это сделать, но вот должны ли?

— А как насчет Миннесотского университета? — Спросила она. — Или Конкордии в Сент-Поле? Если он поступит в одно из этих мест, то сможет жить дома.

Грир вздохнул.

— С таким же успехом вы могли бы забрать его из Брода и отдать в обычную старшую школу. Мы говорим о мальчике, для которого шкала Ай-Кью бесполезна. Он знает, куда хочет двигаться. Он знает, что ему нужно.

— Не знаю, что мы можем с этим поделать, — сказала Эйлин. — Он мог бы получать стипендию в этих местах, но мы-то работаем здесь. И мы далеко не богаты.

— Ну а теперь давайте поговорим об этом, — сказал Грир.


2

Когда Герб и Эйлин в тот же день приехали в школу, Люк болтался в школьном дворе с четырьмя другими детьми, двумя мальчиками и двумя девочками. Они смеялись и оживленно разговаривали. Для Эйлин они выглядели как обычные дети: девушки в юбках и леггинсах, их груди только-только начинали проклевываться, Люк и его друг Рольф в мешковатых бриджах — модные штучки для молодых людей в этом году — и футболках. На груди Рольфа красовалась надпись Пиво — ЭТО для начинающих. Он держал в руках виолончель в мягком чехле и, казалось, вытанцовывал вокруг нее, словно вокруг шеста, что-то похожее на Весенний танец или Теорему Пифагора[33].

Люк увидел родителей, немного задержался, чтобы двинуть Рольфу, затем схватил свой рюкзак и нырнул на заднее сиденье Фо-Раннера Эйлин. — Оба предка, — сказал он. — Отлично. Чем обязан такой необыкновенной чести?

— Ты действительно хочешь учиться в Бостоне? — Спросил Герб.

Люк не растерялся, он рассмеялся и ударил кулаком в воздух.

— Да! А можно?

Например, спросить, может ли он провести пятничный вечер у Рольфа дома, додумала за него Эйлин. Еще она подумала о том, как Грир выразился об их сыне. Он назвал его глобальным, и это было идеальное слово. Люк был гением, который каким-то образом не был подавлен своим огромным интеллектом; у него не было абсолютно никаких колебаний в том, чтобы запрыгнуть на свой скейтборд и прокатить свой один-на-миллиард мозг вниз по крутой асфальтированной горке, никаких тебе или-или.

— Давай поужинаем и поговорим об этом, — предложила она.

— Рокет Пицца[34]! — Воскликнул Люк. — Как насчет неё? При условии, что ты взял свой Прилосек[35], папа. — Ведь взял?

— О, поверь мне, после сегодняшней встречи я ко всему готов.


3

Они взяли большую пиццу-пепперони, и Люк уничтожил половину в одиночку, вместе с тремя стаканами Колы из большого кувшина, заставив родителей восхищаться пищеварительным трактом и мочевым пузырем ребенка, а также его умом. Люк объяснил, что сначала он поговорил с мистером Гриром, потому что: «Я не хотел пугать вас, ребята. Это была ваша ознакомительная беседа».

— Положил на стол бутерброд, чтобы посмотреть, сожрет ли кот, — сказал Герб.

— Все правильно. Поднял знамя на флагшток, чтобы посмотреть, отдаст ли честь кок. Приклеил его на пятнадцать минут, чтобы посмотреть, как в Эдине живут. Бросил его в стенку, чтобы не разбить коле…

— Прекращай. Он объяснил, как мы могли бы поехать с тобой.

— Вы должны поехать, — серьезно сказал Люк. — Я еще слишком мал, чтобы жить без моих уважаемых и высокопочитаемых отца и матери. К тому же… — Он посмотрел на них из-за развалин пиццы. — Я не смог бы учиться. Я бы очень по вам скучал.

Эйлин велела своим глазам не наполняться слезами, но они, конечно же, наполнились. Герб протянул ей салфетку.

— Мистер Грир, — сказала она… гм… изложил сценарий, и я думаю… что мы могли бы… все устроить…

— Бомба — сказал Люк. — Кто-то хочет этот последний кусок?

— Все в твоем распоряжении, — сказал Герб. — Но смотри не умри от обжорства за шаг до того, как получишь шанс пройти эту сумасшедшую процедуру аттестации.

— Mйnage а college[36], - сказал Люк и рассмеялся. — Он рассказывал вам о богатеньких выпускниках, не так ли?

Эйлин отложила салфетку.

— Господи, Люк, ты обсуждал финансовые возможности своих родителей со своим психологом? Не маловат ли ты для таких разговоров? Чувствую себя из-за этого не в своей тарелке.

— Успокойся, Мамасита, это просто логично. Хотя первой моей мыслью все же был дотационный фонд. У Брода он огромный, они могут заплатить за наш переезд — это для них как комариный укус для слона, но попечительский совет никогда не даст согласия, хотя это было бы логично.

— Так можно? — Спросил Герб.

— Ну да. — Люк с энтузиазмом жевал, глотал и прихлебывал Колу. — Я — инвестиция. С хорошим потенциалом роста. Инвестируй пятаки, пожинай доллары, верно? Так устроена Америка. Попечители могли бы без проблем это разглядеть, но они не могут вырваться из когнитивной коробки, в которой они пребывают.

— Когнитивного ящика[37], - поправил отец.

— Да, ты понимаешь, о чем я. Ящика, сбитого в результате родовой диалектики. Может быть даже племенной, хотя это прикольно рассуждать о попечителях как о племени. Они говорят: «Если мы сделаем это для него, нам придется сделать это и для других». Это тот же когнитивный ящик. Да еще и передающийся по наследству.

— Народная мудрость, — сказала Эйлин.

— В точку, мам. Попечители передают его богатеньким выпускникам, тем, кто сделал mucho megabucks[38], работая головой вне ящика, но все еще любят старые добрые бело-голубые цвета Бродерика. Беседа с Мистером Гриром станет для нас отправной точкой. По крайней мере, я надеюсь, что станет. Дело в том, что они помогают мне сейчас, а я помогу школе позже, когда стану богатым и знаменитым. На самом деле меня не волнует ни то, ни другое, я принадлежу к среднему классу до мозга костей, но я ведь могу разбогатеть, типа как побочный эффект. Если конечно не заболею какой-нибудь ужасной болезнью или не погибну в результате теракта или чего-то в этом роде.

— Типун тебе на язык, — сказала Эйлин и перекрестила заваленный объедками стол.

— Это суеверие, мам, — снисходительно сказал Люк.

— Порадуй меня — вытри рот. Он весь в соусе. Очень похоже на то, что твои десны кровоточат.

Люк вытер губы.

— По словам Мистера Грира, некоторые заинтересованные стороны действительно могли бы профинансировать переезд и поддерживать нас целых шестнадцать месяцев.

— Он сказал вам, что те же самые люди, которые помогут с переездом, еще и помогут вам найти новую работу? — Глаза Люка сверкали. — И получше вашей? Это все потому, что один из выпускников школы — Дуглас Финкель. Он, оказывается, владеет Американ Пейпер Продакт, а это, пап, прям твой конек. Твоя горячая зона. То место, где шины соприкасаются с дор…

— Имя Финкеля действительно всплывало, — сказал Герб. — Как бы за между прочим.

— А еще… — Люк повернулся к матери, его глаза блестели. — Бостон — это горячий рынок, когда дело касается учителей. Средняя стартовая зарплата для кого-то с твоим опытом работы около шестидесяти пяти тысяч.

— Сынок, откуда ты все это знаешь? — Спросил Герб.

Люк пожал плечами.

— Начал с Википедии. Затем проследил основные источники, на которые там ссылаются. В основном, все они указывают на ближайшее окружение. Мое ближайшее окружение — школа Бродерика. Я знаю большинство попечителей, — все они бывшие выпускники с большими деньгами, — которых мне удалось при этом обнаружить.

Эйлин потянулась через стол, взяла из рук сына то, что осталось от последнего куска пиццы, и положила на жестяной поднос с остатками корочек.

— Люк, если бы это случилось, разве ты не скучал бы по своим друзьям?

Его глаза затуманились.

— Есть немного. Особенно по Рольфу. И Майе тоже. Хотя официально мы еще не можем приглашать девушек на Весенние танцы, она моя девушка. Неофициально, конечно же. Так что да. Но.

Они ждали. Их сын, всегда словоохотливый и часто многословный, теперь, казалось, боролся с собой. Он начал, остановился, снова начал и снова остановился.

— Я не знаю, как это выразить. Не знаю, смогу ли я вообще это выразить.

— Попробуй, — сказал Герб. — В будущем у нас будет много важных дискуссий, но эта — самая важная на сегодняшний день. Так что попробуй.

В передней части ресторана, словно кукушка, отбивающая каждый час времени, возник Ричи Рокет и начал танцевать под Мамбо номер 5[39]. Эйлин наблюдала, как серебристая фигура в скафандре жестом руки в перчатках указала на соседние столики. Несколько маленьких детей присоединились к нему, подпрыгивая под музыку и смеясь, в то время как их родители смотрели, фотографировали и аплодировали. Не так давно — пять быстро пролетевших лет назад — Люк был одним из таких детей. Теперь они говорили о, казалось бы, невозможных переменах. Она не знала, как такой ребенок, как Люк, мог родиться от такой пары, как они, — обычных людей с обычными стремлениями и ожиданиями, — и иногда ей хотелось, чтобы он был обычным ребенком. Иногда ей очень не нравилась положение, в которое они были поставлены, но Люка она никогда не ненавидела, и никогда не будет ненавидеть. Он был ее ребенком, ее единственным и неповторимым.

— Люк? — Сказал Герб. Говорил очень тихо. — Сынок?

— Это то, что мне необходимо для дальнейшего продвижения, — сказал Люк. Он поднял голову и посмотрел прямо на них, его глаза горели таким блеском, который родители видели очень редко. Он скрывал от них это сияние, потому что знал, что оно пугает их так, как не могут напугать несколько дребезжащих тарелок. — Разве вы не понимаете? Это то, что мне просто необходимо для дальнейшего продвижения. Я хочу поехать туда… и учиться… а потом продвигаться дальше. Эти университеты они типа Брода. Но они не цель, а только ступеньки к цели.

— Какой цели, милый? — Спросила Эйлин.

— Даже не знаю. Я так много хочу узнать и понять. Эта штука в моей голове… она растет… и иногда её устраивает текущее положение дел, но в основном нет. Иногда я чувствую себя таким маленьким… таким чертовски глупым…

— Дорогой, нет. Глупость — это последнее, о чем ты мог бы подумать. — Она потянулась к его руке, но он отстранился, качая головой. Жестяной поднос для пиццы задрожал на столе. Кусочки корок задрожали.

— Там бездна, понятно? Иногда мне это снится. Она уходит в никуда, и в ней полным-полно всего, чего я не знаю. Я не знаю, как бездна может быть полной — это оксюморон, — но это так. Что заставляет меня чувствовать себя маленьким и глупым. Но через эту бездну есть мост, и я очень хочу по нему пройти. Я хочу встать посреди него и поднять руки…

Они завороженно и немного испуганно наблюдали, как Люк поднимает руки к своему узкому напряженному лицу. Поднос для пиццы теперь не просто дрожал, а дребезжал. Как иногда делали тарелки в шкафах.

— … и все эти вещи из темноты всплывут вверх. Я это знаю.

Поднос с остатками пиццы запрыгал по столу и грохнулся на пол. Герб и Эйлин едва обратили на это внимание. Такие вещи случались с Люком, когда он был расстроен. Не часто, но иногда. Они к этому привыкли.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Герб.

— Чушь собачья, — сказала Эйлин. — Никто из нас ничего точно не знает и не понимает. Но ты должен двигаться вперед и начать оформление документов. Сдать ЕГЭ. Ты можешь это сделать, а потом передумать. Если ты не изменишь своего мнения, если ты сохранишь решительность… — Она посмотрела на Герба, и тот кивнул. — Мы постараемся, чтобы это состоялось.

Люк усмехнулся и поднял поднос. Он посмотрел на Ричи Рокета.

— Я тоже танцевал с ним, когда был маленьким?

— Да, — ответила Эйлин. Ей снова понадобилась салфетка. — Ну, конечно же.

— Ты ведь знаешь, что говорят о бездне? — Спросил Герб.

Люк покачал головой, то ли потому, что это было редкой вещью, которую он не знал, то ли потому, что не хотел портить настроение отца.

— Если долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя[40].

— Держу пари, это так, — сказал Люк. — Эй, мы можем заказать десерт?


4

Включая сочинение, тест ЕГЭ длился четыре часа, но в середине был милосердный перерыв. Люк сидел на скамейке в школьном вестибюле, жевал бутерброды, которые приготовила для него мать, и думал о книге. Он принес с собой Голый завтрак[41], но один из инспекторов её изъял (вместе с его телефоном и телефонами остальных экзаменуемых), сказав Люку, что книга будет возвращена ему позже. Парень также перелистал все страницы, в надежде найти либо порнографию, либо пару шпаргалок.

Пока он ел бутерброды, он заметил, что вокруг него стоят еще несколько экзаменуемых. Большие мальчики и девочки, старшеклассники и старшеклассницы.

— Малыш, — спросил один из них, — какого черта ты здесь делаешь?

— То же, что и ты, — ответил Люк. — Сдаю экзамен.

Они это обдумали. И одна из девушек сказала:

— Ты гений? Как в кино?

— Нет, — ответил Люк, улыбаясь, — но последнюю ночь я провел в Холидей Инн Экспресс.

Они рассмеялись, и это было прекрасно. Один из парней поднял ладонь, и Люк дал ему пять.

— Куда ты поступаешь? В какой колледж?

— МТИ[42], если получится, — сказал Люк. Это было неискренне; он уже имел временный допуск в оба ВУЗа по своему выбору, при условии, что сегодня не стратит. С чем он проблем не видел. До сих пор экзамен был легким. А вот вид окружавших его подростков он находил устрашающим. Осенью он будет ходить на занятия с такими же ребятами, как эти, намного старше и вдвое крупнее его, и, конечно, все они будут искоса на него смотреть. Он обсудил это с Мистером Гриром, сказав, что он, вероятно, покажется им уродом.

— Важно то, что ты чувствуешь, — сказал Мистер Грир. — Постарайся на этом сосредоточиться. И если тебе будет нужна консультация — просто кто-то, чтобы поговорить о твоих чувствах — ради Бога, не стесняйся её получить. И ты всегда можешь мне написать.

Одна из девушек — симпатичная рыжеволосая — спросила его, решил ли он задачу об отеле в разделе математики.

— Ту, про Аарона? — Спросил Люк. — Да, почти уверен, что решил.

— Как ты её решил, можешь вспомнить?

Вопрос был в том, как вычислить, сколько какой-то чувак по имени Аарон должен был бы заплатить за номер в мотеле за x ночей, если бы ставка была $99,95 за ночь, плюс 8 % налога, плюс дополнительный разовый сбор в пять баксов, и, конечно же, Люк помнил решение, потому что это была немного каверзная задача. Ответом было не число, а уравнение.

— Правильный ответ Б., смотри. — Он достал ручку и написал на своем пакете для завтрака: 1.08 (99.95 x) + 5.

— Ты уверен? — Спросила она. — Я отметила А. — Она наклонилась, взяла пакет Люка — он уловил запах ее духов, сиреневый, восхитительный — и написала: (99,95 + 0,08 х) + 5.

— Замечательное уравнение, — сказал Люк, — но именно так люди, которые разрабатывают эти тесты, подставляют нам подножки. — Он постучал пальцем по ее уравнению. — Твое пребывание здесь рассчитано только на одну ночь. Оно также не учитывает налог на номер.

Она застонала.

— Да ладно тебе, — сказал Люк. — Ты, наверняка на остальное ответила правильно.

— Может быть, ты ошибаешься, а она права, — сказал один из парней. Это был тот, кто дал Люку пять.

Она покачала головой.

— Мальчик прав. Я забыла рассчитать гребаный налог. Я лажанула.

Люк смотрел, как она уходит, опустив голову. Один из парней подошел к ней и приобнял за талию. Люк ему завидовал.

Один из них, высокий юноша в дизайнерских очках, сел рядом с Люком.

— Это трудно? — Спросил он. — Быть тобой, я имею в виду?

Люк немного поразмыслил.

— Иногда, — ответил он. — Обычно это просто, ну знаешь, просто живи и радуйся.

Один из инспекторов высунулся наружу и звякнул колокольчиком.

— Возвращаемся, ребята.

Люк с облегчением встал и бросил пустой пакет для завтраков в мусорную корзину у двери в спортзал. Он в последний раз взглянул на хорошенькую рыжеволосую девушку, и когда вошел, перевел взгляд влево.


5

Вторая половина теста была такой же легкой, как и первая, и он считал, что справился с заданием вполне сносно. Во всяком случае, был краток. Выйдя из школы, он увидел хорошенькую рыженькую девушку, которая сидела на скамейке одна и плакала. Люк задался вопросом, сдала ли она тест, и если да, то насколько плохо — просто могла-бы-получить-баллы-и-получше, или застряла-с-поступлением-в-колледж-на-год. Он задумался, каково это — иметь мозг, который, кажется, не знает большинства ответов. Он подумал, не пойти ли ему туда и попытаться ее успокоить. Ему было интересно, примет ли она утешение от ребенка, который для неё был мелочью с крохотной пипиркой. Она, наверное, скажет ему, чтобы он закосил под амебу и растворился. Он занервничал так сильно, что ему показалось, что урна напротив пришла в движение — это было жутковато. И тут к нему в голову пришла истина (настоящее откровение), что жизнь была одним длинным ЕГЭ-тестом, только вместо четырех или пяти вариантов вы получали десятки. В том числе и дерьмо-варианты типа время от времени или может быть, а может и нет.

Он увидел маму, которая махала рукой из окна машины. Он помахал в ответ и к ней побежал. Когда Люк забрался внутрь и пристегнулся, она спросила, как все прошло.

— Отлично, — сказал Люк. Он одарил ее своей самой солнечной улыбкой, но не мог перестать думать о рыжеволосой. Плакать — это плохо, но то, как она опустила голову, когда он указал на ошибку в ее уравнении — как цветок в засушливый период — было куда хуже.

Он велел себе не думать об этом, но, конечно же, у него ничего не вышло. Постарайтесь не думать о белом медведе, сказал однажды Федор Достоевский, и вы увидите, что проклятая тварь приходит на ум каждую минуту.

— Мам?

— Что?

— Как ты думаешь, память — это благословение или проклятие?

Она ответила без раздумий, одному Богу известно, что такое она себе в этот момент представляла.

— И то и другое, дорогой.


6

В два часа этим июньским утром, когда Тим Джеймисон совершал свой привычный ночной обход по главной улице Дюпре, в одном из пригородов северной части Миннеаполиса черный внедорожник свернул на Уайлдерсмут-драйв. Это было безумное название для улицы; Люк и его друг Рольф называли ее Уайлдерсмуч-драйв, отчасти потому, что это делало название еще более безумным, а отчасти потому, что оба частенько грезили о страстных поцелуях с девушками[43].

Внутри внедорожника находились мужчина и две женщины. Он был Денни, они — Мишель и Робин. За рулем сидел Денни. На полпути по извилистой тихой улице он выключил фары, подъехал к обочине и заглушил двигатель.

— Ты уверена, что он не ТП? Потому что я не захватил свою шапочку из фольги.

— Ха-ха, — сказала Робин совершенно ровным голосом. Она сидела на заднем сиденье.

— Он просто обычный ТК, — сказала Мишель. — Ничего такого, из-за чего можно было бы прудить в трусы. Давайте начинать.

Денни открыл консоль между двумя передними сиденьями и достал спутниковый телефон, похожий на раритет из девяностых: массивный прямоугольный корпус и короткая антенна. Он протянул его Мишель. Пока она набирала номер, он открыл фальшдно консоли и достал тонкие латексные перчатки, два Глока 37 и аэрозольный баллончик, в котором, судя по этикетке, находился освежитель воздуха Глейд. Он передал один из пистолетов Робин, другой оставил себе, а аэрозольный баллончик отдал Мишель.

— Мы идем большой командой, мы идем, — пропел он, натягивая перчатки. — Рубиново-красным, рубиново-красным, сейчас все зальем.

— Бросай это школьное дерьмо, — сказала Мишель. Потом в трубку, прижав ее к плечу, чтобы было удобней надевать перчатки:

— Саймондс, вы меня слышите?

— Слышу, — ответил Саймондс.

— Это Рубиново-красные. Мы на месте. Вырубайте систему.

И стала ждать команды от Джерри Саймондса, висящего на другом конце. В доме Эллисов, где сейчас спали Люк и его родители, в прихожей и на кухне разом отключились пульты сигнализации ДеУолт[44]. Наконец, Мишель получила добро и показала своим товарищам по команде большой палец.

— О'кей. Готово.

Робин перекинула небольшой рюкзачок, похожий на дамскую сумочку среднего размера, через плечо. Когда они выходили из внедорожника с номерами патрульных штата Миннесота, внутреннее освещение в салоне не загорелось. Они гуськом прошли между домом Эллисов и соседним домом Дестинов (где Рольф уже видел седьмой сон, и в данный момент ему, возможно, снилось, как он страстно целуется) и через кухню зашли внутрь, Робин вошла первой, потому что у нее был ключ.

Они остановились у кухонной плиты. Из рюкзачка Робин достала два компактных глушителя и три комплекта легких очков ночного видения на эластичных ремешках. Очки придавали их лицам насекомоподобный вид, но делали темную кухню светлой. Денни и Робин навинтили глушители. Мишель прошла через гостиную в коридор, а затем направилась к лестнице.

Они медленно, но уверенно двинулись наверх. Там, в коридоре второго этажа, была постелена ковровая дорожка, которая заглушала их шаги. Денни и Робин остановились перед первой закрытой дверью. Мишель подошла ко второй. Она оглянулась на своих партнеров и сунула аэрозоль под мышку, чтобы можно было поднять обе руки с растопыренными пальцами: десять секунд. Робин кивнула и подняла вверх большой палец.

Мишель открыла дверь и вошла в спальню Люка. Петли слабо заскрипели. Фигура на кровати (ничего не было видно, кроме пучка волос) слегка пошевелилась, потом затихла. В два часа ночи ребенок должен был быть мертв для всего мира, пребывать в самой глубокой части своего сна, но только не этот. Возможно, гениальные дети спят не так, как обычные, кто знает? Уж точно не Мишель Робертсон. На стенах висели два плаката, оба были видны через очки ночного видения. На одном был изображен скейтбордист в полете — колени согнуты, руки вытянуты, запястья подняты. На другом — фотка Рамонес, панк-группы, которую Мишель слушала еще в старшей школе. Она подумала, что они уже, должно быть, все мертвы, свалили на великий небесный Рокавэй Бич[45].

Она пересекла комнату, продолжая мысленно считать: четыре… пять…

На шестой ее бедро ударилось о прикроватный столик мальчишки. На нем стоял какой-то кубок, и он упал. Звук при этом был негромкий, но парень перекатился на спину и открыл глаза.

— Мам?

— Конечно, — сказала Мишель. — Как скажешь.

Она увидела тревогу в глазах мальчика, увидела, как он открыл рот, чтобы произнести что-то еще. Мишель задержала дыхание и нажала на диффузор баллончика с аэрозолем в двух дюймах от его лица. Он погас, как свет. Они всегда гасли, и, когда через шесть или восемь часов дети просыпались, никакого похмелья не было. Жизнь лучше с химией[46], - подумала Мишель и сосчитала: семь… восемь… девять.

На счет десять Денни и Робин вошли в комнату Герба и Эйлин. И сразу столкнулись с проблемой: женщины в постели не было. Дверь в ванную была открыта, отбрасывая трапецию света на пол. Это было слишком ярко для их очков. Они одновременно сняли их и бросили на пол, представлявший собой паркет из полированной лиственницы, и двойной стук был отчетливо слышен в ночной тишине.

— Герб? — Низко, из ванной. — Ты что, опрокинул свой стакан с водой?

Робин подошла к кровати, вынимая свой Глок из-за пояса брюк на пояснице, а Денни направился к двери ванной, даже не пытаясь приглушить шаги. Для этого было слишком поздно. Он встал рядом с дверью, подняв пистолет на уровень лица.

Подушка на стороне женщины все еще была вмята под тяжестью ее головы. Робин взяла её, накинула на лицо мужчины и нажала на курок. Глок издал низкий кашляющий звук, не более того, и выбросил из вентиляционных отверстий глушителя на подушку немного коричневой грязи.

Эйлин вышла из ванной с озабоченным видом.

— Герб? Все хоро…

Она увидела Денни. Тот схватил ее за горло, приставил Глок к виску и спустил курок. Раздался еще один низкий кашляющий звук. Эйлин соскользнула на пол.

Тем временем ноги Герба Эллиса судорожно брыкались, отчего покрывало, под которым спали он и его покойная жена, то вздымалось, то опадало. Робин еще дважды выстрелила в подушку, второй раз вместо кашля вышел лай, третий — лай стал громче.

Денни убрал подушку.

— Ты что пересмотрела Крестного отца? Господи, Робин, у него же половины головы нет. И как с этим справится гробовщик?

— Главное, что я справилась. — Дело в том, что она не любила смотреть им в глаза, когда стреляла, и видеть, как в них гаснет свет.

— Тебе нужно быть мужественней, девочка. Этот третий выстрел был очень уж громким. Давай, исправляйся.

Они подняли очки и спустились в комнату мальчика. Денни поднял Люка на руки — никаких проблем, парень весил не больше девяноста фунтов[47] — и дернул подбородком, чтобы женщины шли вперед. Они вышли тем же путем, что и пришли, через кухню. В соседнем доме свет не загорелся (даже третий, громкий, выстрел не смог никого разбудить), не было никакого звукового сопровождения, кроме стрекота сверчков и далекой сирены, возможно, где-то по дороге в Сент-Пол.

Мишель прошла между двумя домами, оглядела улицу и жестом пригласила остальных пройти вперед. Эту часть Дэнни Уильямс ненавидел. Если бы какой-нибудь парень, страдающий бессонницей, выглянул и увидел трех человек на лужайке своего соседа в два часа ночи, это наверняка вызвало бы подозрение. А если один из них нес что-то похожее на тело, подозрения стали бы критическими.

Но Уайлдерсмут-драйв, названная в честь какой-то давно ушедшей шишки из городов-близнецов[48], крепко спала. Робин открыла заднюю дверцу внедорожника, села и протянула руки. Денни передал ей мальчика, и она притянула Люка к себе, положив его голову на плечо. Она нащупала ремень безопасности.

— Упс, он пускает слюни, — сказала она.

— Да, с людьми без сознания такое часто случается, — сказала Мишель и закрыла заднюю дверь. Она села на переднее сиденье, а Денни снова сел за руль. Мишель убрала оружие и аэрозоль, пока внедорожник медленно удалялся от дома Эллис. Когда они подъехали к первому перекрестку, Денни включил фары.

— Позвони, — сказал он.

Мишель набрала тот же номер.

— Это Рубиново-красные. Груз у нас, Джерри. Расчетное время прибытия в аэропорт — двадцать пять минут. Включайте сигнализацию.

В доме Эллис снова включилась сигнализация. Когда полиция, наконец-то, туда прибудет, они обнаружат два мертвых тела, и одного исчезнувшего, ребенка — самый логичный подозреваемый. В конце концов, о нем говорили, что он гениален, а ведь именно гении зачастую склонны к некоторой неуравновешенности, не так ли? Или тут без некоторой? Они спросят его об этом, когда найдут, а найти его — вопрос времени. Дети могут бегать, но даже самые гениальные не могут прятаться.

Долго.


7

Люк проснулся, вспомнив свой сон — не совсем кошмар, но определенно не очень приятный. Какая-то незнакомая женщина в его комнате склонилась над его кроватью, ее светлые волосы свисали по щекам. Конечно, как скажешь, сказала она. Как цыпочка в одном из порнофильмов, которые они с Рольфом иногда смотрели.

Он сел, огляделся и сначала подумал, что сон продолжается. Это была его комната — те же синие обои, те же плакаты, тот же прикроватный столик с кубком Малой Лиги на нем — но куда же подевалось окно? Его окно, выходящее на дом Рольфа, исчезло.

Он крепко зажмурился, потом резко открыл глаза. Никаких изменений; комната как была без окон, так и осталась. Он хотел ущипнуть себя, вспомнив избитое клише. Но вместо этого приложил пальцы к щеке. Все осталось по-прежнему.

Люк встал с кровати. Его одежда лежала там же, куда мама положила ее накануне вечером — на стуле, — нижнее белье, носки и футболка на сиденье, джинсы сложены на спинке. Он медленно надел их, глядя в то место, где должно было быть окно, потом сел и надел кроссовки. По бокам были его инициалы, ЛЭ, и все вроде бы было правильно, но средний горизонтальный штрих буквы Э был слишком длинным, в этом он был практически уверен.

Он перевернул их в поисках уличного песка и ничего не увидел. Теперь он удостоверился окончательно. Это были не его кроссовки. Шнурки тоже были не его. Они были слишком уж чистыми. Тем не менее, они идеально подошли.

Он подошел к стене и положил на нее руки, нажимая, нащупывая окно под обоями. Его там не было.

Он спросил себя, не сошел ли он с ума, просто сорвался, как ребенок в том фильме ужасов, написанном и снятом М. Найтом Шьямаланом[49]. Разве дети с высоко функциональным умом не должны быть склонны к срывам? Но он не был сумасшедшим. Он был в таком же здравом уме, как и прошлым вечером, когда ложился спать. В кино сумасшедший ребенок думал бы, что он в своем уме — это был бы такой себе шьямаланский поворот, — но согласно книгам по психологии, которые читал Люк, большинство сумасшедших понимали, что они сумасшедшие. Он таким не был.

В детстве (пять лет из двенадцати) он был помешан на коллекционировании политических значков. Его отец с удовольствием помогал ему собирать коллекцию, хотя большинство значков были дешевыми подделками с и-бэй[50]. Люк был особенно очарован (по причинам, которые он не мог объяснить даже самому себе) значками проигравших кандидатов в президенты. Коллекционная лихорадка, в конце концов, прошла, и большинство значков, вероятно, пылились на чердаке или в подвале, но один он сохранил как своего рода талисман-на-удачу. На нем был изображен синий самолет, окруженный надписью Крылья для Уилки. Уэнделл Уилки баллотировался в президенты против Франклина Рузвельта в 1940 году, но с треском проиграл, победив только в десяти штатах, собрав в общей сложности восемьдесят два голоса выборщиков.

Люк положил значок в чашу своего кубка Малой Лиги. Он заглянул туда сейчас и ничего не нашел.

Затем подошел к плакату, изображавшему Тони Хоука на скейтборде Бердхауз[51]. Все вроде бы выглядело правильно, но не совсем. Маленький надрыв на левой стороне исчез.

Не его кроссовки, не его плакат, значок Уилки пропал.

Это не его комната.

Что-то затрепетало в его груди, и он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Он подошел к двери и взялся за ручку, уверенный, что окажется запертым.

Но коридор за дверью ничем не напоминал коридор дома, где он прожил свои двенадцать с лишним лет. Вместо деревянных панелей там был шлакоблок, сами блоки были окрашены в бледно-зеленый цвет. Напротив двери висел плакат с изображением трех детей примерно того же возраста, что и Люк, бегущих по лугу, заросшему высокой травой. Один застыл на середине прыжка. Они были либо сумасшедшими, либо безумно счастливыми. Сообщение внизу, казалось, предполагало последнее. Еще один день в раю, — гласило оно.

Люк вышел. Справа от него коридор заканчивался двойными дверями, похожими на те, с доводчиками. Слева от него, примерно в десяти футах от другой двери, на полу сидела девушка. На ней были брюки-колокольчики и рубашка с пышными рукавами. Она была черной. И хотя она выглядела примерно ровесницей Люка, ему показалось, что она курит сигарету.


8

Миссис Сигсби сидела за своим столом и смотрела в монитор. На ней был сшитый на заказ деловой костюм от ДФФ[52], который не скрывал ее худощавого телосложения. Ее седые волосы были идеально причесаны. Доктор Хендрикс стоял у ее плеча. Доброе утро, Пугало, — подумал он, но не произнес ни слова.

— А вот и он, — сказала Миссис Сигсби. Наше новое поступление. Лукас Эллис. Прокатился на Гольфстриме в первый и единственный раз и даже не знает об этом. Судя по всему, он настоящий вундеркинд.

— Это ненадолго, — сказал доктор Хендрикс и засмеялся своим фирменным смехом, сначала вдохнул, потом выдохнул, что-то вроде хи-хи. Торчащие передние зубы и невероятный рост — шесть футов семь дюймов[53] — объясняли его прозвище: Донки Конг.

Она повернулась и пристально на него посмотрела.

— Это наши подопечные. Дешевые шутки здесь не приветствуются, Дэн.

— Извините. — Ему захотелось добавить: Кого ты хочешь обмануть, Сиггерс?

Сказать такое было бы невежливо, да и на самом деле, вопрос был бы риторическим. Он знал, что она никого не обманывает, и меньше всего себя. Сиггерс была похожа на того неизвестного нацистского шута, который думал, что написать над входом в Освенцим: Arbeit macht frei, — Работа делает свободным — было просто потрясающей идеей.

Миссис Сигсби взяла в руки папку вновь прибывшего. Хендрикс поместил в её правый верхний угол круглый розовый стикер.

— Есть какая-либо польза от твоих розовых стикеров, Дэн? Хоть какая-нибудь?

— Вы же знаете, что да. Вы же видели результаты.

— Да, но что-нибудь реально доказанное?

Прежде чем добрый доктор успел ответить, в комнату просунулась Розалинда.

— У меня для вас документы, Миссис Сигсби. У нас еще пятеро на подходе. Я знаю, что они были в вашей электронной таблице, но они опережают график.

Миссис Сигсби выглядела довольной.

— Все пятеро сегодня? Должно быть, я праведно живу.

Хендрикс (он же Донки Конг) подумал: Ты не можешь так уж безапелляционно заявлять, что живешь праведно, не так ли? Твоя прямая линия всегда пунктиром.

— Сегодня только двое, — сказала Розалинда. — Прибудут вечером. С командой Изумрудных. Завтра еще три, с Опаловыми. Четверо — ТК. Еще один — ТП, и он — крутой улов. НФГМ — девяносто три.

— Эйвери Диксон, правильно? — Сказала Миссис Сигсби. — Из Солт-Лейк-Сити.

— Из Орема, — поправила Розалинда.

— Мормон из Орема, — сказал доктор Хендрикс и хихикнул.

Да уж, крутой улов, — подумала Миссис Сигсби. На бланке Диксона не будет розового стикера. Для этого он слишком ценен. Минимальные инъекции, чтобы не было судорог, никаких притоплений. Только не с НФГМ более 90.

— Отличная новость. Действительно отличная. Принесите папки и положите их на мой стол. Вы продублировали их по электронной почте?

— Конечно. — Розалинда улыбнулась. Электронная почта рулит миром, но они оба знали, что Миссис Сигсби предпочитает бумагу пикселям; она была старой закалки. — Я принесу их как можно скорее.

— Кофе, пожалуйста, и как можно скорее.

Миссис Сигсби повернулась к доктору Хендриксу. Такой высокий, а все еще носится по этажам, — подумала она. Как врач он должен знать, насколько это опасно, особенно для такого высокого человека, у которого сосудистая система качает на полную нагрузку. Но никто так не умеет игнорировать медицинские реалии, как сам медик.

Ни Миссис Сигсби, ни Хендрикс не были ТП, но в этот момент их посетила одна и та же мысль: насколько все было бы проще, если бы существовала взаимная симпатия, а не взаимное отвращение.

Как только они снова оказались в комнате одни, Миссис Сигсби откинулась назад, чтобы посмотреть на нависавшего над ней доктора.

— Я согласна, что интеллект юного мистера Эллиса не имеет решающего значения для наших целей в Институте. С таким же успехом Ай-Кью у него мог быть и 75. И все же мы приняли решение изъять его из того мира, да еще и немного раньше времени. Его приняли сразу не в один, а в два колледжа — МТИ и Эмерсон.

Хендрикс моргнул.

— В двенадцать?

— Вот именно. Убийство его родителей и последовавшее за этим исчезновение будут новостью, но она вряд ли выйдет за пределы городов-близнецов, хотя может вызывать рябь в Интернете в течение недели или около того. А вот если бы он произвел академический фурор в Бостоне, прежде чем исчезнуть, новость была бы куда более важной. Такие дети, как он, знают способ попасть в телевизор, обычно в раздел О-Боже-ж-мой. Что я всегда говорю, доктор?

— Что в нашем деле отсутствие новостей — это хорошая новость.

— Правильно. В идеальном мире мы бы его пропустили. Мы все еще имеем порядочное количество ТК. — Она постучала пальцем по розовому стикеру на бланке приема. — Это показывает, что его НФГМ не так уж и высок. Только…

Ей не нужно было заканчивать. Некоторые товары встречаются все реже и реже. Бивень слона. Шкура тигра. Рог носорога. Редкие металлы. Даже нефть. Сюда вы можете добавить и этих особых детей, чьи необычные качества не имеют ничего общего с их Ай-Кью. На этой неделе приедут еще пятеро, включая Диксона. Очень хороший улов, но два года назад их могло быть и тридцать.

— Ой, смотрите, — произнесла Миссис Сигсби. На экране ее компьютера их новое поступление приближался к самому старому жителю Передней Половины. — Сейчас он встретится со слишком-умной-на-ее-же-беду Бенсон. Она выдаст ему сенсацию или какую-нибудь ее версию.

— Все еще в Передней Половине, — сказал Хендрикс. — Нам следует сделать её чертовым официальным встречающим.

Миссис Сигсби одарила его самой ледяной улыбкой.

— Уж лучше она, чем ты, док.

Хендрикс посмотрел сверху вниз и подумал, не сказать ли ему: С этой выгодной позиции я вижу, как быстро редеют твои волосы, Сиггерс. Это неотъемлемая часть твоей некритической, но затянувшейся анорексии. Твой скальп розовый, как глаз кролика-альбиноса.

Было много вещей, которые он хотел сказать ей, грамматически безупречному плоскогрудому главному администратору Института, но никогда этого не делал. Это было бы неразумно.


9

Шлакоблочный коридор был усеян дверями и увешан плакатами. Девушка сидела под одним из них, с черным мальчиком и белой девочкой, которые прижались друг к другу лбами и глупо улыбались. Подпись внизу гласила: Я РЕШИЛ БЫТЬ счастливым!

— Тебе это нравится? — Спросила черная девушка. При ближайшем рассмотрении сигарета, свисавшая у нее изо рта, оказалась разновидностью конфеты. — Я бы исправила надпись на: я решил БЫТЬ ХРЕНОВЫМ, но тогда они могут забрать мою ручку. Иногда они позволяют дерьму течь, а иногда нет. Проблема в том, что ты никогда не знаешь наверняка, в какой момент все меняется.

— Где я? — Спросил Люк. — Что это за место? — Ему хотелось плакать. Он догадался, что это были побочные последствия дезориентации.

— Добро пожаловать в Институт, — сказала она.

— Мы в Миннеаполисе?

Она рассмеялась.

— Вряд ли. И больше не в Канзасе, Тотошка[54]. Мы в штате Мэн. Где-то в глухомани. По крайней мере, так считает Морин.

— В Мэне? — Он покачал головой, словно получил удар в голову. — Ты уверена?

— Да. Ты выглядишь слишком белым, белый мальчик. Я думаю, тебе стоит присесть, прежде чем ты свалишься.

Он сел, держась одной рукой за стену, потому что его ноги не желали нормально сгибаться. Это больше походило на падение.

— Я был дома, — сказал он. — Я был дома, а потом проснулся здесь. В комнате, которая выглядит как моя комната, но таковой не является.

— Я знаю, — сказала она. — Шок, не так ли? — Она сунула руку в карман брюк и достала оттуда пачку. На ней был изображен ковбой, бросающий лассо, конфеты-сигареты ПОГОНЩИКОВ ЛОШАДЕЙ, — гласила надпись. КУРИТЕ ТАК ЖЕ, КАК ПАПА! — Хочешь одну? Немного сахара может поднять тебе настроение. Мне это всегда помогает.

Люк взял пачку и поднял крышку. Внутри оставалось шесть сигарет, каждая с красным кончиком, который, как он догадался, должен был изображать огонек. Он взял одну, сунул в рот и откусил половину. Сладость затопила его рот.

— Никогда не делай этого с настоящей сигаретой, — сказала она. — Вкус тебе и вполовину не понравится.

— Я и не знал, что они все еще продают такие вещи, — сказал он.

— Такие — уж точно не продаются, — сказала она. — Курить так же, как папа? Ты издеваешься? Должно быть, это антиквариат. Но реально странная хрень у них продается в столовой. Включая настоящие сигареты, можешь мне поверить. Все крутые марки — Лаки, Честерфилды, Кэмелы, как в тех старых фильмах по Ти-Си-Эм[55]. У меня есть соблазн попробовать, но чел, они берут за них слишком много жетонов.

— Настоящие сигареты? Ты же не хочешь сказать, что они для детей?

— Все здешние обитатели — дети. Не то, чтобы сейчас их было много в Передней Половине. Но Морин говорит, что скоро к нам могут подтянуться еще несколько. Я не знаю, откуда она черпает информацию, но обычно все подтверждается.

— Сигареты для детей? Что здесь такое? Остров Удовольствий? — Что-то в данный момент он не чувствовал себя счастливым и умиротворенным.

Её это рассмешило.

— Как в Пиноккио! Точно! — Она подняла руку. Люк дал ей пять и почувствовал себя немного лучше. Трудно сказать, почему.

— Как тебя зовут? Я не могу продолжать называть тебя белым мальчиком. Это, типа, расовая дискриминация.

— Люк Эллис. А ты кто?

— Калиша Бенсон. — Она подняла палец. — А теперь слушай внимательно, Люк. Ты можешь звать меня Калиша, или можешь звать меня Ша. Только не называй меня Спортсменкой.

— А почему нет? — Все еще пытаясь сориентироваться, но безуспешно. Даже близко нет. Он съел вторую половину своей сигареты, ту, что с фальшивым угольком на кончике.

— Потому что именно так говорят Хендрикс и его коллеги-дармоеды, когда делают тебе уколы или берут анализы. — Я воткну иглу тебе в руку, будет больно, но будь Спортсменкой. Я собираюсь засунуть этот предмет тебе в горло, что заставит тебя крутиться, как гребаный червяк, но будь Спортсменкой. Мы собираемся погрузить тебя в бак, просто задержи дыхание и будь Спортсменкой. — Вот поэтому-то ты и не должен называть меня Спортсменкой.

Люк почти не обратил внимания на информацию о тестах, решил, что подумает об этом позже. Его мысли вертелись вокруг слова гребаный. Он слышал это слово от многих мальчиков (они с Рольфом часто повторяли его, когда тусили), и от хорошенькой рыжей девушки, которая могла провалить ЕГЭ, но никогда от девочек его возраста. Он предположил, что это означало, что он вел весьма беззаботную жизнь.

Она положила руку ему на колено, отчего у него слегка защекотало в груди, и серьезно на него посмотрела.

— Но мой совет — не сдавайся и будь Спортсменом, независимо от того, насколько это отстой, независимо от того, что они засовывают тебе в глотку или в задницу. Или топят в баке, о котором я толком ничего не знаю, меня этой процедуре не подвергали, только слышала о ней, но я точно знаю, что пока тебя изучают, ты остаешься в Передней Половине. Я не знаю, что происходит в Задней Половине, и не хочу знать. Все, что я знаю, это то, что Задняя Половина похожа на Тараканий мотель[56] — дети туда заселяются, но не выселяются. Во всяком случае, обратно они точно не попадают.

Он оглянулся в ту сторону, откуда пришел. Там было много мотивационных плакатов, а также много дверей, по восемь или около того с каждой стороны.

— Сколько сейчас здесь детей?

— Пятеро, считая тебя и меня. Передняя Половина никогда не пустовала, но в настоящий момент это как город-призрак. Дети приходят и уходят.

— Кстати, о Микеланджело, — пробормотал Люк.

— А?

— Ничего. Что…

Одна из двойных дверей в дальнем конце коридора открылась, и на пороге появилась женщина в коричневом платье. Она придерживала дверь задницей, пока с чем-то боролась. Калиша вскочила в мгновение ока.

— Эй, Морин, детка, держись, мы сейчас поможем.

Поскольку прозвучало мы, а не я, Люк встал и пошел за Калишей. Когда он подошел ближе, то увидел, что коричневое платье на самом деле было чем-то вроде униформы, какую горничная могла бы носить в каком-то шикарном отеле — во всяком случае, оно не было украшено оборками или чем-то еще. Она пыталась перетащить корзину для белья через металлическую полосу между этим коридором и большой комнатой за ним, которая выглядела как комната отдыха — там стояли столы и стулья, а окна пропускали яркий солнечный свет. Был там также и телевизор, размером с экран небольшого кинотеатра. Калиша открыла другую дверь, чтобы высвободить больше места. Люк взялся за корзину для белья (сбоку было напечатано ДАНДУКС) и помог женщине затащить ее в то, что он уже начал называть общажным коридором. Внутри были простыни и полотенца.

— Спасибо, сынок, — сказала она. Она была довольно старой, с изрядным количеством седины в волосах, и выглядела уставшей. Бейдж на ее левой груди гласил: МОРИН. Она оглядела его с головы до ног. — Ты новенький. Люк, верно?

— Люк Эллис. Как вы узнали?

— Я записала это в дневнике. — Она вытащила из кармана юбки сложенный вдвое листок бумаги и сунула его обратно.

Люк протянул руку, как его учили.

— Рад с вами познакомиться.

Морин ее пожала. Она показалась ему довольно милой, и Люк решил, что ему приятно с ней познакомиться. Но своему нахождению здесь он рад не был; он был напуган и беспокоился о своих родителях, а также и о себе. Они его уже наверняка хватились. Он не думал, что они поверят в то, что он сбежал. Но когда они обнаружат его спальню пустой, какой еще вывод они могут сделать? Полиция скоро начнет его искать, если уже не разыскивает, но если Калиша права, то они будут искать его далеко отсюда.

Ладонь Морин была теплой и сухой.

— Меня зовут Морин Элворсон. Уборка и все-такое, подобное. Я буду поддерживать твою комнату в чистоте.

— И не заставляй ее много работать, — сказал Калиша, бросая на него запрещающий взгляд.

Морин улыбнулась.

— Ты просто персик, Калиша. Этот не выглядит грязнулей, не то, что Ники. Тот как Свинарник в комиксах Арахис[57]. Он сейчас в своей комнате? Я не видела его на игровой площадке с Джорджем и Айрис.

— Вы же знаете Ники, — сказал Калиша. — Если он встает раньше часа дня, он называет это ранним подъемом.

— Тогда я займусь остальными, но доктора хотят его видеть. Если он не встанет, они его поднимут. Рада познакомиться, Люк. — И она пошла по коридору, теперь уже толкая свою корзину, а не волоча ее.

— Пойдем, — сказала Калиша, беря Люка за руку. Беспокоился он о своих родителях или нет, он получил еще одно из этих покалываний.

Она потянула его в комнату отдыха. Он хотел осмотреть это место, особенно торговые автоматы (настоящие сигареты, возможно ли это?), но как только за ними закрылась дверь, Калиша подняла голову. Она выглядела серьезной, даже жестокой.

— Я не знаю, как долго ты здесь пробудешь — не знаю, сколько еще я здесь пробуду, если уж на то пошло, — но пока ты здесь, будь корректен с Морин, слышишь? В этом заведении работают подлые говнюки, но она не из их числа. Она хорошая. И у нее есть проблемы.

— Проблемы какого рода? — Спросил он в основном из вежливости. И посмотрел через окно, на то, что должно было быть игровой площадкой. Там было двое детей, мальчик и девочка, может, его ровесники, может, чуть постарше.

— Она чувствует себя больной, но не хочет идти к врачу, потому что не может себе этого позволить. Она зарабатывает около сорока тысяч в год, а счета ей приходят в два раза больше. А может, даже еще больше. Ее муж взял денег в кредит и сбежал. А они продолжают накапливаться, ясно? Проценты.

— Выг, — сказал Люк. — Мой папа так это называет. Сокращенно от выграш. С украинского переводится как прибыль или выигрыш[58]. Это бандитский термин, и папа говорит, что компании, которые раздают кредитки, в своем большинстве мошенники. Судя по процентам, которые они взимают, у него на это…

— Что на это? Своя точка зрения?

— Да. — Он перестал смотреть на детей, находившихся снаружи — вероятно, Джорджа и Айрис — и повернулся к Калише. — Она сама тебе все это рассказала? Ребенку? Ты должно быть ас во внутриличностных отношениях.

Калиша посмотрела удивленно, а потом рассмеялась. Это было горячее послание, которое она произнесла, уперев руки в бока и запрокинув голову. Что делало ее похожей на женщину, а не на ребенка.

— Межличностные отношения! У тебя слишком длинный язык, Люк!

— Внутри, а не меж, — сказал он. — Если только ты не работаешь с целой группой. Даешь им консультации по кредитам или что-то в этом роде. — Он сделал паузу. — Это, гм, шутка.

И к тому же хромая. Дурацкая шутка.

Она оценивающе оглядела его с головы до ног, а затем снова подняла взгляд, вызвав еще одно из тех не очень неприятных покалываний.

— Насколько же ты умен?

Он пожал плечами, немного смущенный. Обычно он не выпендривался — это был худший в мире способ заводить друзей и добиваться признания, — но он был расстроен, смущен, взволнован и (нужно признаться) напуган до смерти. Ему становилось все труднее и труднее не называть произошедшее с ним юридическим термином киднеппинг. В конце концов, он был ребенком, он спал, и если Калиша говорил правду, то проснулся он за тысячи миль от своего дома. Отпустили бы его родители без прений или настоящей драки? Едва ли. Что бы с ним ни случилось, он надеялся, что они спали, когда все это происходило.

— Чертовски умен, как мне кажется. Ты ТП или ТК? Я склоняюсь к ТК.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Но, может быть, он и понимал. Он подумал о том, как тарелки иногда дребезжали в шкафах, как дверь его спальни иногда открывалась или закрывалась сама по себе, и о том, как дрожал поднос в Рокет Пицце. А также о том, как урна двигалась сама по себе в день сдачи теста ЕГЭ.

— ТП — это телепатия. ТК-…

— Телекинез.

Она улыбнулась и ткнула в него пальцем.

— Ты действительно умный ребенок. Телекинез, все верно. У тебя либо то, либо другое, предположительно никто не может иметь сразу два таланта — так, по крайней мере, говорят лаборанты. Я — ТП. — Последнее она произнесла с некоторой гордостью.

— Ты читаешь мысли, — сказал Люк. — Конечно. Каждый день и дважды в воскресенье.

— Как ты думаешь, откуда я все знаю о Морин? Она никогда и никому здесь не расскажет о своих проблемах, не такой она человек. Но я не знаю подробностей, только в общих чертах. — Она задумалась. — Какие-то проблемы у неё и с ребенком. Что странно. Однажды я спросила, есть ли у нее дети, и она ответила, что нет.

Калиша пожала плечами.

— Я всегда была в состоянии делать это — стоило только захотеть — но ничего такого, чтобы быть супергероем. Если бы это было так, я бы отсюда давно сбежала.

— Ты это серьезно?

— Да, и вот тебе первое испытание. Первое из многих. Я загадала число от одного до пятидесяти. Что за число?

— Не знаю.

— Это правда? Не притворяешься?

— Абсолютно. — Он подошел к двери в дальнем конце комнаты. Снаружи мальчик бросал мяч в корзину, а девочка прыгала на батуте — ничего особенного, только подскоки и повороты. Ни один из них не выглядел так, как будто они хорошо проводили время. — Эти дети — Джордж и Айрис?

— Да. — Она присоединилась к нему. — Джордж Айлс и Айрис Стэнхоуп. Они оба ТК. ТП встречаются реже. Эй, умник, это то слово, или надо говорить более редко?

— И то и другое правильно, но я бы выбрал более редко. Реже звучит так, как будто ты пытаешься запустить подвесной мотор.

Она задумалась на несколько секунд, потом рассмеялась и снова ткнула в него пальцем.

— Лучший из всех.

— Мы можем выйти?

— Конечно. Дверь игровой площадки никогда не запирается. Вряд ли ты захочешь остаться там надолго, насекомые здесь, в глуши, довольно свирепы. В твоей ванной аптечке есть ДЭТА[59]. Ты должен им мазаться с головы до ног, это не шутки. Морин говорит, что ситуация с насекомыми улучшится, как только вылупятся стрекозы, но я еще ни одной не видела.

— Они нормальные?

— Джордж и Айрис? Конечно, по моему мнению. Но мы не лучшие друзья, или что-то в этом роде. Я знаю Джорджа всего неделю. Айрис прибыла… ммм… кажется, дней десять назад. Так обстоят дела. После меня Ник здесь дольше всех. Ник Уилхольм. Не рассчитывай на серьезные отношения в Передней Половине, умник. Как я уже сказала, дети приходят и уходят. Пусть никто из них и не говорит о Микеланджело.

— Как давно здесь ты, Калиша?

— Почти месяц. Я — старожил.

— Тогда ты расскажешь мне, что происходит? — Он кивнул ребятам на улице. — А они расскажут?

— Мы расскажем тебе все, что знаем, и то, что говорят надзиратели и лаборанты, но у меня есть мысли, что большая часть всего этого — ложь. Джордж чувствует то же самое. Айрис же… — Калиша рассмеялась. — Она как агент Малдер из сериала Секретные материалы. Ей хочется верить.

— Верить во что?

Взгляд, который она бросила на него — одновременно мудрый и печальный, — снова сделал ее похожей скорее на взрослую, чем на ребенка. — Что это всего лишь небольшой крюк на великой дороге жизни, и все, в конце концов, будет хорошо, как в Скуби-Ду.

— А где твои родители? Как ты сюда попала?

Взрослый взгляд исчез.

— Не хочу сейчас об этом говорить.

— О'кей. — Может быть, и он этого не хотел. По крайней мере, пока.

— И когда ты встретишь Ники, не переживай, если он начнет разглагольствовать. Именно так он выпускает пар, и некоторые из его тирад… — Она задумалась. — Весьма занимательны.

— Как скажешь. Ты не сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Перестань называть меня умником. Меня зовут Люк. Используй это имя, хорошо?

— Попробую.

Он потянулся к двери, но она положила руку ему на запястье.

— Еще одно, прежде чем мы выйдем. Повернись, Люк.

Он так и сделал. Она была, наверное, на дюйм выше его. Он не догадывался, что она собирается поцеловать его, пока она этого не сделала, — полный контакт. Она даже язык просунула между его губами на секунду или две, и это вызвало не просто покалывание, но и сильный толчок, как будто он засунул палец в розетку под напряжением. Его первый настоящий поцелуй, и такой страстный. Рольф, подумал он (насколько он мог думать сразу после этого), обзавидовался бы.

Она отстранилась, выглядя удовлетворенной.

— Это не настоящая любовь или что-то в этом роде. Я даже не уверена, что сделала тебе одолжение, но все может быть. Всю свою первую неделю здесь я провела в карантине. Никаких тебе уколов и точек.

Она указала на плакат на стене рядом с автоматом для сладостей. На ней был изображен мальчик в кресле, радостно указывающий на кучу цветных точек на белой стене. Улыбающийся доктор (белый халат, стетоскоп на шее) стоял, положив руку на плечо мальчика. Над картинкой было написано: УКОЛЫ ДЛЯ ТОЧЕК! И ниже: чем быстрее Ты их увидиШЬ, тем быстрее ТЫ вернеШЬСЯ домой!

— Что, черт возьми, это значит?

— Сейчас это неважно. Мои родители были ярыми противниками прививок, и через два дня после того, как я обосновалась в Передней Половине, я заболела ветрянкой. Кашель, высокая температура, большие уродливые красные пятна, все удовольствия. Я думаю, что с этим покончено, так как я на свободе, и они снова меня изучают, но, возможно, я все еще немного заразна. Если тебе повезет, ты тоже заболеешь ветрянкой и проведешь пару недель, попивая сок и смотря телевизор вместо того, чтобы получать уколы и МРТ.

Девушка заметила их и помахала рукой. Калиша помахала в ответ и, прежде чем Люк успел сказать что-нибудь еще, распахнула дверь.

— Вперед. Сотри это дурацкое выражение со своего лица и познакомься с Факерами[60].

Уколы для точек

1

За дверями Институтской столовой и комнаты отдыха с телевизором Калиша обняла Люка за плечи и притянула к себе. Он подумал (на самом деле надеялся), что она снова его поцелует, но вместо этого Калиша прошептала ему на ухо (при этом её губы щекотали его кожу и вызывали мурашки):

— Говори о чем хочешь, только ничего не говори о Морин, ладно? Мы думаем, что они не все время нас прослушивают, но лучше сохранять осторожность. Я не хочу, чтобы у нее были неприятности.

Морин, о'кей, горничная, но кто такие они? Люк никогда еще не чувствовал себя таким потерянным, даже в четырехлетнем возрасте, когда его разлучили с матерью на пятнадцать бесконечных минут в Американском торговом центре[61].

Тем временем, как и предполагала Калиша, им заинтересовались насекомые. Маленькие и черные они облаками кружили вокруг его головы.

Большая часть игровой зоны была покрыта мелким гравием. Баскетбольная площадка, где ребенок по имени Джордж продолжал кидать мяч в корзину, была с прорезиненным покрытием, а батут был окружен каким-то губчатым материалом, способным смягчить падение, если кто-то нерасчетливо прыгнет и завалится на бок. Здесь также были: площадка для шаффлборда[62], площадка для игры в бадминтон, канатная дорога и множество ярких цилиндров, которые маленькие дети могли использовать как туннель — не то чтобы здесь были дети, достаточно маленькие, чтобы ими воспользоваться. Там были также обычные качели, качели на двоих и горка. Длинный зеленый шкаф, окруженный столиками для пикника, был украшен табличками с надписью игры и ИНВЕНТАРЬ и пожалуйста, кладите на место то, что вы достали.

Площадка была обнесена сетчатым металлическим забором высотой не менее десяти футов, и Люк увидел камеры в двух её углах. Они были пыльными, как будто их давно не чистили. За забором не было ничего, кроме леса, в основном сосен. Судя по их толщине, Люк определил их возраст лет в восемьдесят, плюс-минус. Формула, данная в книге Деревья Северной Америки, которую он прочел теплым субботним днем, в десятилетнем возрасте, была довольно простой. Не было никакой необходимости считать кольца. Вы просто оценивали окружность одного из деревьев, делили на р, чтобы получить диаметр, а затем умножали на средний коэффициент роста для североамериканских сосен, который составляет 4,5. Легко было догадаться, как и сделать вывод: эти деревья не вырубались уже довольно давно, может быть, пару поколений. Чем бы там ни был Институт, он располагался посреди старого леса, а значит, в глуши. Что касается самой игровой площадки, то его первой мыслью было, что если бы где-то и существовал тюремный прогулочный дворик для детей в возрасте от шести до шестнадцати, то он должен был бы выглядеть именно так.

Девушка — Айрис — увидела их и помахала рукой. Она еще дважды подпрыгнула на батуте, при этом ее конский хвостик разлетался из стороны в сторону, затем сделала прыжок в сторону и приземлилась на пружинистый материал с разведенными ногами и согнутыми коленями.

— Ша! Кто это там с тобой?

— Это Люк Эллис, — сказал Калиша. — Новенький, прибыл сегодня утром.

— Привет, Люк. — Айрис подошла и протянула руку. Это была худенькая девушка, на пару дюймов выше Калиши. У нее было приятное, симпатичное лицо, ее щеки и лоб блестели от того, что Люк предположил, было смесью пота и противомоскитного спрея. — Айрис Стэнхоуп.

Люк встряхнулся, так же как и она, осознав, что насекомые — мандавошки, как их называли в Миннесоте, он понятия не имел, как их назывались здесь — начали пробовать его на вкус.

— Не очень-то приятно здесь находиться, но, думаю, приятно познакомиться.

— Я из Абилина, штат Техас. А как насчет тебя?

— Миннеаполис. Это в…

— Я знаю, где это, — сказала Айрис. — Земля с миллиардом озер или что-то в этом роде.

— Джордж! — Крикнула Калиша. — Что с твоими манерами, молодой человек? Иди-ка сюда!

— Иду, иду, подожди немного. Это очень важно. — Джордж проследовал к линии штрафных бросков на краю площадки, прижал баскетбольный мяч к груди и заговорил низким, напряженным голосом. — Ладно, ребята, после семи упорных игр наступает апогей. Второй овертайм, Уизардс отстают от Селтикс [63]на одно очко, и Джордж Айлс, только что вышедший со скамейки запасных, имеет шанс вырвать победу с линии штрафных. Если он попадет один раз, для Уизардс забрезжит лучик надежды. Если он попадет дважды, то войдет в историю, возможно, получит место в Зале Славы Баскетбола, и выиграет кабриолет Тесла

— Должно быть, ручная работа, — сказал Люк. — Тесла не делает кабриолетов, по крайней мере, пока.

Джордж не обратил на это внимания.

— Никто не ожидал, что Айлс окажется в таком положении, и меньше всего сам Айлс. Жуткая тишина опустилась на столичную арену…

— И тут кто-то перданул! — Крикнула Айрис. Она просунула язык между губами и издала долгий шипящий гудок. — Настоящие фанфары! Какая же вонь!

— Айлс делает глубокий вдох… и дважды стучит мячом о паркет, что является его фирменным знаком…

— В дополнение к незакрывающемуся рту. У Джорджа очень активная фантазийная жизнь, — сказала Айрис Люку. — Ты к этому привыкнешь.

Джордж посмотрел на них троих.

— Айлс бросает сердитый взгляд на одинокого болельщика Селтикс, дразнящего его с центральной трибуны… это девушка, которая выглядит очень глупо, а также удивительно уродливо…

Айрис выдула еще один непристойный звук.

— Теперь Айлс стоит лицом к корзине… Айлс бросает…

Мимо.

— Господи, Джордж, — сказал Калиша, — это ужасно. Завязывай ты уже с этой чертовой игрой, либо своди матч к ничье, либо проигрывай, чтобы мы могли спокойно поговорить. Этот парень не понимает, что с ним произошло.

— Как, в принципе, и все мы, — сказала Айрис.

Джордж согнул колени и бросил. Мяч покатился по ободу корзины… немного подумал… и вылетел прочь.

— Селтикс победили, Селтикс победили! — Закричала Айрис. Она сделала прыжок болельщицы и потрясла невидимыми помпонами. — А теперь иди сюда и поздоровайся с новеньким.

Джордж подошел, отмахиваясь от насекомых. Он был невысоким и коренастым, и Люк подумал, что его фантазии были единственным местом, где он когда-либо играл в профессиональный баскетбол. Его бледно-голубые глаза напомнили Люку фильмы Пола Ньюмана и Стива Маккуина[64], которые они с Рольфом любили смотреть по телевизору. При мысли о том, как они вдвоем развалившись перед телевизором, едят попкорн, его затошнило.

— Эй, малыш. Как тебя зовут?

— Люк Эллис.

— Я Джордж Айлс, но ты, наверное, уже знаешь это от этих девушек. Я для них Бог.

Калиша взялась за голову. Айрис показала ему фак.

— Бог любви.

— Но Адонис, а не Купидон, — сказал Люк, немного углубляясь в свои мысли. Во всяком случае, пытаясь. — Адонис — Бог страсти и красоты.

— Как скажешь. Тебе понравилось это место? Отстой, не правда ли?

— Что это за место? Калиша называет его Институтом, но что это значит?

— С таким же успехом его можно назвать Домом Миссис Сигсби для своенравных детей-экстрасенсов, — сказала Айрис и сплюнула.

Это не было похоже на то, как если бы вы начали смотреть художественный фильм с середины; это было похоже на то, как если бы вы начали смотреть телешоу с середины третьего сезона. Да еще и с запутанным сюжетом.

— Кто такая Миссис Сигсби?

— Сука-Королева, — сказал Джордж. — Ты с ней познакомишься, и мой тебе совет — не дерзи ей. Она не любит, когда ее дерзят.

— Ты ТП или ТК? — Спросила Айрис.

— ТК, я полагаю. — На самом деле это было гораздо больше, чем предположение. — Иногда вокруг меня что-то движется, и поскольку я не верю в призраков, то, наверное, это делаю я. Но этого вряд ли должно быть достаточно… — Он замолчал. Должно быть достаточно, чтобы меня сюда упекли, вот что он подумал. Но все же он был здесь.

— ТК-плюс? — Спросил Джордж. Он направился к одному из столов для пикника. Люк последовал за ним, в сопровождении двух девушек. Он мог вычислить приблизительный возраст леса, который их окружал, он знал названия сотен различных бактерий, он мог рассказать этим детям о Хемингуэе, Фолкнере или Вольтере, но он никогда не чувствовал себя более отсталым.

— Понятия не имею, что это значит.

— Так они называют таких детей, как я и Джордж, — сказала Калиша. Лаборанты, надзиратели и врачи. Мы не должны этого знать…

— Но мы знаем, — закончила Айрис. — Это то, что все называют секретом полишинеля. TK- и TП- плюс могут делать это, когда захотят, хотя бы иногда. У меня же все движется только тогда, когда я злюсь, или действительно счастлива, или напугана. Тогда это происходит непроизвольно, как чихание. Так что я простой середнячок. Они называют середнячков розовыми ТК и ТП.

— Почему? — Спросил Люк.

— Потому что если ты просто обычный человек, то на твоей папке есть маленькая розовая отметка. Мы также не должны видеть и то, что находится на и в наших папках, но однажды я свою папку увидела. Иногда они крайне неосторожны.

— Ты должен следить за своими поступками, иначе они будут крайне небрежно относиться к твоей заднице, — сказала Калиша.

— Розовые получают больше тестов и больше уколов, — сказала Айрис. Меня погружали в бак. Это было отстойно, но не так уж, чтоб очень.

— Что…

Джордж не дал Люку закончить вопрос.

— Я ТК-плюс, на моей папке нет ничего розового. Ноль розового для этого ребенка.

— Ты видел свою папку? — Спросил Люк.

— В этом нет необходимости. Я просто крут. Смотри.

Не было никакой особой концентрации типа индийских свами, ребенок просто стоял, где стоит, но произошло нечто необычное. (По крайней мере, Люку это показалось необычным, хотя ни на одну из девушек это не произвело особого впечатления). Москитное облако, кружившее над головой Джорджа, сдуло назад, образовав нечто вроде кометного хвоста, словно в них ударил порыв сильного ветра. Только никакого ветра не было.

— Видишь? — Сказал он. — TK-плюс в действии. Только длится это недолго.

Это было правдой. Москиты уже вернулись, кружа вокруг него и держась на расстоянии только из-за спрея, которым он был обмазан.

— Тот второй бросок в корзину, — сказал Люк. — Ты мог бы заставить мяч упасть?

Джордж с сожалением покачал головой.

— Я бы хотела, чтобы они привезли действительно мощного TK-плюс, — сказала Айрис. Ее волнение по поводу встречи с новым ребенком сошло на нет. Она выглядела уставшей, напуганной и старше своего возраста, который Люк оценил примерно лет в пятнадцать. — Того, кто сможет телепортировать нас отсюда нахер. — Она села на одну из скамеек у стола для пикника и закрыла глаза рукой.

Калиша села рядом и обняла ее.

— Нет, давай завязывай грустить, все будет хорошо.

— Нет, не будет, — сказала Айрис. — Посмотри на это, я же подушечка для булавок! — Она протянула к ней руки. На левой были два лейкопластыря, а на правой — три. Затем она быстро потерла глаза и надела то, что, как предположил Люк, было ее маской. — Итак, новичок — ты можешь передвигать вещи, когда захочешь?

Люк никогда не говорил о сверхразумной способности — также известной как психокинез — кроме как с родителями. Его мама сказала, что люди будут бояться, если узнают. Его отец сказал, что это самое незначительное в нем. Люк был согласен по обоим пунктам, но эти дети не были напуганы, и здесь это было важно. Это было ясно как день.

— Нет. Я даже не могу пошевелить ушами.

Они рассмеялись, и Люк расслабился. Место было странным и страшным, но, по крайней мере, эти дети казались нормальными.

— Время от времени вещи перемещаются, вот и все. Посуда или столовое серебро. Иногда двери закрывались сами собой. Раз или два у меня в комнате включалась лампа. Ничего грандиозного. Черт, я вообще не был уверен, что это сделал я. Я думал, может быть это сквозняк… или глубокие подземные толчки…

Все они смотрели на него мудрыми глазами.

— Ладно, — сказал он. — Я знал. И мои родители тоже. Но это никогда не создавало больших проблем.

Может быть, так оно и было бы дальше, подумал он, если бы к тому же, он не был чертовски умен, и в двенадцать лет его приняли не в один, а сразу в два колледжа. Предположим, у вас есть семилетний ребенок, который может играть на пианино, как Ван Клиберн. Кого-нибудь волнует, что этот ребенок может также сделать несколько простых карточных трюков? Или пошевелить ушами? Но этого он не мог сказать Джорджу, Айрис и Калише. Это прозвучало бы как хвастовство.

— Ты прав, никаких больших проблем! — Горячо сказала Калиша. — Вот в этом-то вся и загвоздка! Мы не Лига справедливости и не Люди Икс![65].

— Нас что, похитили? — Он молился, чтобы они рассмеялись. Желал, чтобы кто-нибудь из них сказал, Конечно, нет.

— Типа да, — сказал Джордж.

— Потому что ты можешь заставить насекомых улететь на секунду или две? Потому что… — Он подумал о подносе, упавшем со стола в Рокет Пицце. — Потому что время от времени я захожу в комнату, и дверь за мной сама собой закрывается?

— Ну, — сказал Джордж, — если бы они хватали людей за красоту, Айрис и Ша здесь бы не было.

— Серпом тебе по яйцам, — сказала Калиша.

Джордж улыбнулся.

— Чрезвычайно изощрённое извращение. Прям не знаю, что и сказать.

— Иногда я не могу дождаться, когда ты переедешь в Заднюю Половину, — сказала Айрис. — Бог, вероятно, накажет меня за это, но…

— Подождите, — сказал Люк. — Просто подождите. Начните с самого начала.

— И это только начало, приятель, — раздался голос позади них. — К сожалению, это также, вероятно, и конец.


2

Люк предположил, что вновь прибывшему было лет шестнадцать, но позже узнал, что тот был на два года моложе. Ники Уилхольм был высоким и голубоглазым, с копной нечесаных волос, которые были чернее черного и при помывке требовали ударной дозы шампуня. Он был одет в мятую рубашку на пуговицах поверх мятых шорт, его белые спортивные носки были приспущены, а кроссовки — грязными. Люк вспомнил, как Морин говорила, что он похож на Свинарника из комиксов Арахис.

Остальные смотрели на него с настороженным уважением, и Люк мгновенно это понял. Калиша, Айрис и Джордж были рады оказаться здесь не больше, чем сам Люк, но они хотя бы старались сохранять позитивный настрой; за исключением того момента, когда Айрис скинула маску, от них исходила слегка дурковатая атмосфера. С этим парнем все было не так. Сейчас Ники не выглядел злым и сердитым, но было ясно, что все это было, и в недалеком прошлом. На его распухшей нижней губе виднелась заживающая рана. Дополняли картину сходящие остатки синяка под глазом и свежий синяк на щеке.

Значит, скандалист. В свое время Люк повидал таких, была даже парочка в Бродерике. Они с Рольфом старались держаться от них подальше, но если это место было тюрьмой, о чем Люк уже начал догадываться, то от Ники Уилхолма им не дистанцироваться. Но остальные трое, похоже, его не боялись, и это был хороший знак. Ники, возможно, и выводили из себя порядки достижения целей, людьми, стоящими за этим пресным названием Институт, но своим товарищам по несчастью он казался просто напряженным. Сосредоточенным. Тем не менее, эти отметины на его лице предполагали неприятные возможности, особенно если по натуре он не был простым скандалистом. А если их нанес взрослый? Школьный учитель, занимающийся чем-то подобным, причем не только в Броде, но и практически везде, был бы уволен, возможно, получил бы условно, а может быть, даже был бы арестован.

Он вспомнил, как Калиша сказала: Ты больше не в Канзасе, Тотошка.

— Я Люк Эллис. — Он протянул руку, не зная, чего ожидать.

Ники проигнорировал его и открыл зеленый шкафчик с оборудованием.

— Ты играешь в шахматы, Эллис? Эта троица — полные лузеры. Донна Гибсон могла хотя бы слегка посопротивляться, но три дня назад её перевели в Заднюю Половину.

— И больше мы ее не увидим, — печально изрек Джордж.

— Играю, — сказал Люк, — но сейчас мне не хочется. Я хочу знать, где я и что здесь происходит.

Ник достал шахматную доску и коробку с шахматами. Он быстро выстроил фигуры, глядя сквозь упавшие на глаза волосы, вместо того чтобы откинуть их назад.

— Ты в Институте. Где-то в дебрях штата Мэн. Тут нет никакого поселения, просто координаты на карте. ТР-110. Ша узнала это от кучи людей. Так говорила Донна и Пит Литтлджон. Это еще один ТП, которого перевели в Заднюю Половину.

— Кажется, Пити нет с нами уже целую вечность, но он был здесь еще на прошлой неделе, — задумчиво произнесла Калиша. — Помнишь эти прыщи? И как его очки постоянно сползали с носа?

Ники не обратил на это внимания.

— Смотрители зоопарка не пытаются это скрыть или отрицать. Да и зачем, когда они изо дня в день работают с детьми с ТП? Они не слишком беспокоятся о сохранности своих секретов, потому что даже Ша не может проникнуть очень уж глубоко, а она весьма хороша.

— В большинстве случаев я могу набрать девяносто процентов на картах Райна[66], - сказала Калиша. Не хвастовство, а просто констатация факта. — И я могла бы назвать имя твоей бабушки, если ты вызовешь его на передний план своего разума, но передние планы — это все, куда я могу добраться.

Мою бабушку зовут Ребекка, — подумал Люк.

— Ребекка, — сказала Калиша и, увидев выражение удивления на лице Люка, разразилась приступом хохота, делавшим ее похожей на ребенка, которым она была не так давно.

— Тебе достаются белые, — сказал Ники. — А я всегда играю черными.

— Ник — наш почетный бунтарь, — сказал Джордж.

— Отметины это подтверждают, — сказала Калиша. — Ему это слабо помогает, но он ничего не может с собой поделать. В его комнате сплошной беспорядок, — еще один акт подросткового бунта, который только придает работы нашей Морин.

Ники, не улыбаясь, повернулся к чернокожей девушке.

— Если бы Морин действительно была такой святой, как ты думаешь, она бы вытащила нас отсюда. Или донесла в ближайший полицейский участок.

Калиша покачала головой.

— Вернись в реальность. Если ты здесь работаешь, ты — часть этого. Хорошо это или плохо.

— Неприятно или приятно, — добавил Джордж. Вид у него был торжественный.

— Кроме того, ближайший полицейский участок, скорее всего, находится в многих милях отсюда и состоит из пары полицейских и собаки-поводыря, — сказала Айрис. — Раз уж ты назначил себя Главным Объяснителем, Ник, почему бы тебе не ввести парня в курс дела? Черт побери, разве ты не помнишь, как странно просыпаться здесь, все еще находясь в своей домашней комнате?

Ник откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Люк случайно заметил, как Калиша на него смотрит, и подумал, что если она когда-нибудь поцелует Ники, то не только для того, чтобы передать ему ветрянку.

— Ладно, Эллис, я расскажу тебе все, что мы знаем. Или то, что мы думаем, что знаем. Это не займет много времени. Дамы, не стесняйтесь, помогайте. Джордж, держи рот на замке, если почувствуешь, что на тебя надвигается очередной приступ болтодерьма.

— Большое спасибо, — сказал Джордж. — И после этого я должен разрешить тебе сесть за руль моего Порше?

— Калиша здесь дольше всех, — сказал Ники. — Из-за ветрянки. Сколько детей ты видела здесь за это время, Ша?

Она задумалась.

— Наверное, двадцать пять. Может быть, чуть больше.

Ники кивнул.

— Они — мы… прибыли отовсюду. Ша из Огайо, Айрис из Техаса, Джордж из Глори-Хоул, Монтана…

— Я из Биллингса, — сказал Джордж. — Очень респектабельный город.

— Во-первых, они следят за нами, как будто мы перелетные птицы или чертовы буйволы. — Ники откинул волосы назад и наклонил мочку уха вперед, демонстрируя блестящий металлический ободок размером с десятицентовик. — Они осматривают нас, они тестируют нас, они делают нам уколы и спрашивают, видим ли мы точки, затем они снова осматривают нас и делают еще больше тестов. Розовые получают больше уколов и больше тестов.

— Меня погружали в бак, — повторила Айрис.

— Возьми с полки пирожок, — сказал Ник. — Если мы плюс, они заставляют нас делать глупые трюки с домашними животными. Я сам, оказывается, TK-плюс, но Джордж-балабол в этом еще более преуспел. И здесь был один ребенок, не помню его имени, который был даже лучше, чем Джордж.

— Бобби Вашингтон, — сказала Калиша. — Маленький черный ребенок, лет девяти. Он мог столкнуть твою тарелку прямо со стола. Его давно здесь нет… сколько, Ники? Недели две?

— Чуть меньше, — ответил Ники. — Это было за две недели до моего прибытия.

— Вечером, за ужином, он еще был с нами, — сказал Калиша, — а на следующий день отправился в Заднюю Половину. Пуфф. Сегодня ты его видишь, а завтра — нет, и я, наверное, буду следующей. Я думаю, что они почти закончили со всеми своими тестами.

— Да и со мной тоже, — кисло сказал Ники. — Наверняка, они будут рады от меня избавиться.

— Наверное, поэтому и бьют, — сказал Джордж.

— Они делают нам уколы, — сказала Айрис. — Некоторые из них болючие, некоторые нет, некоторые из них что-то делают с тобой, некоторые нет. После одного из них у меня поднялась температура, и я испытала самую ужасную головную боль в жизни. Я подумала, что может быть подхватил ветрянку от Ша, но боль через день прошла. Они продолжают тебя обкалывать, пока ты не увидишь точки или не услышишь гул.

— Ты еще легко отделалась, — сказала ей Калиша. — Пара ребят… тут был один парень по имени Морти… не могу вспомнить его фамилию…

— Ковыряльщик в носу, — сказала Айрис. — Тот самый, который тусовался с Бобби Вашингтоном. Фамилию Морти я тоже не помню. Через два дня после того, как я приехала, он перебрался в Заднюю Половину.

— Скорее всего, он никуда и не перебирался, — сказала Калиша. — Он пробыл здесь совсем недолго, и после одного из этих уколов у него появились прыщи. Он рассказал мне об этом в столовой. Он сказал, что его сердце бьётся как сумасшедшее. Я думаю, что он на самом деле заболел. — Она сделала паузу. — Может быть, даже умер.

Джордж смотрел на нее широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Цинизм и подростковые страхи — это хорошо, но скажи мне, что на самом деле ты в это не веришь.

— Ну, мне точно не хотелось бы, — сказал Калиша.

— Заткнитесь все, — сказал Ники. Он наклонился над доской, глядя на Люка. — Да, они нас похищают. Потому что у нас есть экстрасенсорные способности. Как они нас находят? Не знаю. Но это должно быть серьезная операция, потому что это место слишком большое. Чертовый комплекс. У них тут и врачи, и лаборанты, и те, кто называет себя надзирателями… похоже на небольшую больницу, затерянную в лесу.

— И безопасность, — добавила Калиша.

— Да. Парень, отвечающий за это, — большой лысый хрен. Его зовут Стэкхаус.

— Это безумие, — сказал Люк. — Мы вообще в Америке?

— Здесь тебе не Америка, здесь Институтское Королевство. Когда мы пойдем обедать в столовую, Эллис, выгляни в окно. Ты увидишь лесную чащу, но если присмотришься внимательно, увидишь еще одно здание. Из зеленого шлакоблока, как и это. Сливается с деревьями, я думаю для маскировки. В общем, это Задняя Половина. Куда попадают дети, когда все опыты поставлены, а уколы сделаны.

— И что там происходит?

Ответила Калиша.

— Этого мы не знаем.

На кончике языка у Люка вертелся вопрос, знает ли Морин, потом он вспомнил, что Калиша шепнула ему на ухо: Они прослушивают.

— Мы только знаем, что они нам говорят, — сказала Айрис. — Они говорят…

— Они говорят: Все будет хооорошо!

Ники выкрикнул это так громко и так неожиданно, что Люк отшатнулся и чуть не упал со скамейки для пикника. Черноволосый парень поднялся на ноги и встал, глядя в пыльный объектив одной из камер. Люк вспомнил еще кое-что, сказанное Калишей: Когда ты встретишь Ники, не переживай, если он начнет разглагольствовать. Именно так он выпускает пар.

— Они похожи на миссионеров, продающих Иисуса кучке индейцев, которые очень… очень…

— Наивные? — Рискнул спросить Люк.

— Точно! Правильное слово! — Ники все еще смотрел в камеру. — Кучка индейцев, которые настолько наивны, что готовы поверить во что угодно. Например, в то, что если они отдадут свою землю за горсть бус и гребаные блохастые одеяла, то попадут на небеса, встретят там всех своих мертвых родственников и будут вечно счастливы! Это про нас, мы — эта кучка индейцев, достаточно наивных, чтобы верить всему, что хорошо звучит, что звучит как ХЭППИ… ГРЕБАНЫЙ… ЭНД!

Он резко повернулся к ним, волосы развевались, глаза горели, руки были сжаты в кулаки. Люк увидел заживающие порезы на костяшках пальцев. Он сомневался, что Ники возвращал столько же, сколько получал — в конце концов, он был простым ребенком, — но казалось, что он, по крайней мере, хоть что-то кому-то возвращал.

— Как ты думаешь, у Бобби Вашингтона были какие-нибудь сомнения в том, что его испытания закончились, когда его переводили в Заднюю Половину? Или у Пита Литтлджона? Господи Иисусе, если бы мозги были черным порошком, эти двое не смогли бы даже высморкать их через свои носы.

Он снова повернулся к грязной камере. То, что ему больше не на что было излить свой гнев, делало его несколько нелепым, но Люк все равно им восхищался. Ведь он не мирился с ситуацией.

— Слушайте сюда, ребята! Вы можете выбить из меня все дерьмо, вы можете перевести меня в Заднюю Половину, но я буду биться с вами на каждом шагу! Ник Уилхольм не покупается за бисер и одеяла!

Он сел, тяжело дыша. Затем он улыбнулся, показав ямочки на щеках, белые зубы и добродушные глаза. Угрюмый, задумчивый человек исчез, как будто его никогда и не было. Люк не испытывал влечения к парням, но когда он увидел эту улыбку, то понял, почему Калиша и Айрис смотрели на Ники так, словно он был вокалистом в бойз-бэнде.

— Наверное, мне следовало бы быть в их команде, а не сидеть здесь взаперти, как курица в загоне. Я мог бы управлять этим местом лучше, чем Сигсби, Хендрикс и другие доктора. Я в этом абсолютно уверен.

— Конечно, — ответил Люк, — но я не совсем понимаю, к чему ты клонишь.

— Да, Ники, я вроде как тоже сбился с пути, — сказал Джордж.

Ники снова скрестил руки на груди.

— Прежде чем я надеру тебе задницу в шахматы, новичок, давай оценим ситуацию. Они привезли нас сюда. Они проводят над нами опыты. Они колют нас Бог знает чем, и опять проводят опыты. Некоторых детей погружают в бак, все дети получают странный тест для глаз, который заставляет почувствовать, что ты вот-вот грохнешься в обморок. У нас здесь комнаты, которые выглядят как наши домашние комнаты, что, вероятно, должно обеспечить какое-то, я не знаю, успокаивающее действие для наших нежных эмоций.

— Психологическая акклиматизация, — сказал Люк. — Думаю, в этом есть смысл.

— В кафешке есть хорошая еда. Ты реально можем заказать себе любую вещь из меню, хотя оно и несколько ограничено. Двери комнат не заперты, так что если ты не можешь заснуть, ты можешь сходить туда и взять закуски для полуночников. Они оставляют печенье, орехи, яблоки и тому подобное. Или ты можешь пойти в столовую. Машины там принимают жетоны, которых у меня нет, потому что только хорошие маленькие девочки и мальчики получают жетоны, а я отнюдь не хороший маленькие мальчик. Вот вам моя идея, что нужно сделать с мистером Бойскаутом — посадить его на его же торчащий маленький…

— Остановись, — резко сказал Калиша. — Прекрати это дерьмо.

— Попался. — Ник одарил ее убийственной улыбкой, а затем снова перевел свое внимание на Люка. — Есть много стимулов, чтобы быть хорошим и получать жетоны. В столовой есть закуски и газированные напитки, очень широкий выбор.

— Крекеры Джек, — мечтательно произнес Джордж. — Хо Хо[67].

— Еще там есть сигареты, кулер с алкоголем и прочий хлам.

Айрис:

— Там еще висит предупреждающая табличка, на которой написано: пожалуйста, пейте ответственно. Когда дети в возрасте десяти лет нажимают кнопки, чтобы получить порцию Голубых Гавайев[68] от Бони Фарм или Майк Хард Лемонейд[69] — это очень смешно, не так ли?

— Ты, должно быть, шутишь, — сказал Люк, но Калиша и Джордж кивнули.

— Можно кайфануть, но нельзя упиться вусмерть, — сказал Ники. — Ни у кого для этого нет достаточного количества жетонов.

— Верно, — согласилась Калиша, — но у нас есть детишки, которые этим живут.

— Ты имеешь в виду, пьют постоянно? Десятилетние и одиннадцатилетние пьяницы? — Люк все еще не мог в это поверить. — Ты же это не серьезно.

— Можешь мне поверить. Есть дети, которые делают все, что им говорят, только чтобы они могли пользоваться кулером с алкоголем каждый день. Я здесь не достаточно долго, чтобы самостоятельно изучить этот вопрос, но слышала об этом от детей, которые были здесь до нас.

— Кроме того, — сказала Айрис, — у нас тут было множество детей, которые основательно трудились над выработкой привычки к табаку.

Это было нелепо, но Люк предположил, что в этом есть какой-то безумный смысл. Он подумал о Римском сатирике Ювенале, который сказал, что если дать людям хлеба и зрелищ, они будут счастливы и не причинят никаких неприятностей. Он предположил, что то же самое можно сказать о выпивке и сигаретах, особенно если предложить их испуганным и несчастным детям, которые сидят взаперти.

— Эта дрянь не мешает их опытам?

— Поскольку мы не знаем, в чем смысл этих опытов, сложно сказать, — ответил Джордж. — Все, чего они хотят, это чтобы ты видел точки и слышал гул.

— Какие точки? Какой гул?

— Скоро узнаешь, — сказал Джордж. — Эта часть не так уж и плоха. Это все, что нужно той сучке. Ах, как же я ненавижу уколы.

— Три недели, плюс-минус, — ответил Ники. Вот как долго большинство детей остаются в Передней Половине. По крайней мере, Ша так думает, а она здесь дольше всех. Затем мы отправляемся в Заднюю Половину. После всех этих опытов — такова их история — нас опрашивают, и наши воспоминания об этом месте каким-то образом стираются. — Он расправил руки и поднял их к небу, растопырив пальцы. — А после этого, детишки, мы отправляемся на небеса! Девственно чистые, за исключением, возможно, привычки выкуривать пачку сигарет в день! Аллилуйя!

— Он имеет в виду — возвращаемся домой, к нашим родителям, — тихо произнесла Айрис.

— Где нас встретят с распростертыми объятиями, — сказал Ники. — Никаких вопросов, просто добро пожаловать домой, и давайте все пойдем в Чак И. Чиз[70], чтобы отпраздновать пришествие. Тебе это кажется реальным, Эллис?

Ему так ни казалось.

— Но наши родители хотя бы живы? — Люк не знал, как это прозвучало для остальных, но для него его голос звучал очень тихо.

Никто из них ничего не произнес, все только многозначительно посмотрели. И этого ответа было достаточно.


3

В дверь кабинета Миссис Сигсби постучали. Она пригласила гостя войти, не отрывая глаз от монитора компьютера. Вошедший был почти такого же роста, как доктор Хендрикс, но на десять лет моложе и в гораздо лучшей форме — широкоплечий и мускулистый. Его череп был гладко выбритым и блестящим. На нем были джинсы и синяя рабочая рубашка, рукава которой были закатаны, открывая его восхитительные бицепсы. На одном бедре висела кобура с торчащим вверх коротким металлическим стержнем.

— Рубиново-красные здесь, на тот случай, если вы захотите поговорить с ними об операции с Эллисом.

— Что-нибудь срочное или необычное, Тревор?

— Нет, мэм, ничего такого, если я мешаю, могу зайти позже.

— Да нет, все нормально, просто дай мне минутку. Наши обитатели дают новому мальчику информацию к размышлению. Посмотри-ка и послушай. Эта дикая смесь из мифов и наблюдений довольно забавна. Прямо сюжет из Повелителя мух[71].

Тревор Стэкхаус подошел к столу. Он увидел Уилхольма — самого беспокойного маленького засранца, из тех, кто здесь когда-либо бывал — с одной стороны шахматной доски, которая была полностью готова к игре. Вновь прибывший сидел с другой стороны. Девушки стояли рядом, сосредоточив все свое внимание, как обычно, на Уилхольме — красивом, угрюмом, непокорном Джеймсе Дине[72] последних дней. Он скоро отсюда свалит; Стэкхаус не мог дождаться, когда Хендрикс выдаст письменное разрешение.

— Как ты думаешь, сколько всего здесь работает людей? — Спрашивал новенький.

Ирис и Калиша (также известная как Цыпочка с ветрянкой) посмотрели друг на друга. Ответила Айрис. — Пятьдесят? Я думаю, где-то около этого. Врачи… лаборанты и надзиратели… персонал кафешки… гм…

— Два или три уборщика, — сказал Уилхольм, — и горничные. Сейчас только Морин, потому что нас всего пятеро, но когда появляется больше детей, они добавляют еще пару. Они могут приходить из Задней Половины, но я в этом не уверен.

— С таким количеством людей, как они могут держать это место в секрете? — Спросил Эллис. — Во-первых, где они паркуют свои машины?

— Интересно, — сказал Стэкхаус. — Не думаю, что кто-нибудь задавался этим вопросом раньше.

Миссис Сигсби кивнула.

— Этот очень умный, и, похоже, не просто начитанный. А теперь тише. Я хочу все услышать.

— … ведь где-то же должны оставлять, — говорил Люк. — Логично? Они тут на постоянном дежурстве. И это означает, что здесь на самом деле правительственное учреждение. Похоже на одну из тех черных дыр, куда переводят террористов для допросов.

— Плюс старые добрые водные процедуры с мешком на голове, — сказал Уилхольм. — Я никогда не слышал, чтобы они так поступали с кем-нибудь из здешних детей, но не стоит сбрасывать этого со счетов.

— Они используют бак, — сказала Айрис. — Это их вариант водных процедур. Они надевают на тебя шапочку, погружают в него и делают записи. Это на самом деле лучше, чем уколы. — Она сделала паузу. — По крайней мере, для меня.

— Они должны менять сотрудников в группах, — сказал Эллис. Миссис Сигсби показалось, что он говорит больше сам с собой, чем с остальными.

Держу пари, он так часто делает, — подумала она. — Вот единственный способ, как это работает.

Стэкхаус кивнул.

— Хорошие выводы. Чертовски хорошие. Сколько ему, двенадцать?

— Прочти свой отчет, Тревор. — Она нажала кнопку на своем компьютере, и на экране появилась заставка: фотография ее дочерей-близнецов в двухместной коляске, сделанная за много лет до того, как они обзавелись грудями, острыми языками и плохими парнями. А также дурной тягой к наркотикам, в случае Джуди. — Рубиново-красные проинструктированы?

— Лично мной. И когда полицейские проверят компьютер ребенка, они обнаружат, что он просматривал заметки о детях, которые убивают своих родителей. Не много, всего две или три.

— Другими словами, стандартная рабочая процедура.

— Да, мэм. От добра добра не ищут. Стэкхаус одарил ее улыбкой, которая казалась ей почти такой же очаровательной, как у Уилхольма, когда он включал ее на полную мощность. Но не совсем так. Их Ники был настоящим магнитом для детей. По крайней мере, сейчас.

— Вы хотите видеть группу захвата или только их отчет об операции? Его пишет Дэнни Уильямс, так что он должен быть вполне удобоваримым.

— Если все прошло гладко, то только отчет. Я попрошу Розалинду принести его мне.

— Прекрасно. А что там с Элворсон? Есть ли какая-нибудь ценная информация от нее за последнее время?

— Ты имеешь в виду, не обжимаются ли по углам Уилхольм и Калиша? — Сигсби подняла бровь. — Это имеет отношение к твоей миссии по обеспечению безопасности, Тревор?

— Плевать мне на то обжимаются они или нет. На самом деле, мне хотелось бы, чтобы они продвинулись немного дальше и потеряли свою девственность, предполагая, что они все еще её хранят, пока у них есть такой шанс. Но время от времени Элворсон все же добывает данные, которые имеют непосредственное отношение к моей миссии. Как, например, информация, полученная из разговора с тем парнем, Вашингтоном.

Морин Элворсон, горничная, которая, казалось, сопереживала молодым подопытным в Институте и всячески их поддерживала, на самом деле была еще и штатным стукачом. (Исходя из мелочности тех сплетен, которые она добывала, Миссис Сигсби считала слово «шпион» слишком громким определением для неё.) Ни Калиша, ни кто-либо из других TП не могли это распознать, потому что у Морин очень хорошо получалось хранить свой способ дополнительного заработка далеко в глубинах своего сознания.

Ценности Морин также добавляла тщательно насаждаемая ей идея о том, что некоторые районы Института — южный угол кафешки, небольшая площадка возле торговых автоматов в столовой, — она называла и еще пару точек — были мертвыми зонами для аудио и видео наблюдения. Это были места, где Элворсон разузнавала детские секреты. Большинство из них были ничтожными, но иногда в них попадался самородок. Например, касаемо того мальчика, Вашингтона, который признался Морин, что подумывает о самоубийстве.

— В последнее время ничего, — ответила Сигсби. — Я сообщу тебе, если она передаст что-то, что, по моему мнению, может тебя заинтересовать, Тревор.

— О'кей. Я просто спросил.

— Понятно. А теперь, пожалуйста, уходи. Мне нужно работать.


4

— К черту все это дерьмо, — сказал Ники, снова садясь на скамейку. Наконец он убрал волосы с глаз. — Пустозвонить можно долго, а скоро сигнал на обед, после которого меня заберут на зрительный тест и мне вновь придется пялиться на белую стену. Давай посмотрим, что ты можешь, Эллис. Ходи.

Люк никогда еще не испытывал такого нежелания играть в шахматы. У него была тысяча других вопросов — в основном об уколах и точках — но, возможно, сейчас еще не наступило время их задавать. В конце концов, существует такая вещь, как информационная перегрузка. Он передвинул королевскую пешку на две клетки. Ники отзеркалил. Люк перевел королевского слона, напав на пешку Ники. После минутного колебания Ники передвинул ферзя по диагонали на четыре клетки, и это в значительной степени решило дело. Люк передвинул своего на две, подождал, пока Ники сделает свой ход, который не имел никакого смысла, затем поместил свою королеву рядом с королем Ники, красиво и уютно.

Ники нахмурился, глядя на доску.

— Шах и мат? За четыре хода? Ты это серьезно?

Люк пожал плечами.

— Это называется Детский мат и работает только в том случае, если ты играешь белыми. В следующий раз, когда ты увидишь такой поворот событий, постарайся найти противоядие. Лучший способ — переместить пешку от ферзя вперед на две клетки или королевскую пешку вперед на одну.

— Если я это сделаю, ты все равно сможешь меня победить?

— Возможно. — Дипломатический ответ. Правдивым бы был, конечно.

— Святой Джо. — Ники все еще изучал доску. — Это чертовски ловко. Кто тебя научил?

— Прочел пару книг.

Ники поднял голову, словно впервые по-настоящему увидел Люка, и задал тот же вопрос, что и Калиша.

— Насколько же ты умен, малыш?

— Достаточно умен, чтобы победить тебя, — сказала Айрис, что избавило Люка от необходимости отвечать.

В этот момент раздался тихий перезвон из двух нот: динь-дон.

— Пойдем обедать, — сказал Калиша. — Я умираю с голоду. Ну же, Люк. Проигравший складывает игрушки.

Ники наставил на нее палец и одними губами произнес бах-бах, но при этом улыбался. Люк встал и последовал за девушками. У двери в комнату отдыха Джордж догнал его и схватил за руку. Люк знал из книг по социологии (а также из личного опыта), что дети в группах имеют тенденцию занимать определенные легко узнаваемые ниши. Если Ники Уилхольм был в этой группе бунтарем, то Джордж Айлс был в ней классическим шутом. Только теперь он выглядел серьезным, как сердечный приступ. Он говорил тихо и быстро.

— Ник классный, он мне нравится, и девчонки от него без ума, возможно, он тебе тоже понравился, и это нормально, но не делай из него образец для подражания. Он никогда не смирится с тем, что мы здесь застряли, но мы здесь, так что сам выбирай, за что сражаться. Точки, например. Если ты их увидишь, скажи. Если нет, так и скажи. Не ври. Они узнают.

Ники догнал их.

— О чем базаришь, Джорджи-бой?

— Он хочет знать, откуда берутся дети, — сказал Люк. — Я посоветовал ему спросить у тебя.

— О Господи, еще один гребаный комик. Как раз то, что нужно этому месту. — Ники схватил Люка за шею и сделал вид, что душит его, что, как надеялся Люк, было признаком симпатии. Может быть, даже уважения. — Пойдем, пожрем.


5

То, что его новые друзья называли столовой, было частью зала напротив большого телевизора. Люк хотел поближе рассмотреть торговые автоматы, но остальные двигались очень быстро, и у него на это не было возможности. Однако он заметил табличку, о которой упоминала Айрис: пожалуйста, пейте ответственно. Так что, возможно, они не троллили его на счет выпивки.

Не Канзас и не Остров удовольствий, подумал он. Это Страна чудес. Кто-то вошел в мою комнату посреди ночи и столкнул меня в кроличью нору[73].

Кафешка была не такой большой, как в Бродерике, но почти такой же. Тот факт, что все пятеро были единственными в ней посетителями, делал её еще больше. Большинство столов были на четырех, но в середине стояли пара столов побольше. Один из них был с пятью стульями. Женщина в розовом халате и таких же розовых брюках подошла и наполнила их стаканы водой. Как и Морин, она носила бейджик с именем. Ее звали Норма.

— Как поживаете, цыплятки? — Спросила она.

— О, мы общипаны вдоль и поперек, — весело сказал Джордж. — А как насчет тебя?

— Все просто прекрасно, — сказала Норма.

— У тебя случайно нет с собой карточки «ОСВОБОЖДЕНИЕ ИЗ ТЮРЬМЫ»?

Норма одарила его сдержанной улыбкой и вышла через вращающуюся дверь, которая, по-видимому, вела на кухню.

— И зачем я вообще заморачиваюсь? — Сказал Джордж. — Мои лучшие реплики здесь пропадают впустую. Впустую, говорю тебе.

Он потянулся к стопке меню в центре стола и раздал их всем. На самом верху стояла дата. Ниже шли закуски (крылышки Баффало или томатный суп), ОСНОВНЫЕ БЛЮДА (Бизон-бургер или китайское рагу) и десерты (яблочный пирог А-ля моде или что-то под названием пирожное Мэджик Кастард). В списке значилось с полдюжины безалкогольных напитков.

— Ты можешь заказать молоко, но они не утруждают себя включением его в меню, — сказала Калиша. — Большинство детей его не хотят, если у них нет хлопьев на завтрак.

— А еда действительно хорошая? — Спросил Люк. Прозаичность вопроса — как будто они были на курорте от Сэндалс Резорт[74], где еда включена в стоимость проживания, — вернула ему ощущение нереальности происходящего.

— Да, — ответила Айрис. — Иногда они нас взвешивают. Я набрала четыре фунта.

— Откармливает нас на убой, — сказал Ники. — Как Гензель и Гретель.

— В пятницу вечером и в полдень по воскресеньям здесь устраивают фуршеты, — сказал Калиша. — Ешь все, что захочешь.

— Как Гензель и гребаная Гретель, — повторил Ники. Он сделал полуоборот, глядя на камеру в углу. — Возвращайся, Норма. Я думаю, мы готовы.

Она тут же вернулась, что только усилило ощущение нереальности происходящего. Но когда принесли его крылышки и китайское рагу, он набросился на еду от всей души. Он находился в незнакомом месте, боялся за себя и боялся того, что могло случиться с его родителями, но ему было всего двенадцать.

Растущий организм.


6

Должно быть, они наблюдали, кем бы ни были эти они, потому что Люк едва успел доесть последний кусочек своего пирожного с заварным кремом, как рядом с ним появилась женщина, одетая в другую розовую униформу. Глэдис, — гласило имя на её бейдже.

— Люк? Пожалуйста, иди за мной.

Он посмотрел на остальных четверых. Калиша и Айрис не смотрели ему в глаза. Ники смотрел на Глэдис, скрестив руки на груди и слегка улыбаясь.

— Почему бы тебе не прийти попозже, дорогая? Как на Рождество. Я трахну тебя под омелой.

Она не обратила на него внимания.

— Люк? Пожалуйста, пойдем.

Джордж был единственным, кто смотрел прямо на него, и то, что Люк увидел на его лице, заставило его вспомнить о том, что он сказал перед тем, как они зашли с детской площадки: Сам выбирай, за что сражаться. Он поднялся.

— Увидимся позже, ребята. Я так думаю.

Калиша беззвучно прошептала ему слова: Уколы для точек.

Глэдис была небольшой и хорошенькой, но, согласно тому, что Люк уже успел узнать, владела черным поясом, и легко могла бросить его через плечо, если бы он доставил ей какие-нибудь неприятности. Даже если это и не было правдой, они наблюдали, и он не сомневался, что подкрепление появится незамедлительно. Тут наверняка были ребята и помощнее. Его учили быть вежливым и повиноваться старшим. Даже в этой ситуации от этих привычек было трудно избавиться.

Глэдис провела его мимо ряда окон, о которых упоминал Ники. Люк выглянул наружу, и да, там было еще одно здание. Он едва разглядел его сквозь деревья, но оно там было. Задняя Половина.

Он оглянулся через плечо, прежде чем покинуть кафешку, надеясь хоть на какое-то утешение — взмах руки или даже улыбку Калиши. Не никто не махал, и никто не улыбался. Они смотрели на него так же, как на детской площадке, когда он спросил, живы ли их родители. Может быть, они об этом и не знали, не были уверены, но они точно знали, куда он сейчас направлялся. Чем бы это ни было, они уже через это прошли.


7

— Боже, какой же чудесный денек, не так ли? — Сказала Глэдис, ведя его по шлакоблочному коридору мимо его комнаты. Коридор продолжался в другом крыле — больше дверей, больше комнат — но они повернули налево, в пристройку, которая, как оказалось, была фойе перед лифтом.

Люк, обычно умевший поддерживать приятную беседу, ничего не говорил. Он был почти уверен, что именно так поступил бы в этой ситуации Ники.

— Кругом насекомые… уф! — Она отмахнулась от невидимых насекомых и засмеялась. — Ты должен пользоваться репеллентом, по крайней мере, до июля.

— Когда вылупятся стрекозы.

— Да! Вот именно! — Она рассмеялась звонкой трелью.

— Куда мы едем?

— Увидишь. — Она пошевелила бровями, как бы говоря: не порть сюрприз.

Двери лифта открылись. Двое мужчин в синих рубашках и брюках вышли из кабины. Один был Джо, другой Хадад. У обоих были айпады.

— Привет, ребята, — весело сказала Глэдис.

— Привет, сестричка, — сказал Хадад. — Как дела?

— Отлично, — прощебетала Глэдис.

— А как насчет тебя, Люк? — Спросил Джо. — Привыкаешь?

Люк ничего не ответил.

— Играешь в молчанку, да? — Хадад ухмыльнулся. — Пока это нормально. Но, позже, может быть, нормой уже не будет. Послушай меня, Люк — относись к нам хорошо, и мы будем также к тебе относиться.

— Плыви по течению, — добавил Джо. — Мудрый совет. Увидимся позже, Глэдис?

— Будь уверен. Ты должен мне выпивку.

— Как скажешь.

Мужчины продолжили свой путь. Глэдис проводила Люка в лифт. Там не было ни цифр, ни кнопок. Она произнесла Б[75], затем достала из кармана брюк карточку и помахала ею перед сенсором. Двери захлопнулись. Кабина опустилась, но недалеко.

— Б, — пропел мягкий женский голос сверху. — Это Б.

Глэдис снова помахала карточкой. Двери открылись, и Люк увидел широкий зал, освещенный полупрозрачными потолочными панелями. Играла тихая музыка, которую Люк всегда считал музыкой из супермаркета. Несколько человек куда-то шли, некоторые толкали тележки с оборудованием, один нес проволочную корзину, которая могла содержать образцы крови. Двери были помечены цифрами, на каждой из которых стояла буква Б.

Серьезная операция сказал Ники. Комплекс. Это должно быть верно, потому что если есть подземный Уровень Б, значит, должен быть и Уровень В. Может быть, даже Г и Д. Можно ответственно заявлять, что это правительственное учреждение, подумал Люк, но как они могут держать подобную операцию в таком большом секрете? Она ведь не только незаконная и неконституционная, но еще и связана с похищением детей.

Они миновали открытую дверь, и внутри Люк увидел нечто похожее на комнату отдыха. Там были столики и торговые автоматы (никаких табличек с надписью: пожалуйста, пейте ответственно). За одним из столиков сидели трое — мужчина и две женщины. Они были одеты в обычную одежду, джинсы и рубашки на пуговицах, и пили кофе. Одна из женщин, блондинка, показалась ему знакомой. Сначала он не понял почему, но потом вспомнил голос, говоривший Конечно, как скажешь. Это было последнее, что он услышал перед тем, как проснуться здесь.

— Ты, — сказал он и указал на нее. — Это была ты.

Женщина ничего не произнесла, и на ее лице ничего не отразилось. Но она все же на него посмотрела. Она все еще смотрела на него, когда Глэдис закрыла дверь.

— Это была она, — сказал Люк. — Я знаю, что это была она.

— Потерпи, — сказала Глэдис. — Это не займет много времени, а потом ты сможешь вернуться в свою комнату. Ты, наверное, хочешь отдохнуть. Первые дни очень утомительны.

— Ты меня слышишь? Это она вошла в мою комнату. Она брызнула чем-то мне в лицо.

Никакого ответа, только улыбка. Каждый раз, когда Глэдис её выдавала, Люку становилось немного жутковато.

Они подошли к двери с табличкой Б-31.

— Веди себя прилично, и получишь пять жетонов, — сказала она. Она сунула руку в карман и вытащила пригоршню металлических кружочков, похожих на четвертаки, только с рельефными треугольниками по бокам. — Видишь? Вот они.

Она постучала в дверь костяшками пальцев. Человека в синем, открывшего дверь, звали Тони. Он был высоким и светловолосым, красивым, если не считать одного слегка прищуренного глаза. Люк подумал, что он похож на злодея из фильма о Джеймсе Бонде, возможно, на учтивого горнолыжного инструктора, который оказался убийцей.

— Привет, красотка. — Он поцеловал Глэдис в щеку. — И ты, Люк. Привет, Люк. — Он протянул руку. Люк, в стиле Ники Уилхольма, не стал её пожимать. Тони рассмеялся, как будто это была чрезвычайно хорошая шутка. — Входите, входите.

Похоже, приглашение предназначалось только ему. Глэдис легонько толкнула его в плечо и закрыла дверь. То, что Люк увидел посреди комнаты, настораживало. Это было похоже на кресло дантиста. Вот только он никогда не видел ни одного с ремнями на подлокотниках.

— Садись, Чемпион, — сказал Тони. Не Спортсмен, подумал Люк, но близко.

Тони подошел к стойке, открыл нижний ящик и порылся в нем. Он что-то насвистывал. Когда он повернулся, в одной руке у него было что-то похожее на маленький паяльник. Казалось, он удивился, увидев, что Люк все еще стоит в дверях. Тони ухмыльнулся. — Садись, я сказал.

— Что ты собираешься этим делать? Набивать мне татуировку? — Он подумал о евреях, которым по прибытии в Освенцим или Берген-Бельзен набивали на руках номера. Должно быть совершенно нелепая идея, но…

Тони удивился, потом рассмеялся.

— Черт возьми, нет. Я просто собираюсь вживить тебе чип в мочку уха. Это все равно, что сделать прокол для сережки. Ничего страшного, все наши гости их имеют.

— Я не гость, — сказал Люк, отступая назад. — Я пленник. И ты ничего мне в ухо не вставишь.

— А мне кажется, что вставлю, — сказал Тони, по-прежнему ухмыляясь. Он все еще был похож на парня, который помогал маленьким детям на склонах Банни, прежде чем попытаться убить Джеймса Бонда ядовитым дротиком. — Послушай, это не больнее щипка. Так что облегчи задачу нам обоим. Садись в кресло, и через семь секунд все закончится. Глэдис даст тебе кучу жетонов, когда выйдешь. Будешь сопротивляться, все равно получишь чип, но уже без жетонов. Что скажешь?

— Я не сяду в это кресло. — Люк весь дрожал, но голос его звучал достаточно твердо.

Тони вздохнул. Он осторожно положил устройство для вставки чипов на стойку, подошел к Люку и упер руки в бока. Теперь он выглядел серьезным, почти печальным.

— Ты уверен?

— Да.

В ушах у него зазвенело от пощечины, едва он успел осознать, что правая рука Тони покинула его бедро. Люк отступил на шаг и уставился на здоровяка широко раскрытыми ошеломленными глазами. Когда ему было четыре или пять лет, отец однажды (мягко) отшлепал его за то, что он играл со спичками, но раньше ему никогда не давали пощечин. Его щека горела, и он все еще не мог поверить, что это произошло.

— Это было гораздо больнее, чем щипок мочки уха, — сказал Тони. Ухмылка исчезла. — Хочешь еще? Рад услужить. Вы, дети, думаете, что владеете миром. О Люди, люди.

Люк заметил небольшой синий синяк на подбородке Тони и небольшой порез на левой челюсти. Он вспомнил свежий синяк на лице Ники Уилхольма. Ему очень хотелось, чтобы у него хватило мужества сделать то же самое, но он этого не сделал. Если бы попытался, Тони, вероятно, гонял бы его пощечинами по всей комнате.

— Ты готов сесть в кресло?

Люк сел в кресло.

— Ты будешь хорошо себя вести, или мне воспользоваться ремнями?

— Я буду хорошо себя вести.

Он так и сделал, и Тони был прав. Щипок за мочку уха был не так страшен, как пощечина, возможно, потому, что он был к этому готов, возможно, потому, что это было похоже на медицинскую процедуру, а не на нападение. Когда все было готово, Тони подошел к стерилизатору и достал шприц для подкожных инъекций.

— Второй раунд, Чемпион.

— А там что? — Спросил Люк.

— Не твое собачье дело.

— То, что в меня вливается, как раз моё собачье дело.

Тони вздохнул.

— Ремни или без ремней? Выбор за тобой.

Он вспомнил, как Джордж говорил: сам выбирай, за что сражаться.

— Никаких ремней.

— Молодец. Просто небольшой укус и готово.

Это было больше, чем простой укус. Не агония, но все равно довольно сильное пекло. Рука Люка стала горячей до самого запястья, как будто у него была лихорадка в этой части тела, а затем он снова почувствовал себя нормально.

Тони наложил пластырь на место укола, затем развернул кресло так, чтобы оно стояло лицом к белой стене. — А теперь закрой глаза.

Люк закрыл.

— Ты что-нибудь слышишь?

— Что, например?

— Перестань задавать вопросы и отвечай на мои. Ты что-нибудь слышишь?

— Помолчи и дай мне послушать.

Тони молчал. Люк прислушался.

— Кто-то прошел мимо нас по коридору. Кто-то смеется. Я думаю, это Глэдис.

— И больше ничего?

— Нет.

— Ладно, ты хорошо справляешься. Теперь я хочу, чтобы ты сосчитал до двадцати и открыл глаза.

Люк сосчитал и открыл.

— Что ты видишь?

— Стену.

— И больше ничего?

Люк подумал, что Тони почти наверняка говорит о точках. Если ты их увидишь, скажи, — сказал ему Джордж. — Если нет, так и скажи. Не ври. Они узнают.

— Больше ничего.

— Точно?

— Да.

Тони хлопнул его по спине, заставив Люка подпрыгнуть.

— Ладно, чемпион, мы закончили. Я дам тебе лед для уха. Для тебя сегодня великий день.


8

Глэдис ждала, когда Тони вывел его из комнаты Б-31. Она улыбалась своей жизнерадостной улыбкой профессиональной стюардессы.

— Как дела, Люк?

За него ответил Тони.

— Он отлично справился. Хороший ребенок.

— Это то, на чем мы специализируемся, — почти пропела Глэдис. — Всего хорошего, Тони.

— И тебе тоже, Глэд.

Она повела Люка обратно к лифту, весело щебеча. Он понятия не имел, о чем она говорит. Рука у него болела совсем чуть-чуть, и он прижимал к пульсирующему уху холодный компресс. Но пощечина была хуже всего. По самым разным причинам.

Глэдис провела его по зеленому коридору мимо плаката, под которым сидела Калиша, мимо плаката Еще один день в раю и, наконец, до комнаты, которая выглядела как его комната, но таковой не была.

— Личное время! — Воскликнула она, словно вручая ему ценный приз. Прямо сейчас перспектива побыть в одиночестве казалась ему чем-то вроде приза. — Он сделал тебе укол, верно?

— Да.

— Если у тебя начнет болеть рука или ты почувствуешь слабость, скажи мне или кому-нибудь из других надзирателей, ладно?

— О'кей.

Он открыл дверь, но не успел войти, как Глэдис схватила его за плечо и развернула к себе. Она все еще улыбалась улыбкой стюардессы, но ее пальцы, вжимавшиеся в его плоть, были стальными. Сжала не настолько сильно, чтобы причинить боль, но достаточно сильно, чтобы дать ему понять, что она может причинить боль.

— Боюсь, никаких жетонов, — сказала она. — Мне не нужно даже обсуждать это с Тони. Эта отметина на твоей щеке говорит все, что мне нужно знать.

Люк хотел сказать: мне не нужны твои дерьмовые жетоны, но промолчал. И боялся он не очередной пощечины; он боялся, что звук его собственного голоса — слабого, нетвердого, сбитого с толку, голоса шестилетнего ребенка — заставит его перед ней сломаться.

— Позволь мне дать тебе совет, — сказала она. Теперь уже не улыбаясь. — Ты должен понять, что ты здесь на службе Родине, Люк. Это значит, что ты должен быстренько повзрослеть. А значит стать реалистом. Здесь с тобой многое случится. И некоторые вещи будут не очень хороши. Ты можешь быть хорошим Спортсменом и получать жетоны, или ты можешь быть плохим Спортсменом и не получать ничего. Но эти вещи будут происходить с тобой, так или иначе, так что сделай правильный выбор. Это ведь не трудно понять.

Люк ничего не ответил. Тем не менее, ее улыбка вернулась, улыбка стюардессы, в тот момент, когда она произносит: О да, сэр, я сейчас провожу вас к вашему креслу.

— Ты вернешься домой еще до конца лета, и все будет так, как будто ничего и не было. Если ты вообще что-то вспомнишь об этом, это будет больше похоже на сон. Но пока это не сон, почему бы не сделать твое пребывание здесь безоблачным? — Она ослабила хватку и легонько толкнула его. — Думаю, тебе нужно немного отдохнуть. Полежать. Ты видел точки?

— Нет.

— Еще увидишь.

Она очень осторожно закрыла дверь. Люк как во сне пересек комнату и подошел к кровати, которая не была его кроватью. Он лег, положил голову на подушку, которая не была его подушкой, и уставился на глухую стену, где не было окна. И никаких точек — чем бы они ни были. Он подумал: Я хочу к маме. О Боже, как же сильно я хочу к маме.

И это его сломало. Он уронил пакет со льдом, закрыл глаза руками и заплакал. Они следили за ним? Слушали его рыдания? Это не имело значения. Ему хотелось материнской ласки. И когда он заснул, слезы на его глазах еще не просохли.


9

Он проснулся, чувствуя себя немного лучше — как будто каким-то образом сумел очиститься. И увидел, что пока он обедал, а затем встречался со своими новыми замечательными друзьями Глэдис и Тони, в его комнате появились две вещи. На столе стоял ноутбук. Это был Мак, такой же, как у него, но более старой модели. Другим новшеством был маленький телевизор на подставке, стоящий в углу.

Первым делом он подошел к компьютеру и включил его, снова почувствовав глубокую тоску по дому при звуке такого привычного Макинтошевского колокольчика. Вместо запроса пароля перед ним появился синий экран с сообщением: покажите на камеру один жетон для открытия. Люк пару раз стукнул по клавише ВВОД, понимая, что ничего путного из этого не выйдет.

— Чертова тварь.

Потом, несмотря на то, что все это было ужасно и нереально, он рассмеялся. Смех был резким и кратким, но искренним. Испытывал ли он некое чувство превосходства — может быть, даже презрения — при мысли о детях, выпрашивающих жетоны, чтобы купить спиртное или сигареты? Конечно же, да. Думал ли он: Я никогда до этого не опущусь? Конечно же, да. Когда Люк думал о детях, которые пили и курили (что бывало очень редко; у него на повестке дня были более важные вещи), то ему всегда представлялись готы-неудачники, которые слушали Пантеру[76] и рисовали кривые дьявольские рога на своих джинсовых куртках, неудачники настолько тупые, что ошибочно принимали обертывание в цепи за акт протеста. Он не мог себе представить, что окажется на их месте, но вот он здесь, смотрит на пустой синий экран ноутбука и нажимает клавишу ВВОД, как крыса в Ящике Скиннера[77], стучащая по рычагу в ожидании кусочка мяса или нескольких крупинок кокаина.

Он закрыл ноутбук и схватил пульт от телевизора. Он ожидал увидеть еще один синий экран и сообщение, говорящее, что ему нужен жетон или жетоны, чтобы воспользоваться телевизором, но вместо этого перед ним возник Стив Харви[78], беседующий с Дэвидом Хассельхоффом[79] о предсмертном списке желаний Хоффа. Зрители смеялись над его забавными ответами.

Нажатие кнопки ГИД на пульте дистанционного управления привело к появлению меню Дайрек ТиВи[80], похожего на меню в домашнем телевизоре, но, как и в случае с комнатой и ноутбуком, бывшем не совсем тем же самым. И хотя там представлялся широкий выбор фильмов и спортивных программ, но не было никакой Сети или новостных каналов. Люк выключил телевизор, положил пульт на место и огляделся.

Кроме той, что вела в коридор, было еще две двери. Одна открывала шкаф. Там были джинсы, футболки (никто не пытался в точности скопировать те, что были у него дома, и это было своего рода облегчение), пара рубашек на пуговицах, две пары кроссовок и одна пара тапочек. Жесткой обуви не было.

Другая дверь вела в маленькую, безупречно чистую ванную комнату. На умывальнике, рядом со свежим тюбиком Крест[81], лежала пара зубных щеток, все в футлярах. В хорошо укомплектованной аптечке он нашел ополаскиватель для рта, бутылочку детского Тайленола с четырьмя таблетками внутри, дезодорант, мазь от насекомых, пластырь и несколько других предметов, некоторые из которых были более полезными, чем другие. Единственной вещью, которую можно было считать хотя бы отдаленно опасной, была пара кусачек для ногтей.

Он захлопнул аптечку и посмотрел на себя. Его волосы были всклокочены, а вокруг глаз появились темные круги (круги драчуна, как назвал бы их Рольф). Он выглядел одновременно старше и моложе, что было странно. Он всмотрелся в свою нежную мочку правого уха и увидел один из тех крошечных металлических кружочков, вживленных в слегка покрасневшую кожу. Он не сомневался, что где-то на Уровне Б — или Уровне В, или Г — есть компьютерный техник, который теперь может отслеживать каждое его перемещение. Возможно, он и сейчас следил за ним. Лукас Дэвид Эллис, который планировал поступить в Массачусетский технологический институт и Эмерсон, превратился в мигающую точку на экране компьютера.

Люк вернулся в свою комнату (комната, сказал он себе, это просто комната, а не моя комната), огляделся и осознал ужасную вещь. Тут не было книг. Ни одной. Это было так же плохо, как и отсутствие компьютера. А может быть, и хуже. Он подошел к комоду и открыл один за другим все ящики, думая, что, по крайней мере, сможет найти Библию или Книгу Мормона, как иногда это было в гостиничных номерах. Он обнаружил только аккуратные стопки белья и носков.

Что же тогда оставалось? Стив Харви берущий интервью у Дэвида Хассельхоффа? Повторы самых смешных домашних видео Америки?

Нет. Ни в коем случае.

Он вышел из комнаты, думая, что Калиша или кто-то из ребят может быть рядом. Вместо них он увидел Морин Элворсон, которая медленно катила по коридору свою корзину для белья Дандукс. Она была завалена сложенными простынями и полотенцами. Морин выглядела более усталой, чем когда-либо, и казалась запыхавшейся.

— Здравствуйте, мисс Элворсон. Могу я вам помочь?

— Это было бы очень любезно, — сказала она с улыбкой. — У нас скоро появится пятеро новичков, — двое сегодня вечером и трое завтра, — и мне нужно подготовить комнаты. Они в той стороне. — Она указала в противоположном направлении от комнаты отдыха и игровой площадки.

Он неспешно толкал корзину, потому что Морин шла медленно.

— Полагаю, вы не знаете, как я могу заработать жетон, Мисс Элворсон? Мне нужен один, чтобы разблокировать компьютер в моей комнате.

— Ты сможешь застелить постель, если я буду стоять рядом и давать тебе указания?

— Конечно. Я сам застилаю постель у себя дома.

— С больничным уголком?

— Ну… нет.

— Ничего, я тебя научу. Застели для меня пять кроватей, и я дам тебе три жетона. Это все, что у меня есть в кармане. Они держат меня на коротком поводке.

— Три это было бы здорово.

— Ладно, но прекрати называть меня Мисс Элворсон. Зови меня Морин или просто Мо. Так же, как и другие дети.

— Постараюсь, — сказал Люк.

Они миновали пристройку с лифтом, и вышли в коридор. Он был увешан еще более вдохновляющими плакатами. Там стоял автомат со льдом, как в коридоре какого-то мотеля, и он, казалось, не брал жетоны. Пройдя мимо автомата, Морин положила руку на плечо Люка. Он перестал толкать корзину и вопросительно на нее посмотрел.

Когда она заговорила, ее голос был чуть громче шепота.

— Я вижу, тебе вживили чип, но жетонов ты не получил.

— Ну…

— Ты можешь говорить свободно, если будешь говорить тише. Здесь полдюжины мест, куда их чертовы микрофоны не достают, мертвые зоны, и я их все знаю. Здесь одно из них, прямо возле этого автомата со льдом.

— О'кей…

— Кто вживил тебе чип и поставил отметину на лице? Это был Тони?

Глаза Люка загорелись, но он не решился проговорить вслух, было ли это безопасно или нет. Он только кивнул.

— Он один из самых злых, — сказала Морин. — Как и Зик. Еще Глэдис, не смотря на то, что она постоянно улыбается. Здесь работает много людей, которые любят помыкать детьми, но эти трое — худшие.

— Тони дал мне пощечину, — прошептал Люк. — Сильную.

Она взъерошила ему волосы. Это было то, что дамы обычно делают с младенцами и маленькими детьми, но Люк не возражал. К нему прикасались с добротой, и сейчас это многое значило. Сейчас это значило практически все.

— Делай, что он говорит, — сказала Морин. — Не спорь с ним, мой тебе совет. Здесь есть люди, с которыми можно поспорить, можно даже поспорить с Миссис Сигсби, правда много пользы это тебе не принесет, но Тони и Зик — два дурных шмеля. И Глэдис тоже. Они больно жалят.

Она снова двинулась по коридору, но Люк схватил ее за рукав коричневой униформы и потащил обратно в безопасное место.

— Кажется, Ники ударил Тони, — прошептал он. — У него был порез и синяк под глазом.

Морин улыбнулась, показав зубы, которые, похоже, давно пора было чистить.

— Рада за Ника, — сказала она. — Тони, наверное, отплатил ему вдвойне, но все же… я рада. А теперь пошли. С твоей помощью мы сможем подготовить эти комнаты в мгновение ока.

В первой из них на стенах висели плакаты с изображением Томми Пиклза и Зуко[82] — Никелодеоновских персонажей, а на прикроватном столике стоял целый взвод фигурок Джи-Ай-Джо[83]. Люк сразу узнал нескольких из них, не так давно пройдя через свою собственную фазу Джи-Ай-Джо. На обоях были изображены счастливые клоуны с воздушными шарами.

— Срань господня, — сказал Люк. — Это комната совсем маленького ребенка.

Она бросила на Люка удивленный взгляд, как бы говоря: Не быть тебе Мафусаилом[84].

— Совершенно верно. Его зовут Эйвери Диксон, и, судя по моим записям, ему всего десять лет. Давай приступим к работе. Бьюсь об заклад, мне нужно только один раз показать тебе, как делать больничный уголок. Ты выглядишь как ребенок, который все схватывает на лету.


10

Вернувшись в свою комнату, Люк поднес один из своих жетонов к камере ноутбука. Он чувствовал себя немного глупо, делая это, но компьютер сразу же включился, сначала показав синий экран с сообщением: добро пожаловать Донна! Люк нахмурился, потом слегка улыбнулся. В какой-то момент до его приезда этот компьютер принадлежал (или был взят во временное пользование) кому-то по имени Донна. Окно приветствия никто не изменил. Кто-то облажался. Всего лишь крошечный промах, но там, где был один, могли быть и другие.

Приветственное сообщение исчезло, и появилось стандартное изображение рабочего стола: пустынный пляж под рассветным небом. Панель задач в нижней части экрана была похожа на ту, что была на его домашнем компьютере, с одним ярким (но на данный момент неудивительным) отличием: не было маленькой почтовой марки — ярлыка электронной почты. Были, однако, ярлыки двух интернет-провайдеров. Это его слегка удивило, но сюрприз был приятным. Он открыл Файрфокс и набрал AOL[85] log-in. Синий экран вернулся, на этот раз с пульсирующим красным кругом посередине.

— Извини, Дэйв, — произнес мягкий компьютерный голос, — боюсь, я не могу этого сделать.

На мгновение Люк подумал, что это еще один промах — сначала Донна, потом Дэйв — прежде чем понял, что это голос Хала 9000 из Космической одиссеи 2001 года[86]. Не чудачество, а просто вспышка черного юмора, учитывая сложившиеся обстоятельства, столь же смешная, как резиновый костыль для хромого.

Он погуглил Герберт Эллис и снова услышал Хала. Люк задумался, потом погуглил Орфеум-Театр на Хеннепине, но не потому, что собирался посмотреть там шоу (да и где-нибудь вообще в ближайшем будущем, как ему казалось), а потому, что хотел знать, к какой информации он может получить доступ. Должно было быть хоть что-то, иначе, зачем вообще ему предоставлять выход в сеть?

Орф, как называли его родители, казалось, был одним из сайтов, одобренных для «гостей» Института. Его проинформировали, что Гамильтон возвращается («По многочисленным просьбам!»), и что Паттон Освальт будет здесь в следующем месяце («Стороны договорились!»). Он погуглил Школа Бродерика и без проблем получил доступ к их веб-сайту. Он попытался выйти на Мистера Грира, своего школьного психолога, и вновь услышал Хала. Он начинал понимать причины глубокого разочарования доктора Дейва Боумана[87].

Он начал было закрывать поисковик, потом передумал и ввел в поле поиска Полиция штата Мэн. Его палец завис над кнопкой ВВОД, почти нажал ее, а затем был убран. Он наверняка услышит бессмысленные извинения Хала, но Люк сомневался, что на этом все закончится. Вполне вероятно, что на одном из нижних уровней тут же сработает сигнализация. Да вероятность была сто процентов. Они могли забыть изменить имя ребенка на приветственном окне компьютера, но они вряд ли забудут установить программу, оповещающую их, если ребенок из Института попытается связаться с властями. И за этим последует наказание. Наверняка, большее, чем простая пощечина. Компьютер, который раньше принадлежал кому-то по имени Донна, был бесполезен.

Люк откинулся на спинку стула и скрестил руки на узкой груди. Он подумал о Морин, о том, как дружелюбно она взъерошила его волосы. Всего лишь небольшое, рассеянное проявление доброты, но это (и жетоны) сняло часть проклятия от пощечины Тони. Неужели Калиша сказала, что женщина задолжала сорок тысяч долларов? Нет, скорее в два раза больше.

Отчасти из-за дружеского прикосновения Морин, а отчасти просто чтобы скоротать время, Люк погуглил Я погряз в долгах, пожалуйста, помогите. Компьютер немедленно выдал ему доступ ко всем видам информации на эту тему, включая объявления ряда компаний, которые заявляли, что закрыть эти надоедливые счета будет так же легко, как съесть пирог с черникой; все, что нужно — это сделать один телефонный звонок. Люк в этом сильно сомневался, но предполагал, что некоторые люди могут на это клюнуть; именно таким образом они частенько проникали в головы и кошельки легковерных.

Морин Элворсон не принадлежала к их числу, по крайней мере, если верить Калише. Она сказала, что именно муж Морин перед тем как податься в бега набрал кредитов. Может быть, это было правдой, а может быть, и нет, но, как бы там ни было, решение проблемы можно найти. Так было практически всегда и со всем; находить подходящие решения — вот главный элемент познания. Может быть, в конце концов, компьютер не был так уж бесполезен.

Люк обратился к источникам, которые выглядели наиболее надежными, и вскоре углубился в темы долгов и их погашения. Им овладела старая добрая жажда к знаниям. Узнать и впитать что-то новое. Выделить и понять ключевые вопросы. Как всегда, каждая порция информации приводила к появлению еще трех (или шести, или двенадцати), и, в конце концов, начинала вырисовываться связная картина. Своего рода карта местности. Самая интересная концепция — стержень, к которому были привязаны все остальные, — была простой, но ошеломляющей (по крайней мере, для Люка). Долг был товаром. Его покупали и продавали, и в какой-то момент он стал центром не только американской экономики, но и мировой. Это была не какая-то конкретная вещь, как газ, золото или алмазы; это было всего лишь понятие. Обязательство заплатить.

Когда просигналил зуммер компьютера, он покачал головой, словно мальчик, очнувшийся от яркого сна. Судя по часам на мониторе, было почти 5 вечера. Он нажал на значок воздушного шара в нижней части экрана и прочитал:

Миссис Сигсби: Здравствуйте, Люк, я руковожу этим заведением и хотела бы вас видеть.

Он задумался, потом напечатал:

Люк: У меня есть выбор?

Ответ пришел сразу же:

Миссис Сигсби: Нет.


— Возьми свой смайлик и засунь себе в…

В дверь постучали. Он подошел, ожидая увидеть Глэдис, но на этот раз это был Хадад, один из парней из лифта.

— Не хочешь прогуляться, здоровяк?

Люк вздохнул.

— Дай мне секундочку. Мне нужно надеть кроссовки.

— Нет проблем.

Хадад подвел его к двери за лифтом и открыл ее ключом-картой. Они вместе прошли небольшое расстояние до административного здания, отмахиваясь от насекомых.


11

Миссис Сигсби напомнила Люку старшую сестру его отца. Как и тетя Рода, эта женщина была худой, с узкими бедрами и небольшим намеком на грудь. Только вокруг рта тети Роды были морщинки от улыбки, а в глазах всегда светилась теплота. Она была большой любительницей обнимашек. Люк подумал, что стоящая у стола женщина в сливовом костюме и туфлях на каблуках вряд ли его обнимет. Она могла бы улыбнуться, но это был бы лицевой эквивалент трехдолларовой купюры. В глазах Миссис Сигсби он увидел внимательную оценку и больше ничего. Вообще ничего.

— Спасибо, Хадад, дальше я сама.

Лаборант — Люк предположил, что Хадад занимает именно эту должность — почтительно кивнул и вышел из кабинета.

— Начнем с чего-нибудь очевидного, — сказала она. — Мы одни. Я провожу десять минут или около того наедине с каждым новичком вскоре после их прибытия. Некоторые из них, дезориентированные и злые, пытались на меня напасть. Я не корю их за это. С чего бы, ради всего святого? Самым старшим из вас шестнадцать, а средний возраст — одиннадцать лет и шесть месяцев. Иными словами, дети и в лучшие времена плохо контролируют свои импульсы. Я рассматриваю такое агрессивное поведение как поучительный момент… и преподаю им урок. Мне нужно будет преподавать урок тебе, Люк?

— Не нужно, — сказал Люк. Он подумал, не был ли Ники одним из тех, кто пытался поднять руку на эту аккуратную маленькую женщину. Может быть, позже он об этом спросит.

— Хорошо. Присаживайся, пожалуйста.

Люк занял стул перед ее столом, наклонившись вперед и крепко зажав руки между коленями. Миссис Сигсби сидела напротив, ее взгляд был взглядом директрисы, которая не потерпит никаких глупостей. Кто относится к глупостям очень сурово. Люк никогда не встречал взрослых, не знающих жалости, но сейчас ему показалось, что он лицом к лицу столкнулся с таковым. Это была пугающая мысль, и его первым порывом было отвергнуть ее как нелепую. Он подавил этот порыв. Лучше верить в то, что он здесь в полной изоляции и без защиты. Лучше — безопаснее — верить в то, что она именно та, за кого он ее принимает, если только на поверку она не окажется другой. Ситуация была дрянь; в этом не было никаких сомнений. Самообман — самая большая ошибка, которую он мог совершить.

— У тебя появились друзья, Люк. Это хорошо, хорошее начало. Ты встретишь и других детей во время твоего пребывания в Передней Половине. Двое из них, мальчик по имени Эйвери Диксон и девочка по имени Хелен Симмс, только что прибыли. Сейчас они спят, но ты скоро с ними познакомишься, может быть, еще до отбоя, который у нас в десять часов. Хотя Эйвери может проспать всю ночь. Он довольно молод и наверняка, когда проснется, будет в подавленном эмоциональном состоянии. Я надеюсь, что ты возьмешь его под свое крыло, как, я уверен, и Калиша, и Айрис и Джордж. Возможно, даже Ник, хотя никогда точно не знаешь, как Ник отреагирует. Включая самого Ника, как я думаю. Помогая Эйвери адаптироваться к его новой ситуации, ты заработаешь жетоны, которые, как ты уже знаешь, являются основным платежным средством здесь, в Институте. Все зависит только от тебя, но мы тоже будем наблюдать.

Я знаю, так и будет, подумал Люк. И слушать. За исключением нескольких мест, где вы не можете этого делать, если предположить, что Морин не врет.

— Твои друзья дали тебе определенную информацию, кое-что из неё верно, некоторое — лютая дичь. То, что я тебе сейчас скажу, — абсолютная правда, так что слушай очень внимательно. — Она наклонилась вперед, положив руки на стол и не сводя с него глаз. — Твои уши открыты, Люк? Потому что я, как говорится, не жую свою капусту дважды.

— Да.

— Да, что? — Бросила она ему, хотя ее лицо при этом осталось таким же спокойным, как обычно.

— Уши открыты. Мозг сосредоточен.

— Отлично. Ты проведешь определенное количество времени в Передней Половине. Это может быть десять дней, это может быть две недели, это может быть месяц, хотя очень немногие из наших призывников остаются здесь так долго.

— Призывники? Вы хотите сказать, что меня призвали?

Она коротко кивнула.

— Именно это я и хочу сказать. Идет война, и ты призван служить своей стране.

— Это все потому, что время от времени я могу передвинуть стакан или книгу, не прикасаясь к ней? Полная хре…

— Закрой рот!

Люк был потрясен этим почти так же, как и ударом Тони наотмашь.

— Когда я говорю, ты слушаешь. И не перебиваешь. Все ясно?

Не доверяя своему голосу, Люк только кивнул.

— Это не гонка вооружений, а гонка умов, и если мы проиграем, последствия будут более чем ужасными, они будут невообразимыми. Тебе только двенадцать, но ты солдат в необъявленной войне. То же самое относится к Калише и остальным. Тебе это нравится? Конечно же, нет. Призывникам никогда это не нравится, и призывников иногда нужно учить, что есть последствия за невыполнение приказов. Я полагаю, что ты уже получил один урок. Если ты так умен, как говорят наши записи, возможно, еще один тебе не понадобится. Если же ты попытаешься снова, ты его получишь. Это не твой дом. Это не твоя школа. Тебе не просто дадут дополнительную работу или отправят в кабинет директора или оставят после занятий; ты будешь наказан. Понятно?

— Да. — Жетоны для хороших мальчиков и девочек, пощечины для тех, кто был плохим. Или что-то еще похуже пощечин. Концепция была пугающей, но простой.

— Тебе сделают несколько инъекций. И поставят несколько опытов. Твое физическое и психическое состояние будет контролироваться. Ты в конечном итоге окажешься в том, что мы называем Задней Половиной, и там тебе будут предоставлены определенные услуги. Твое пребывание в Задней Половине может продлиться до шести месяцев, хотя средняя продолжительность активной службы составляет всего шесть недель. После чего твои воспоминания будут стерты, и тебя отправят домой к родителям.

— Они живы? Мои родители живы?

Она рассмеялась, и смех ее прозвучал на удивление весело.

— Конечно же, они живы. Мы не убийцы, Люк.

— Тогда я хочу с ними поговорить. Дайте мне поговорить с ними, и я сделаю все, что вы захотите. — Слова вырвались прежде, чем он понял, какое опрометчивое это было обещание.

— Нет, Люк. У тебя до сих пор нет четкого понимания происходящего. — Она откинулась назад. Руки снова легли на стол. — Это не переговоры. Ты сделаешь все, что мы захотим, по-любому. Поверь мне, и ты избавишь себя от большой боли. Ты не будешь иметь никакого контакта с внешним миром во время пребывания в Институте, включая твоих родителей. Ты будешь подчиняться всем приказам. Ты будешь соблюдать все протоколы. И, за некоторыми исключениями, вряд ли ты найдешь приказы трудными или протоколы обременительными. Твое время здесь пробежит очень быстро, и когда ты нас покинешь, когда ты одним прекрасным утром проснешься в своей собственной спальне, все будет как раньше. Самое печальное — я так думаю, во всяком случае, — что ты даже не будешь помнить, что тебе выпала великая честь послужить своей стране.

— Не понимаю, как это возможно, — сказал Люк. Он говорил больше с самим собой, чем с ней, что было ему свойственно, когда что-то — физическая проблема, картина Мане, краткосрочные и долгосрочные последствия долгов — полностью занимало его внимание. — Так много людей меня знают. Школа… люди, с которыми работают мои родители… мои друзья… вы не можете всем им стереть воспоминания.

Она не рассмеялась, но улыбнулась.

— Я думаю, ты будешь очень удивлен тем, что мы можем сделать. Мы закончили. — Она встала, обошла стол и протянула ему руку. — Было очень приятно с тобой познакомиться.

Люк тоже встал, но не взял ее за руку.

— Пожми мне руку, Люк.

Часть его этого хотела, старые привычки было трудно сломать, но он держал руку на бедре.

— Пожми её, а не то пожалеешь. Говорю тебе последний раз.

Он понял, что она не шутит, и пожал ей руку. Она держала его руку в своей. И хотя она не сжимала её, он мог сказать, что ее рука была очень сильной. Она пристально посмотрела ему в глаза.

— Мы можем случайно встретиться с тобой, как говорится, по всему кампусу, но, надеюсь, это будет твой единственный визит в мой офис. Если тебя снова сюда приведут, наша беседа наверняка будет менее приятной. Понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Я знаю, что для тебя сейчас темное время, но если будешь делать все, что тебе говорят, ты увидишь солнечный свет. Поверь мне на слово. Теперь иди.

Он вышел, снова чувствуя себя спящей красавицей или Алисой в кроличьей норе. Хадад болтал с секретаршей или помощницей Миссис Сигсби, или кем она там была, и ждал его.

— Я отведу тебя в твою комнату. Иди рядом со мной, понял? Никаких лишних телодвижений.

Они вышли, направились к главному зданию, и тут Люк остановился, почувствовав головокружение.

— Подожди, — сказал он. — Минуточку.

Он наклонился, обхватив руками колени. На мгновение перед его глазами заплясали разноцветные точки.

— Ты собираешься грохнуться в обморок? — Спросил Хадад. — Не так ли?

— Нет, — ответил Люк, — но, пожалуйста, дай мне несколько секунд.

— Не вопрос. Тебе делали укол?

— Да.

Хадад кивнул.

— С некоторыми детьми такое бывает. Запоздалая реакция.

Люк ожидал, что его спросят, не видит ли он пятен или точек, но Хадад просто ждал, насвистывая сквозь зубы и отмахиваясь от роящихся насекомых.

Люк подумал о холодных серых глазах Миссис Сигсби и ее категорическом отказе объяснить ему, как такое место как это может существовать без какой-либо формы… какой термин тут был бы уместен? Возможно, экстремальной выдачи. Словно она встретилась с ним только для того, чтобы объяснить банальное: сколько будет два плюс два.

Если будешь делать все, что тебе говорят, ты увидишь солнечный свет. Поверь мне на слово.

Ему было всего двенадцать, и он понимал, что его жизненный опыт ограничен, но в одном он был совершенно уверен: когда кто-то говорит «поверь мне», он обычно лжет на голубом глазу.

— Чувствуешь себя лучше? Готов идти, сын мой?

— Да. — Люк выпрямился. — Но я не твой сын.

Хадад ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.

— В данный момент нет. Ты сын Института, Люк. Можешь расслабиться и привыкать к этому.


12

Как только они вошли в главное здание, Хадад вызвал лифт, сказал: «Увидимся позже, Аллигатор», и исчез за дверьми. Люк пошел в свою комнату и увидел Ники Уилхольма, который сидел на полу напротив автомата со льдом и ел арахисовое масло. Над ним висел плакат, на котором были изображены два мультяшных бурундука из комиксов, с шариками, вылетающими из их ухмыляющихся ртов. Тот, что слева, говорил «Живи той жизнью, которую любишь!» Другой говорил: «Люби ту жизнь, которой живешь!» Люк ошеломленно на него уставился.

— Каким термином ты мог бы охарактеризовать такой плакат в подобном месте, умник? — Спросил Ники. — Ирония, сарказм или чушь собачья?

— Всеми тремя, — сказал Люк и сел рядом.

Ники протянул пакетик Ризи[88].

— Хочешь?

Люк хотел. Он поблагодарил, снял мятую бумагу, в которой лежала конфета, и съел корзинку с арахисовым маслом за три быстрых укуса.

Ники наблюдал за ним, забавляясь.

— Ты получил свой первый укол, не так ли? Они пробуждают тягу к сладкому. Может, зверской тяги за ужином ты и не испытаешь, но обязательно съешь десерт. Гарантирую. Уже видел какие-нибудь точки?

— Нет. — Потом он вспомнил, как наклонился и схватился за колени, ожидая, когда пройдет головокружение. — Возможно. Что они такое?

— Лаборанты называют их «Огни Штази». Они — часть подготовки. Мне сделали всего несколько уколов и на до мной не проводили никаких странных опытов, потому что я TK-плюс. Так же, как и Джордж, и ТП-плюс Ша. Ты получаешь больше уколов и опытов, если ты обычный. — Он задумался. — Ну, никто из нас не обычный, иначе нас бы здесь не было, но ты понимаешь, что я имею в виду.

— Они пытаются усилить наши способности?

Ники пожал плечами.

— К чему они нас готовят?

— К тому, что происходит в Задней Половине. Как все прошло с королевой-сукой? Она произнесла речь о служении своей стране?

— Она сказала, что меня призвали. Я чувствую себя так, будто со мной поработал отряд вербовщиков. Еще в семнадцатом и восемнадцатом веках, когда капитаны нуждались в людях для управления своими кораблями…

— Я знаю, кто такие вербовщики, Люк. Знаешь ли, я посещал школу. И тут ты не ошибаешься. — Он встал. — Пойдем на игровую площадку. Дашь мне еще один урок по шахматам.

— Думаю, я хочу прилечь, — сказал Люк.

— Ты действительно выглядишь бледным. Но конфеты ведь помогли, верно? Признай.

— Да, — согласился Люк. — Что ты сделал, чтобы получить жетон?

— Ничего. Морин сунула мне один перед тем, как уйти со смены. Калиша права насчет нее. — Ники сказал это с большой неохотой. — Если и есть хороший человек в этом дерьмодворце, то это она.

Они подошли к двери Люка. Ники поднял кулак, и Люк стукнул по нему своим.

— Увидимся, когда брякнет динь-дон, умный мальчик. А пока держись бодрячком.

Морин и Эйвери

1

Люк погрузился в дремоту, перемежающуюся неприятными фрагментарными снами, и окончательно проснулся только тогда, когда прозвучал звонок, приглашающий на ужин. Он был рад его слышать. Ники ошибся: ему действительно хотелось кушать, но он жаждал не столько еды, сколько общения. Тем не менее, он задержался в столовой, чтобы убедиться, что остальные его не разыгрывают. И убедился. Рядом с автоматом для закусок стоял забитый под завязку винтажный диспенсер с сигаретами, на подсвеченном борде сверху диспенсера были изображены мужчина и женщина в маскарадных костюмах, которые курили на балконе и смеялись. Рядом с диспенсером располагался автомат, выдающий напитки для взрослых в маленьких бутылочках, которые некоторые склонные к алкоголизму детишки в Броде называли «самолетными сосками». — За восемь жетонов можно было купить пачку сигарет, за пять — маленькую бутылочку ежевичного вина Леру. В другом конце комнаты стоял ярко-красный холодильник с Колой.

Чьи-то руки схватили его сзади и оторвали от пола. Люк удивленно вскрикнул, и тут же услышал голос Ники, смеющегося прямо в его ухо.

— Если ты нассал в штанишки, словно маленький мальчишка, то давай брат, не робей, попляши, коли не гей!

— Отпусти меня!

Вместо этого Ники начал раскачивать его из стороны в сторону.

— Люки-чики-пуки-дель-Люки! Трехного-трехпалый, кривоногий Люки!

В конце концов, он опустил Люка на землю, развернул его, поднял руки и начал вытанцовывать бугалу[89] под музыку, доносящуюся из динамиков над головой. Стоящие немного позади Калиша и Айрис смотрели на них с одинаковым выражением на лицах, как бы говорящим: мальчишки есть мальчишки. — Хочешь подраться, Люки? Трехного-трехпалый, кривоногий Люки?

— Засунь свой нос мне в задницу и понюхай, чем пахнет, — сказал Люк и засмеялся. Общение с Ники, подумал он, хорошее там у него настроение или плохое, заметно его оживило.

— Отлично, — сказал Джордж, протискиваясь между двумя девушками. — Я запомню это выражение и буду пользоваться им при каждом удобном случае.

— При условии, что я получу свои проценты, — сказал Люк.

Ники бросил танцевать.

— Я умираю с голоду, Марвин[90]. Пойдем, поедим.

Люк поднял крышку холодильника с Колой.

— Безалкогольные напитки, как я понимаю, бесплатные. Платить надо только за выпивку, сигареты и закуски.

— Ты все правильно понял, — сказала Калиша.

— И, гм… — Он указал на автомат с закусками. Большинство вкусняшек можно было купить за один жетон, но та, на которую он указывал, стоила шесть. — Это что…

— Ты хочешь спросить, настоящие ли это Брауни[91]? — Спросила Айрис. — Никогда не случалось попробовать, но почти уверена, что настоящие.

— Да, — сказал Джордж. — А мне случилось попробовать, но после них по телу пошла сыпь. У меня аллергия. Пойдемте, уже поедим.

Они сели за один стол. Норму сменила Шерри. Люк заказал панированные грибы, рубленый стейк с салатом и что-то, под названием Ванильный крем-брюле. Возможно, в этой зловещей стране чудес и были умные люди — например, Миссис Сигсби, которая явно дурочкой не была, — но тот, кто составлял меню, явно таковым не являлся. Или это был с его стороны своего рода интеллектуальный снобизм?

Люк решил, что ему все равно.

Они немного поговорили о своих школах, в которых учились до того, как их вырвали из нормальной жизни — обычных школах, насколько мог судить Люк, а не специальных, для одаренных детей, — и о своих любимых телепрограммах и фильмах. Все было хорошо, пока Айрис не подняла руку, чтобы погладить веснушчатую щеку, и Люк понял, что она плачет. Немного, совсем чуть-чуть, Но да, это были слезы.

— Сегодня никаких уколов, но у меня была эта чертова жопотемпература, — сказала она. Увидев озадаченное выражение на лице Люка, она улыбнулась, отчего по ее щеке скатилась еще одна слеза. — Они измеряют нашу температуру ректально.

Остальные закивали.

— Понятия не имею, почему, — сказал Джордж, — но это очень унизительно.

— Это же девятнадцатый век, — сказала Калиша. — У них должна быть какая-то причина, но… — Она пожала плечами.

— Кто хочет кофе? — Спросил Ник. — Я сбегаю, принесу, если…

— Привет.

С порога. Они обернулись и увидели девушку в джинсах и топике без рукавов. Ее волосы, короткие и колючие, были зелеными с одной стороны и голубовато-фиолетовыми с другой. Если не брать во внимание эту панковскую примочку, она выглядела как ребенок из сказки, который заблудился в лесу. Люк предположил, что она примерно его возраста.

— Где я? Кто-нибудь из вас знает, что это за место?

— Заходи, солнышко, — сказал Ники и сверкнул ослепительной улыбкой. — Тащи камень наверх. И попробуй блюда местной кухни.

— Я не голодна, — сказала незнакомка. — Просто скажите мне одну вещь. Кому я должна отсосать, чтобы выбраться отсюда?

Так они познакомились с Хелен Симмс.


2

Поев, они вышли на игровую площадку (Люк не забыл намазать себя репеллентом) и ввели Хелен в курс дела. Оказалось, что она была TK, и, как Джордж и Ники, она была плюс. Она это доказала, опрокинув несколько фигур на шахматной доске, пока Ники их расставлял.

— Не просто плюс, а офигенный плюс, — сказал Джордж. — Дайте-ка и мне попробовать. — Ему удалось сбить пешку, и он заставил черного короля немного покачнуться, но и только. Он откинулся на спинку стула и надул щеки. — Ладно, ты выиграла, Хелен.

— Я думаю, что мы все неудачники, — сказала она. — Вот что я думаю.

Люк спросил ее, переживает ли она за своих родителей.

— Не особенно. Мой отец — алкоголик. Моя мать развелась с ним, когда мне было шесть лет, и вышла замуж — бинго! — за еще одного алкоголика. Она, должно быть, решила, что если ты не можешь их победить, то присоединяйся, потому что теперь и она тоже алкоголичка. Но я скучаю по своему брату. Как ты думаешь, с ним все в порядке?

— Конечно, — сказала Айрис без особой убежденности, а затем пошла к батуту и начала подпрыгивать. Сделав это сразу после еды, Люк почувствовал бы себя не в своей тарелке, но Айрис почти ничего не ела.

— Позвольте мне подбить итоги, — сказала Хелен. — Вы не знаете, зачем мы здесь, за исключением того, что это, возможно, имеет какое-то отношение к экстрасенсорным способностям, с которыми мы даже не прошли бы предварительное собеседование на Минуту Славы.

— Нас даже не взяли бы в Лучше всех[92], - сказал Джордж.

— Они ставят над нами опыты, пока мы не увидим точки, но вы не знаете почему.

— Все верно, — сказала Калиша.

— После чего они переводят нас в другое место, в Заднюю Половину, но вы не знаете, что там происходит.

— Ага, — сказал Ники. — Ты умеешь играть в шахматы или просто переворачиваешь фигуры?

Она проигнорировала реплику.

— И когда они с нами заканчивают, мы получаем какую-то научно-фантастическую чистку памяти и живем дальше долго и счастливо.

— Такова общая диспозиция, — сказал Люк.

Она задумалась, потом сказала:

— Звучит как адские трубы.

— Ну, — сказала Калиша, — наверное, поэтому Бог и дал нам кулер с вином и пирожные Брауни.

С Люка было достаточно. Очень скоро он снова заплачет; он чувствовал, что надвигается гроза. Для Айрис, которая была девочкой, это было вполне нормально, но у него были предположения (конечно, устаревшие, но все равно мощные) о том, как должны вести себя мальчики. Одним словом, как Ники.

Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь и лег на кровать, прикрыв глаза рукой. Потом, ни с того ни с сего, он подумал о Ричи Рокете в серебристом скафандре, танцующем с таким же энтузиазмом, как Ники Уилхольм перед ужином, и о том, как маленькие дети танцевали вместе с ним, хохоча как сумасшедшие и подпевая Мамбо номер 5. Как будто ничего не может пойти не так, как будто их жизнь всегда будет наполнена невинным весельем.

Слезы текли, потому что он боялся и злился, но в основном из-за тоски по дому. До сих пор он не понимал, что означает это выражение. Это был не летний лагерь, и не экскурсия. Это был кошмар, и все, чего он хотел — чтобы все закончилось. Ему хотелось снова очутиться дома. Но это было не в его власти, и с этими мыслями он заснул, при этом его узкая грудь, все еще вздрагивала от затихающих рыданий.


3

Опять дурные сны.

Он, вздрогнув, проснулся от одного из них. В нем безголовая черная собака преследовала его по Уайлдерсмут-драйв. На одно прекрасное мгновение ему показалось, что все произошедшее было сном, и он вернулся в свою настоящую комнату. Потом он посмотрел на пижаму, которая не была его пижамой, и на стену, где должно было быть окно. Он сходил в туалет, а потом, поскольку спать уже не хотелось, включил ноутбук. Он подумал, что ему может понадобиться еще один жетон, чтобы оживить компьютер, но этого не понадобилось. Может быть, один жетон был рассчитан на двадцатичетырехчасовой цикл, или — если ему повезет — на сорок восемь часов. Судя по едва пробивающейся полоске света, сейчас было около четверти четвертого. Значит, до рассвета еще далеко, и это его награда за то, что он сначала вздремнул, а потом еще и лег спать слишком рано.

Он подумал: а не зайти ли на Ю-Тьюб и посмотреть старинные мультики, типа Папайя, которые всегда заставляли его и Рольфа кататься по полу, крича «где мой шпинат?» и «Ук-ук-ук!». Но в его голове пронеслись несвязные мысли, что они только вернут тоску по дому. Так что же оставалось? Вернуться в постель, где он будет лежать без сна до рассвета? Бродить по пустым коридорам? Посетить игровую площадку? Он мог бы это сделать, вспомнив, как Калиша говорила, что площадка никогда не запирается, но это было слишком жутковато.

— Тогда почему бы тебе не пораскинуть мозгами, придурок?

Он проговорил это тихим голосом, но все равно подпрыгнул от звука, даже поднял руку, как бы прикрывая рот. Он встал и прошелся по комнате, шлепая босыми ногами и хлопая пижамными штанами. Это был хороший вопрос. Почему бы ему не поразмышлять о происходящем? Разве не в этом он был хорош? Лукас Эллис, умный парень. Мальчик-гений. Любящий моряка Папайя, любящий Калл оф Дьюти[93], любящий побросать мяч в корзину на заднем дворе, но при этом имеющий рабочее понятие письменного французского, хотя когда он смотрел французские фильмы на Нетфликс[94], ему еще были нужны субтитры, потому что актеры говорили слишком быстро, а идиомы были безумными для понимания. Буар комм'ан тру[95], например. Почему пить как в пробоину, когда во фразе пить, как рыба было гораздо больше смысла? Он может без труда заполнить школьную доску математическими уравнениями, он может пробарабанить все элементы периодической таблицы, он может перечислить каждого вице-президента, начиная со времен Джорджа Вашингтона, он может дать исчерпывающее объяснение, почему достижение скорости света возможно только в фантастических фильмах.

Так почему сейчас он просто сидит на жопе ровно и жалеет себя?

Что же я могу с этим поделать?

Люк решил принять это за вопрос, а не за выражение отчаяния. Побег, вероятно, был невозможен, но что насчет более глубокого изучения ситуации?

Он попытался погуглить Нью-Йорк Таймс и не удивился, услышав голос Хала 9000; никаких новостей для Институтских детишек. Вопрос был в том, сумеет ли он обойти запрет? Через заднюю дверь? Возможно.

Посмотрим, подумал он. Давайте просто посмотрим. Он открыл Файрфокс и набрал #!клоакофГриффин!#.

Гриффин — человек-невидимка Герберта Уэллса. Этот сайт, о котором Люк узнал около года назад, был способом обойти родительский контроль — не совсем Даркнет[96], но нечто подобное. Люк пользовался им не потому, что хотел посетить порносайты с компьютеров Брода (хотя они с Рольфом пару раз это делали), или посмотреть, как обезглавливают людей боевики ИГИЛ, а просто потому, что концепция была крутой и простой, и он хотел выяснить, работает ли она. Это случалось и дома и в школе, но сработает ли здесь? Узнать можно было только одним способом, поэтому он нажал кнопку ВВОД.

Вай-Фай Института потупил некоторое время — скорость соединения с Интернетом была слишком уж мала — а затем, когда Люк уже начал думать, что дело безнадежное, переправил его на Гриффина. В верхней части экрана сидел невидимка Уэллса, его голова была обмотана бинтами, а глаза прикрывали жуткие очки. Ниже был вопрос, который также был приглашением: на какоЙ язык ПЕРЕВЕСТИ? Список был длинным, от Ассирийского до Зулусского. Красота сайта заключалась в том, что не имело значения, какой язык ты выбрал; важно то, что будет записано в истории поиска. Когда-то в Гугле был доступен секретный тоннель под родительским контролем, но мудрецы из Маунтин-Вью его закрыли. Отсюда и Мантия Невидимки Гриффина[97].

Люк наугад выбрал немецкий, и получил: введите пароль. Призвав на помощь то, что его отец иногда называл его сверхъестественной памятью, Люк набрал #x49ger194GbL4. Компьютер потупил еще немного, потом объявил, что пароль принят.

Он набрал Нью-Йорк Таймс и нажал клавишу ВВОД. На этот раз компьютер думал еще дольше, но, в конце концов, разродился. До сегодняшнего дня на сайте все было на английском языке, но с этого момента история поиска компьютера не будет отмечать ничего, кроме серии немецких слов и их английских переводов. Может быть, маленькая победа, а может быть, большая. В данный момент Люку было все равно. Это была победа, и этого было достаточно.

Как скоро его похитители поймут, что он делает? Маскировка истории поиска ничего не даст, если они следят за ним в режиме онлайн. Они увидят газету и прикроют лавочку. К черту Таймс с её Трампом и Северной Кореей; он должен проверить Стар Триб[98], прежде чем это произойдет, посмотреть, есть ли там что-нибудь о его родителях. Но прежде чем он успел это сделать, в коридоре раздались крики.

— Помогите! Помогите! Помогите! Кто-нибудь помогите мне! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ, Я ЗАБЛУДИЛСЯ!


4

Кричащий был маленьким мальчиком в пижаме со Звездными войнами, колотивший в двери маленькими кулачками, которые поднимались и опускались словно поршни. Десять? Эйвери Диксон выглядел лет на шесть, максимум на семь. Промежность и одна штанина его пижамных штанов промокли и прилипли к телу.

— Помогите мне, Я хочу домой!

Люк огляделся, ожидая увидеть хоть кого-то — может быть, нескольких кого-то — сбегавшихся на крик, но коридор оставался пустым. Позже он поймет, что в Институте ребенок, кричащий я хочу домой, был в порядке вещей. В данный момент Люк просто хотелось заткнуть парню рот. Он был напуган, и этот крик выводил его из себя.

Он подошел к нему, опустился на колени, и взял мальчика за плечи.

— Эй. Эй. Успокойся, малыш.

Парень, о котором шла речь, уставился на Люка своими светлыми глазами, но Люк не был уверен, что тот его видит. Его потные волосы торчали ежиком, лицо было мокрым от слез, а верхняя губа блестела от свежих соплей.

— Где мамочка? Где папочка?

Только это звучало не папочка, а ПАААААПОЧКА, как вой сирены при воздушном налете. Малыш начал топать ногами. Он опустил кулаки на плечи Люка. Люк отпустил его, встал и отступил назад, с изумлением наблюдая, как малыш падает на пол и начинает по нему кататься.

Напротив плаката, провозглашавшего, что это просто еще один день в раю, открылась дверь, и появилась Калиша, одетая в хипповскую футболку и гигантские баскетбольные шорты. Она подошла к Люку и остановилась, глядя на вновь прибывшего сверху вниз, уперев руки в почти несуществующие бедра. Потом она посмотрела на Люка.

— Мне и раньше приходилось видеть истерики, но эта получает первый приз.

Открылась еще одна дверь, и на пороге появилась Хелен Симмс, одетая, как показалось Люку, в пижаму, словно снятую с детской куколки. У нее-то бедра были, плюс кое-что поинтересней.

— Верни глаза на место, Люк, — сказала Калиша, — и помоги мне. Парень вынес мне мозг, словно у меня мигрень. Она опустилась на колени, потянулась к дервишу[99] — чья и так бессвязная речь превратилась в бессловесный вой — и отпрянула, когда один из его кулаков ударил ее по предплечью. — Господи, да помоги же мне. Хватай его за руки.

Люк тоже опустился на колени, сделал неуверенное движение, пытаясь схватить новенького за руки, отстранился, но потом решил, что не хочет выглядеть слабаком перед недавно появившимся видением в розовом. Он схватил мальчика за локти и прижал его руки к груди. Он чувствовал, как сердце ребенка бьется в тройном ритме.

Калиша склонилась над ним, обхватила руками его лицо и заглянула в глаза. Малыш перестал орать. Теперь слышалось только его учащенное дыхание. Он зачарованно смотрел на Калишу, и Люк вдруг понял, что она имела в виду, когда говорила, что парень выносит ей мозг.

— Он ведь ТП, не так ли? Вроде тебя.

Калиша кивнула.

— Только он намного сильнее меня или любого другого ТП, который побывал здесь за время моего пребывания. Пойдем, отведем его в мою комнату.

— Можно и мне пойти? — Спросила Хелен.

— Как хочешь, дорогуша, — сказала Калиша. — Я уверена, Люку очень нравится твой видончик.

Хелен вспыхнула.

— Наверное, я сначала переоденусь.

— Делай, что хочешь, — сказала Калиша, и обратилась к мальчику: — Как тебя зовут?

— Эйвери. — Его голос был хриплым от слез и криков. — Эйвери Диксон.

— Я Калиша. Можешь звать меня Ша, если хочешь.

— Только не называй ее Спортсменкой, — сказал Люк.


5

Комната Калиши была более девчачьей, чем ожидал Люк, учитывая ее жесткую манеру общения. На кровати лежало розовое покрывало, а на подушках имелись вычурные оборочки. С прикроватного столика на них смотрела фотография Мартина Лютера Кинга в рамке.

Она увидела, как Люк на нее смотрит, и рассмеялась.

— Они пытаются сделать все так же, как дома, но я думаю, кто-то подумал, что фото, которое я там хранила, было слишком уж претензионным, поэтому они слегка его изменили.

— И кто там был раньше?

— Элдридж Кливер[100]. Когда-нибудь слышали о нем?

— Конечно. Душа на льду. Пока не читал, но попозже собирался приобщиться.

Она подняла брови.

— Чувак, ты зря потратишь время.

Все еще всхлипывая, Эйвери начал опускаться на её кровать, но она схватила его за плечи и оттолкнула, мягко, но твердо.

— Не-а, только не в этих мокрых штанах. — Она сделала вид, что хочет их снять, и Эйвери вернулся в прежнее положение, скрестив руки на груди.

Калиша посмотрела на Люка и пожала плечами. Он пожал плечами в ответ и присел на корточки перед Эйвери. — В какой ты комнате?

Эйвери только покачал головой.

— Ты оставил дверь открытой?

На этот раз малыш кивнул.

— Я принесу тебе сухую одежду, — сказал Люк. — Ты останешься здесь с Калишей, хорошо?

На этот раз без кивков. Мальчик только смотрел на него, измученный и растерянный, но, по крайней мере, он больше не имитировал воздушный налет.

— Действуй, — сказала Калиша. — Я думаю, что смогу его успокоить.

В дверях появилась Хелен, теперь одетая в джинсы и застегивающая на ходу свитер.

— Ему хоть немного лучше?

— Немного, — ответил Люк. Он заметил следы от капель, уходящие в том направлении, куда они с Морин ходили менять простыни.

— Никаких признаков тех двух парней, — сказала Хелен. — Должно быть, они спят как убитые.

— Да, — ответила Калиша. — Иди с Люком, Новенькая. У нас с Эйвери сейчас состоится встреча умов.


6

— Парня зовут Эйвери Диксон, — сказал Люк, когда они с Хелен Симмс стояли перед открытой дверью рядом с автоматом со льдом, который служил еще одним источником шума в коридоре. — Ему десять лет. Не похоже, правда?

Она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Ты что, все-таки ТП?

— Нет. — Рассматривая плакат с изображением Томми Пиклза и Джи-Ай-Джи на прикроватном столике. — Я был здесь с Морин. Она одна из горничных. Я помог ей сменить постель. Кроме этого, комната была уже полностью готова к его прибытию.

Хелен ухмыльнулась.

— Так вот какой ты, любимчик учителей.

Люк подумал о том, как Тони отвесил ему пощечину, и задался вопросом, скоро ли Хелен получит такую же процедуру. — Нет, но Морин не такая, как другие. Относись к ней хорошо, и она будет относиться к тебе хорошо.

— Как давно ты здесь, Люк?

— Я появился здесь как раз перед тобой.

— Так откуда ты знаешь, кто хороший, а кто нет?

— Морин в порядке, вот и все, что я хочу сказать. Помоги мне подобрать ему одежду.

Хелен достала из комода брюки и нижнее белье (не забыв пройтись по остальным ящикам), и они вернулись в комнату Калиши. По дороге Хелен спросила, проходил ли Люк какие-нибудь тесты, о которых ей рассказывал Джордж. Он ответил, что нет, но показал ей чип в ухе.

— Не сопротивляйся этому. Я так сделал, и получил пощечину.

Она остановилась как вкопанная.

— Не звизди!

Он повернул голову, чтобы показать ей свою щеку, где два пальца Тони оставили легкие синяки.

— Никто меня здесь бить не будет, — сказала Хелен.

— Это теория, которую не стоит проверять.

Она тряхнула двухцветными волосами.

— Мои уши уже проколоты, так что никаких проблем.

Калиша сидела на кровати рядом с Эйвери, усадив его зад на сложенное полотенце. Она гладила его потные волосы. Он мечтательно смотрел на нее, словно она была принцессой Тианой[101]. Хелен бросила Люку одежду. Он не ожидал этого и уронил трусы, по которым были разбросаны изображения Человека-Паука в различных динамичных позах.

— Мне неинтересно смотреть на крошечную писю этого ребенка. Я возвращаюсь в кровать. Может быть, когда я проснусь, я окажусь в своей комнате, моей настоящей комнате, и все произошедшее со мной будет простым сном.

— Удачи тебе с этим, — сказала Калиша.

Хелен зашагала прочь. Люк подобрал нижнее белье Эйвери как раз вовремя, чтобы отметить покачивание ее бедер в выцветших джинсах.

— Аппетитная, не правда ли? — Голос Калиши был ровным.

Люк принес ей одежду, чувствуя, как горят его щеки.

— Думаю, да, но вот в плане характера, оставляет желать лучшего.

Он подумал, что это может ее рассмешить — ему нравился ее смех, — но она выглядела грустной.

— Это место выбьет из нее всю дурь. Очень скоро она будет метаться и вздрагивать каждый раз, когда увидит парня в синем. Как и все мы. Эйвери, тебе нужно переодеться в эти вещи. Мы с Люком повернемся к тебе спиной.

Они так и сделали, глядя через открытую дверь Калиши на плакат, провозглашающий, про рай. Из-за их спин доносилось сопение и шорох одежды. Наконец Эйвери сказал:

— Я переоделся. Можете повернуться.

Они так и сделали.

— А теперь отнеси эти мокрые пижамные штаны в ванную комнату и повесь их на край ванны.

Он ушел, без возражений, а затем прошаркал обратно.

— Я сделал это, Ша. — Ярость исчезла из его голоса. Теперь его голос звучал робко и устало.

— Хорошо, бро. Ложись на кровать. Ложись, все в порядке.

Калиша села, положила ноги Эйвери себе на колени и похлопала по кровати рядом с собой. Люк сел рядом с ней и спросил Эйвери, чувствует ли он себя лучше.

— Думаю, да.

— Ты точно знаешь, что да, — сказала Калиша и снова стала гладить мальчика по волосам. У Люка было ощущение — может, чушь собачья, а может, и нет, — что между ними многое происходит. Внутреннее общение.

— Тогда давай, — сказала Калиша. — Расскажи ему свои шутейки, если тебя это успокаивает, а потом вали спать, мать твою.

— Ты сказала плохое слово.

— Думаю, да. Расскажи ему пару шуток.

Эйвери посмотрел на Люка.

— О'кей. Большой придурок и маленький придурок стояли на мосту, сечешь? И большой придурок свалился. Почему же маленький этого не сделал?

Люк хотел было сказать Эйвери, что в приличном обществе больше не говорят придурки, но поскольку было ясно, что никакого приличного общества здесь нет, он просто сказал:

— Потому что он был более внимательным. Так?

— Ну да. Почему курица перешла дорогу?

— Чтобы добраться до другой стороны?

— Нет, потому что она была просто глупая клуша. А теперь вали спать.

Эйвери начал было говорить что-то еще — возможно, ему пришла в голову еще одна шутка, — но Калиша заставила его замолчать. Она продолжала гладить его по волосам. Ее губы шевелились. Глаза Эйвери затуманились. Веки опустились, медленно поднялись, снова опустились и поднялись еще медленнее. В следующий раз они остались внизу.

— Что это ты сейчас делала? — Спросил Люк.

— Пела ему колыбельную, которую пела мне мама. — Она говорила чуть громче шепота, но в ее голосе безошибочно угадывались удивление и удовольствие. — Я вряд ли смогла бы точно передать эту мелодию голосом, но когда она полилась из головы в голову, на качестве это, кажется, не сказалось.

— Мне кажется, он не слишком умен, — сказал Люк.

Она посмотрела на него долгим взглядом, от которого его лицо вспыхнуло, как и тогда, когда она поймала его на том, что он пялится на ноги Хелен.

— Для тебя весь мир не должен казаться слишком умным.

— Нет, я не такой, — запротестовал Люк. — Я просто имел в виду…

— Расслабься. Я знаю, что ты имел в виду, но ему действительно не хватает мозгов. На все. ТП, такой сильный, как у него, может быть не очень хорошей штукой. Когда ты не знаешь, что думают окружающие, ты должен все продумывать наперед, когда дело доходит до… ммм…

— Предсказывания ситуации?

— Да, так. Обычные люди должны выживать, глядя на лица и оценивая тон голоса, который они слышат, а также слова. Это как отращивать зубы, чтобы можно было прожевать что-то жесткое. Этот бедный маленький говнюк похож на Тампера[102] из диснеевского мультфильма. Любые зубы, которые у него есть будут не слишком хороши даже для простой травы. Понимаешь?

Люк сказал, что да.

Калиша вздохнула.

— Институт — плохое место для Тампера, но, может быть, это и не имеет значения, поскольку мы все рано или поздно переходим в Заднюю Половину.

— Насколько велик его ТП — по сравнению, скажем, с тобой?

— На тонну больше. Они измеряют нам одну штуку, которую называют НФГМ. Однажды я видела такую программу на ноутбуке доктора Хендрикса, и я думаю, что это главное, может быть, самое главное. Ты же умный парень, ты должен знать, что это такое?

Люк не знал, но намеревался выяснить. Если, конечно, они не заберут у него компьютер.

— Что бы это ни было, этот ребенок, должно быть, в этом просто невероятен. Я с ним разговаривала! И это была настоящая телепатия!

— Но ты, должно быть, так общалась и с другими ТП, даже если они встречаются реже, чем ТК. Может быть, не во внешнем мире, но здесь — точно.

— Ты не понимаешь. Это все равно, что слушать стереосистему с выключенным звуком или слушать, как люди разговаривают, выйдя во двор, пока ты на кухне возишься с включенной посудомоечной машиной. Иногда связи вообще нет, иногда она обрывается. Тут же все было по-настоящему, как в каком-то научно-фантастическом фильме. Ты должен позаботиться о нем после того, как я уйду, Люк. Он чертовски крут, и неудивительно, что он не ведет себя так, как подобает в его возрасте. До этого момента жизнь у него была легкой прогулкой.

Люка резанула по ушам фраза после того, как я уйду.

— Ты… кто-нибудь сказал тебе что-то о том, что тебя переводят в Заднюю Половину? Может быть, Морин?

— Ничего говорить и не нужно. Вчера на до мной не проводили ни одного из их дерьмовых опытов. И никаких уколов. Это верный признак. Ник тоже скоро уйдет. Джордж и Айрис могут пробыть здесь еще немного.

Она нежно сжала затылок Люка, вызывая еще одно покалывание.

— Я на минутку стану твоей сестрой, Люк, сестрой для твоей души, так что послушай меня. Если единственное, что тебе нравится в Панк-рок девушке, это то, как она шевелит ягодицами, когда ходит, пусть так и остается. Очень плохо, когда ты слишком близко здесь с кем-нибудь сходишься. Когда они уходят, тебя чересчур уж колбасит, а уходят они все. Но ты должен заботиться о них столько, сколько сможешь. Когда я думаю о Тони, или Зике, или об этой сучке Вайноне, бьющей Эйвери, мне хочется плакать.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Люк, — но надеюсь, что ты пробудешь здесь подольше. Я буду по тебе скучать.

— Спасибо, но именно об этом я и говорю.

Некоторое время они сидели молча. Люк предполагал, что скоро ему придется уйти, но пока ему этого не хотелось. Он не был готов остаться один.

— Думаю, я смогу помочь Морин. — Он говорил тихим голосом, едва шевеля губами. — С этими счетами по кредитке. Но мне придется кое-что у неё узнать.

Ее глаза широко распахнулись, и она улыбнулась.

— Неужели? Это было бы здорово. — Теперь она прижалась губами к его уху, вызвав новую дрожь. Он боялся взглянуть на свои руки, которые покрылись мурашками. — Сделай это поскорее. Через день или два у нее начнутся выходные. — Теперь она положила свою руку, о Боже, высоко на его ногу, куда даже мать Люка не прикасалась в эти дни. — После них она вернется, и пробудет здесь еще в течение трех недель. Ты сможешь увидеть ее в коридоре или в комнате отдыха, и это все. Она не будет говорить об этом даже там, где говорить безопасно, а дальше последует твой перевод в Заднюю Половину.

Она оторвала губы от его уха и руку от бедра, оставив Люка страстно желать, чтобы у нее были другие секреты, которыми она могла бы поделиться.

— Возвращайся в свою комнату, — сказала она, и легкий блеск в ее глазах заставил его подумать, что она не забыла о том, какое впечатление на него произвела. — Попробуй поймать парочку снов.


7

Люк очнулся от глубокого сна без сновидений и услышал громкий стук в дверь. Он сел, дико озираясь по сторонам, гадая, не проспал ли он в школу.

Дверь открылась, и в комнату заглянуло улыбающееся лицо. Это была Глэдис, та самая женщина, которая водила его на чипирование. Та, которая сказала ему, что он здесь, чтобы служить Родине.

— Кукареку! — Пропела она. — Проснись и пой! Ты пропустил завтрак, но я принесла тебе апельсиновый сок. Ты можешь выпить его, пока мы будем идти. Он свежевыжатый!

Люк увидел зеленый индикатор питания на своем новом ноутбуке. Тот был в спящем режиме, но если Глэдис войдет и нажмет на одну из клавиш, чтобы проверить, что он там искал (он сам бы так и сделал), она увидит невидимку Герберта Уэллса с закутанной головой и в темных очках. Вряд ли она догадается, что это такое, скорее, подумает, что это какой-то научно-фантастический или мистический сайт, но, вероятно, доложит обо всем своему руководству. А те обязательно пойдут к кому-то компетенцией повыше. Кому-то, кто по своей должности должен был быть сверхлюбопытным.

— Дашь мне минуту, чтобы надеть брюки?

— Тридцать секунд. А не то апельсиновый сок перегреется. — Она лукаво подмигнула ему и закрыла дверь.

Люк вскочил с кровати, надел джинсы, схватил футболку и разбудил ноутбук, чтобы проверить время. Он был поражен, увидев, что уже девять часов. Он никогда не спал так долго. На мгновение в его голове промелькнула мысль, что они что-то подсыпали ему в еду, но если бы это было так, он бы не проснулся посреди ночи.

Это шок, подумал он. Я все еще пытаюсь осмыслить происходящее — разобраться в нем.

Он выключил ноутбук, зная, что любые попытки скрыть Мистера Гриффина ни к чему не приведут, если они отслеживают его просмотры. И если они следили за монитором его компьютера, то уже наверняка знали, что он нашел способ получить доступ к Нью-Йорк Таймс. Конечно же, если ты начинаешь на этом загоняться, то ничего у тебя и не получится. Вероятно, Миньоны Сигсби хотели, чтобы именно так он и думал — он и все остальные дети, которых держали здесь в плену.

Если бы они знали, они бы уже забрали ноутбук, сказал он себе. И если бы они следили за монитором, разве бы они не знали, что на экране приветствия было неправильное имя?

Это казалось разумным, но, возможно, они просто давали ему чуть больший конец веревки. Это была паранойя, но и ситуация была параноидальной.

Когда Глэдис снова открыла дверь, он сидел на кровати и надевал кроссовки.

— Хорошая работа! — Воскликнула она, словно Люк был трехлетним ребенком, который только что умудрился в первый раз самостоятельно одеться. Люку она нравилась все меньше и меньше, но когда она дала ему сок, он залпом его выпил.


8

На этот раз, помахав карточкой, она велела лифту доставить их на Уровень В.

— Боже, какой чудесный день! — Воскликнула она, когда кабина начала спускаться. Это, казалось, было ее стандартным вступлением в разговор.

Люк взглянул на ее руки.

— Я вижу, ты носишь обручальное кольцо. У тебя дети есть, Глэдис?

Ее улыбка стала осторожной.

— Это касается только меня лично.

— Я просто хочу спросить, как бы ты отнеслась к тому, чтобы их заперли в подобном месте.

— В, — произнес мягкий женский голос. — Это В.

На лице Глэдис больше не было улыбки, когда она вела его, держа за руку чуть крепче, чем это было необходимо.

— А еще мне интересно, как ты со всем этим живешь. Догадываюсь, это тоже немного личное, да?

— Хватит, Люк. Я принесла тебе сок. Я не должна была этого делать.

— А что бы ты сказала своим детям, если бы кто-нибудь узнал, что здесь происходит? Если бы это попало, ну скажем, в новости. Как бы ты им это объяснила?

Она пошла быстрее, почти волоча его за собой, но на ее лице не было гнева; если бы он был, то, по крайней мере, Люк испытал бы хоть какое-то, хоть сомнительное утешение, зная, что достучался до нее. Но нет. Там была только пустота. Это было лицо куклы.

Они остановились у В-17. Полки были заставлены медицинским и компьютерным оборудованием. Там стояло мягкое кресло, похожее на кресло в кинотеатре, а за ним на стальном столбе стояло что-то похожее на проектор. По крайней мере, на подлокотниках кресла не было ремней.

Их ждал лаборант — Зик, судя по бейджику на его синем топе. Люк уже слышал это имя. Морин говорила, что он был одним из самых злобных.

— Привет, Люк, — сказал Зик. — Ты спокоен?

Не зная, как ответить, Люк пожал плечами.

— Не собираешься создавать проблем? Вот к чему я клоню, приятель.

— Нет. Никаких проблем.

— Приятно слышать.

Зик открыл бутылку, наполненную синей жидкостью. Раздался резкий запах алкоголя, и Зик достал термометр длиной не меньше фута. Наверняка, нет, но…

— Снимай штаны и нагибайся к креслу, Люк. Предплечья на сиденье.

— Только без…

Только без Глэдис, — хотел сказать он, но дверь В-17 была закрыта. Глэдис исчезла. Может быть, чтобы поберечь мою гордость, подумал Люк, но, скорее всего, потому, что с неё уже было достаточно моего дерьма. Это бы его взбодрило, если бы не стеклянный стержень, который скоро, он был уверен, будет исследовать ранее неизведанные глубины его анатомии. Он был похож на термометр, который ветеринар мог использовать, чтобы измерить температуру лошади.

— Без чего? — Он помахивал термометром взад-вперед, как жезлом мажоретки. — Только без этого? Извини, парень, ничего не могу поделать. Приказ из штаба, знаешь ли.

— А не проще ли было бы это сделать температурной полоской? — Сказал Люк. — Держу пари, ты можешь купить её в Си-Ви-Эс[103] за полтора доллара. Еще дешевле, если есть дисконт на заправку…

— Прибереги свои мудрые речи для друзей. Спускай штаны и наклонись над креслом, или я помогу. И, поверь, тебе это не понравится.

Люк медленно подошел к креслу, расстегнул брюки, спустил их вниз и наклонился.

— Вау, ох уж это полнолуние! — Перед ним стоял Зик. В одной руке он держал термометр, в другой — баночку с вазелином. Он опустил термометр в банку и вытащил его. С его конца свисал желеобразный комок. Для Люка это выглядело как кульминация грязной шутки.

— Видишь? Смазки достаточно. Это совсем не больно. Просто расслабь свои булки и напомни себе, что пока ты не почувствуешь на себе обе мои руки, твоя девственность останется нетронутой.

Он обошел вокруг Люка, который стоял, согнувшись, положив руки на сиденье стула и выставив ягодицы. Он чувствовал запах его пота, очень и очень сильный. Он попытался напомнить себе, что он не первый ребенок, получивший такую процедуру в Институте. Это немного помогло… но, на самом деле, не так уж и много. Комната была заставлена высокотехнологичным оборудованием, а этот человек готовился измерить его температуру самым нетехнологичным способом, который только можно было себе представить. Зачем?

Чтобы сломать меня, подумал Люк. Чтобы убедиться, что я понимаю, что я просто морская свинка, и когда у вас есть морские свинки, вы можете получать нужные вам данные любым подходящим способом. И, возможно, они даже не нуждаются в этих конкретных данных. Может быть, это просто способ спросить: Если мы можем засунуть это тебе в задницу, то что еще мы можем туда засунуть? Ответ был прост: Все, что захотим.

— Неизвестность тебя убивает, не так ли? — Сказал Зик из-за его спины, и этот сукин сын засмеялся.


9

После унижения термометром, которое, казалось, продолжалось очень долго, Зик измерил его кровяное давление, надел на палец кислородный монитор и проверил его рост и вес. Он заглянул в горло Люка и в его нос. Он записывал результаты, что-то при этом напевая. К тому времени в кабинет вернулась Глэдис. Она пила кофе из кружки с маргаритками и улыбалась своей фальшивой улыбкой.

— Время для укола, Люки-бой, — сказал Зик. — Ты ведь не собираешься доставлять мне никаких хлопот?

Люк покачал головой. Единственное, чего ему сейчас хотелось, — это вернуться в свою комнату и вытереть вазелин с задницы. Ему нечего было стыдиться, но все равно ему было стыдно. Его унизили.

Зик сделал ему укол. На этот раз жара не было. На этот раз не было ничего, кроме небольшой боли, которая тут же прошла.

Зик смотрел на часы, шевеля губами и отсчитывая секунды. Люк сделал то же самое, только не шевеля губами. Он уже дошел до тридцати, когда Зик опустил руку.

— Тошнит?

Люк покачал головой.

— У тебя во рту есть металлический привкус?

Единственное, что Люк ощутил на вкус, — это остатки апельсинового сока.

— Нет.

— Ладно, хорошо. А теперь посмотри на стену. Видишь какие-нибудь точки? Или, может быть, они выглядят скорее, как круги.

Люк покачал головой.

— Ты говоришь правду, парень?

— Правду. Никаких точек. Никаких кругов.

Зик несколько секунд смотрел ему прямо в глаза (Люк хотел было спросить, не видит ли он там каких-нибудь точек, но сдержался). Затем он выпрямился, демонстративно отряхнул ладони и повернулся к Глэдис.

— Давай, уводи его отсюда. Доктор Эванс потребует его сегодня днем для проверки глаз. — Он указал на проектор. — В четыре вечера.

Люк хотел было спросить, что это за штука с глазами, но ему стало все равно. Он был голоден, и это, казалось, не менялось, что бы они с ним ни делали (по крайней мере, до сих пор), но больше всего на свете ему хотелось привести себя в порядок. Он чувствовал себя — только британский диалект английского адекватно это описывал — испорченным.

— Ну, это было не так уж и стремно, правда? — Спросила Глэдис, когда они поднимались в лифте. — Много шума из-за пустяков. — Люка так и подмывало спросить, сочла ли бы она это пустяками, если бы речь шла об ее заднице. Ники мог бы это спросить, но он не был Ники.

Она одарила его фальшивой улыбкой, которую он находил все более ужасной.

— Ты пытаешься хорошо себя вести, и это замечательно. Вот тебе жетон. Да что там, возьми два. Сегодня я транжира.

Он их взял.

Позже, стоя под душем с опущенной головой и струями воды, бегущими по волосам, он снова заплакал. Он был похож на Хелен, по крайней мере, в одном отношении; он хотел, чтобы все это было сном. Он отдал бы все, может быть, даже свою душу, если бы мог проснуться от солнечного света, лежащего поперек его кровати, как второе покрывало, и запаха жарящегося внизу бекона. Слезы, наконец, высохли, и он начал чувствовать что-то еще, кроме горя и потери — кое-что пожестче. Своего рода железобетонный фундамент, ранее ему неизвестный. Было облегчением осознавать, что таковой у него имеется.

Это был не сон, это происходило на самом деле, и выбраться отсюда казалось, уже было недостаточно. Эта жесткая штука хотела большего. Он хотел разоблачить всех похитителей и истязателей детей, от Миссис Сигсби и Глэдис с ее пластмассовой улыбкой до Зика с его скользким ректальным термометром. Чтобы обрушить Институт на их головы, как Самсон обрушил храм Дагона на филистимлян[104]. Он знал, что это не более чем обиженная, бессильная фантазия двенадцатилетнего мальчишки, но он все равно этого хотел, и если бы была такая возможность, он бы это сделал.

Как любил говорить его отец, Хорошо иметь цели. Они могут помочь тебе пережить трудные времена.


10

К тому времени, когда он добрался до кафешки, там уже никого не было, если не считать уборщика (Фред, как гласил бейджик), который мыл пол. Для ленча было еще слишком рано, но на столике у входа стояла ваза с фруктами — апельсины, яблоки, виноград и пара бананов. Люк взял яблоко, подошел к автомату и с помощью одного из своих жетонов добыл пакет с попкорном. Завтрак чемпионов, — подумал он. У мамы была корова.

Он пошел с едой в комнату отдыха и посмотрел через окно на игровую площадку. Джордж и Айрис сидели за одним из столов для пикника и играли в шашки. Эйвери осваивал батут, делая осторожные прыжки. Ни Ники, ни Хелен нигде не было видно.

— По-моему, это самая худшая еда, которую я когда-либо видела, — сказала Калиша.

Он подпрыгнул, вывалив часть попкорна из пакета на пол.

— Черт возьми, почему ты всегда пугаешь людей?

— Мне очень жаль. — Она присела на корточки, подняла несколько рассыпанных зерен попкорна и бросила их в рот.

— С пола? — Спросил Люк. — Не могу поверить, что ты это сделала.

— Правило пяти секунд.

— Согласно данным Национальной службы здравоохранения — это в Англии — правило пяти секунд это миф. Полная чушь.

— Значит ли, что если ты гений, то у тебя есть особая миссия — разбивать всем иллюзии?

— Нет, я просто…

Она улыбнулась и встала.

— Расслабься, Люк. Цыпочка с ветрянкой просто дразнит тебя. Ты в порядке?

— Да.

— Ты получил ректальное унижение?

— Да. Давай не будем об этом говорить.

— Услышала. Хочешь поиграть в криббидж[105] до обеда? Если не умеешь играть, я могу тебя научить.

— Я знаю как, но не хочу. Думаю, я ненадолго вернусь в свою комнату.

— Обдумать свое положение?

— Что-то вроде того. Увидимся за обедом.

— Когда прозвучит динь-дон, — сказала она. — Это свидание. Взбодрись, маленький герой, и дай мне пять.

Она подняла руку, и Люк увидел что-то, зажатое между ее большим и указательным пальцами. Он прижал свою белую ладонь к ее коричневой, и сложенный клочок бумаги перешел из ее руки в его.

— Увидимся, бро. — Она направилась на игровую площадку.

Вернувшись в свою комнату, Люк лег на кровать, повернулся на бок лицом к стене и развернул листок бумаги. Почерк Калиши был крошечный и очень аккуратный.

Можешь встретиться с Морин у автомата со льдом возле комнаты Эйвери, прямо сейчас. Смой записку.

Он скомкал бумагу, пошел в туалет и, когда спустил штаны, бросил записку в унитаз. Он чувствовал себя нелепо, делая это, как ребенок, играющий в шпионов; в то же время, в целом, нелепо себя он не чувствовал. Ему хотелось бы верить, что, по крайней мере, в Ла мезон дю шье [106] слежки нет, но он в это не верил.

Автомат со льдом. Там, где Морин разговаривала с ним вчера. Это было довольно интересно. По словам Калиши, в Передней Половине было несколько мест, где аудио-наблюдение плохо работало или вообще не работало, но Морин, похоже, предпочитала именно это место. Может быть, потому, что там не было аудио-наблюдения. А возможно, именно там она чувствовала себя в безопасности, потому, что автомат со льдом был довольно шумным. Может быть, были еще какие-то другие причины.

Он подумал, а не заглянуть ли ему в Стар Трибьюн перед встречей с Морин, и сел за компьютер. Он даже зашел на Мистера Гриффина, но остановился. Неужели он действительно хочет это знать? Узнать, что эти ублюдки, эти монстры лгут, и его родители мертвы? Заглянуть в Триб, чтобы это проверить, было поступком сродни ставки всех своих сбережений на один номер рулетки.

Не сейчас, решил он. Может быть, когда последствия от унижения термометром немного рассосутся, но не сейчас. Если это делает его трусом, то так тому и быть. Он выключил компьютер и пошел в другое крыло. Морин не было рядом с автоматом со льдом, но ее тележка с бельем была припаркована на середине коридора, который Люк теперь считал коридором Эйвери, и он слышал, как она напевает что-то о каплях дождя. Он пошел на звук ее голоса и увидел, как она разглаживает простыни в комнате, украшенной плакатами Федерации Рестлинга с изображением неуклюжих качков в спандекс-шортах. Все они выглядели достаточно злобно, чтобы пережевывать гвозди и плеваться скобами.

— Привет, Морин, как дела?

— Отлично, — сказала она. — Спина немного побаливает, но у меня есть Мотрин[107].

— Нужна помощь?

— Спасибо, но это последняя комната, и я почти закончила. Две девочки, один мальчик. Скоро прибудут. Это комната мальчика. — Она указала на плакаты и рассмеялась. — Как будто и так не понятно.

— Ну, я хотел набрать льда, но в моей комнате нет ведерка.

— Они сложены в кладовке рядом с мусорным ведром. — Она выпрямилась, положила руки на поясницу и поморщилась. Люк услышал, как хрустнула ее спина. — О, так гораздо лучше. Я тебе покажу.

— Только если это вас не затруднит.

— Никаких проблем. Пойдем. Ты можешь потолкать мою тележку, если захочешь.

Пока они шли по коридору, Люк размышлял о своих исследованиях проблемы Морин. Особенно выделялась одна ужасающая статистика: в целом, американцы задолжали более двенадцати триллионов долларов. Деньги потратили, но не заработали, просто дали слово. Парадокс, который может понравиться только бухгалтеру. В то время как большая часть этого долга была связана с ипотечными кредитами на дома и бизнес, немаленькая сумма скопилась и от тех маленьких пластиковых прямоугольников, которые все держали в своих портмоне и кошельках: такой себе Оксикодон[108] американских потребителей.

Морин открыла маленький шкафчик справа от автомата со льдом.

— Ты можешь самостоятельно достать одно и уберечь меня от падения? Какой-то аккуратист затолкал все проклятые ведерки в самый угол.

Люк потянулся. Делая это, он проговорил тихим голосом:

— Калиша рассказала мне о вашей проблеме с кредитными картами. Я думаю, что знаю, как это исправить, но многое зависит от вашего заявленного места жительства.

— Моего заявленного…

— В каком штате вы живете?

— Я… — Она быстро, украдкой огляделась вокруг. — Мы не должны рассказывать обитателям ничего личного. Если кто-нибудь узнает, это будет означать конец моей работы. Больше, чем конец работы. Могу ли я тебе доверять, Люк?

— Я буду держать рот на замке.

— Я живу в Вермонте. Берлингтон. Вот куда я направляюсь в свою выходную неделю. — Сказав ему это, она как будто высвободила что-то внутри себя, и хотя она убавила громкость, слова так и поперли наружу. — Первое, что мне нужно сделать, когда я заканчиваю работу, это удалить кучу надоедливых сообщений с моего мобильного телефона. А когда я вернусь домой, — с автоответчика на домашнем телефоне. Понимаешь, на стационарном. Когда автоответчик переполнен, они оставляют письма-предупреждения с угрозами в почтовом ящике или под дверью. Моя машина, они могут забрать её в любое время, когда захотят, хотя это настоящая развалюха, но теперь они начали разговоры о моем доме! Залог по дому выплачен, и не благодаря ему. Я покрыла ипотеку своим премиальными. Именно поэтому я и пришла сюда работать, но они заберут и закладную для обеспечения как-оно-бишь-называется…

— Инвестиционной справедливости, — прошептал Люк.

— Правильно, её. — На ее желтоватых щеках расцвел румянец, то ли от стыда, то ли от гнева, Люк не знал. — И как только закладная на дом окажется у них, они захотят забрать то, что им положено, а ведь все эти деньги были не для меня! Не для меня, но они все равно это сделают. Они так говорят.

— Он так сильно погряз в долгах? — Удивился Люк. Парень, должно быть, был просто машиной для траты денег.

— Да!

— Придержите. — В одной руке он держал пластмассовое ведерко, а другой открыл автомат со льдом. — Вермонт — это хорошо. В этом штате нет отдельного положения по совместно нажитому имуществу.

— Что это значит?

То, что они не хотят, чтобы ты об этом знала, подумал Люк. Есть множество вещей, о которых они не хотят, чтобы ты знал. Как только ты застрянешь на липкой бумаге, все, что они хотят, — чтобы ты там и оставался. Он схватил пластиковый совок за дверцей автомата для льда и притворился, что разбивает куски. — Карты, которыми он пользовался, были на его имя или на ваше?

— На его, конечно же, но они по-прежнему преследуют меня, потому что мы все еще состоим в законном браке, и номера счетов одни и те же!

Люк начал наполнять пластиковое ведерко льдом… очень медленно.

— Они говорят, что могут это обтяпать, и звучит вроде бы как правдоподобно, но на самом деле сделать этого не могут. По закону не могут, только не в Вермонте. Да и не в большинстве штатов. Если он пользовался картами на свое имя, и его подпись стояла на счетах, — это его личный долг.

— Они говорят, что он наш! Общий!

— Они врут, — мрачно сказал Люк. — А что касается звонков и сообщений, о которых вы упомянули — они поступают после восьми вечера?

Ее голос упал до яростного шепота.

— Ты что, шутишь? Иногда они звонят за полночь! — «Заплати, или банк заберет твой дом на следующей неделе! Ты вернешься, и обнаружишь, что замки поменяны, а твоя мебель стоит на лужайке возле дома!»

Люк об этом читал, и даже еще кое-о-чем похуже. Коллекторы, бывает, даже угрожают выселить состарившихся и немощных родителей из домов престарелых. Угрожают насильственным удержанием малолетних детей, в попытке получить хоть какие-то финансовые поступления. Все, что угодно, чтобы получить свой процент от возврата наличных.

— Хорошо, что вы почти все время в отъезде, а звонки поступают на голосовую почту. Они ведь не разрешают вам держать здесь свой мобильник?

— Нет! Боже, конечно же нет! Он заперт в моей машине, внутри… ну, короче, не здесь. Я один раз я сменила номер, но они и его раздобыли. Как они могли это сделать?

Легко, подумал Люк.

— Не удаляйте эти звонки. Сохраните их. Там есть временные отметки. Коллекторским агентствам запрещено звонить клиентам — так они называют таких, как вы, — после восьми вечера.

Он вывалил ведерко и начал наполнять его снова, еще медленнее. Морин смотрела на него с изумлением и зарождающейся надеждой, но Люк этого почти не замечал. Он был глубоко погружен в проблему, прослеживая линии до центральной точки, где эти линии можно было разрезать.

— Вам нужен адвокат. Но даже не думайте о том, чтобы пойти в одну из быстрорастущих компаний, которые рекламируют по кабельному телевидению, они выдоят с вас все, что смогут, а затем поместят вас в Главу 7[109]. Вы никогда не вернете свой кредитный рейтинг. Вам нужен адвокат с хорошей репутацией из Вермонта, специализирующийся на облегчении долгового бремени, досконально знающий Закон о справедливом взыскании долгов и ненавидящий этих кровососов. Я проведу небольшое исследование и скажу вам его имя.

— Ты действительно можешь это сделать?

— Практически уверен. — Если, конечно же, они не заберут у него компьютер. — Адвокат должен выяснить, какие коллекторские агентства отвечают за попытку получить с вас деньги. Те, которые пугают вас и звонят посреди ночи. Банки и кредитные компании не любят называть имена корпоративных марионеток, которых они используют, но если Закон о справедливом взыскании долгов не будет отменен — а в Вашингтоне есть влиятельные люди, пытающиеся это сделать, — хороший адвокат может заставить их это сделать. Люди, которые вам звонят, все время переступают черту. Это кучка отморозков, работающих в бойлерных.

Не так уж сильно отличающихся от подонков, работающих здесь, подумал Люк.

— Что такое бойлерные…

— Неважно. — Объяснение заняло бы слишком много времени. — Хороший адвокат по облегчению долгового бремени пойдет в банки с записями с вашего автоответчика и скажет им, что у них есть два варианта: простить долги или отправиться в суд, с обвинениями в незаконной предпринимательской деятельности. Банки ненавидят ходить в суд и выносить на широкую общественность то, что они нанимают для выбивания долгов парней стоящих на одном уровне с костоломами из фильма Скорсезе[110].

— Ты уверен, что я не должна ничего платить? — Морин выглядела ошеломленной.

Он посмотрел прямо в ее усталое, слишком бледное лицо.

— А разве это вы сделали что-нибудь дурное?

Она покачала головой.

— Но сумма слишком уж велика. Он обставлял свой дом в Олбани, покупал стереосистемы, компьютеры и телевизоры с плоским экраном, у него есть куколка, и он покупает ей вещи, он любит казино, и это продолжается уже много лет. С моей стороны было большой глупостью ему доверять, пока не стало слишком поздно.

— Ничего еще не поздно, вот что…

— Привет, Люк.

Люк подскочил, обернулся и увидел Эйвери Диксона.

— Привет. Как батут?

— Хороший. Только скучно. Знаешь что? Мне сделали укол, и я даже не заплакал.

— Ты молодец.

— Хочешь посмотреть телевизор в комнате отдыха перед обедом? У них есть Никелодеон, Айрис так сказала. Губка Боб, Расти-механик и Шумный дом.

— Не сейчас, — сказал Люк, — но ты сам можешь включить телевизор.

Эйвери еще мгновение изучал их обоих, а затем пошел по коридору.

Как только он ушел, Люк снова повернулся к Морин.

— Ничего еще не поздно, вот что я хочу сказать. Но вы должны быстро шевелиться. Встретимся здесь завтра. Я подберу для вас адвоката. Хорошего. С отличным послужным списком. Я обещаю.

— Это… сынок, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ему понравилось, когда она назвала его сынком. Это вызвало у него теплое чувство. Глупо, может быть, но что поделать.

— Но это правда. То, что они пытаются сделать с вами, — вот это слишком плохо, чтобы быть правдой. Мне нужно идти. Начинается обед.

— Я этого не забуду, — сказала она и сжала его руку. — Если ты сможешь…

В дальнем конце коридора с грохотом распахнулись двери. Люк вдруг понял, что сейчас увидит пару надзирателей, наверняка самых злобных — может быть, Тони и Зика, — которые придут прямо за ним. Они отволокут его куда-нибудь и будут расспрашивать, о чем они с Морин говорили, а если он сразу не расколется, они воспользуются «особой техникой допроса», пока он все не выложит. Он попал бы в беду, но беда Морин могла оказаться куда хуже.

— Успокойся, Люк, — сказала она. — Это просто новые жильцы.

В дверях появились трое одетых в розовое надзирателей. Они тянули за собой вереницу каталок. На первых двух спали девушки, обе блондинки. На третьей лежала туша рыжеволосого мальчика. Предположительно поклонника рестлинга. Все спали. Когда они подъехали ближе, Люк произнёс:

— Святой ворон, я думаю, что эти девочки — близнецы! Как же похожи!

— Ты прав. Их зовут Герда и Грета. А теперь иди и съешь что-нибудь. Я должна помочь разместить вновь прибывших по комнатам.


11

Эйвери сидел в одном из шезлонгов, болтая ногами, поедая Слим Джим[111] и наблюдая за происходящим в Бикини Боттом.

— Я получил два жетона за то, что не плакал, когда мне сделали укол.

— Молодец.

— Ты можешь взять одну, если хочешь.

— Нет, спасибо. Оставь на потом.

— О'кей. Губка Боб это хорошо, но я хотел бы вернуться домой. — Эйвери не плакал, не рыдал или что-то в этом роде, но из уголков его глаз текли слезы.

— Да, и я тоже. Не плачь.

Эйвери шмыгнул носом, и Люк сел рядом с ним. Было тесновато, но это было хорошо. Люк приобнял Эйвери за плечи. Эйвери ответил, положив голову на плечо Люка, что сильно затронуло его чувства, и ему самому захотелось плакать.

— Ты знаешь что, у Морин есть ребенок? — Спросил Эйвери.

— Да? Ты думаешь?

— Конечно. Он был маленьким, но теперь он большой. Даже старше Ники.

— Ага, ладно.

— Это секрет. — Эйвери не сводил глаз с экрана, где Патрик спорил с мистером Крабсом. — Она откладывает для него деньги.

— Неужели? И откуда ты это знаешь?

Эйвери посмотрел на него.

— Просто знаю. Как знаю и то, что твой лучший друг — Рольф, и ты жил на Уайлдерсмуч-драйв.

Люк изумленно уставился на него.

— Господи, Эйвери.

— Круто, не так ли?

И хотя на его щеках все еще были слезы, Эйвери хихикнул.


12

После обеда Джордж предложил сыграть в бадминтон три на три: он, Ники и Хелен против Люка, Калиши и Айрис. Джордж сказал, что команда Ники может даже взять Эйвери в качестве бонуса.

— Он не бонус, он обуза, — сказала Хелен и махнула рукой в сторону облака насекомых, окружавших ее.

— А что такое обуза? — Спросил Эйвери.

— Если хочешь знать, прочитай мои мысли, — сказала Хелен. — Кроме того, бадминтон — это для слабаков, которые не умеют играть в теннис.

— Ну и веселая же ты компания, — сказала Калиша.

Хелен, направляясь к столикам для пикника и игровому шкафу, не оглядываясь, подняла средний палец над плечом. И покачала им. Айрис сказала, что пусть Ники и Джордж сыграют против Люка и Калиши; она, Айрис, постоит в сторонке. Эйвери сказал, что поможет команде Люка. Все сочли это разумным, и игра началась. Счет был десять-все, когда дверь в гостиную с грохотом распахнулась, и вышел новый мальчик, пытающийся идти по прямой. Он выглядел ошеломленным из-за действия какого-то наркотика в его организме. Он так же выглядел взбешенным. Люк предположил, что его рост около шести футов, а возраст, возможно, лет шестнадцать. Впереди он нес внушительный живот — наеденное брюшко, которое в зрелом возрасте может превратиться в пивное брюхо, — но его загорелые руки бугрились мышцами, и еще у него были потрясающие грудные мышцы, накачанные, возможно, подтягиванием. Его щеки были усыпаны веснушками и прыщами. Его глаза были розовыми и раздраженными. Его рыжие волосы торчали во все стороны растрепанными клочьями. Они все прекратили то, что делали, чтобы его рассмотреть.

Шепотом, не шевеля губами, как барыга на тюремном дворе, Калиша произнесла:

— Невероятная громадина.

Новенький остановился у батута и оглядел остальных. Он говорил медленно, отрывисто, словно подозревая, что те, к кому он обращался, были примитивными людьми, плохо знающими английский. У него был южный акцент.

— Что… на хер… за хрень?

К нему подбежал Эйвери.

— Это Институт. Привет, я Эйвери. Что ты умее…

Новенький уперся ладонью в подбородок Эйвери и толкнул его. Он сделал это без усилий, почти рассеянно, но Эйвери растянулся на одной из подушек, окружающих батут, глядя на новенького с выражением шокированного удивления. Новенький не обратил ни малейшего внимания, ни на него, ни на игроков в бадминтон, ни на Айрис, ни на Хелен, которая прекратила раскладывать пасьянс. Казалось, он разговаривает сам с собой.

— Что… на хер… за хрень? — Он раздраженно отмахнулся от насекомых. Как и Люк в свой первый визит на игровую площадку, новичок не смазался репеллентом. Насекомые не просто роились, они подсвечивали его и пробовали на вкус его пот.

— О, чувак, — сказал Ники. — Тебе не следовало опрокидывать Эйвестера. Он просто пытался завести разговор.

Новенький наконец-то обратил на него внимание. Он повернулся к Нику.

— Кто ты… на хертакой?

— Ник Уилхольм. Помоги Эйвери подняться.

— Что?

Ник выглядел терпеливым.

— Ты сбил его с ног, а теперь помоги подняться.

— Я это сделаю, — сказала Калиша и поспешила к батуту. Она наклонилась, чтобы взять Эйвери за руку, и тут новенький толкнул её. Она пролетела мимо мата и растянулась на гравии, поцарапав колено.

Ник бросил ракетку для бадминтона и подошел к новичку. Он упер руки в бока.

— Теперь ты должен помочь им обоим подняться. Я уверен, что ты чертовски дезориентирован, но это не оправдание.

— А если нет?

Ники улыбнулся.

— Тогда я трахну тебя, жирдяй.

Хелен Симмс с интересом наблюдала за происходящим из-за стола для пикника. Джордж, видимо, решил ретироваться на более безопасную территорию. Он направился к двери в столовую, расчистив новичку проход.

— Не обращай на него внимания, хочет быть засранцем, пусть будет, — сказала Калиша Ники. — Мы в порядке, не так ли, Эйвери? — Она помогла ему подняться на ноги и начала пятиться назад.

— Конечно, — ответил Эйвери, но слезы снова текли по его пухлым щекам.

— Кого ты назвала засранцем, сука?

— Должно быть, тебя, походу ты здесь единственный засранец. — Ники сделал шаг навстречу новичку. Люк был очарован этим контрастом. Новичок был кувалдой, Ники — лезвием. — Ты должен извиниться.

— К черту тебя и твои извинения, — сказал новенький. — Я не знаю, что это за место, но я знаю, что здесь не останусь. А теперь вали отсюда.

— Никуда ты отсюда не денешься, — сказал Ники. — Ты здесь надолго, как и все мы. — Он улыбнулся, не показывая зубов.

— Прекратите, вы оба, — сказал Калиша. Она обняла Эйвери за плечи, и Люку не нужно было быть телепатом, чтобы понять, о чем она думает, потому что он думал о том же самом: Новичок весил больше Ники, по меньшей мере, на шестьдесят фунтов, а может, и на восемьдесят, и хотя у новичка на животе было много сала, руки его были крепкими.

— Последнее предупреждение, — сказал новичок. — Вали, или я тебе наваляю.

Джордж, похоже, передумал заходить внутрь. Теперь он подходил обратно к новичку, но не сзади, а сбоку. Сзади подкрадывалась Хелен, не быстро, но с тем же милым небольшим покачиванием бедер, которым так восхищался Люк. И ее фирменной легкой улыбкой.

Лицо Джорджа сосредоточилось, губы сжались, лоб нахмурился. Насекомые, которые кружили вокруг обоих мальчиков, внезапно сбились в тучу и внезапно ударили вновь прибывшего в лицо, словно подчиненные невидимому порыву ветра. Он поднял руку к глазам и отмахнулся от них. Хелен опустилась на колени позади него, и Ники толкнул рыжего. Новенький растянулся, наполовину на гравии, наполовину на асфальте.

Хелен вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону, смеясь и показывая на него пальцем.

— Тебя трахнули, большой мальчик, тебя трахнули, тебя все на хрен трахнули!

С яростным ревом новенький начал подниматься. Прежде чем он успел это сделать, Ник шагнул вперед и пнул его в бедро. Сильно. Новенький вскрикнул, схватился за ногу и подтянул колени к груди.

— Господи, прекратите! — Воскликнула Айрис. — Разве у нас и без этого мало неприятностей?

Старый Люк, возможно, согласился бы; новый Люк — Институтский Люк — нет.

— Он первый начал. И, возможно, этот урок ему нужно было преподать.

— Я вас достану! — Всхлипнул новенький. — Я достану всех вас, гребаные грязные драчуны! — Его лицо приобрело тревожный красно-фиолетовый оттенок. Люк поймал себя на том, что размышляет, может ли шестнадцатилетнего толстяка сразить инсульт, и обнаружил — ужасно, но это правда, — что ему на это плевать.

Ники опустился на одно колено.

— Ни хрена у тебя не выйдет, — сказал он. — Сейчас ты должен выслушать меня, жирдяй. Мы не твоя проблема. Вон твои проблемы.

Люк оглянулся и увидел трех надзирателей, стоящих плечом к плечу прямо перед дверью: Джо, Хадада и Глэдис. Хадад больше не выглядел дружелюбным, и пластмассовая улыбка Глэдис исчезла. Все трое держали в руках черные гаджеты с торчащими из них проводами. Они еще не вышли, но были готовы. Потому что ты не должен позволять подопытным животным причинять друг другу боль, — подумал Люк. Это единственное, чего ты не должен допускать. Подопытные животные очень ценны.

— Помоги мне разобраться с этим ублюдком, Люк.

Люк взял одну из рук новичка и обнял его за шею. Ник сделал то же самое с другой. Кожа мальчика была горячей и жирной от пота. Он задыхался сквозь стиснутые зубы. Вместе Люк и Ники подняли его на ноги.

— Ники? — Позвал Джо. — Все в порядке? Дерьмошторм закончился?

— Все закончилось, — сказал Ники.

— Лучше бы так и было, — сказал Хадад. Они с Глэдис вернулись в здание. Джо остался стоять на месте, все еще держа в руках свой черный гаджет.

— Все в полном порядке, — сказала Калиша. — Это был не настоящий дерьмошторм, а так, небольшое…

— Недопонимание, — сказала Хелен. — Назовем это пердештормом.

— Он не хотел ничего плохого, — сказала Айрис, — просто был расстроен. — В ее голосе звучала неподдельная доброта, и Люку стало немного стыдно за то, что он был просто счастлив, когда Ники врезал новенькому по бедру.

— Меня сейчас вырвет, — объявил новенький.

— Только не на батут, — сказал Ники. — Мы пользуемся этой штукой. Ну же, Люк. Помоги мне перетащить его к ограждению.

Новичок начал издавать урк-урк звуки, его внушительный живот вздымался. Люк и Ники повели его к забору между игровой площадкой и лесом. Они добрались туда как раз вовремя. Новичок приложил голову к металлической сетке и рыгнул на неё, выдавая наружу последние остатки того, что он ел, когда был Свободным ребенком, а не Новичком.

— Фу, — сказала Хелен. — Кто же жрет кукурузу со сливками, фу как же мерзко.

— Лучше? — Спросил Ники.

Новенький кивнул.

— Закончил?

Новенький покачал головой и снова рыгнул, на этот раз с меньшей силой. — А теперь думаю… — Он откашлялся, и выдал еще один залп.

— Господи, — сказал Ники, вытирая щеку. — Вы подаете в душ полотенца?

— Кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Не упадешь, — сказал Люк. На самом деле он не был в этом уверен, но решил, что лучше быть на позитиве. — Иди, сядь в тенек.

Они подвели его к столу для пикника. Калиша села рядом и велела ему опустить голову. Он сделал это без возражений.

— Как тебя зовут? — Спросил Ники.

— Гарри Кросс. — Бойцовский дух вышел из него. Он казался уставшим и униженным. — Я из Сельмы. Это в Алабаме. Я не знаю, как я сюда попал, что вообще происходит.

— Кое-что мы можем тебе рассказать, — сказал Люк, — но ты должен прекратить все это свое дерьмо. Тебе нужно исправиться. Это место достаточно плохое и без драк между собой.

— И ты должен извиниться перед Эйвери, — сказал Джордж. Теперь в нем не было ничего от школьного клоуна. — Начнем с этого.

— Да все в порядке, — сказал Эйвери. — Он не причинил мне вреда.

Калиша не обратила на это внимания.

— Извинись.

Гарри Кросс поднял голову. Он провел рукой по своему раскрасневшемуся и невзрачному лицу.

— Извини, что сбил тебя с ног, малыш. — Он оглянулся на остальных. — Все правильно?

— Половину сделал. — Люк указал на Калишу. — И перед ней тоже.

Гарри тяжело вздохнул.

— Извини, как бы тебя ни звали.

— Это Калиша. Если мы подружимся, что на данный момент кажется маловероятным, ты можешь называть меня Ша.

— Только не называй ее Спортсменкой, — сказал Люк. Джордж рассмеялся и хлопнул его по спине.

— Как скажешь, — пробормотал Гарри. Он вытер что-то со своего подбородка.

— Теперь, когда волнения улеглись, почему бы нам не закончить эту чертову партию в бадминтон?

— Привет, девочки, — сказала Айрис. — Не хотите присоединиться?

Люк огляделся. Джо исчез. Там, где он только что стоял, стояли две маленькие белокурые девочки. Они держались за руки, и на их лицах было одинаковое выражение ошеломленного ужаса. Все в них было одинаковым, за исключением футболок, одна зеленая, другая красная. Люк подумал о Докторе Сьюзе: Вещь первая и Вещь вторая[112].

— Идите сюда, — сказала Калиша. — Все в порядке. Неприятности закончились.

Если бы это было так, подумал Люк.


13

В четверть четвертого Люк сидел в своей комнате и выискивал информацию о вермонтских юристах, специализирующихся на Законе о справедливом взыскании долгов. До сих пор никто не спрашивал его, почему он так интересуется именно этой темой. Никто не спрашивал его и о невидимке Герберта Уэллса. Люк предположил, что он мог бы организовать какой-то тест, чтобы выяснить, следят ли они за ним — поиск способов совершить самоубийство, вероятно, сработает — и решил, что это было бы безумием. Зачем пинать спящую собаку? И поскольку это не имело большого значения для его нынешней жизни, то, наверное, лучше было этого не знать.

В дверь оживленно постучали. Она открылась прежде, чем он успел крикнуть «войдите». На пороге появился новый надзиратель. Высокая и темноволосая, на ее розовом топе красовалась табличка с именем Присцилла.

— Глазные опыты, верно? — Спросил Люк, выключая ноутбук.

— Верно. Пойдем. — Без улыбки, не малейшего признака хорошего настроения. После Глэдис Люк почувствовал облегчение.

Они пошли к лифту, затем спустились на Уровень В.

— Как глубоко уходит это место? — Спросил Люк.

Присцилла взглянула на него.

— Не твое дело.

— Я только пытался поддержать разго…

— Понятно, не надо. Просто заткнись.

Люк заткнулся.

Вернувшись в старый добрый кабинет В-17, он заметил, что Зика сменил лаборант, на бейджике которого значилось Брэндон. Там также присутствовали двое мужчин в костюмах, один с айпадом, а другой с планшетом. У них не было именных жетонов, поэтому Люк решил, что это врачи. Один из них был очень высоким, с таким животом, что даже Гарри Кроссу стало бы стыдно. Он шагнул вперед и протянул руку.

— Привет, Люк. Я доктор Хендрикс, начальник медицинской службы.

Люк просто смотрел на протянутую руку, не испытывая ни малейшего желания ее пожать. Он пытался внедрить на практике все возможные модели поведения. Это было интересно, но могло привести к ужасным последствиям.

Доктор Хендрикс издал странный хихикающий смешок, наполовину выдохнув, наполовину вдохнув.

— Все хорошо, все нормально. Это доктор Эванс, ответственный за офтальмологические операции. — Он снова сделал ха-ха выдох/вдох, и Люк предположил, что фраза офтальмологические операции была своеобразной шуткой от толстого доктора.

Доктор Эванс, маленький человечек с вычурными усиками, не рассмеялся и даже не улыбнулся этой шутке. Он даже не протянул руку для рукопожатия.

— Значит, ты один из наших новобранцев. Добро пожаловать. Присаживайся, пожалуйста.

Люк сделал, как ему было велено. Сидеть в кресле было, конечно, лучше, чем стоять, склонившись над ним с торчащей голой задницей. Кроме того, он был уверен, что знает, что сейчас произойдет. Его глаза уже осматривали и раньше. В кинофильмах гений-ботаник всегда носил очки с толстыми стеклами, но зрение Люка было 200/200, по крайней мере, до сих пор. Он чувствовал себя более или менее непринужденно, пока Хендрикс не подошел к нему со шприцом. При его виде у Люка упало сердце.

— Не волнуйся, просто еще один укольчик. — Хендрикс снова хихикнул, показав острые зубы. — Много выстрелов, как в Армии[113].

— Конечно, потому что я призывник, — ответил Люк.

— Правильно, совершенно верно. Сиди спокойно.

Люк принял укол, не протестуя. Не было никакой вспышки тепла, но затем что-то еще начало происходить. Нечто хреновое. Когда Присцилла наклонилась, чтобы нацепить на свежую рану прозрачный пластырь, он начал задыхаться.

— Я не могу… «сглотнуть», — вот что хотел он сказать, но не смог.

— Все в порядке, — сказал Хендрикс. — Это пройдет. — Звучало бодро, но другой доктор приближался с трубкой, которую он, очевидно, намеревался засунуть Люку в горло, если возникнет на то необходимость. Хендрикс положил руку ему на плечо. — Дай несколько секунд.

Люк в отчаянии смотрел на них, слюна стекала по его подбородку, уверенный, что это будут последние лица, которые он увидит… и тут горло отпустило. Он громко вскрикнул, хватая ртом воздух.

— Видишь? — Сказал Хендрикс. — Все в норме. Джим, и не нужно никакой интубации[114].

— Что… что ты со мной сделал?

— Да, в общем, ничего необычного. Все в норме.

Доктор Эванс передал пластиковую трубку Брэндону и занял место Хендрикса. Он посветил фонариком в глаза Люка, затем взял маленькую линейку и измерил расстояние между зрачками. — Никаких корректирующих линз?

— Я хочу знать, что это было! Я не мог дышать! Я не мог глотать!

— Все в норме, — сказал Эванс. — Глотает, как Чемпион. Цвет лица возвращается в норму. Ты сейчас носишь корректирующие линзы?

— Не ношу, — ответил Люк.

— Хорошо. Рад за тебя! Смотри прямо перед собой, пожалуйста.

Люк посмотрел на стену. Ощущение, что он забыл, как дышать, исчезло. Брэндон опустил белый экран, затем приглушил свет.

— Смотри прямо перед собой, — сказал доктор Эванс. — Если ты хоть раз отвернешься, Брэндон даст тебе пощечину. Если ты отвернешься второй раз, он ударит тебя током — напряжение низкое, но будет очень больно. Понятно?

— Да, — ответил Люк. Он сглотнул. С горлом все было в порядке, но сердце все еще билось с удвоенной силой. — АМА[115] об этом знает?

— Тебе нужно заткнуться, — сказал Брэндон.

Заткнисьздесь, кажется, главное выражение, — подумал Люк. Он сказал себе, что худшее позади, теперь это просто будет проверка зрения, другие дети прошли же через это, и с ними все было в порядке, но он продолжал сглатывать, проверяя, что может это делать. Они спроецировали карту для проверки зрения, он ее читал, ничего необычного.

— Смотри прямо, — почти пропел Эванс. — На экран, и больше никуда.

Заиграла музыка — скрипки играли классику. Должно оказывать успокаивающее действие, предположил Люк.

— Присс, включи проектор, — сказал Эванс.

Вместо глазной диаграммы в центре экрана появилось синее пятно, слегка пульсирующее, как будто у него тоже было сердцебиение. Под ним появилось красное пятно, заставившее его вспомнить о Хале… Затем появилось зеленое пятно. Красные и зеленые пятна пульсировали синхронно с синим, затем все три начали мигать. Стали появляться и другие, сначала одно за другим, потом по два, потом десятками. Вскоре экран заполнился сотнями мигающих цветных точек.

— На экран, — пропел Эванс. — Экраааааан. Больше никуда.

— Значит, если я не увижу их самостоятельно, ты их спроецируешь? Что-то типа прокачки насоса, что ли? Это не…

— Заткнись. — На этот раз Присцилла.

Теперь точки начали кружиться. Они бешено гонялись друг за другом, некоторые, казалось, закручивались в спираль, некоторые собирались в стаю, некоторые образовывали круги, которые поднимались, опускались и пересекались. Скрипки набирали скорость, легкая классическая мелодия превратилась в нечто похожее на музыку в стиле хоедаун[116]. Теперь точки не просто двигались, они превратились в электронный рекламный щит на Таймс-сквер, у которого замкнула проводка и он начал сходить с ума. Люк почувствовал, что и сам начинает потихоньку сходить с ума. Он подумал о Гарри Кроссе, блевавшем на сетчатый забор, и понял, что сделает то же самое, если будет продолжать смотреть на эти безумно мчащиеся цветные точки, и если немедленно не отвернется, то все, что он сегодня съел, окажется у него на коленях, и это…

Брэндон отвесил ему хорошую пощечину. Звук был похож на маленькую петарду, взорвавшуюся где-то рядом.

— Смотри на экран, Спортсмен.

Что-то теплое пробежало по его верхней губе.

Сукин сын разбил мне нос и щеку, — подумал Люк, но это были лишь цветочки. Кружащиеся точки проникали в его голову, вторгались в мозг, как энцефалит или менингит. Или сразу оба эти заболевания.

— Ладно, Присс, выключи, — сказал Эванс, но она, должно быть, его не услышала, потому что точки никуда не делись. Они расцветали и гасли, потом расцветали еще ярче, чем были: расползались и свертывались обратно, расползались и свертывались. Они двигались в трехмерном режиме, отрываясь от экрана, устремляясь к нему, устремляясь обратно, устремляясь к нему, устремляясь…

Ему казалось, что Брэндон говорит что-то Присцилле, но это должно было быть только в его голове, ведь верно? И действительно ли кто-то кричал? Если да, то мог ли это быть он?

— Хороший мальчик. Люк, все в порядке, с тобой все в порядке. — Голос Эванса, доносящийся издалека. С беспилотника, летящего высоко в стратосфере. Может быть, с обратной стороны Луны.

Еще больше цветных точек. Теперь они были не только на экране, они были на стенах, кружились на потолке, повсюду вокруг него, внутри него. В последние несколько секунд перед тем, как он потерял сознание, до Люка дошло, что они заменяют ему мозг. Он видел, как его руки взлетают вверх среди точек света, видел, как они дергаются и бегают по его коже, осознал, что мечется из стороны в сторону в кресле.

Он пытался сказать: У меня припадок, вы меня сейчас убьете, но из его рта вырвался лишь жалкий булькающий звук. Затем точки исчезли, он падал со стула, он падал в темноту, и это было облегчением. О Боже, какое же это было облегчение.


14

Его вывели из бессознательного состояния. Это были не крепкие пощечины, не такие, как та, от которой у него пошла кровь из носа (если это действительно имело место быть), но и не ласковые похлопывания. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на полу. Это была другая комната. Присцилла опустилась на одно колено рядом с ним. Это она била его по щекам. Брэндон и два врача стояли рядом и наблюдали. У Хендрикса в руках все еще был айпад, а у Эванса — планшет.

— Он очнулся, — сказала Присцилла. — Ты можешь встать, Люк?

Люк не знал, может он или нет. Четыре или пять лет назад он заболел ангиной, и у него поднялась высокая температура. Сейчас он чувствовал себя так же, как и тогда, словно половина его тела оторвалась и летает в воздухе. Во рту был отвратительный привкус, а место последней инъекции зудело как сумасшедшее. Он все еще чувствовал, как у него саднит горло, и это было ужасно.

Брэндон не дал Люку возможности проверить свои ноги, просто схватил его за руку и поднял. Люк стоял, покачиваясь.

— Как тебя зовут? — Спросил Хендрикс.

— Люк… Лукас… Эллис. — Слова, казалось, исходили не из его рта, а из оторванной половины его тела, парящей над головой. Он очень устал. Его лицо пульсировало от пощечин, а нос болел. Он поднял руку (она медленно поплыла вверх, словно сквозь воду), потер кожу над губой и без удивления увидел струпья засохшей крови на пальце. — Как долго я был без сознания?

— Усадите его, — сказал Хендрикс.

Брэндон взял его за одну руку, Присцилла — за другую. Они подвели его к стулу (простому кухонному стулу без ремней, слава Богу). Его посадили за стол. Эванс сидел по другую сторону на еще одном кухонном стуле. Перед ним лежала стопка карточек. Они были большими, как книги в мягкой обложке, и имели простые синие корешки.

— Я хочу вернуться в свою комнату, — сказал Люк. Его голос по-прежнему, казалось, исходил не из его рта, но в этот раз он был немного ближе. Возможно. — Я хочу прилечь. Я болен.

— Твоя дезориентация пройдет, — сказал Хендрикс, — хотя было бы разумно пропустить ужин. А сейчас я хочу, чтобы ты обратил внимание на доктора Эванса. У нас есть небольшой тест для тебя. Как только все закончится, ты сможешь вернуться в свою комнату и… эм… расслабиться.

Эванс взял первую карточку и посмотрел на нее.

— Что видишь?

— Карточку, — сказал Люк.

— Прибереги шутки для своего сайта на Ю-Тьюбе, — сказала Присцилла и отвесила ему пощечину. Это была гораздо более тяжелая пощечина, чем та, что она использовала, чтобы привести его в чувство.

У Люка зазвенело в ухе, но, по крайней мере, голова немного прояснилась. Он посмотрел на Присциллу и не увидел в её глазах ни тени сомнения. Никакой жалости. Никакого сочувствия. Ничего. Люк понял, что для нее он вовсе не ребенок. Она сделала какое-то важное разделение в своем сознании. Он был для неё простым подопытным кроликом. Вы заставляете его делать то, что вы хотите, а если он артачится, вы применяете то, что психологи называют негативной стимуляцией. А когда тесты закончились? Вы спускаетесь в комнату отдыха, пьете кофе и едите датскую плюшку и рассказываете о своих собственных детях (которые были настоящими детьми) или ноете о политике, спорте, да о чем угодно.

Но разве он об этом не догадывался? Он предполагал, что да, только догадываться о чем-либо и знать наверняка — это две разные вещи. Люк предвидел, что настанет время — и весьма скоро, — когда он будет съеживаться каждый раз, когда кто-нибудь протянет к нему открытую ладонь, даже если это будет всего лишь рукопожатие или «Дай пять».

Эванс осторожно отложил карточку в сторону и взял из стопки другую.

— А как насчет этой, Люк?

— Я же сказал, что не знаю! Как я могу знать, что…

Присцилла снова дала ему пощечину. Звон стал сильнее, и Люк заплакал. Он ничего не мог с собой поделать. Он думал, что попадание в Институт было кошмаром, но настоящий кошмар начался тогда, когда он наполовину вышел из своего тела, а ему велят сказать, что нарисовано на карточках, которые он не мог видеть, и получает пощечину, когда говорит, что не знает.

— Попробуй, Люк, — сказал Хендрикс в ухо, которое не звенело.

— Я хочу вернуться в свою комнату. Я устал. И меня тошнит.

Эванс отложил вторую карточку в сторону и взял третью.

— Что на этой?

— Вы совершаете ошибку, — сказал Люк. — Я ТК, а не ТП. Может быть, Калиша могла бы сказать вам, что на этих карточках, и я уверен, что Эйвери мог бы, но я не ТП!

Эванс взял четвертую.

— Что на этой? Больше никаких пощечин. Скажи мне, или на этот раз Брэндон ударит тебя своим электрошокером, и тебе будет очень больно. Возможно, с тобой не случится еще одного приступа, но это не факт, так что скажи мне, Люк, что на этой?

— Бруклинский Мост! — Закричал он. — Эйфелева Башня! Брэд Питт в смокинге, срущая собака, Инди 500, я не знаю!

Он ждал удара электрошокером. Может, он будет потрескивать, а может, прожужжит. Может быть, он вообще не издаст ни звука, и он просто дернется и упадет на пол, дергаясь и пуская слюни. Вместо этого Эванс отложил карточку в сторону и жестом велел Брэндону отойти. Люк не почувствовал облегчения.

Лучше бы я умер, — подумал он. Мертвым все пофигу.

— Присцилла, — сказал Хендрикс, — отведи Люка в его комнату.

— Да, Доктор. Брэн, помоги мне дотащить его до лифта.

К тому времени, как они его туда доставили, Люк снова почувствовал себя целостным, его разум вернулся к обычной работе. Неужели они действительно выключили проектор? И он все еще продолжал видеть точки?

— Вы совершили ошибку. — У Люка пересохло во рту и в горле. — Я не из тех, кого вы называете ТП. Вы ведь это знаете, да?

— Неважно, — безразлично ответила Присцилла. Она повернулась к Брэндону, искренне ему улыбнулась и сразу стала другим человеком. — Увидимся позже, хорошо?

Брэндон усмехнулся.

— Можешь не сомневаться. — Он повернулся к Люку, внезапно сжал кулак и выкинул его в сторону его лица. Кулак остановился в дюйме от носа Люка, но тот все равно съежился и вскрикнул. Брэндон от души рассмеялся, а Присцилла одарила его снисходительной озорной улыбкой.

— Веди себя с ней потише, Люк, — сказал Брэндон и направился вниз по коридору Уровня В развязной походкой, прижимая к бедру кобуру с электрошокером.

В главном коридоре, который, как теперь понял Люк, был жилым крылом, стояли маленькие девочки, Герда и Грета, и смотрели на них широко раскрытыми испуганными глазами. Они держались за руки и сжимали в руках кукол, таких же одинаковых, как они сами. Они напомнили Люку близнецов из какого-то старого фильма ужасов.

Присцилла проводила его до двери и ушла, ничего не сказав. Люк вошел, увидел, что никто не заходил, чтобы забрать его ноутбук, и рухнул на кровать, даже не сняв обувь. Там он проспал следующие пять часов.


15

Миссис Сигсби уже ждала, когда доктор Хендрикс, он же Донки Конг, вошел в личный кабинет, примыкавший к ее офису. Она сидела на маленьком диванчике. Он протянул ей папку.

— Я знаю, что вы поклоняетесь печатным копиям, так что вот. Но много ли вам от этого пользы?

Она не открыла папку.

— От этого мне ни пользы, ни вреда, Дэн. Это ваши опыты, ваши вторичные эксперименты, и они, похоже, плодов не приносят.

Он с упрямством выпятил вперед челюсть.

— Агнес Джордан. Уильям Гортсен. Вина Патель. Двое или трое других, чьи имена сейчас не могу вспомнить. Донна какая-то. Со всеми ними у нас были положительные результаты.

Она вздохнула и пригладила свои редеющие волосы. Хендрикс подумал, что у Сиггерс птичья морда: острый нос вместо клюва, но такие же жадные маленькие глазки. Птичья морда, а за ней мозги бюрократа. Это безнадежно.

— И десятки розовых, с которыми у тебя не было никаких результатов.

— Возможно, это и так, но вы только подумайте, — сказал он, потому что то, что он в действительности хотел сказать, — Как ты можешь быть такой тупой? — доставило бы ему массу неприятностей. — Если телепатия и телекинез связаны, как предполагают мои эксперименты, то могут быть и другие экстрасенсорные способности, скрытые и ожидающие, когда их выведут на передний план. А что если возможности этих детей, даже самых талантливых это всего лишь верхушка айсберга? Предположим, что лечение психических расстройств — это реальность? Предположим, что глиобластому, подобную той, что убила Джона Маккейна, можно вылечить простой силой мысли? Предположим, что эти способности могут быть направлены на продление жизни, возможно, до ста пятидесяти лет, а может и дольше? То, для чего мы их используем, не обязательно должно быть концом; это может быть только началом!

— Я все это уже слышала, — сказала Миссис Сигсби. — Оставьте этот пафос для ваших программных заявлений.

Слышала, но не понимаешь, — подумал он. Как и Стэкхаус. Эванс делает вид, что понимает, но даже он не видит в этом огромный потенциал.

— Это не значит, что тот парень, Эллис или Айрис Стэнхоуп представляют особую ценность. Мы не зря называем их никчемно розовыми. — Он выдал фыркающий звук и махнул рукой.

— Двадцать лет назад это было бы полезнее, чем сейчас, — ответила Миссис Сигсби. — Даже десять.

— Но…

— Хватит, Дэн. Проявились ли у Эллиса признаки ТП, или нет?

— Нет, но он продолжал видеть свет даже после того, как проектор был выключен, что мы считаем признаком. Убедительным признаком. Потом, к сожалению, у него случился припадок. Что не редкость, как вы знаете.

Она вздохнула.

— Я не возражаю против того, чтобы вы продолжили свои тесты с Огнями Штази, Дэн, но вам нужно учитывать их перспективу. Наша главная цель — подготовить здешних обитателей к жизни в Задней Половине. Вот что самое главное, вот в чем цель. Любые побочные эффекты не представляют большого интереса. Руководство не заинтересовано в психическом эквиваленте Рогейна[117].

Хендрикс отшатнулся, словно она его ударила.

— Лекарство от гипертонии, которое также оказалось способным отращивать волосы на черепах лысых обывателей, вряд ли находится в одной лиге с процедурой, способной изменить ход человеческого существования!

— Возможно, и нет, и, возможно, если бы ваши опыты давали более частые результаты, я — и люди, которые платят нам жалованье — были бы в большем восторге. Но все, что у вас сейчас есть, это несколько случайных попаданий.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но, когда она бросила на него свой самый грозный взгляд, тут же его закрыл.

— Ты можешь пока продолжать свои испытания, довольствуйся этим. Ты должен быть доволен, учитывая, что в результате них мы потеряли несколько детей.

— Розовых, — сказал он и снова выдал этот пренебрежительный звук.

— Ты ведешь себя так, словно их пруд пруди, — сказала она. — Может, когда-то и было, но не сейчас, Дэн. Не сейчас. А пока, вот тебе досье.

Это была красная папка. На ней было написано ПЕРЕСЕЛЕНИЕ.


16

Когда вечером Люк вошел в комнату отдыха, то увидел Калишу, сидящую на полу, прислонившись спиной к одному из больших окон, выходящих на игровую площадку. Она потягивала из маленькой бутылочки спиртное, которое можно было купить в автомате.

— Ты пьешь эту дрянь? — Спросил он, садясь рядом с ней. На игровой площадке Эйвери и Хелен скакали на батуте. Очевидно, она учила его делать сальто. Скоро станет слишком темно, и им придется зайти в здание. Хотя площадка никогда не закрывалась, освещения на ней не было, что отпугивало большинство ночных визитеров.

— Впервые. Использовала все мои жетоны. Весьма гадкий напиток. Хочешь немного? — Она протянула бутылочку, в которой плескалось нечто под названием Крученый чай[118].

— Я пас. Ша, почему ты не сказала мне, что опыты со светом такие ужасные?

— Зови меня Калиша. Ты единственный, кто знает, что мне это нравится. — Ее голос был немного невнятным. Она сделала не больше нескольких глотков этого алкогольного чая, и он предположил, что привычки к этому у неё не будет.

— Хорошо, Калиша. Почему ты мне не сказала?

Она пожала плечами.

— Они заставляют тебя смотреть на танцующие разноцветные огоньки, пока тебя немного не заглючивает. Что в этом плохого? — Что вышло как шт.

— Неужели? Это и все, что с тобой случилось?

— Да. А что? Что случилось с тобой?

— Сначала мне сделали укол, и у меня была реакция. У меня перехватило горло. На минуту мне казалось, что я сейчас умру.

— Хм. Они и мне делали укол перед тестом, но ничего такого не произошло. Это на самом деле звучит хреново. Прости, Люк.

— Это была хрень номер один. Я потерял сознание, пока смотрел на огни. Кажется, у меня случился припадок. — К тому же он немного намочил штаны, но эту информацию Люк сохранил при себе. — Когда я очнулся… — Он помолчал, пытаясь взять себя в руки. Ему не хотелось плакать перед этой хорошенькой девушкой с красивыми карими глазами и вьющимися черными волосами. — Чтобы я очнулся, они надавали мне пощёчин.

Она села прямо.

— Что-то спрашивали?

Он кивнул.

— После чего один из докторов… Эванс, ты его знаешь?

— Тот, с винтажными усишками. — Она сморщила нос и сделала еще один глоток.

— Да, он. У него были какие-то карточки, и он пытался заставить меня сказать, что на них нарисовано. Это были экстрасенсорные карты. Уверен. Ты рассказывала мне о них, помнишь?

— Конечно. Они проверяли их на мне дюжину раз. Два десятка. Но не после огней. Они просто приводили меня для этого из моей комнаты. — Она сделала еще один маленький глоток. — Они, должно быть, перепутали свои документы, подумали, что ты ТП, а не ТК.

— Сначала я так и подумал и сказал им об этом, но они продолжали меня бить. Как будто думали, что я притворяюсь.

— Самое безумное, что я когда-либо слышала, — сказала она. Слшл вместо слышала.

— Я думаю, это произошло, потому что я не тот, кого вы называете плюс. Я обычный. Они называют нас обычными розовыми детьми.

— Да. Розовыми. Все верно.

— А как насчет других детей? Случалось ли с ними что-нибудь подобное?

— Никогда их не спрашивала. Уверен, что не хочешь немного?

Люк взял бутылочку и сделал глоток, главным образом для того, чтобы она сама не выпила все до дна. По его мнению, с нее было достаточно. Все было так ужасно, как он и ожидал. Он вернул ей бутылочку.

— Разве ты не хочешь знать, за что я пью?

— За что?

— За Айрис. В её память. Она такая же, как и ты, ничего особенного, просто немного ТК. Они пришли и забрали ее час назад. И, как сказал бы Джордж, мы ее больше не увидим.

Она начала плакать. Люк ее обнял. Он не мог придумать, что еще можно сделать. Она положила голову ему на плечо.


17

В тот вечер он снова зашел на сайт Мистер Гриффин, набрал веб-адрес Стар Триб и смотрел на него почти три минуты, прежде чем отступить, не нажимая ВВОД. Трус, подумал он. Я трус. Если они мертвы, я должен это выяснить. Только он не знал, сможет ли встретить эту новость, не сломавшись окончательно. Кроме того, какая от этого польза?

Вместо этого он набрал Вермонтские юристы по работе с кредитными долгами. Он уже исследовал все, что мог по этой теме, но сказал сам себе, что перепроверка будет хорошей идеей. И это поможет скоротать время.

Через двадцать минут он отключился и уже раздумывал, не прогуляться ли и не посмотреть, что там творится за пределами комнаты (посещение Калиши было в приоритете, если только она не отсыпалась), когда цветные точки вернулись. Они закружились перед его глазами, и мир начал исчезать. Как поезд, отходящий от станции, и набирающий ход пока он наблюдает за ним с платформы.

Он опустил голову на закрытую крышку ноутбука и глубоко вздохнул, приказывая себе держаться, держаться, просто держаться. Говоря себе, что это пройдет, не позволяя себе задаваться вопросом: Что случится, если этого не произойдет. С глотанием проблем не возникало, и, в конце концов, это чувство отдаления от себя — погружения во Вселенную кружащихся огней — прошло. Он не знал, сколько времени это заняло, может быть, всего минуту или две, но чувствовал, что гораздо дольше.

Он пошел в ванную и почистил зубы, глядя на себя в зеркало. Они могли знать о точках, вероятно, знали о точках, но не о другом. Он понятия не имел, что было на первой карточке или на третьей, но на второй был мальчик на велосипеде, а на четвертой — маленькая собака с мячиком во рту. Черная собака, красный шар. Похоже, он все-таки был ТП.

Или стал им.

Он прополоскал рот, выключил свет, разделся и лег на кровать. Эти огоньки изменили его статус. Они догадывались, что такое может случиться, но не были уверены. Он не знал, какой он может извлечь из этого толк, но…

Он был простым подопытным кроликом, скорее всего, все они были таковыми, но над низкоуровневыми ТП и TK — розовыми — ставились дополнительные опыты. Почему? Потому что они были менее ценными? Просто расходный материал, если что-то пойдет не так? Уверенности не было, но Люк считал, что это вполне вероятно. Врачи считали, что эксперимент с карточками провалился. Это было хорошо. Это были плохие люди, и хранить секреты от плохих людей это хорошо, ведь верно? Но у него была мысль, что огоньки могут иметь какую-то иную цель помимо повышения способностей розовых, потому что над сильными ТП и TK, такими как Калиша и Джордж, также ставились эти опыты. Что же это могла быть за цель?

Он не знал. Он только знал, что точки исчезли, и Айрис исчезла, но точки могут вернуться, а Айрис уже не вернется. Айрис переведена в Заднюю Половину, и они больше ее не увидят.


18

На следующее утро за завтраком было девять детей, но после ухода Айрис они почти не разговаривали и не смеялись. Джордж Айлс за все утро не ввернул ни одной из своих обычных шуточек. Хелен Симмс завтракала конфето-сигаретами. Гарри Кросс достал из буфета гору омлета и, не отрываясь от тарелки, принялся за работу, запихивая его в рот вместе с беконом и домашней картошкой фри. Маленькие девочки, Грета и Герда Уилкокс, ничего не ели, пока не появилась Глэдис с солнечной улыбкой и всем остальным, и уговорила их откусить по несколько кусочков. Близнецы, казалось, приободрились от ее внимания, даже начали немного улыбаться. Люк подумал о том, чтобы позже отвести их в сторону и сказать, чтобы они не доверяли этой улыбке, но это их только напугало бы, так что в этом хорошего?

Что в этом хорошего, становилось мантрой, и он признался сам себе, что размышлять об этом — плохой вариант, шаг по пути к принятию этого места. Он не хотел по нему продвигаться, ни за что не хотел, но логика есть логика. Если маленькие Б утешались от внимания больших Д, возможно, это было к лучшему, но когда он думал о тех девочках, знакомящихся с ректальным термометром… и огоньками…

— Да что с тобой такое? — Спросил Ники. — Ты выглядишь так, словно съел лимон.

— Ничего. Думаю об Айрис.

— Она уже в прошлом, чувак.

Люк посмотрел на него.

— Это жестоко.

Ники пожал плечами.

— Правда часто такова. Хочешь поиграть в лошадку?

— Нет.

— Давай. Я дам тебе фору с Л и даже дам тебе шанс отыграться после поражения.

— Я пас.

— Слабо? — Беззлобно спросил Ники.

Люк покачал головой.

— Просто навевает грустные воспоминания. Я раньше часто играл в эту игру со своим отцом. — Он слышал это раньше и ненавидел себя за это.

— Ладно, услышал. — Он посмотрел на Люка с таким выражением, которое Люк едва мог вынести, особенно от Ники Уилхолма. — Послушай, парень…

— Что?

Ники вздохнул.

— Я буду там, если ты передумаешь.

Люк вышел из кафешки и начал бродить сначала по своему коридору — просто еще один день в раю — а затем по другому, который он теперь считал коридором Автомата для льда. Морин нигде не было видно, поэтому он продолжал брожение. Он прошел мимо всех мотивационных плакатов и комнат, по девять с каждой стороны. Все двери были распахнуты, за ними виднелись незастеленные кровати и стены без постеров. Это делало их похожими на то, чем они и были на самом деле: тюремные камеры для детей. Он миновал лифтовую пристройку и продолжил свой путь мимо других комнат. Некоторые выводы напрашивались сами собой. Во-первых, когда-то в Институте было гораздо больше «гостей». Или те, кто за это все ответственен, были слишком оптимистичны.

В конце концов, Люк добрался до другой комнаты отдыха, где уборщик с большими бицепсами по имени Фред апатично проводил влажную уборку. Здесь тоже стояли автоматы с закусками и напитками, но они были пусты и отключены. Снаружи не было игровой площадки, только куча гравия, еще одно сетчатое ограждение с несколькими скамейками за ним (предположительно для сотрудников, которые хотели отдохнуть), и низкое зеленое административное здание в семидесяти ярдах или около того дальше по ходу движения. Логово Миссис Сигсби, которая сказала ему, что он здесь, чтобы служить Родине.

— Что ты здесь делаешь? — Спросил уборщик Фред.

— Просто гуляю, — ответил Люк. — Осматриваю достопримечательности.

— Здесь нет никаких достопримечательностей. Возвращайся туда, откуда пришел. Играй с другими детьми.

— А если я откажусь? — Это прозвучало скорее жалко, чем вызывающе, и Люк пожалел, что не удержал рот на замке.

На одном бедре у Фреда висела рация, на другом — шокер. Он прикоснулся к последнему.

— Возвращаться. Больше я тебя предупреждать не буду.

— О'кей. Хорошего дня, Фред.

— К херам твои пожелания. — Бицепсы пришли в движение.

Люк отступил, удивляясь тому, как быстро все его безусловные предположения о взрослых — и в первую очередь, что они были добры к тебе, если ты был добр к ним — были разрушены. Он старался не заглядывать во все эти пустые комнаты, когда проходил мимо них. Они были жуткими. Сколько детей в них жило? Что случилось с ними, когда их перевели в Заднюю Половину? И где они сейчас? Дома?

— Хер бы их побрал, — пробормотал он и пожалел, что рядом нет мамы, которая услышала бы, как он произносит это выражение, и сделала бы ему выволочку. То, что рядом с ним не было отца — было плохо. То, что рядом с ним не было матери, было похоже на утрату нескольких зубов.

Добравшись до коридора, где стоял автомат со льдом, он увидел корзину для белья Дандукс Морин, стоящую возле комнаты Эйвери. Он просунул голову внутрь, и она улыбнулась ему, разглаживая покрывало на кровати Эйвестера.

— Все в порядке, Люк?

Глупый вопрос, но он знал, что она не шутит; просто то, как он это узнал, могло иметь какое-то отношение к вчерашнему световому шоу. Сегодня лицо Морин было бледнее, морщины вокруг рта глубже. Люк подумал, что с этой женщиной далеко не все в порядке.

— Конечно. А как насчет вас?

— Я в порядке. — Она лгала. Это не было похоже на догадку или озарение; это было похоже на твердый факт. — Только вот этот — Эйвери — вчера вечером обмочил постель. — Она вздохнула. — Он не первый и вряд ли будет последним. К счастью, влага не прошла через наматрасник. Береги себя, Люк. Хорошего дня. — Она смотрела прямо на него с надеждой в глазах. Вот только то, что стояло за ними, надежду не вселяло. Он снова подумал: Они изменили меня. Я не знаю, как и насколько, Но да, они изменили меня. Добавили что-то новое. Он был очень доволен, что солгал насчет карт. И очень рад, что они поверили его лжи. По крайней мере, сейчас.

Он сделал движение, чтобы уйти, но потом обернулся.

— Пожалуй, схожу, наберу льда. Вчера они немного поколотили меня, и у меня болит лицо.

— Сделай это, сынок. Сделай.

И снова это слово сынок его согрело. Ему захотелось улыбнуться.

Он взял ведерко, которое все еще стояло в его комнате, вылил талую воду в раковину ванной и пошел к автомату со льдом. Морин стояла там, прижавшись задом к стене из шлакоблоков, положив руки на голени почти у самых лодыжек. Люк поспешил к ней, но она отмахнулась.

— Просто растягиваю спину. Вправляю позвонки.

Люк открыл дверцу автомата со льдом и достал совок. Он не мог передать ей записку, как Калиша передала ему, потому что, хотя у него и был ноутбук, у него не было ни бумаги, ни ручки. Даже огрызка карандаша не было. Может, это и хорошо. Записки здесь были опасны.

— Лия Финк, в Берлингтоне, — пробормотал он, зачерпывая лед. — Рудольф Дэвис, в Монпелье. У обоих по пять звезд на Дотошном адвокате. Это специализированный веб-сайт. Вы сможете запомнить имена?

— Лия Финк, Рудольф Дэвис. Благослови тебя Господь, Люк.

Люк понимал, что лучше на этом и закончить, но любопытство взяло верх. Оно всегда брало над ним верх. Поэтому вместо того, чтобы уйти, он колотил по льду, как будто хотел его разбить. Лед не нужно было ломать, но звук был таким приятным и громким. — Эйвери сказал, что деньги, которые вы накопили, предназначены для ребенка. Я знаю, что это не мое дело…

— Малыш Диксон — один из тех, кто умеет читать мысли, не так ли? И он, должно быть, очень сильный, пачкает он постель или нет. Никаких розовых стикеров на его деле.

— Да, он такой. — Люк продолжал помешивать лед совком.

— Что ж, он прав. Это было церковное усыновление, сразу после рождения моего мальчика. Я хотела оставить его, но пастор и моя мать меня отговорили. Пес, за которого я вышла замуж, никогда не хотел иметь детей, это была одна из причин, из-за которой я согласилась на усыновление. Тебе это действительно интересно, Люк?

— Да. — Ему было интересно, но говорить слишком долго — плохая идея. Может, они и не слышали, но могли видеть.

— Когда у меня начались боли в спине, мне пришло в голову, что я должна узнать, что с ним стало, и я узнала. Правительство штата говорит, что они не должны раскрывать тайну, куда передаются дети, но церковь хранит записи об усыновлении, начиная с 1950 года, и я раздобыла компьютерный пароль. Пастор хранит его под клавиатурой в приходском доме. Мой мальчик всего в двух городах от того места, где я живу в Вермонте. Выпускник в старшей школе. Он хочет поступить в колледж. Это я тоже выяснила. Мой сын хочет поступить в колледж. Вот куда нужно направить деньги, а не для того, чтобы оплачивать счета этой грязной собаки.

Она вытерла глаза рукавом, быстрым и почти незаметным жестом.

Он закрыл автомат со льдом и выпрямился.

— Позаботьтесь о своей спине, Морин.

— Так и сделаю.

Но что, если это рак? Это было то, о чем она думала, и он это знал.

Она коснулась его плеча, когда он отвернулся, и наклонилась поближе. У нее было неприятное дыхание. Это было дыхание больного человека.

— Ему вовсе не обязательно знать, откуда взялись деньги, моему мальчику. Но он должен их иметь. Как ты думаешь, Люк? Делай, что они тебе говорят, без пререканий. Все, что они говорят. — Она колебалась. — И если ты хочешь поговорить с кем-нибудь о чем-нибудь… делай это здесь.

— Я думал, что есть еще места, где…

— Делай это здесь, — повторила она и покатила свою корзину назад, туда, откуда пришла.


19

Выйдя на игровую площадку, Люк с удивлением увидел, что Ники играет в ЛОШАДКУ с Гарри Кроссом. Они смеялись, толкались и подшучивали друг над другом, как будто были друзьями с первого класса. Хелен сидела за столом для пикника, играя в Войнушку[119] с Эйвери. Люк сел рядом с ней и спросил, кто выигрывает.

— Тяжело сказать, — ответила Хелен. — Эйвери легко разбил меня в прошлый раз, но сейчас идет упорная борьба.

— Она говорит, что это чертовски скучно, но при этом ведет себя хорошо и игру не бросает, — сказал Эйвери. — Разве не так, Хелен?

— Так и есть, Маленький Крескин[120], так и есть. А после этого мы перейдем к Слэп Джеку[121]. Тебе это не понравится, потому что я жестко шлепаю.

Люк огляделся и почувствовал внезапный укол беспокойства. Оно расцвело эскадрильей призрачных точек перед его глазами, и тут же исчезло.

— А где Калиша? Они её не…

— Нет, нет, они никуда ее не дели. Она просто принимает душ.

— Люку она нравится, — объявил Эйвери. — Она ему очень нравится.

— Эйвери?

— Что, Хелен?

— Некоторые вещи лучше держать за зубами.

— Это почему же?

— Потому что буква У кривая и не может быть прямой. — Она внезапно отвела взгляд. После чего провела рукой по своим темно-русым волосам, возможно, чтобы скрыть дрожащую челюсть. Если так, то это не сработало.

— Что случилось? — Спросил Люк.

— Почему бы тебе просто не спросить Маленького Крескина? Он все видит, все знает.

— У нее термометр в жопе побывал, — сказал Эйвери.

— Ааа, — сказал Люк.

— Верно, — сказала Хелен. — Насколько это, блин, унизительно?

— Очень унизительно, — сказал Люк.

— Но также восхитительно и вкусно, — сказала Хелен, и они оба рассмеялись. Хелен сделала это со слезами на глазах, но смех был смехом, и возможность смеяться здесь была просто бесценным сокровищем.

— Я не понимаю, — сказал Эйвери. — Как получение термометра в задницу может быть восхитительным, а особенно вкусным?

— Вкусно, если вылизывать его, когда он оттуда выходит, — сказал Люк, и тогда они все завыли от хохота.

Хелен ударила кулаком по столу, отчего карты разлетелись.

— О Боже, я обмочилась, это отвратительно, не смотри! — И она побежала, чуть не сбив с ног Джорджа, выходившего на улицу и поглощающего арахисовое масло из чашки.

— Что с ней? — Спросил Джордж.

— Обмочилась, — сухо ответил Эйвери. — Вчера вечером я тоже обмочился в постель, так что могу её понять.

— Спасибо, что поделился, — улыбнулся Люк. — Иди и поиграй в ЛОШАДКУ с Ники и новеньким.

— Ты с ума сошел? Они слишком взрослые, и Гарри уже однажды толкнул меня.

— Тогда иди, попрыгай на батуте.

— Мне надоело.

— Все равно иди, попрыгай. Мне надо поговорить с Джорджем.

— Насчет огней? Каких еще огней?

Парень, подумал Люк, чертовски силен.

— Иди, попрыгай, Эйвестер. Покажи нам пару сальто.

— И постарайся не сломать себе шею, — сказал Джордж. — Но если ты это сделаешь, я спою Ты такая красивая[122] на твоих похоронах.

Несколько мгновений Эйвери пристально смотрел на Джорджа, потом сказал:

— Но ты ведь её ненавидишь.

— Да, — ответил Джордж. — Да, верно. То, что я сказал, называется сатирой. Или, может быть, иронией. Я всегда путаю эти две вещи. А теперь иди. Положи яйцо в ботинок и взбей его.

Они смотрели, как он тащится к батуту.

— Этому парню десять лет, и если не считать экстрасенсорного дерьма, он ведет себя так, будто ему шесть, — сказал Джордж. — Насколько это хреново?

— Довольно хреново. Сколько тебе лет, Джордж?

— Тринадцать, — мрачно ответил Джордж. — Но в эти дни я чувствую себя на все сто. Слушай, Люк, они говорят, что с нашими родителями все в порядке. Ты в это веришь?

Это был деликатный вопрос. Наконец Люк сказал:

— Скорее… нет.

— Если бы ты мог узнать наверняка, ты бы это сделал?

— Даже не знаю.

— А я — точно нет, — сказал Джордж. — У меня и так проблем выше крыши. Узнав, что они… ну ты понимаешь… я бы окончательно сломался. Но я не могу об этом не думать. Постоянно.

Я мог бы это для тебя выяснить, — подумал Люк. Я мог бы выяснить это для нас обоих. Он почти наклонился вперед и прошептал это Джорджу на ухо. Но срезу вспомнил, как Джордж сказал, что у него и так проблем выше крыши.

— Слушай, эта штука со зрением — ты её проходил?

— Конечно. Её все проходят. Точно так же, как каждый получает термометр в задницу, и ЭЭГ, и ЭКГ, и МРТ, и XYZ, и анализы крови, и рефлекторные тесты, и все другие замечательные штуки, которые у них есть в запасе, Люки.

Люк подумал было о том, чтобы спросить, продолжал ли Джордж видеть точки после выключения проектора, и решил этого не делать.

— У тебя был припадок? Потому что у меня был.

— Нет. Они усадили меня за стол, и этот засранец — док с усами — проделал несколько карточных фокусов.

— Он спрашивал, что на них было.

— Да, именно это я и имею в виду. Я думаю, что это были карты Рейна, должны были быть. Я прошел тестирование на них за пару лет до того, как оказался в этой очаровательной адской дыре. Это было после того, как мои родители поняли, что я действительно иногда могу перемещать вещи, если смотрю на них. Как только они поняли, что я не притворяюсь, чтобы их напугать, или что это одна из моих маленьких шуточек, они захотели узнать, что еще со мной происходит. Поэтому они отвезли меня в Принстон, где есть штука под названием Лаборатория исследований инженерных аномалий[123]. Или была. Я думаю, её прикрыли.

— Аномалий… ты серьезно?

— Да. Как по мне, звучит более научно, чем психические аномалии. На самом деле это была часть инженерного факультета Принстона, если ты можешь в это поверить. Несколько аспирантов проверили на мне карты Рейна, но я в значительной степени лажанулся. В тот день я даже не мог передвигать вещи. Иногда все происходит именно так. — Он пожал плечами. — Они, вероятно, подумали, что я простой обманщик, ну и хрен с ними. Я имею в виду, что в хороший день я могу опрокинуть кучу блоков, просто думая о них, но это ведь не поможет мне кадрить телочек. Ты согласен?

Как человек, чья самая большая способность заключалась в том, чтобы свалить поднос с пиццей со стола в ресторане, не прикасаясь к нему, Люк был согласен.

— Они тебя били?

— Прикупил себе леща, и это был настоящий Хаммер, — сказал Джордж. — Все потому, что попытался пошутить. Эта сука по имени Присцилла положилась от души.

— И ко мне тоже. Она настоящая сука, это точно.

Слово, которое его мать ненавидела даже больше, чем гребаный, заставило Люка снова заскучать по ней.

— И ты не знал, что было на картах.

Джордж бросил на него странный взгляд.

— Я ТК, а не ТП. Такой же, как и ты. Как я мог?

— Думаю, что не мог.

— Поскольку в Принстоне я имел дело с картами Рейна, я угадал крестик, потом звездочку, потом волнистые линии. Присцилла велела мне перестать врать, поэтому, когда Эванс посмотрел на следующую, я сказал ему, что это была фотография сисек Присциллы. И вот тогда она дала мне пощечину. Потом они отвели меня в мою комнату. По правде говоря, им не очень-то и было интересно. Скорее, они перечеркивали t и расставляли точки над i.

— Может быть, они действительно ничего не ожидали, — сказал Люк. — Может быть, ты был просто контрольным объектом.

Джордж рассмеялся.

— Чувак, я не могу контролировать здесь даже свое дерьмо. О чем ты говоришь?

— Ни о чем. Не бери в голову. Они возвращались? Свет, я имею в виду? Эти цветные точки?

— Нет. — Теперь Джордж выглядел любопытным. — Неужели они возвращались к тебе?

— Нет. — Люк внезапно обрадовался, что здесь нет Эйвери, и мог только надеяться, что радиоприемник в мозгу малыша работает на небольшом расстоянии. — Просто… думаю, у меня был припадок… или мне так просто показалось… и я боялся, что они могут вернуться.

— Я не понимаю смысла этого места, — сказал Джордж еще более угрюмо. — Это должно быть правительственным учреждением, но… моя мама купила одну книженцию, понимаешь? Незадолго до того, как меня отвезли в Принстон. Она называлась Психические истории и мистификации. Я прочитал ее, когда она с ней закончила. Там была глава о правительственных экспериментах, с тем, что мы можем делать. ЦРУ управляло некоторыми из них еще в пятидесятых годах. Телепатия, телекинез, предвидение, даже левитация и телепортация. Применяли ЛСД. Они достигли некоторых результатов, но так, ничего особенного. — Он наклонился вперед, голубые глаза смотрели в зеленые глаза Люка. — И это про нас, чувак, — ничего особенного. Должны ли мы достичь мирового господства для Соединенных Штатов, перемещая ящики с солеными крекерами — и только если они пусты — или листая страницы книги?

— Они могут отправить Эйвери в Россию, — сказал Люк. — Он мог бы рассказать им, что Путин ел на завтрак, и был ли он одет в боксерки или семейные трусы.

Это заставило Джорджа улыбнуться.

— О наших родителях… — начал Люк, но тут выбежала Калиша и спросила:

— Кто хочет поиграть в выбивного?

Оказалось, что хотели все.


20

В тот день Люк не подвергался испытаниям, кроме его собственной внутренней стойкости, и это испытание он провалил. Еще дважды он заходил на сайт Стар Трибюн, и еще дважды отступал, хотя во второй раз он действительно заглянул в передовицу, что-то о парне, переехавшем кучу людей на грузовике, чтобы доказать, насколько он религиозен. Это было ужасно, но, по крайней мере, это было что-то, что происходило за пределами Института. Внешний мир все еще был на месте, и, по крайней мере, еще одна вещь изменилась и здесь: на экране приветствия ноутбука теперь было его имя вместо имени ушедшей в небытие Донны.

Рано или поздно ему придется искать информацию о своих родителях. Он знал это и теперь прекрасно понимал старую поговорку о том, что отсутствие новостей — это хорошая новость.

На следующий день его опять отвели на Уровень В, где лаборант по имени Карлос забрал три пробирки крови, сделал ему укол (никакой реакции), а затем заставил его пойти в туалетную кабину и пописать в баночку. После этого Карлос и хмурая санитарка по имени Вайнона проводили его на Уровень Г. Вайнона слыла одной из самых злобных, и Люк даже не пытался с ней заговорить. Они отвели его в большую комнату, где находился аппарат МРТ, который, должно быть, стоил кучу баксов.

Это должно быть правительственным учреждением, — сказал Джордж. Если это так, то что подумают Джон и Джози Кью Паблик[124] о том, куда идут их налоги? Люк предположил, что в стране, где люди возмущены Большим Братом[125], даже если сталкиваются с каким-то пустяковым требованием, таким как необходимость носить мотоциклетный шлем или получить лицензию на скрытное ношение оружия, ответ будет «ничего особенного».

Новый лаборант ждал их, но прежде чем они с Карлосом успели засунуть Люка в трубу МРТ, доктор Эванс метнулся к нему, проверил руку Люка на месте его последнего укола и произнес: Так же хорошо, как и выглядит. Что бы это ни значило. Еще он спросил, не было ли у Люка новых припадков или обмороков.

— Нет.

— А как насчет цветных огней? Они появлялись вновь? Возможно, во время утренней зарядки, возможно, во время игры на ноутбуке, возможно, во время ерзанья на стуле? Те штуковины…

— Я понимаю, о чем вы говорите. Нет.

— Не лги мне, Люк.

— Не лгу. — Интересно, обнаружит ли МРТ какие-то изменения в его мозговой деятельности, которое докажет, что он лжет.

— Ладно, хорошо.

Нехорошо, — подумал Люк. Вы разочарованы. Что делает меня счастливым.

Эванс нацарапал что-то в своем блокноте.

— Продолжайте, леди и джентльмены, продолжайте! — И он снова выскочил, как белый кролик, опаздывающий на очень важное свидание.

Техник МРТ — Дейв, как гласил его бейдж — спросил Люка, не страдает ли он клаустрофобией. — Ты, наверное, знаешь, что это значит.

— Да. Не страдаю, — ответил Люк. — Единственное, чего я боюсь, так это сидеть взаперти.

Дэйв был серьезным парнем средних лет, в очках, почти лысым. Он был похож на бухгалтера. Конечно же, как и Адольф Эйхман[126].

— Просто спросил… что касается клаустрофобии… Могу дать тебе Валиум[127]. Это разрешено.

— Нет, не надо.

— Ты можешь просто оставить его себе, — сказал Карлос. — Ты пробудешь там долго, хотя время от времени мы и будем тебя оттуда доставать, и это сделает процедуру более приятной. Ты можешь даже поспать, хотя процедура довольно громкая. Кочки и ухабы, знаешь ли.

Люк знал. На самом деле он никогда не был в МРТ-трубе, но он видел много медицинских шоу.

— Я пас.

Но после обеда (принесенного Глэдис) он принял Валиум, отчасти из любопытства, в основном от скуки. Он уже три раза лазил в МРТ-трубу, и, по словам Дэйва, ему предстояло пройти еще три процедуры. Люк не потрудился спросить, что они ищут или надеются найти. Ответ был бы какой-то формой выражения не твое собачье дело. Он не был уверен, что они и сами знают.

Валиум вызвал у него ощущение легкости и мечтательности, и во время последнего пребывания в трубе он впал в легкую дремоту, несмотря на громкий стук, который издавала машина, делая снимки. К тому времени, когда Вайнона отвела его обратно на уровень спальных помещений, действие Валиума закончилось, и он почувствовал себя разбитым.

Она сунула руку в карман и вытащила горсть жетонов. Когда она протянула их ему, один упал на пол и покатился.

— Подбери его, растяпа.

Он подобрал.

— У тебя был тяжелый день, — сказала она и улыбнулась. — Почему бы тебе не пойти и не выпить чего-нибудь? Расслабиться. Оттянуться. Я рекомендую Харвей Бристоль Крим[128].

Она была средних лет, достаточно взрослая, чтобы иметь ребенка возраста Люка. Может быть, двух. Стала бы она давать им подобные рекомендации? Джи, у тебя в школе был тяжелый день, почему бы тебе не расслабиться и не выпить бокал вина, прежде чем заняться домашним заданием? Он подумал, что самое худшее, что она может сделать, это дать ему пощечину, но…

— А какая от этого польза?

— А? — Она нахмурилась, глядя на него. — Польза от чего?

— Ничего, — ответил он. — Все или ничего, Винни. — Он не хотел ни Харвей Бристоль Крим, ни Крученого чая, ни даже Стамп Джамп Гренаш[129], название, которое Джон Китс[130] мог бы вспомнить, когда говорил про что-то: Так же романтично, как Луна на Западе в убывающей ленте ночи.

— Ты должен следить за своими мудрыми устами, Люк.

— Я над этим работаю.

Он положил жетоны в карман и прикинул, что их было девять. Он даст три Эйвери и по три каждой из Близняшек Уилкокс. Достаточно для любой из закусок, не достаточно для всего остального. Все, чего он хотел в данный момент для себя, — это большой запас белков и углеводов. Ему было все равно, что будет в сегодняшнем меню на ужин, лишь бы было много.


21

На следующее утро Джо и Хадад опять отвели его на Уровень В, где ему велели выпить раствор бария. Тони стоял рядом со своим шокером, готовый ткнуть, если Люк выскажет свое несогласие. Как только он осушил все до капли, его отвели в крохотную коморку размером с туалетную кабинку в зоне отдыха на автостраде и сделали рентген. Эта часть прошла нормально, но когда он вышел из коморки, его скрутило, и он согнулся пополам.

— Смотри не блевани на пол, — сказал Тони. — Если ты собираешься это сделать, воспользуйся раковиной в углу.

Слишком поздно. Полупереваренный завтрак Люка оказался на полу, плавающий в растворе бария.

— Ах, черт. Сейчас ты все это вымоешь, а когда закончишь, я хочу, чтобы пол был таким чистым, что я мог бы с него есть.

— Я это сделаю, — сказал Хадад.

— Да хрен с два. — Тони не смотрел на него и не повышал голоса, но Хадад все равно вздрогнул. — Можешь принести швабру и ведро. Остальное — работа Люка.

Хадад принес чистящие средства. Люку кое-как удалось наполнить ведро в раковине в углу комнаты, но спазмы все еще раздирали его живот, а руки слишком сильно дрожали, чтобы опустить ведро на пол, не расплескав повсюду мыльную воду. Джо сделал это за него, прошептав Люку на ухо:

— Держись, малыш.

— Просто дай ему швабру, — сказал Тони, и Люк понял — как он по-новому начал понимать здесь суть многих вещей, — что старина Тони получает огромное удовольствие от происходящего.

Люк вытер пол, после чего прополоскал свой рот. Тони окинул взглядом работу, объявил ее неприемлемой и велел повторить. Спазмы прекратились, и на этот раз он самостоятельно смог поднять и опустить ведро с водой. Хадад и Джо сидели и обсуждали шансы Янки и Сан-Диего Падрес[131], очевидно, их любимых команд. На обратном пути к лифту Хадад похлопал его по спине и сказал:

— У тебя есть для него жетоны, Джоуи? У меня все кончились.

Джо дал ему четыре.

— Для чего нужны эти тесты? — Спросил Люк.

— Много для чего, — ответил Хадад. — Пусть тебя это не заботит.

Это был, пожалуй, самый глупый совет, который ему когда-либо давали.

— Я когда-нибудь выберусь отсюда?

— Конечно, — ответил Джо. — Правда, ты ничего об этом не будешь помнить.

Он лгал. Опять же, это было не чтение мыслей, по крайней мере, не в так, как обычно представлял себе Люк — слышать слова в своем сознании (или видеть их, как на ползущей строке в нижней части выпуска новостей по кабельному ТВ); это было просто знание, столь же неоспоримое, как гравитация или иррациональность квадратного корня из двух.

— Сколько еще будет опытов?

— О, скучать тебе не придется, — сказал Джо.

— Только не блюй на пол, по которому приходится ходить Тони Фиццейлу, — сказал Хадад и от души рассмеялся.


22

Когда Люк вошел, новая горничная пылесосила пол в его комнате. Эта женщина — Джолин, судя по ее бейджику, — была пухленькой, лет двадцати с небольшим.

— А где Морин? — Спросил Люк, хотя прекрасно знал. Это была неделя выходных Морин, и когда она вернется, то, возможно, будет работать не в этой части Института, по крайней мере, некоторое время. Он надеялся, что она сейчас в Вермонте, разбирается с дерьмом своего сбежавшего мужа, но ему будет ее не хватать… хотя он предполагал, что может встретиться с ней в Задней Половине, когда придет его очередь туда перебраться.

— Мо-мо снимается в кино с Джонни Деппом, — сказала Джолин. — Одной из тех пиратских штучек, которые нравятся всем детям. Она играет Веселого Роджера. — Она засмеялась, а потом сказала: — Почему бы тебе не убраться отсюда, пока я не закончу?

— Потому что я хочу прилечь. Я плохо себя чувствую.

— О, вай-вай-вай, — сказала Джолин. — Вы, дети, ужасно избалованы. Пусть кто-нибудь уберется в твоей комнате, приготовит тебе еду, у тебя свой телевизор… ты думаешь, у меня в комнате был телевизор, когда я была ребенком? Или персональная ванная? У меня было три сестры и два брата, и мы все боролись за место под Солнцем.

— Мы еще глотаем барий, а затем блюем от него. Не хочешь попробовать?

С каждым днем я все больше становлюсь похожим на Ники, — подумал Люк, — но что в этом плохого? Хорошо иметь положительный образец для подражания.

Джолин повернулась к нему и помахала пылесосом.

— Хочешь узнать, каково это — получить подзатыльник?

Люк вышел. Он медленно шел по соединяющимся коридорам главного здания, дважды останавливаясь, чтобы прислониться к стене, когда начались спазмы. По крайней мере, их частота и интенсивность шла на убыль. Как раз перед тем, как добраться до пустынной комнаты отдыха с видом на административное здание, он зашел в одну из пустых комнат, лег на матрас и заснул. Он впервые проснулся, не ожидая увидеть дом Рольфа Дестина за окном своей спальни.

По мнению Люка, это был шаг в совершенно неверном направлении.


23

На следующее утро ему сделали укол, затем подключили к аппаратам по контролю сердечных ритмов и кровяного давления и заставили бегать на беговой дорожке под наблюдением Карлоса и Дэйва. Они разгоняли беговую дорожку до тех пор, пока он не начал задыхаться, с риском с нее свалиться. Показания отражались на маленькой приборной доске, и как раз перед тем, как Карлос сбавил скорость, Люк увидел, что показатель частоты пульса был 170.

Пока он потягивал апельсиновый сок и восстанавливал дыхание, вошел большой лысый парень и прислонился к стене, скрестив руки на груди. На нем был дорогой коричневый костюм и белая рубашка без галстука. Его темные глаза изучали Люка, начиная с его красного и потного лица и заканчивая новыми кроссовками.

— Мне сказали, что ты проявляешь признаки медленной адаптации, молодой человек. Возможно, Ник Уилхольм имеет к этому какое-то отношение. Он не тот, кому стоит подражать. Ты ведь знаешь значение этого слова, не так ли? Подражать?

— Да.

— Он нагл и неприятен мужчинам и женщинам, которые всего лишь пытаются делать свою работу.

Люк ничего не ответил. Так было безопаснее.

— Не позволяй его поведению отразиться на тебе, вот мой совет. Мой дельный совет. И сведи свое взаимодействие с обслуживающим персоналом к минимуму.

Люк почувствовал укол тревоги, но потом понял, что лысый парень говорит не о Морин. Это Фред, уборщик, вот кого он имел в виду. Люк прекрасно это понимал, хотя разговаривал с Фредом всего один раз, а с Морин — несколько.

— Кроме того, держись подальше от Западной комнаты отдыха и пустых комнат. Если хочешь спать, делай это в своей комнате. Сделай свое пребывание здесь максимально приятным.

— В этом месте нет ничего приятного, — сказал Люк.

— Ты всегда можешь высказать свое мнение, — сказал лысый. — Я уверен, ты слышал, что оно есть даже у придурков, у каждого свое. Но я думаю, что ты достаточно умен, чтобы понимать, что есть большая разница между чем-то приятным и чем-то неприятным. Имей это в виду.

Он ушел.

— Кто это был? — Спросил Люк.

— Стэкхаус, — сказал Карлос. — Сотрудник Службы безопасности Института. Тебе стоит держаться подальше от его неприятной стороны.

Дэйв шел к нему с иглой в руках.

— Нужно взять еще немного крови. Это не займет и минуты. Будь хорошим мальчиком, ладно?


24

После беговой дорожки и последнего забора крови пару дней не было никаких тестов, по крайней мере, для Люка. Ему сделали пару уколов, от одного из которых у него целый час сильно чесалась рука, но и только. Близняшки Уилкокс начали привыкать, особенно после того, как Гарри Кросс с ними подружился. Он был ТК, и хвастался, что может перемещать много вещей, но Эйвери сказал, что это кусок дерьма.

— У него ТК даже меньше, чем у тебя, Люк.

Люк закатил глаза.

— Если не будешь хоть немного дипломатичным, Эйвери, будешь напрягаться.

— Что значит дипломатичным?

— Потрать жетон, и посмотри на своем компьютере.

— Извини, Дэйв, я не могу этого сделать, — сказал Эйвери, удивительно хорошо имитируя тихий зловещий голос Хала 9000, и начал хихикать.

Гарри был добр к Грете и Герде, это бесспорно. Каждый раз, когда он их видел, его лицо расплывалось в глупой улыбке. Он садился на корточки, широко раскидывал руки, и они к нему бежали.

— Не задавался ли ты вопросом, не хочет ли он с ними поразвлечься? — Спросил Ники однажды утром на игровой площадке, наблюдая за тем, как Гарри следит за девчонками, прыгающими на батуте.

— Фу, какая гадость, — сказала Хелен. — Ты смотришь слишком много сериалов.

— Нет, — ответил Эйвери. Он ел шоколадный коктейль и отрастил каштановые усы. — Он не хочет ничего такого… — Он положил свои маленькие руки на спину и двинул вперед бедрами. Наблюдая за этим, Люк подумал, что это хороший пример того, насколько хренова телепатия. Ты узнаешь слишком много и слишком рано.

— Фу, — снова сказала Хелен и закрыла глаза. — Не заставляй меня сожалеть, что я не слепая, Эйвестер.

— У него были кокер-спаниели, — сказал Эйвери. — Дома. Эти девочки просто на них похожи, знаешь, есть такое слово.

— Замещение, — сказал Люк.

— Правильно, оно.

— Я не знаю, как Гарри справлялся со своими собаками, — сказал Ники Люку за обедом в тот же день, — но эти маленькие девочки фактически ним управляют. Как будто кто-то подарил им новую куклу. Такую, с рыжими волосами и большим животом. Взгляни на это.

Близняшки сидели по обе стороны от Гарри и кормили его кусочками мясного рулета со своих тарелок.

— По-моему, это даже мило, — сказала Калиша.

Ники улыбнулся ей той самой улыбкой, которая освещала все его лицо (в том числе и синяк под глазом, который поставил ему какой-то сотрудник.

— Ты тоже, Ша.

Она улыбнулась в ответ, и Люк почувствовал укол ревности. Довольно глупо, учитывая обстоятельства… и все же это было так.


25

На следующий день Присцилла и Хадад сопроводили Люка на ранее не посещенный им Уровень Д. Там его подключили к капельнице, которая, по словам Присциллы, немного его расслабит. Однако в результате опыта он получил не расслабление, а озноб. Когда он проснулся, дрожа всем телом и голый, его живот, правая нога и правый бок были перевязаны. Другой врач — Ричардсон, судя по бейджику на ее белом халате, — склонилась над ним. — Как ты себя чувствуешь, Люк?

— Что ты со мной сделала? — Он попытался выкрикнуть это, но смог только издать сдавленное рычание. Кроме того, они что-то засунули ему в горло. Наверное, какую-то дыхательную трубку. Он запоздало прикрыл ладонями промежность.

— Просто взяла несколько образцов. — Доктор Ричардсон сорвала с головы свою хирургическую шапочку Пейсли, выпустив поток темных волос. — Мы не отняли одну из твоих почек, чтобы продать на черном рынке, если ты за это переживаешь. Тебя ждет небольшая боль, особенно между ребрами, но она пройдет. А пока возьми вот это. — Она протянула ему коричневую бутылочку без этикетки с несколькими таблетками внутри.

Она ушла. Вошел Зик с его одеждой. — Одевайся, когда почувствуешь, что можешь это сделать, не упав. — Зик, всегда сама внимательность, бросил одежду на пол.

В конце концов, Люк смог поднять её и одеться. Присцилла — на этот раз вместе с Глэдис — сопроводила его обратно в жилые помещения. Когда его вели на тестирование, было светло, но сейчас уже стемнело. Может быть, была поздняя ночь, он не мог сказать точно, чувство времени было утрачено.

— Ты сможешь самостоятельно добраться до своей комнаты? — Спросила Глэдис. Никакой широкой улыбки; может быть, это не работало в ночную смену.

— Да.

— Тогда вперед. Прими одну из этих таблеток. Это Оксиконтин. Они убирают боль, а также заставляют тебя чувствовать бодрячком. Приятный бонус. Утром ты будешь в порядке.

Он прошел по коридору, взялся за ручку двери своей комнаты и остановился. Кто-то плакал. Звук доносился откуда-то из-за дурацкого плаката еще один день в раю, а это означало, что он, скорее всего, доносился из комнаты Калиши. Он на мгновение задумался, желает ли он знать, из-за чего она плачет. Он определенно не желал никого утешать. И все же это была Калиша, поэтому он прошел по коридору и тихонько постучал в дверь. Ответа не последовало, поэтому он повернул ручку и просунул голову внутрь.

— Калиша?

Она лежала на спине, прикрыв глаза рукой.

— Уходи, Люк. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

Он почти сделал, как она просила, но это было не то, чего она хотела. Вместо того чтобы уйти, он вошел и сел рядом с ней.

— Что случилось?

Но он и это знал. В общих чертах.


26

Дети были снаружи на игровой площадке — все, кроме Люка, который лежал на Уровне Д, без сознания, пока доктор Ричардсон брала свои образцы. Из комнаты отдыха вышли двое мужчин. Они были в красных халатах, а не в розовых и синих, которые носили надзиратели и лаборанты в Передней Половине, и на этих халатах не было никаких имен. Трое старожилов — Калиша, Ники и Джордж — знали, что это значит.

— Я была уверена, что они пришли за мной, — сказала Калиша Люку. — Я здесь дольше всех, и у меня не брали никаких анализов, по крайней мере, десять дней, несмотря на то, что я переболела ветрянкой. У меня даже не брали анализов крови, а ты знаешь, как эти чертовы вампиры любят брать кровь. Но они пришли за Ники. Ники!

Надрыв в ее голосе, когда она это произносила, огорчил Люка, потому что он был без ума от Калиши, но не удивил. Хелен поворачивалась к нему, как стрелка компаса, указывающая на магнитный север, всякий раз, когда он появлялся в поле её зрения; Айрис делала то же самое; даже маленькие девочки смотрели на него с открытыми ртами и сияющими глазами, когда он проходил мимо. Но Калиша пробыла с ним дольше всех, они были Институтскими ветеранами и примерно одного возраста. Вероятность стать парой, по крайней мере, предполагалась.

— Он сражался с ними, — сказала Калиша. — Он упорно боролся с ними. — Она села так резко, что чуть не сбила Люка с кровати. Ее губы были оттянуты от зубов, а кулаки сжаты над небольшой грудью.

— Я тоже должна была сражаться с ними! Мы все должны были!

— Но все произошло слишком быстро.

— Он ударил одного из них высоко вверх — в горло — а другой ткнул его шокером в бедро. Должно быть, у него онемела нога, но он ухватился за одну из веревок на канатной дороге, чтобы не упасть, и пнул его здоровой ногой, прежде чем ублюдок успел снова воспользоваться своим шокером.

— Он выбил шокер из его руки, — сказал Люк. Он видел это наяву, но говорить это было ошибкой, это наводило на мысль о чем-то, что он не хотел, чтобы она знала, но Калиша, казалось, не заметила.

— Совершенно верно. Но потом другой, тот, которого он ударил кулаком в горло, ткнул своим шокером Ники в бок, и эта чертова штука, вывернутая видимо на максимум, с треском его вырубила, я слышала треск, хотя и находилась на площадке для шаффлборда. Ники упал, и они склонились над ним и ударили его еще раз, он подпрыгнул, хотя и лежал без сознания, он подпрыгнул, и тут Хелен подбежала к ним с криками: Вы его убиваете, вы его убиваете. И тут один из них ткнул шокером ей в ногу, и сказал ки-я, как какой-то недоумок-каратист, и засмеялся, а она, плача, упала. После чего они подняли Ники, и унесли его. Но прежде, чем они пронесли его через двери…

Она остановилась. Люк ждал. Он догадывался, что последует дальше, это было одно из его новых озарений, которое было больше, чем просто догадка, но он должен был позволить ей это рассказать. Потому что она не должна была знать, кем он сейчас был, никто из них не должен был знать.

— Он немного пришел в себя, — сказала она. По ее щекам катились слезы. — Достаточно, чтобы нас увидеть. Он улыбнулся и помахал рукой. — Он помахал рукой. Вот каким он был храбрым.

— Да, — сказал Люк, слыша это резонансное слово был. Думая: И мы его больше не увидим.

Она схватила его за шею и прижала его лицо к своему так неожиданно и так сильно, что их лбы соприкоснулись.

— Не смей так говорить!

— Прости, — сказал Люк, гадая, что еще она могла разглядеть в его мыслях. Он надеялся, что не так уж много. Он надеялся, что она слишком расстроена из-за парней в красных халатах, которые увели Ники в Заднюю Половину. То, что она сказала дальше, значительно облегчило его мысли на этот счет.

— Они брали пробы? Они ведь это делали, не так ли? У тебя бинты.

— Да.

— Эта черноволосая сучка, верно? Ричардсон. Сколько они взяли?

— Три. Одну из моей ноги, одну из моего живота, одну между ребрами. Это место болит больше всего.

Она кивнула.

— Они взяли одну из моей груди, как биопсию. Это действительно больно. Только что если они не берут? Что, если они все-таки что-то вживляют? Они говорят, что берут образцы, но они лгут во всем!

— Ты имеешь в виду еще несколько следящих чипов? Зачем им это, когда у них есть такие? — Он потрогал пальцем чип в мочке уха. Он больше не причинял боли; теперь это была просто часть его самого.

— Я не знаю, — сказала она с несчастным видом.

Люк полез в карман и достал пузырек с таблетками.

— Они дали мне вот это. Может тебе стоит взять одну. Я думаю, тебя это успокоит. Поможет уснуть.

— Окси?

Он кивнул.

Она потянулась к бутылочке, но тут же отдернула руку.

— Проблема в том, что я не хочу ни одной, ни даже двух. Я хочу их все. Но я думаю, что должна чувствовать то, что чувствую. Я думаю, это правильно, не так ли?

— Не знаю, — ответил Люк, и это было правдой. Это были темные воды, и каким бы умным он ни был, ему было всего двенадцать.

— Уходи, Люк. Теперь мне нужно погрустить в одиночестве.

— О'кей.

— Завтра мне станет лучше. И если они заберут меня следующей…

— Они этого не сделают, — понимая, что это звучит глупо, уж сильно долго она здесь задержалась. Она должна будет уйти. Все сроки вышли.

— Если это случится, стань другом Эйвери. Ему нужен друг. — Она пристально посмотрела на него. — Да и тебе тоже.

— О'кей.

Она попыталась изобразить улыбку.

— Ты просто персик. Иди сюда. — Он наклонился, и она поцеловала его сначала в щеку, потом в уголок рта. Ее губы были солеными. Люк не возражал.

Когда он открыл дверь, она произнесла:

— Это должна была быть я. Или Джордж. Только не Ники. Он был единственным, кто никогда не поддавался их дерьму. Вот уж кто никогда не сдавался. — Она повысила голос. — Вы здесь? Вы меня слышите? Я надеюсь, что это так, потому что я ненавижу вас и хочу, чтобы вы это знали! Я ВАС НЕНАВИЖУ!

Она упала на кровать и начала всхлипывать. Люк подумал о том, чтобы вернуться к ней, но не сделал этого: он дал ей все возможные утешения, и причинял себе боль не только из-за Ники, но и из-за тех мест, куда его проткнула доктор Ричардсон. Не имело значения, брала ли женщина с темными волосами образцы тканей или вводила что-то в его тело (в жучках не было смысла, но он предположил, что это мог быть какой-то экспериментальный фермент или вакцина), потому что вообще ни один из их опытов и инъекций не имел смысла. Он снова подумал о концентрационных лагерях и ужасных, бессмысленных экспериментах, которые там проводились. Замораживание людей, сжигание людей, заражение их болезнями.

Он вернулся в свою комнату, подумывая принять одну или даже две таблетки Окси, но не стал.

Подумал было о том, чтобы использовать Мистера Гриффина для посещения Стар Трибюн, но и этого не сделал.

Он подумал о Ники, настоящем сердцееде. Ники, который сначала поставил Гарри Кросса на место, а потом подружился с ним, что было гораздо более смелым поступком, чем его избиение. Ники, который боролся с их опытами и сражался с людьми из Задней Половины, когда они за ним пришли, который никогда не сдавался.


27

На следующий день Джо и Хадад отвели Люка и Джорджа Айлса в В-11, где их ненадолго оставили одних. Когда оба надзирателя вернулись, теперь уже с чашками кофе, с ними был Зик. С красными от похмелья глазами. Он надел на головы обоих мальчиков резиновые электродные колпаки, туго затянув ремни под подбородками. После того как Зик проверил начальные показания приборов, мальчики по очереди садились в кресло симулятора вождения автомобиля. Доктор Эванс вошел и встал рядом со своим надежным планшетом, делая пометки, пока Зик выкрикивал различные цифры, которые могли иметь (а могли и не иметь) отношение к скорости реакции. Люк не снижая скорости, проехал несколько светофоров и стал причиной изрядного количества жертв, прежде чем он это осознал, но тест на самом деле был забавным — впервые с его прибытия в Институт.

Когда все закончилось, доктор Ричардсон присоединилась к доктору Эвансу. Сегодня она была одета в костюм-тройку и туфли на каблуках. Она выглядела так, словно собиралась на важную деловую встречу.

— По шкале от одного до десяти, каковы твои болевые ощущения, Люк?

— Двойка, — сказал он. — По шкале от одного до десяти мое желание убраться отсюда к чертовой матери равно одиннадцати.

Она усмехнулась, словно он отпустил отличную шутку, попрощалась с доктором Эвансом (назвав его Джимом) и ушла.

— Так кто же победил? — Спросил Джордж у доктора Эванса.

Тот снисходительно улыбнулся.

— Тест не про это, Джордж.

— Понимаю, но кто победил?

— Ваша реакция стала довольно быстрой, как только вы немного приспособились к симулятору, чего мы и ожидаем от TK. Сегодня больше никаких тестов, ребята, разве это не здорово? Хадад, Джо, пожалуйста, отведите этих молодых людей наверх.

По дороге к лифту Джордж сказал:

— Я, кажется, переехал шестерых пешеходов, прежде чем приспособился. Скольких переехал ты?

— Только трех, но я врезался в школьный автобус. Там могли быть жертвы.

— Да, продрочил. Я вообще не заметил автобус. — Пришел лифт, и они вчетвером вошли в него. — На самом деле, я сбил семь пешеходов. Последнего — специально. Я представил себе, что это Зик.

Джо и Хадад переглянулись и рассмеялись. Люк немного зауважал их за это. Не хотел, но ничего не мог с собой поделать.

Когда оба надзирателя вернулись в лифт, предположительно направляясь в комнату отдыха, Люк сказал:

— После точек они показывали тебе карты? Тест на телепатию?

— Ну да, я же тебе говорил.

— Они когда-нибудь проверяли тебя на ТК? Просили включить лампу или, может быть, сбить домино?

Джордж почесал в затылке.

— Теперь, когда ты упомянул об этом, понимаю, что нет. Но зачем им это, когда они и так знают, что я могу делать такие вещи? По крайней мере, в хороший день. А как насчет тебя?

— Нет. И я помню, что ты говорил, но все равно мне кажется очень странным, что они совсем не озабочены проверкой пределов того, что у нас есть.

— Здесь все не имеет никакого смысла, Люки-Лу. Начиная с того, что мы вообще тут находимся. Давай поедим чего-нибудь.

Большинство детей обедали в кафешке, но Калиша и Эйвери были на игровой площадке. Они сидели на гравии, прислонившись спинами к сетчатому забору, и смотрели друг на друга. Люк велел Джорджу идти обедать, а сам вышел на улицу. Хорошенькая черная девочка и маленький белый мальчик не разговаривали… и все же они общались. Люк это знал, но не понимал, о чем разговор.

Он мысленно вернулся к ЕГЭ и девушке, которая спрашивала его о математическом уравнении, связанном с каким-то парнем по имени Аарон, и о том, сколько ему придется заплатить за номер в отеле. Казалось, это было в другой жизни, но Люк четко помнил, что не мог понять, как такая простая для него проблема может быть такой сложной для нее. Теперь он это понял. Что бы ни происходило между Калишей и Эйвери там, у забора, было далеко за его пределами его понимания.

Калиша огляделась и отмахнулась от него.

— Я поговорю с тобой попозже, Люк. Иди, поешь чего-нибудь.

— Хорошо, — сказал он, но ему не пришлось разговаривать с ней за обедом, потому что она его пропустила. Позже, после глубокого сна (он, наконец-то, не выдержал и принял одну из болеутоляющих таблеток), он прошел по коридору в сторону комнаты отдыха и выхода на игровую площадку и остановился у ее двери, которая была открыта. Розовое покрывало и подушки с оборками исчезли. Как и фотография Мартина Лютера Кинга в рамке. Люк стоял, прикрыв рот рукой и широко раскрыв глаза, переваривая увиденное.

Если бы она боролась, как Ники, Люк подумал, что шум разбудил бы его, несмотря на таблетки. Другая альтернатива, то, что она пошла с ними добровольно, была менее приятной, но — он должен был это признать — более вероятной. В любом случае, девушка, которая дважды его поцеловала, исчезла.

Он вернулся в свою комнату и уткнулся лицом в подушку.


28

В тот вечер Люк показал один из своих жетонов в камеру ноутбука, чтобы разбудить его, а затем отправился к Мистеру Гриффину. То, что он все еще может зайти на сайт, вселяло надежду. Конечно же, говнюки, управляющие этим местом, могли узнать о его черных ходах, но они почему-то этого не делали. Это подталкивало к выводу, который казался достаточно разумным, по крайней мере, для него: почему Миньоны Миссис Сигсби могли поймать его за робкой попыткой заглянуть во внешний мир (на самом деле это было довольно легко), но до сих пор этого не сделали: В некоторых вещах они очень небрежны, — думал он. — Возможно, во многих вещах. Но почему бы им не быть таковыми? Они имеют дело не с военнопленными, а с кучкой перепуганных, дезориентированных детей.

С помощью Мистера Гриффина, он зашел на Стар Трибюн. Сегодняшняя передовица была связана с продолжающейся борьбой за здравоохранение, которая продолжалась уже много лет. Знакомый ужас от того, что он может обнаружить за первой страницей, охватил его, и он уже почти вышел на экран рабочего стола. После чего он сможет стереть историю недавних посещений, закрыться и лечь спать. Может быть, приняв еще одну таблетку. То, чего ты не знаешь, не причинит тебе боли, вот еще одна поговорка. И разве ему не хватало боли для одного дня?

Потом он подумал о Нике. Неужели Ники Уилхольм пошел бы на попятную, если бы знал о таком черном ходе, как Мистер Гриффин? Наверное, нет, почти наверняка нет, только он не был таким храбрым, как Ники.

Он вспомнил, как Вайнона вручила ему эту стопку жетонов и как, когда он уронил один, она назвала его растяпой и велела его поднять. Он так и сделал, даже не пикнув в знак протеста. Ники вряд ли так поступил. Люк почти слышал, как он говорит: Подними его сама, Винни, и принимает пощечину, которая обязательно за этим последовала бы. Может быть, даже наносит ответный удар.

Но Люк Эллис не был таким парнем. Люк Эллис был хорошим мальчиком, всегда делающим то, что ему говорили, будь то работа по дому или игра в музыкальной группе в школе. Он ненавидел свою чертову трубу, каждая третья нота была кислым леденцом, но он не бросал уроки, потому что Мистер Грир сказал, что ему нужно, по крайней мере, одно внеклассное занятие, которое не было бы связано со спортом. Люк Эллис был парнем, который изо всех сил старался быть общительным, чтобы люди не думали, что он был чересчур странным или чересчур умным. Он посещал все нужные мероприятия, а затем возвращался к своим книгам. Потому что впереди была бездна, а книги содержали магические заклинания, способные вытащить наружу то, что в ней было скрыто: все великие тайны. Для Люка эти тайны имели значение. Когда-нибудь, в будущем, он, возможно, напишет свои собственные книги.

Но здесь, единственное будущее — Задняя Половина. И вся правда жизни заключалась в простом вопросе: Какой от этого толк?

— К черту все, — прошептал он, и кликнул по кнопке с местными новостями на сайте Стар триб, чувствуя, как стук сердца отдается в ушах и пульсирует в маленьких ранах, уже заживающих под бинтами.

Не было никакой необходимости глубоко зарываться; как только он увидел свою собственную прошлогоднюю школьную фотографию, он узнал все, что нужно было знать. В заголовке нужды не было, но он все равно его прочитал:

ПРОДОЛЖАЮТСЯ ПОИСКИ ПРОПАВШЕГО СЫНА УБИТОЙ СЕМЕЙНОЙ ПАРЫ ИЗ Фэлкон Хайтс.


Цветные огни вернулись, кружась и пульсируя. Люк покосился на них, выключил ноутбук, встал на ноги, которые совсем не походили на его ноги, и в два дрожащих шага подошел к кровати. Там он лежал в мягком свете прикроватной лампы, уставившись в потолок. Наконец эти противные поп-арт точки начали исчезать.

Убитая семейная пара из Фэлкон Хайтс.

Он чувствовал себя так, словно в середине его сознания открылся ранее невидимый люк, и только одна мысль — ясная, твердая и сильная — удерживала Люка от падения в него: они могли наблюдать. Он не верил, что они знают о сайте Мистера Гриффина и его способности использовать этот сайт для доступа во внешний мир. Он не верил, что они знали, что свет вызвал какие-то фундаментальные изменения в его мозгу; они думали, что эксперимент провалился. По крайней мере, пока. Это были вещи, которые были его и только его, и они могли быть очень ценными.

Миньоны Сигсби не были всемогущи. Его сохраняющаяся способность получать доступ к Мистеру Гриффину это доказывала. Единственный вид бунта, который они ожидали от постояльцев Института, был тот, который возникал прямо на их глазах. Как только постояльцы были достаточно напуганы, после того, как получали пощечину или зуботычину или удар шокером, их даже можно было ненадолго оставить одних, как Джо и Хадад оставили его и Джорджа наедине в В-11, пока они пили кофе.

Убитая.

Это слово было люком, и в него было очень легко провалиться. С самого начала Люк был почти уверен, что ему лгут, но это почти сохраняло люк закрытым. Дарило частичку надежды. Этот вшивый заголовок надежду похоронил. А поскольку они были мертвы — убиты, — то кто мог быть наиболее вероятным подозреваемым? Пропавший сын, конечно. Полиция, расследующая это преступление, наверняка уже знает, что он был особенным ребенком, гением, а разве гениям не положено быть нестабильными? Разве они не склонны слетать с катушек?

Калиша кричала о неповиновении, но Люк делать этого не собирался, как бы сильно ему ни хотелось. В глубине души он мог кричать сколько угодно, но только не вслух. Он не знал, могут ли его секреты принести ему хоть какую-то пользу, но он знал, что в стенах того, что Джордж Айлс так справедливо назвал этой адской дырой, есть трещины. Если бы он мог использовать свои секреты — и свой якобы невероятный интеллект — как лом, то мог бы расширить одну из этих трещин. Он не знал, возможен ли побег, но если бы он нашел способ это сделать, побег был бы только первым шагом к достижению гораздо большей цели.

Обрушить эти стены на их головы, — подумал он. Как Самсон после того, как Далила подстригла ему волосы. Обрушить на их головы и раздавить их. Раздавить их всех.

В какой-то момент он провалился в поверхностный сон. Ему снилось, что он дома, а его мать и отец живы. Это был хороший сон. Отец велел ему не забыть вынести мусор в бак. Мать пекла блины, а Люк поливал их ежевичным сиропом. Его отец съел один с арахисовым маслом, пока смотрел утренние новости по Си-Би-Эс — Гейла Кинга и Нору О'Доннелл, которая была настоящей хитрюгой-лисой, — а затем пошел на работу, поцеловав Люка в щеку и Эйлин в губы. Хороший сон. Мать Рольфа должна была отвезти мальчиков в школу, и когда она посигналила перед входом, Люк схватил свой рюкзак и побежал к двери. — Эй, не забудь деньги на обед! — сказала ему мама и протянула конверт, только в нем были не деньги, а жетоны, и тогда он проснулся и понял, что в его комнате кто-то есть.


29

Люк не мог разглядеть, кто это был, потому что в какой-то момент он, должно быть, выключил прикроватную лампу, хотя и не помнил, как это сделал. Он услышал тихое шарканье ног рядом со своим столом, и его первой мыслью было, что кто-то из надзирателей пришел, чтобы забрать его ноутбук, потому что они следили за ним все это время, и он был глуп, думая иначе. Максимо ретардо[132].

Ярость наполнила его, как яд. Он не столько встал с кровати, сколько вскочил с нее, намереваясь схватить того, кто вошел в его комнату. Пусть незваный гость дает пощечину, бьет или использует свой чертовый шокер. Люк, по крайней мере, нанесет в ответ несколько чувствительных ударов. Они могли не догадываться об истинной причине, по которой он полез в драку, но это было нормально; достаточно того, что Люк её знал.

Только это был не взрослый человек. Он столкнулся с маленьким телом и сбил его с ног.

— Ой, Люки, не надо! Не делай мне больно!

Эйвери Диксон. Эйвестер.

Люк ощупью поднял его, подвел к кровати и включил лампу. Эйвери выглядел испуганным.

— Господи, что ты здесь делаешь?

— Я проснулась и испугался. Я не мог пойти к Ша, потому что они её забрали. Вот я и пришел сюда. Я могу остаться? Пожалуйста.

Все это было правдой, но не всей правдой. Люк отчетливо это понимал, тогда как другие «знания», которые возникали у него в голове, казались смутными и неуверенными. Все потому, что Эйвери был сильным ТП, намного сильнее Калиши, и прямо сейчас Эйвери был… типа… передающим радиоустройством.

— Ты можешь остаться. — Но когда Эйвери начал ложиться в постель: — Не-а, тебе нужно сначала сходить в туалет. Ты не должен замочить мне постель.

Эйвери не стал спорить, и вскоре Люк услышал, как в унитаз брызнула моча. Продолжалось это довольно долго. Когда Эйвери вернулся, Люк выключил свет. Эйвери к нему прижался. Приятно было уйти от одиночества. Вообще-то, это было просто замечательно.

— Мне очень жаль твою маму и твоего папу, Люк, — прошептал Эйвери ему на ухо.

Несколько мгновений Люк не мог вымолвить ни слова. Когда смог, то прошептал в ответ:

— Вы с Калишей говорили обо мне вчера на игровой площадке?

— Да. Это она посоветовала мне прийти. Она сказала, что будет посылать тебе письма, а я буду почтальоном. Ты можешь пересказать все Джорджу и Хелен, если считаешь, что это безопасно.

Но он этого не сделает, потому что здесь нет ничего безопасного. Даже думать о чем-то было небезопасно. Он повторил то, что произнес, когда Калиша рассказывала ему о том, как Ники дрался с надзирателями в красном из Задней Половины: Выбил его из руки. Имея в виду один из шокеров. Она не спросила Люка, откуда он это знает, потому что почти наверняка знала. Неужели он думал, что сможет держать свои новые способности в секрете от нее? Может быть, от других, но не от Калиши. И не от Эйвери.

— Смотри! — Прошептал Эйвери.

Люк не мог смотреть ни на что, с выключенной лампой и без окна, впускающего частичку наружного света, в комнате было совершенно темно, но он все равно посмотрел, и ему показалось, что он увидел Калишу.

— С ней все в порядке? — Прошептал Люк.

— Да. Пока.

— А Ники там? С ним все в порядке?

— Да, — прошептал Эйвери. — И с Айрис тоже. Только у нее бывают головные боли. И у других детей тоже. Ша думает, что они у них из-за фильмов. И точек.

— Каких фильмов?

— Не знаю, Ша еще ни одного не видела, но Ники видел. И Айрис тоже. Калиша говорит, что она думает, что там есть и другие дети — где-то в Задней Половине Задней Половины — но в том месте, где они сейчас находятся, их всего несколько. Джимми и Лен. И еще Донна.

У меня компьютер Донны, подумал Люк. Её наследство.

— Раньше там был Бобби Вашингтон, но теперь его нет. Айрис сказала Калише, что видела его.

— Я не знаю этих детей.

— Калиша говорит, что Донну перевели в Заднюю Половину всего за пару дней до твоего приезда. Вот почему у тебя ее компьютер.

— Ты просто жуть, — сказал Люк.

Эйвери, который, вероятно, знал, что он просто жуть, это проигнорировал.

— Они получают болезненные уколы. Уколы и точки, точки и уколы. Ша говорит, что она думает, что в Задней Половине происходят плохие вещи. Она говорит, что ты сможешь что-нибудь сделать. — Она говорит…

Он не закончил, да и не нужно было. У Люка был краткий, но ослепительно четкий образ, наверняка посланный Калишей Бенсон через Эйвери Диксона: канарейка в клетке. Дверца распахивается, и канарейка вылетает.

— Она говорит, что ты единственный, кто для этого достаточно умен.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Люк. — Что еще она тебе сказала?

На это ответа не было. Эйвери заснул.

Побег

1

Прошло три недели.

Люк ел. Он спал, просыпался, снова ел. Он быстро запомнил все меню и присоединялся к другим детям в саркастических аплодисментах, когда в нем что-то менялось. Несколько дней подряд над ним проводили опыты. Несколько дней подряд ему делали уколы. Несколько дней было и то и другое. Иногда не было ничего. От нескольких уколов его тошнило. Но его горло больше никогда не спазмировало, за что он был благодарен. Он болтался на игровой площадке. Он смотрел телевизор, подружился с Опрой, Эллен, Доктором Филом, Судьей Джуди. Он смотрел на Ю-Тьюбе видео с кошками, смотрящими на себя в зеркала, и собаками, которые ловили фрисби. Иногда он смотрел все это в одиночестве, иногда вместе с другими детьми. Когда Гарри заходил в свою комнату, Близняшки заходили вместе с ним и требовали мультфильмы. Когда Люк приходил в комнату Гарри, Близняшки почти всегда были там. Гарри не любил мультфильмы. Гарри был неравнодушен к рестлингу, видео с боями в клетке и гонкам НАСКАР. Его обычным приветствием Люку было: Посмотри на них. Близняшки раскрашивали картинки, надзиратели снабжали их бесконечными стопками раскрасок. Обычно они поддерживали разговор, но был один день, когда они не попадали в тему и много смеялись, и Люк решил, что они либо пьяны, либо под кайфом. Когда он спросил об этом Гарри, Гарри сказал, что они просто хотели попробовать. У него хватило такта выглядеть пристыженным, а когда Близняшек стошнило (в тандеме, как они делали все), у него хватило такта выглядеть еще более пристыженным. И он убрал раскардаш. Однажды Хелен сделала тройное сальто на батуте, засмеялась, поклонилась, а потом разрыдалась и уже не могла остановиться. Когда Люк попытался её утешить, она ударила его своими маленькими кулачками, бах-бах-бах. Какое-то время Люк обыгрывал в шахматы всех желающих, а когда это надоедало, находил способы проиграть, что было для него удивительно трудно.

Он чувствовал, что спит, даже когда бодрствовал. Он чувствовал, что его Ай-Кью снижается, в полной мере это ощущал, как вода вытекает из кулера, потому что кто-то оставил кран открытым. Он отмечал мгновения этого странного лета полосками дат на своем компьютере. Кроме просмотра видео на Ю-Тьюбе, он пользовался своим ноутбуком — за одним существенным исключением — только для того, чтобы переписываться онлайн с Джорджем или Хелен, когда те пребывали в своих комнатах. Он никогда сам не начинал такую переписку и старался отвечать как можно короче.

Да что с тобой такое, черт возьми? Как-то написала ему Хелен.

Ничего, ответил он.

Как ты думаешь, почему мы все еще в Передней Половине? Написал ему Джордж. Не то чтобы я жаловался.

Не знаю. Ответил Люк и отключился.

Он обнаружил, что нетрудно скрывать свое горе от надзирателей, лаборантов и врачей; они привыкли иметь дело с подавленными детьми. Но даже в своем глубоком горе он иногда думал о ярком образе, который создал Эйвери: канарейка, вылетающая из клетки.

Его скорбный сон наяву иногда был пронизан блестящими кусочками воспоминаний, которые всегда приходили неожиданно: отец поливает его из садового шланга; отец делает хитрый бросок, повернувшись спиной к корзине, и Люк перехватывает мяч, и они оба, смеясь, падают на траву; его мать приносит гигантский кекс, покрытый горящими свечами, к столу на его двенадцатый день рождения; его мать обнимает его и говорит: Ты становишься взрослым; его мать и отец танцуют на кухне как сумасшедшие, пока Рианна поет Пон де Реплей[133]. Эти воспоминания были прекрасны, и они жгли, как крапива.

Когда он не думал об убитой паре из Фэлкон Хайтс — грезил о них — Люк думал о клетке, в которой он находился, и о свободной птичке, которой стремился стать. Это были единственные моменты, когда его разум вновь обрел прежнюю четкость. Он замечал вещи, которые, казалось, подтверждали его веру в то, что Институт работал в инерционном скольжении, как ракета, которая выключает свои двигатели, как только достигает необходимой скорости. Например, колпаки из черного стекла, оберегающие камеры наблюдения на потолке в коридоре. Большинство из них были грязными, как будто их давно не мыли. Особенно это касалось пустынного Западного крыла. Камеры внутри, вероятно, все еще работали, но картинка, которую они давали, была бы в лучшем случае размытая. Тем не менее, похоже, Фреду и его товарищам-уборщикам — Морту, Конни, Джоэду — не было приказано их мыть, а это означало, что тем, кто должен был следить за коридорами, было наплевать, если картинка становилась размытой.

Люк проводил свои дни с опущенной головой, делая то, что ему говорили без возражений, но когда он не находился в своей комнате, то становился маленьким кувшином с большими ушами. Большая часть того, что он слышал, была бесполезной ерундой, но он все равно все впитывал. Брал информацию и прятал. Например, сплетни. Типа, что доктор Эванс постоянно преследует доктора Ричардсон, пытаясь завязать разговор, офигевший настолько (по выражению надзирателя Нормы), чтобы задать вопрос, а не прикоснется ли Фелиция Ричардсон к его десятифутовому шесту. А еще, что Джо и два других надзирателя, Чед и Гэри, иногда использовали жетоны, которые не отдавали детям, чтобы добывать винцо и маленькие бутылочки с алкогольным лимонадом из торгового автомата в Восточной комнате отдыха. Иногда они говорили о своих семьях или о пьянках в баре под названием Аутлоу Кантри, где играла живая музыка — Если можно назвать это музыкой, — Люк однажды подслушал, как надзирательница по имени Шерри говорила об этом с фальшиво улыбающейся Глэдис. Этот бар, известный мужчинам-лаборантам и надзирателям под названием Кант, находился в городке под названием Деннисон Ривер Бенд. Люк не мог точно определить, как далеко находится этот город, но думал, что до него миль двадцать пять, самое большее тридцать, потому что все они ездили туда, когда у них было свободное время.

Люк запоминал имена и фамилии, когда слышал их. Доктор Эванс — Джеймс, доктор Хендрикс — Дэн, Тони — Фиццейл, Глэдис — Хиксон, Зик — Ионидис. Если он когда-нибудь выберется отсюда, если эта канарейка когда-нибудь вылетит из клетки, он надеялся, что у него будет полный список, когда он будет давать показания против этих придурков в суде. Он понимал, что это всего лишь фантазия, но она не давала ему покоя.

Теперь, когда он вел себя как хороший мальчик, его иногда, на короткое время, оставляли одного на Уровне В, всегда с предупреждением оставаться на месте. Он кивал, давал лаборанту время уйти по своим делам, а потом уходил сам. На нижних этажах было много камер, и все они содержались в чистоте и порядке, но ни одна сигнализация не сработала, и ни один надзиратель не бросился по коридору, размахивая своим шокером. Дважды его ловили, во время прогулки, и приводили обратно, один раз с руганью, а другой — с небрежным шлепком по затылку.

В одной из таких экспедиций (он всегда старался выглядеть скучающим и бесцельным, как ребенок, просто убивающий время перед очередным экспериментом или получением разрешения вернуться в свою комнату) Люк обнаружил настоящее сокровище. В комнате МРТ, которая в тот день была пуста, он заметил одну из карточек, с помощью которых они управляли лифтом, лежащую наполовину скрытой под монитором компьютера. Он прошел мимо стола, поднял её и сунул в карман, заглянув в пустую трубу МРТ. Он ожидал, что карта начнет кричать Вор, вор, когда он будет покидать комнату (как волшебная арфа в Джеке и бобовом стебле[134], которую мальчик украл у великана), но ничего не произошло, ни тогда, ни позже. Разве они не следили за этими картами? Казалось, что нет. Или, может быть, она была просрочена, так же бесполезна, как становилась бесполезна ключ-карта отеля, когда гость, для которого она была закодирована компьютером, выезжал.

Но когда днем позже Люк попробовал открыть карточкой двери лифта, то с радостью обнаружил, что она рабочая. Когда на следующий день, на него, заглядывающего в комнату на Уровне Г, в которой находился погружной бак, наткнулась доктор Ричардсон, он ожидал наказания — может быть, тычка шокером, который она держала в кобуре под белым халатом, который обычно носила, может быть, тумаков от Тони или Зика. Вместо этого она сунула ему жетон, за что он её поблагодарил.

— Я еще в нем не бывал, — сказал Люк, указывая на бак. — Это ужасно?

— Нет, это весело, — сказала она, и Люк широко ей улыбнулся, как будто действительно поверил в ее чушь. — А теперь, что ты здесь делаешь?

— Да вот шел с одним из надзирателей. Я не знаю, каким именно. Наверное, он забыл свой бейджик. И он куда-то потерялся.

— Понятно, — сказала она. — Если бы ты знал его имя, мне пришлось бы о нем доложить, и у него возникли бы проблемы. А что после этого? Бумаги, бумаги, бумаги. — Она закатила глаза, и Люк бросил на нее взгляд, в котором читалось сочувствие. Она отвела его обратно к лифту, спросила, где он должен быть, и он ответил, что на Уровне Б. Она подвезла его, спросила, как его боль, и он ответил, что все в порядке, все прошло.

Карта также привела его на Уровень Д, где было много механического дерьма, но когда он попытался спуститься ниже — там было и ниже, он слышал разговоры об Уровнях Е и Ж — приятный голос Мисс Лифт сообщил ему, что доступ запрещен. Ну и ладно. Не попробуешь — не узнаешь.

В Передней Половине не проводили бумажных тестов, но снимали множество энцефалограмм. Иногда доктор Эванс собирал детей в группы, но не часто. Однажды, когда над Люком ставили персональные опыты, доктор Эванс вдруг поморщился, приложил руку к животу и сказал, что сейчас вернется. Он велел Люку ничего не трогать и бросился вон. Чтобы сбросить груз, предположил Люк.

Он осмотрел экраны компьютеров, пробежал пальцами по паре клавиатур, подумал, не стоит ли немного с ними повозиться, решил, что это плохая идея, и направился к двери. Он выглянул как раз в тот момент, когда открылся лифт и оттуда вышел большой лысый парень все в том же дорогом коричневом костюме. Или, может быть, это был немного другой костюм. Насколько Люк знал, у Стэкхауса был целый шкаф дорогих коричневых костюмов. В руке у него была пачка бумаг. Он пошел по коридору, шаркая ногами, и Люк быстро ретировался. В-4, кабинет с аппаратами для ЭЭГ и ЭКГ, имел небольшую нишу для оборудования, уставленную полками с различными принадлежностями. Люк вошел туда, не зная, было ли это обыкновенным предчувствием, одной из его новых ТП-мозговых волн или просто старой доброй паранойей. В любом случае, он успел как раз вовремя. Стэкхаус просунул голову внутрь, огляделся и вышел. Люк подождал, чтобы убедиться, что он не собирается возвращаться, затем вернулся на место и сел рядом с электроэнцефалографом.

Через две-три минуты в кабинет влетел Эванс в белом лабораторном халате. Его щеки пылали, а глаза были широко раскрыты. Он схватил Люка за рубашку.

— Что сказал Стэкхаус, когда увидел тебя здесь одного? Быстро говори!

— Он ничего не сказал, потому что не увидел меня. Я высматривал вас за дверью, а когда мистер Стэкхаус вышел из лифта, я вошел туда. — Он указал на нишу с оборудованием, потом поднял на Эванса широко раскрытые невинные глаза. — Я не хотел, чтобы у вас были неприятности.

— Хороший мальчик, — сказал Эванс и похлопал его по спине. — У меня был зов природы, и я был уверен, что тебе можно доверять. А теперь давай проведем этот тест, хорошо? Затем ты сможешь подняться наверх и поиграть с друзьями.

Прежде чем позвать Иоланду, еще одного надзирателя (фамилия: Фримен), чтобы проводить его обратно на Уровень А, Эванс дал Люку дюжину жетонов и еще раз сердечно похлопал по спине.

— Это ведь останется нашим маленьким секретом?

— Само собой, — сказал Люк.

Он действительно думает, что нравится мне, — удивился Люк. — Как вам такая хреноверть? Надо обязательно рассказать об этом Джорджу.


2

Только он этого не сделал. В тот вечер за ужином сидели двое новых детей, а один старый пропал. Джорджа увели, насколько понял Люк, пока он прятался от Стэкхауса в нише с оборудованием.

— Он там с остальными, — прошептал Эйвери Люку в ту ночь, когда они лежали в постели. — Ша говорит, что он плачет, потому что напуган. Она сказала ему, что это нормально. Она сказала ему, что они все напуганы.


3

Два или три раза во время своих экспедиций Люк останавливался возле комнаты отдыха Уровня Б, где беседы сотрудников всегда были интересными и содержательными. Комнатой пользовался в основном внутренний персонал Института, но иногда там отдыхали и другие, — группы извне, — прибывавшие время от времени с дорожными сумками, на ручках которых не было багажных квитанций авиакомпании. Когда внутренний персонал видел Люка — один раз он сделал вид, что пьет из соседнего фонтанчика, другой — что читает плакат о гигиене, — большинство смотрело сквозь него, как будто он был не более чем предметом мебели. Люди же, представлявшие группы извне, смотрели на него очень сурово, и Люк все больше убеждался, что это Институтские охотники-собиратели. Это было здравой мыслью, потому что теперь в Западном крыле было больше детей. Однажды Люк подслушал, как Джо говорил Хададу — они были хорошими друзьями, — что Институт похож на прибрежный городок на Лонг-Айленде, где он вырос.

— Иногда прилив, — сказал он, — иногда отлив.

— В последнее время чаще бывает отлив, — ответил Хадад, и, возможно, это было правдой, но по мере того, как тянулся июль, определенно приходил прилив.

Некоторые из групп извне были трио, некоторые — квартеты. Люк ассоциировал их с военными, возможно, только потому, что у всех мужчин были короткие волосы, а у женщин они были туго стянуты на затылке и заколоты сзади. Он услышал, как санитар назвал одну из этих групп Изумрудными. Лаборант назвал еще одну Рубиново-красными. Эта последняя группа была трио — две женщины и мужчина. Он уже знал, что Рубиново-красные — это группа, которая приехала в Миннеаполис, чтобы убить его родителей и похитить его самого. Он попытался узнать их имена, прислушиваясь не только ушами, но и разумом, и получил только одно: женщину, которая брызнула ему в лицо в последнюю ночь в Фэлкон Хайтс, звали Мишель. Когда она увидела его в коридоре, склонившегося над питьевым фонтанчиком, ее взгляд скользнул мимо него… потом вернулся на минуту или две.

Мишель.

Еще одно имя, которое надо запомнить.

Люку не потребовалось много времени, чтобы получить подтверждение своей теории о том, что это были люди, которым была поручена доставка свежих TП и TK. Группа Изумрудных была в комнате отдыха, и когда Люк стоял снаружи, в десятый раз читая плакат по гигиене, он услышал, как один из мужчин сказал, что они должны выдвигаться, чтобы сделать быструю выемку в Миссури. На следующий день сбитая с толку четырнадцатилетняя девочка по имени Фрида Браун присоединилась к их разрастающейся группе в Западном крыле.

— Мне здесь не место, — сказала она Люку. — Это ошибка.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — ответил Люк, а затем рассказал ей, как она может получить жетоны. Он не был уверен, что она это понимает, но, в конце концов, поймет. Доходило до всех.


4

Казалось, никто не возражал против того, что Эйвери спит в комнате Люка почти каждую ночь. Он был почтальоном, и Люку он приносил письма от Калиши из Задней Половины, послания, доставляемые через телепатию, а не почту Соединенных Штатов. Факт убийства его родителей был еще слишком свеж и болезненен, чтобы эти письма могли пробудить Люка от полусонного состояния, но новости, которые они содержали, были тревожными. Они также были и поучительными, хотя Люк мог бы обойтись и без этих знаний. В Передней Половине детей проверяли и наказывали за плохое поведение; в Задней Половине их заставляли работать. Использовали. И, казалось, мало-помалу, разрушали.

Фильмы вызывали головные боли, и головные боли длились все дольше и становились все хуже после каждого из них. Джордж был в порядке, когда его привели в Заднюю Половину, просто напуган, по словам Калиши, но после четырех или пяти дней точек, фильмов и болезненных уколов у него также начались головные боли.

Фильмы показывали в небольшом просмотровом зале с мягкими удобными сиденьями. Они начинали со старых мультфильмов — иногда Роад Раннер, иногда Багз Банни, иногда Гуффи и Микки. А потом, после разминки, начиналось настоящее шоу. Калиша думала, что фильмы были короткометражными, максимум по полчаса, но сказать точно было трудно, потому что она была одурманена лекарствами во время просмотра и головной болью после него. Они все были одурманены.

В её первые два пребывания в просмотровом зале, дети из Задней Половины получили сдвоенный сеанс. Звездой первого фильма был мужчина с редеющими рыжими волосами. Он был одет в черный костюм и водил блестящую черную машину. Эйвери попытался показать эту машину Люку, но Люк получил лишь размытое изображение, возможно, потому, что это было все, что Калиша смогла послать. И все же он решил, что это лимузин или Таун Кар[135], потому что Эйвери сказал, что пассажиры рыжеволосого мужчины всегда ездят сзади. Кроме того, парень открывал двери, когда они входили и выходили. В большинстве случаев пассажиры были одними и теми же, в основном старые белые парни, но один из них был помоложе, со шрамом на щеке.

— Ша говорит, что все его пассажиры — завсегдатаи, — прошептал Эйвери, когда они с Люком лежали в постели. — Она говорит, что дело происходит в Вашингтоне, потому что мужчина проезжает мимо Капитолия и Белого дома, и иногда она видит ту большую каменную иглу.

— Памятник Вашингтону.

— Да, его.

Ближе к концу этого фильма Рыжий сменил черный костюм на обычную одежду. Они видели, как он катался на лошади, потом катал маленькую девочку на качелях, потом ел мороженое с маленькой девочкой на скамейке в парке. После этого на экране появился доктор Хендрикс, держа в руках незажженный бенгальский огонь.

Звездой второго кино был человек в том, что Калиша назвала арабским головным убором, что, вероятно, могло быть кеффией[136]. Он был на улице, потом в уличном кафе пил чай или кофе из стакана, потом произносил речь, потом качал за руки маленького мальчика. Однажды он был на телевидении. Фильм закончился тем, что доктор Хендрикс поднял незажженный бенгальский огонь.

На следующее утро Ша и остальные просмотрели мультфильм Сильвестр и Твити, а затем пятнадцать или двадцать минут наблюдали за рыжеволосым водителем лимузина. Потом обедали в кафешке Задней Половины, где были бесплатные сигареты. На следующий день был Поросенок Порки, после которого снова был араб. Каждый фильм заканчивался доктором Хендриксом и незажженным бенгальским огнем. В ту ночь им сделали несколько уколов и выдали новую порцию точек. Потом их отвели обратно в кинозал, где они двадцать минут смотрели фильмы про автокатастрофы. После каждой аварии доктор Хендрикс появлялся на экране, держа в руках незажженный бенгальский огонь.

Люк, убитый горем, но вовсе не глупый, начинал понимать. Это было безумием, но не большим безумием, чем иметь редкую возможность узнавать, что происходит в головах других людей. Кроме того, это многое объясняло.

— Калиша говорит, что она думает, что потеряла сознание и видела сон, пока происходили аварии, — прошептал Эйвери на ухо Люку. — Только она не уверена, что это был сон. Она говорит, что дети — она, Ники, Айрис, Донна, Лен и некоторые другие — стояли в этих точках, обнявшись и склонив друг к другу головы. Она говорит, что там был доктор Хендрикс, и на этот раз он зажег бенгальский огонь, и это было страшно. Но пока они оставались вместе, держась друг за друга, их головы не болели. Но она говорит, что это, скорее всего, был сон, потому что она проснулась в своей комнате. Комнаты в Задней Половине не похожи на наши. Их запирают на ночь. — Эйвери сделал паузу. — Я не хочу сегодня больше об этом говорить, Люки.

— Хорошо. Давай спать.

Эйвери так и сделал, но Люк долго лежал без сна.

На следующий день он, наконец, использовал свой ноутбук для чего-то большего, чем проверка дат, переписки с Хелен или просмотра Коня БоДжека[137]. Он зашел на Мистера Гриффина, а через Мистера Гриффина — на сайт Нью-Йорк Таймс, который сообщил ему, что он может прочитать десять бесплатных статей, прежде чем будет переведен на платные страницы. Люк не знал точно, что он ищет, но был уверен, что узнает, когда увидит. И он обнаружил то, что предполагал. Заголовок на первой странице номера от 15 июля гласил: член палаты представителей Берковиц скончался от полученных ран.

Вместо того чтобы читать эту статью, Люк отправился в предыдущий день. Заголовок гласил: Подающий надежды ЧЛЕН ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ Марк Берковиц получил тяжелые увечья в автокатастрофе. Там была фотография. У Берковица, члена палаты представителей США от штата Огайо, были черные волосы и шрам на щеке от раны, полученной в Афганистане. Люк быстро прочитал статью. В ней говорилось, что Линкольн Таун Кар, в котором ехал Берковиц, направляясь на встречу с высокопоставленными лицами из Польши и Югославии, внезапно потерял управление и врезался в бетонную опору моста. Водитель погиб мгновенно; неназванные источники из больницы Мед Стар описали травмы Берковица как «чрезвычайно серьезные». В статье не говорилось, был ли водитель рыжим, но Люк знал, что был, и был уверен, что какой-то парень в одной из арабских стран скоро умрет, если уже не умер. Или, может быть, он собирается убить кого-то очень важного.

Растущая уверенность Люка в том, что его и других детей готовят к использованию в качестве психических дронов — да, даже безобидного Эйвери Диксона, который не сказал бы «бу» даже гусю, — начала выводить Люка из состояния полного ступора, но потребовалось ужас-шоу с Гарри Кроссом, чтобы полностью пробудить его от горестного сна.


5

На следующий вечер в кафешке за ужином сидело четырнадцать или пятнадцать ребят, кто-то разговаривал, кто-то смеялся, кто-то плакал или кричал. В каком-то смысле, подумал Люк, пребывание в Институте было похоже на пребывание в древней психиатрической лечебнице, где сумасшедших просто держали взаперти и никак не лечили.

Гарри поначалу там не было, не было его и на обеде. Обычно Люк старался не обращать внимания на Большого Бегемота, но не заметить его за обедом было трудно. Герда и Грета всегда сидели рядом, по обе стороны, в своих одинаковых костюмах, наблюдая сияющими глазами за тем, как он разглагольствует о НАСКАР, рестлинге, своих любимых шоу и жизни «низов Сельмы[138]». Если бы кто-нибудь велел ему заткнуться, маленькие близняшки бросили бы убийственный взгляд на перебивающего.

В этот вечер Близняшки ужинали вдвоем, и вид у них был недовольный. Однако они забронировали для Гарри место, — как всегда между собой, — и когда он медленно вошел, покачивая животом и лоснясь от загара, они бросились к нему с приветственными криками. Но в этот раз он, как показалось, их не заметил. В его глазах был отсутствующий взгляд, и они, казалось, смотрели в разные стороны, что делать глазам не полагается. Его подбородок блестел от слюны, а на ширинке брюк виднелось мокрое пятно. Разговоры замерли. Вновь прибывшие выглядели озадаченными и испуганными; те, кто пробыл здесь достаточно, чтобы сдать хотя бы один анализ, бросали друг на друга обеспокоенные взгляды.

Люк и Хелен обменялись взглядами.

— С ним все будет хорошо, — сказала она. — Некоторые дети переносят опыты хуже, некоторые…

Рядом с ней сидел Эйвери. Теперь он взял ее за руку обеими руками. Он говорил с жутким спокойствием.

— С ним не все хорошо. И он никогда уже не будет в полном порядке.

Гарри вскрикнул, упал на колени и ударился лицом о пол. Из его носа и губ брызнула кровь, прямо на линолеум. Он сначала задрожал, потом забился в судорогах, вытягивая ноги и пластаясь в форме буквы Y, при этом размахивая руками. Он начал издавать рычащие звуки — не как животное, а как двигатель, застрявший на низкой передаче и набирающий обороты. Он перевернулся на спину, все еще рыча и разбрызгивая кровавую пену из разбитых губ. Его зубы скрежетали.

Маленькие Близняшки начали визжать. В тот момент, когда Глэдис выбегала из коридора, а Норма — из-за древнего стола, одна из них опустилась на колени и попыталась обнять Гарри. Его огромная правая рука поднялась, оттянулась назад и со свистом полетела вперед. Он со страшной силой ударил девочку по лицу, и она отлетела в сторону. Ее голова с глухим стуком ударилась о стену. Другая Близняшка с криком бросилась к сестре.

В кафешке поднялся шум. Люк и Хелен остались сидеть на месте, Хелен обняла Эйвери за плечи (похоже, больше для того, чтобы успокоить себя, чем маленького мальчика; Эйвери казался невозмутимым), но многие другие дети собрались вокруг огромного мальчика. Глэдис оттолкнула парочку из них и прорычала: «Назад, идиоты!» Сегодня на её лице не было даже тени намека на фальшивую улыбку для большого Г.

Теперь появились и другие сотрудники Института: Джо и Хадад, Чед, Карлос, парочка, которую Люк не знал, включая одного в штатском, который, должно быть, только что вышел на дежурство. Тело Гарри поднималось и опускалось в гальванических судорогах, как будто пол был наэлектризован. Чед и Карлос прижали руки Гарри к полу. Хадад ткнул шокером в солнечное сплетение, и когда это не остановило судороги, Джо ткнул своим шокером в шею Гарри, электрический треск был слышен даже за бормотанием сбитых с толку голосов. Гарри обмяк. Его глаза выпучились из-под полуопущенных век. Из уголков рта капала пена. Кончик его языка высунулся наружу.

— С ним все в порядке, ситуация под контролем! — Взревел Хадад. — Возвращайтесь к своим столам! С ним все в порядке!

Дети немного отодвинулись от места происшествия, теперь все стояли молча, просто наблюдая. Люк наклонился к Хелен и тихо проговорил:

— Я не думаю, что он дышит.

— Может, и так, а может, и нет, — сказала Хелен, — но ты посмотри туда. — Она указала на Близняшку, которая ударилась об стену. Люк увидел, что глаза девочки остекленели, а голова в неестественном положении висела на шее. Кровь стекала по одной из ее щек и капала на плечо платья.

— Проснись! — Закричала другая Близняшка, и начала её трясти. Столовое серебро вихрем полетело со столов, дети и надзиратели пригнулись. — Проснись, Гарри не хотел тебя обидеть, проснись, проснись!

— Кто из них кто? — Спросил Люк у Хелен, но ответил ему Эйвери, все тем же устрашающе спокойным голосом.

— Та, что с криками швыряется столовым серебром, — Герда. Мертвая — это Грета.

— Она не умерла, — сказала Хелен потрясенным голосом. — Этого не может быть.

Ножи, вилки и ложки взлетали к потолку (я никогда не мог сделать ничего подобного, подумал Люк), а затем с грохотом падали.

— И все же это так, — деловито сказал Эйвери. — И Гарри тоже. — Он встал, держа за руки Хелен и Люка, — мне нравился Гарри, пусть даже он и ударил меня. Я больше не голоден. — Он переводил взгляд с одного на другого. — И вы, видимо, тоже, ребята.

Все трое ушли незамеченными, оставив кричащую Близняшку и ее мертвую сестру позади. Доктор Эванс вышел из лифта и зашагал по коридору, выглядя встревоженным и расстроенным. Наверное, он ужинал, — подумал Люк.

Позади них Карлос кричал:

— Все в полном порядке, ребята! Успокойтесь и заканчивайте свой ужин, все просто отлично!

— Его убили точки, — сказал Эйвери. — Доктор Хендрикс и доктор Эванс не должны были показывать ему точки, даже если он и был розовым. Может быть, его НФГМ был слишком высоким. А может, это было что-то другое, вроде аллергии.

— Что такое НФГМ? — Спросила Хелен.

— Не знаю. Я знаю только, что если у детей он слишком высокий, они не должны получать Больших уколов пока не попадут в Заднюю Половину.

— А ты? — Спросила Хелен, поворачиваясь к Люку.

Люк покачал головой. Калиша упомянула об этом однажды, и он слышал, как это выражение упоминалось кое-кем из врачей во время его странствий коридорами Института. Он думал о том, чтобы погуглить, что такое НФГМ, но опасался, что это может вызвать ненужную панику.

— Тебе ведь никогда их не делали, да? — Спросил Люк у Эйвери. — Больших уколов? Специальных опытов?

— Нет. Но я еще с этим познакомлюсь. В Задней Половине. — Он торжественно посмотрел на Люка. — У доктора Эванса могут быть неприятности из-за того, что он сделал с Гарри. Я надеюсь, что так и будет. Я до смерти боюсь точек. И Больших уколов. Могущественных уколов.

— Я тоже, — сказала Хелен. — Уколы, которые я уже получила, итак были достаточно хреновыми.

Люк подумал о том, чтобы рассказать Хелен и Эйвери об уколе, от которого у него перехватило горло, или о двух, от которых его стошнило (он видел эти проклятые точки каждый раз, когда его тошнило), но по сравнению с тем, что только что произошло с Гарри, все это выглядело слишком мелким.

— Дорогу, ребята, — сказал Джо.

Они стояли у стены возле плаката: Я РЕШИЛ быть счастливым. Джо и Хадад прошли мимо них с телом Гарри Кросса. На руках у Карлоса была маленькая девочка со сломанной шеей. Её голова болталась взад и вперед по его руке, а волосы свисали вниз. Люк, Хелен и Эйвери наблюдали за ними, пока они не вошли в лифт, и Люк поймал себя на мысли, что Институтский морг находится на Уровне Д или Е.

— Она была похожа на куклу, — услышал Люк свой голос. — Она была похожа на свою собственную куклу.

Эйвери, чье жуткое, сибиллиное[139] спокойствие на самом деле было результатом шока, заплакал.

— Я иду в свою комнату, — сказала Хелен. Она похлопала Люка по плечу и поцеловала Эйвери в щеку. — Увидимся завтра, ребята.

Только они не увиделись. Надзиратели в красных халатах пришли за ней этой ночью, и на утро Люк обнаружил, что ее больше нет.


6

Эйвери помочился, почистил зубы, надел пижаму, которую теперь хранил в комнате Люка, и забрался в его постель. Люк закончил все свои дела в ванной, сел рядом с Эйвестером и выключил свет. Он прижался лбом ко лбу Эйвери и прошептал:

— Я должен выбраться отсюда.

Как?

Не произнесенное вслух слово, но то, что на мгновение вспыхнуло в его сознании, а затем исчезло. Теперь Люк стал немного лучше улавливать мысли, но он мог делать это только тогда, когда Эйвери был рядом, а иногда и вовсе не мог. Точки — по словам Эйвери, это были Огни Штази — дали ему некоторый толчок, но не так чтобы очень. Точно так же, как и его ТК никогда не был сильным. Его Ай-Кью мог быть выше крыши, но с точки зрения экстрасенсорных способностей, он был полный ноль. Мне бы не помешало чуточку побольше способностей, — подумал он, и тут ему в голову пришла одна из старых дедушкиных поговорок: Хотелки в одной руке, дерьмо в другой, посмотрим, какая из них заполнится первой.

— Не знаю, — ответил Люк. Но он точно знал, что пробыл здесь слишком долго — дольше, чем Хелен, а ее уже нет. Скоро они придут и за ним.


7

Посреди ночи Эйвери вытряхнул Люка из сна о Грете Уилкокс — Грета лежала, прижавшись к стене, и голова ее была не на положенном месте. Это был не тот сон, который ему было жаль прерывать. Эйвестер прижался к нему, согнув колени и острые локти, дрожа, как собака, застигнутая грозой. Люк включил прикроватную лампу. Глаза Эйвери наполнились слезами.

— Что случилось? — Спросил Люк. — Плохой сон?

— Нет. Они разбудили меня.

— Кто? Люк огляделся, но комната была пуста, а дверь закрыта.

— Ша. И Айрис.

— Ты слышишь Айрис так же хорошо, как Калишу? — Это было что-то новенькое.

— Раньше не мог, но… сначала им показывают фильмы, потом — точки, потом — бенгальский огонь, потом у них происходят эти групповые сеансы в их головах, я рассказывал тебе об этом…

— Ну да.

— Обычно после этого становится лучше, головные боли на некоторое время проходят, но к Айрис они вернулись, как только групповой сеанс закончился, и это было так плохо, что она начала кричать не останавливаясь. — Голос Эйвери поднялся выше обычного, дрожа так, что Люк почувствовал холод во всем теле. Моя голова, моя голова, она раскалывается, о, моя бедная голова, остановите это, кто-нибудь, остановите…

Люк крепко встряхнул Эйвери.

— Потише. Возможно, они подслушивают.

Эйвери сделал несколько глубоких вдохов.

— Жаль, что ты не слышишь меня в своей голове, как Ша. Тогда я мог бы все тебе рассказать и показать. Говорить вслух мне тяжело.

— Попытайся.

— Ша и Ники пытались её успокоить, но не смогли. Она расцарапала Ша и пыталась ударить Ники. Потом пришел доктор Хендрикс — он был в пижаме — и позвал парней в красном. Они собирались забрать Айрис.

— В Заднюю Половину Задней Половины?

— Думаю, да. Но потом ей стало лучше.

— Может, ей дали болеутоляющее? Или успокоительное.

— Я так не думаю. Я думаю, ей просто стало лучше. Может, Калиша ей помогла?

— Не спрашивай меня, — сказал Люк. — Откуда мне знать?

Но Эйвери не слушал.

— Возможно, есть способ помочь. Способ, с помощью которого они могут… — Он замолчал. Люку показалось, что он снова засыпает. Потом Эйвери пошевелился и сказал: — Там происходит что-то очень плохое.

— Там все плохое, — сказал Люк. — Фильмы, уколы, точки… все плохое.

— Да, но это что-то другое. Нечто худшее. Типа… Я не знаю…

Люк прижался лбом к лицу Эйвери и прислушался изо всех сил. То, что он уловил, было звуком самолета, пролетающего высоко над головой.

— Звук? Что-то типа гула?

— Да! Но не как самолет. Больше похоже на пчелиный улей. Этот гул. Я думаю, что он исходит из Задней Половины Задней Половины.

Эйвери поерзал на кровати. В свете лампы он больше не был похож на ребенка, он был похож на встревоженного старика.

— Головные боли становятся все хуже и хуже и длятся все дольше и дольше, потому что они не перестают заставлять смотреть их на точки… Ну, знаешь, тот свет… и они не перестают делать им уколы и заставлять смотреть фильмы.

— И бенгальский огонь, — добавил Люк. — Они должны смотреть на него, потому что это спусковой крючок.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Давай спать.

— Не думаю, что смогу.

— Попытайся.

Люк обнял Эйвери и уставился в потолок. Он вспомнил старый блюз, который иногда пела его мать: Я была твоей с самого начала, ты забрал мое сердце. У тебя все самое лучшее, так какого черта, давай, детка, забирай и остальное.

Люк все больше убеждался, что именно для этого они и существуют: чтобы у них отобрали самое лучшее. Их вооружали здесь, и использовали там, пока они не опустошались. Затем их переводили в Заднюю Половину Задней Половины, где они присоединялись к пчелиному улью… чем бы это ни было.

Такого не может быть, сказал он себе. Вот только люди говорили, что заведений, подобных Институту, тоже не может быть, уж точно не в Америке, а если нечто подобное и попытаются создать, то слухи об этом обязательно просочатся, потому что в наши дни невозможно сохранить что-либо в секрете; кто-то обязательно да проболтается. Но он был здесь. Все они были здесь. Мысль о Гарри Кроссе, валявшемся с пеной у рта на полу кафешки, была ужасна, вид этой безобидной маленькой девочки, склонившей голову набок и уставившейся остекленевшими глазами был еще хуже, но ничто из того, о чем он мог думать, не было так ужасно, как мысль о том, что над ним будут издеваться снова и снова, пока он, наконец, не станет частью пчелиного улья. Если верить Эйвестеру, это чуть было не случилось с Айрис сегодня вечером, и это скоро случится с Ники, сердцеедом, и остряком Джорджем.

И Калишей.

Люк, наконец, заснул. Когда он проснулся, завтрак уже давно прошел, и он лежал в постели один. Люк пробежал по коридору и ворвался в комнату Эйвери, уверенный в том, что его там уже нет, но плакаты Эйвестера все еще висели на стенах, а его Джи-Ай-Джо все еще стояли на прикроватном столике, этим утром приготовившись к схватке.

Люк вздохнул с облегчением, а затем съежился, когда его ударили по затылку. Он обернулся, и увидел Вайнону (фамилия: Бриггс).

— Оденься, молодой человек. Мне неинтересно видеть мужчину в нижнем белье, если ему не исполнилось, по меньшей мере, двадцать два года, и он не накачан. Ты явно не один из них.

Она подождала, пока он уйдет. Люк показал ей палец (он держал его спрятанным у себя на груди, вместо того чтобы демонстрировать в наглую, но все равно это было приятно) и вернулся в свою комнату, чтобы одеться. Далеко в конце коридора, там, где он встречался с соседним коридором, он увидел корзину для белья Дандукс. Она могла принадлежать Джолин или одной из других горничных, которые помогали справляться с нынешним наплывом «гостей», но он знал, что это была Морин. Она вернулась.


8

Увидев ее пятнадцать минут спустя, Люк подумал: Эта женщина больна серьезнее, чем я думал.

Она убиралась в комнате Близняшек, снимала постеры с диснеевскими принцами и принцессами и аккуратно складывала их в картонную коробку. Кровати маленьких девочек уже были разобраны, простыни сложены в корзину Морин вместе с другим грязным бельем, которое она собрала.

— А где Герда? — Спросил Люк. Он также задавался вопросом, где были Грета и Гарри, не говоря уже о других, которые могли умереть в результате этих дурацких экспериментов. Может быть, где-то в этой адской дыре есть крематорий? Может быть, на Уровне Е? Если так, то здесь должны быть самые современные фильтры, иначе он почувствовал бы запах дыма, исходящий от горящих детей.

— Не задавай мне вопросов, и мне не придется тебе лгать. Убирайся отсюда, парень, и занимайся своими делами. — Ее голос был резким и сухим, пренебрежительным, но все это было показным. Даже низкопробная телепатия может оказаться полезной.

Люк взял яблоко из вазы с фруктами в кафешке и пачку конфето-сигарет Раундапс (курИТЕ так же, как папа) из одного из торговых автоматов. Пачка конфето-сигарет заставила его заскучать по Калише, но и позволила почувствовать себя ближе к ней. Он выглянул на площадку, где восемь или десять ребятишек использовали оборудование — полная чаша, по сравнению с тем, когда здесь появился сам Люк. Эйвери сидел на одной из площадок, окружавших батут, положив голову на грудь и закрыв глаза, и крепко спал. Люк не удивился. У маленького говнюка была тяжелая ночь.

Кто-то хлопнул его по плечу, сильно, но не недружелюбно. Люк обернулся и увидел Стиви Уиппла — одного из новеньких. — Чувак, прошлым вечером случилась настоящая хрень, — сказал Стиви. — Ну, знаешь, тот большой рыжий парень и маленькая девочка.

— Не говори мне об этом.

— А сегодня утром пришли те парни в красных униформах и увели панк-рок девчонку в Заднюю Половину.

Люк посмотрел на Стиви в молчаливом ужасе.

— Хелен?

— Да, ее. Это место отстой, — сказал Стиви, глядя на игровую площадку. — Жаль, что у меня нет, например, гидрокостюма. Я плаваю так быстро, что у тебя закружится голова.

— А еще реактивных ботинок и бомбы, — сказал Люк.

— Чего?

— Чтобы разбомбить ублюдков, а потом улететь.

Стиви обдумал это, его лунообразное лицо расслабилось, потом рассмеялся.

— Прикольно. Да, разбомбить их, а потом смыться отсюда к чертовой матери. Эй, у тебя нет лишнего жетона? Я проголодался, и я не очень люблю яблоки. Я больше люблю Твикс. Или Луковые Кольца. Луковые кольца — это круто.

Люк, который получил много жетонов, пока полировал свой имидж хорошего мальчика, дал Стиви Уипплу три и сказал ему, чтобы тот проваливал.


9

Вспомнив, как он впервые увидел Калишу, и, возможно, чтобы отметить это событие, Люк вошел внутрь здания, сел рядом с автоматом со льдом и сунул в рот одну из конфето-сигарет. Он досасывал уже вторую, когда появилась Морин с корзиной, наполненной свежими простынями и наволочками.

— Как ваша спина? — Спросил ее Люк.

— Хуже, чем когда-либо.

— Плохо. Вот же фигня.

— У меня есть таблетки. Они немного помогают. — Она наклонилась и схватила себя за голени, отчего ее лицо оказалось рядом с лицом Люка.

— Они забрали мою подругу Калишу, — прошептал он. — Ники и Джорджа. Хелен, её забрали только сегодня. — Большинство его друзей ушли. И кто теперь самый старый ветеран Передней Половины Института? Ну, конечно же — Люк Эллис.

— Я знаю. — Она тоже шептала. — Я была в Задней Половине. Мы не можем больше здесь встречаться и разговаривать, Люк. Они заподозрят неладное.

В этом, казалось, был смысл, но все равно все это было как-то странно. Как Джо и Хадад, Морин все время разговаривала с детьми и давала им жетоны, когда они у нее были. И разве не было других мест, мертвых зон, где не доставала звуковая прослушка. Конечно же, были, Калиша об этом говорила.

Морин встала и потянулась, уперев руки в поясницу. Теперь она говорила нормальным голосом.

— Ты что, собираешься просидеть здесь весь день?

Люк втянул конфето-сигарету, свисавшую с его нижней губы, сжевал ее и поднялся на ноги.

— Подожди, вот тебе жетон. — Она вытащила его из кармана платья и протянула ему. — Используй его на что-нибудь вкусненькое.

Люк вернулся в свою комнату и растянулся на кровати. Он свернулся калачиком и развернул плотный квадратик бумаги, который она дала ему вместе с жетоном. Почерк Морин был трясущимся и старомодным, но это была лишь пара причин, по которым его трудно было прочитать. Надпись к тому же была очень мелкой. Она покрыла буквами весь лист, от края до края, сверху вниз, одну сторону и часть другой. Это заставило Люка вспомнить слова, сказанные Мистером Сайросом на уроке английского языка о лучших рассказах Эрнеста Хемингуэя: Просто чудеса сжатия. Эта фраза подходила и для этого коммюнике. Сколько черновиков понадобилось ей, чтобы свести то, что она должна была сказать ему, к этим тезисам, написанным на одном маленьком клочке бумаги? Он восхищался ее краткостью, даже когда начал понимать, чем занималась Морин. Кем она была.

Люк, ты должен избавиться от этой записки сразу после того, как ее прочитаешь. Похоже, что Бог послал тебя мне как последний шанс искупить некоторые из моих ошибок. Я разговаривала с Лией Финк в Берлингтоне. Все, что ты мне сказал, было правдой, и все будет в порядке с моими деньгами и долгом. Правда со мной ничего хорошего не будет, так как моя боль в спине — это то, чего я боялась. Но теперь, когда $$$, которые я отложила, в безопасности, я их «обналичила». Есть способ передать их Моему Сыну, чтобы он смог поступить в колледж. Он никогда не узнает, что это от меня, и именно этого я и хочу. Я так многим тебе обязана!! Люк ты должен бежать отсюда. Скоро тебя переведут в Заднюю Половину. Ты «розовый», и когда они прекращают тестирование, у тебя остается всего 3 дня. У меня есть нечто, что я могла бы тебе дать и много важных вещей, о которых я могу тебе рассказать, но не знаю, как, безопасно в этом здании только рядом с автоматом для льда, а мы были там слишком много раз. Я не забочусь о себе, но не хочу, чтобы ты упустил свой единственный шанс. Лучше бы я никогда не делала того, что сделала, и вообще никогда не видела этого места. Я думала о ребенке, которого бросила, но это не оправдание. Теперь уже поздно. Я бы не хотела, чтобы наш разговор проходил рядом с автоматом для льда, но, возможно, придется рискнуть.

Пожалуйста, избавься от этой записки Люк и будь осторожен, не из-за меня, моя жизнь скоро закончится, а для тебя самого.

СПАСИБО, ЧТО ПОМОГ МНЕ.

Морин Э.


Итак, Морин была стукачкой, подслушивала, что говорят дети в местах, которые считались безопасными, а затем бежала к Сигсби (или Стэкхаусу) с кусочками информации, передаваемой ей шепотом. Возможно, она была не единственной; два дружелюбных надзирателя, Джо и Хадад, тоже могли быть стукачами. В июне Люк возненавидел бы ее за это, но сейчас был июль, и он стал намного старше.

Он пошел в туалет и, когда спустил штаны, бросил записку Морин в унитаз, точно так же, как сделал это с запиской Калиши.


10

В тот же день Стиви Уиппл организовал игру в выбивного. Большинство детей согласились участвовать, но Люк отказался. Он подошел к игровому шкафу и взял шахматную доску (в память о Ники) и переиграл то, что многие считали лучшей игрой всех времен: Яков Эстрин против Ганса Берлинера, Копенгаген, 1965 год. Сорок два хода, классика. Он ходил взад и вперед, белые-черные, белые-черные, белые-черные, его память делала свою работу, в то время как большая часть его разума переваривала записку Морин.

Ему была противна сама мысль о том, что Морин стучит, но он понимал ее причины. Здесь были и другие люди, у которых остались хоть какие-то остатки порядочности, но работа в таком месте разрушала твой моральный компас. Они были прокляты, знали они это или нет. Морин, возможно, тоже. Единственное, что сейчас имело значение, так это то, действительно ли она знала способ, с помощью которого он мог бы выбраться отсюда. Для этого ей нужно было передать ему информацию, не вызывая подозрений у Миссис Сигсби и того парня — Стэкхауса (имя: Тревор). Отсюда вытекал вопрос: Можно ли ей доверять? Люк думал, что можно. Не только потому, что он помог ей в трудную минуту, но и потому, что в записке явно чувствовалось отчаяние женщины, решившей поставить все свои фишки на один оборот колеса. Кроме того, разве у него был выбор?

Эйвери был одним из ловкачей, бегающих внутри круга, и теперь кто-то ударил его прямо в лицо мячом. Он сел и заплакал. Стиви Уиппл помог ему подняться на ноги и осмотрел его нос.

— Крови нет, все в порядке. Почему бы тебе не пойти туда и не посидеть рядом с Люком?

— Ты имеешь в виду, я должен выйти из игры? — Спросил Эйвери, все еще шмыгая носом. — Ничего страшного. Я могу продол…

— Эйвери! — Позвал Люк. — Он поднял пару жетонов. — Хочешь крекеров с арахисовым маслом и Кока-Колу?

Эйвери подбежал, забыв о полученной травме.

— Конечно!

Они вошли в столовую. Эйвери бросил жетон в щель автомата с закусками, и когда тот наклонился, чтобы выудить пакет с лотка, Люк наклонился вместе с ним и прошептал ему на ухо:

— Ты хочешь помочь мне выбраться отсюда?

Эйвери поднял пакет с Набами.

— Хочешь одну? — И в голове Люка вспыхнуло и погасло слово: Как?

— Так и быть, одну возьму, остальное тебе, — сказал Люк и послал назад три слова: Расскажу сегодня вечером.

Два разговора проходили одновременно — один вслух, другой между их умами. И так это может получиться и с Морин.

Он надеялся.


11

На следующий день после завтрака Глэдис и Хадад отвели Люка в кабинет с погружным баком. Там они оставили его с Зиком и Дейвом.

Зик Ионидис сказал:

— Мы проводим здесь опыты, но это также место, куда мы бросаем плохих мальчиков и девочек, которые не говорят правду. Ты скажешь правду, Люк?

— Да, — ответил Люк.

— Ты получил телеп?

— Не понял? — Прекрасно понимая, что имел в виду урод Зик.

— Телеп. ТП. Ты понимаешь?

— Нет. Я же ТК, помнишь? Двигаю ложки и прочее? — Он попытался улыбнуться. — Но я не могу их согнуть. Я пытался.

Зик покачал головой.

— Если ты ТК и видишь точки, ты получаешь телеп. Если ты ТП и видишь точки, ты начинаешь двигать ложки. Вот как это работает.

На самом деле ты не знаешь, как это работает, — подумал Люк. — Никто из вас не знает. Он вспомнил, как кто-то — может быть, Калиша, может быть, Джордж — сказал ему, что они узнают, если он соврет о том, что видит точки. Он догадывался, что это правда, может быть, показания ЭЭГ говорили им об этом, но знали ли они на самом деле? Нет, не знали. Зик блефовал.

— Я действительно пару раз видел эти точки, но не могу читать мысли.

— Хендрикс и Эванс думают, что можешь, — сказал Дейв.

— Я действительно не могу, — Он посмотрел на них своим самым честным взглядом.

— Мы собираемся выяснить, правда ли это, — сказал Дейв. — Раздевайся, парень.

Не имея выбора, Люк снял одежду и шагнул в бак. Он был около четырех футов в глубину и восемь футов в ширину. Вода была прохладной и приятной; пока все нормально.

— Я думаю о животном, — сказал Зик. — О ком я думаю?

Это была кошка. У Люка не было изображения, только слово, большое и яркое, как вывеска Будвайзера в витрине бара.

— Я не знаю.

— Ладно, приятель, не хочешь играть по правилам и не надо. Сделай глубокий вдох, погрузись и сосчитай до пятнадцати. Вставляй хауди-ду между каждым счетом. Один хауди-ду, два хауди-ду, три хауди-ду, и так далее.

Люк так и сделал. Когда он вынырнул, Дэйв (фамилия неизвестна, по крайней мере, до сих пор) спросил его, о каком животном он думает. Слово в его голове было кенгуру.

— Я не знаю. Я же сказал, я ТК, а не ТП. И даже не TK-плюс.

— Погружайся, — сказал Зик. — Тридцать секунд, с хауди-ду между каждым счетом. Я буду следить за этим, парень.

Третье погружение длилось сорок пять секунд, четвертое — целую минуту. После каждого из них его допрашивали. Они переключились с животных на имена надзирателей: Глэдис, Норма, Пит, Присцилла.

— Я не могу! — Крикнул Люк, вытирая слезы с глаз. — Ты что, не понимаешь?

— Что я понял, так это то, что мы собираемся попробовать минуту с четвертью, — сказал Зик. — И пока ты считаешь, подумай, как долго ты хочешь продолжать в том же духе. Все в твоих руках, парень.

Люк попытался вынырнуть на поверхность, досчитав до шестидесяти семи. Зик схватил его за голову и толкнул обратно. Он вынырнул через минуту пятнадцать, хватая ртом воздух, с колотящимся сердцем.

— О какой спортивной команде я думаю? — Спросил Дэйв, и Люк мысленно увидел яркую вывеску бара с надписью викинги.

— Я не знаю!

— Чушь собачья, — сказал Зик. — Давай занырнем на минуту тридцать.

— Нет, — сказал Люк, отплывая назад к центру бака. Он старался не паниковать. — Я не могу.

Зик закатил глаза.

— Перестань быть недотрогой. Ныряльщики за раковинами могут уйти под воду на девять минут. Все, что я требую — это девяносто секунд. Если только ты не скажешь своему дядечке Дэйву, какая у него любимая спортивная команда.

— Он мне не дядя, и я не могу этого сделать. А теперь отпустите меня. — И потому, что он ничего не мог с собой поделать, добавил: — пожалуйста.

Зик вытащил из кобуры свой шокер и сделал вид, что поворачивает реостат на максимум.

— Ты хочешь, чтобы я дотронулся этим до воды? Я сделаю это, и ты будешь танцевать, как Майкл Джексон. А теперь плыви сюда.

Не имея выбора, Люк подплыл к краю погружного бака. Это весело, сказал Ричардсон.

— Еще один шанс, — сказал Зик. — О чем он думает?

Викинги, Миннесотские Викинги, моя родная команда.

— Не знаю.

— Ладно, — сказал Зик с видимым сожалением. — Моряк Люк начинает погружение.

— Подожди, дай ему несколько секунд, чтобы подготовиться, — сказал Дэйв. Он выглядел озадаченным, и это беспокоило Люка. — Наполни легкие воздухом, Люк. И постарайся успокоиться. Когда твое тело находится в напряжении, оно использует больше кислорода.

Люк вдохнул и выдохнул с полдюжины раз и погрузился в воду. Рука Зика опустилась ему на голову и вцепилась в волосы. Спокойно, спокойно, спокойно, подумал Люк. А еще: Ты ублюдок, Зик, ты ублюдок, я ненавижу твои садистские потроха.

Он выдержал девяносто секунд и поднялся наверх, задыхаясь. Дэйв вытер лицо полотенцем. — Прекрати, — прошептал он на ухо Люку. — Просто скажи мне, о чем я думаю. На этот раз это кинозвезда.

Мэтт Деймон[140], гласила вывеска в голове Дэйва.

— Я не знаю. — Люк заплакал, слезы текли по его мокрому лицу.

— Хорошо. — Сказал Зик. Переходим к минуте сорок пять. Сто пять больших секунд, и не забудь вставлять хауди-ду между каждым счетом. Мы сделаем из тебя ныряльщика за раковинами.

Люк снова нырнул, но к тому времени, когда дошел до ста, считая в уме, он был уверен, что сейчас откроет рот и всосет воду. Они вытащат его, оживят и сделают это снова. Они будут продолжать, пока он не скажет им то, что они хотят услышать, или не утонет.

Наконец рука на его голове исчезла. Он выскочил как пробка, задыхаясь и кашляя. Они дали ему время прийти в себя, а потом Зик сказал:

— Забей на животных, спортивные команды и все такое. Просто скажи это. Скажи: Я телеп, я ТП, и все прекратится.

— Хорошо! Хорошо, я телеп!

— Отлично! — Закричал Зик. — Прогресс! О какой цифре я думаю?

Яркая вывеска гласила: 17.

— Шесть, — сказал Люк.

Зик издал зуммер игрового шоу.

— Извини, это было семнадцать. На этот раз две минуты.

— Нет! Я не могу! Пожалуйста!

И тут тихо проговорил Дэйв:

— Это последнее испытание, Люк.

Зик толкнул коллегу плечом так сильно, что тот едва не свалился с ног.

— Не говори ему того, что может оказаться неправдой. — Он снова перевел свое внимание на Люка. — Я дам тебе тридцать секунд, чтобы ты продышался, а потом ты нырнешь. Олимпийская команда по прыжкам в воду, детка.

Не имея выбора, Люк быстро вдыхал и выдыхал, но задолго до того, как он смог сосчитать в уме до тридцати, рука Зика сомкнулась на его волосах и толкнула вниз.

Люк открыл глаза и уставился на белый борт бака. Краска была поцарапана в нескольких местах, возможно, ногтями других детей, подвергнутых этой пытке, которая была зарезервирована только для розовых. И почему? Это было довольно очевидно. Потому что Хендрикс и Эванс считали, что диапазон экстрасенсорных талантов может быть расширен, а розовые были расходным материалом.

Терпи, терпи, подумал он. Терпи, терпи. Спокойствие, спокойствие, спокойствие.

И хотя он изо всех сил старался войти в Дзен-состояние, его легкие, в конце концов, потребовали больше воздуха. Его Дзен-подобное состояние, которое не было очень Дзен-подобным с самого начала, сломалось, когда он подумал, что если он выживет, то ему придется идти на две минуты пятнадцать, потом две минуты тридцать, потом…

Он начал метаться. Зик удержал его. Он уперся ногами и оттолкнулся, почти добрался до поверхности, но Зик добавил другую руку и снова толкнул его вниз. Точки вернулись, вспыхивая перед его глазами, устремляясь к нему, отступая, затем снова устремляясь к нему. Они закружились вокруг него, как обезумевшая карусель. Огни Штази, — подумал Люк. — Я собираюсь утонуть, глядя на

Зик вытянул его за волосы. Его белая туника промокла насквозь. Он пристально посмотрел на Люка.

— Я собираюсь снова притопить тебя, Люк. Снова и снова и снова. Я буду притапливать тебя, пока ты не утонешь, а потом мы реанимируем тебя, и снова притопим, и снова реанимируем. Последний шанс: о какой цифре я думаю?

— Я не… — Люка вырвало водой. — …знаю!

Этот неподвижный взгляд оставался, наверное, секунд пять. Люк выдержал его, хотя из глаз и хлынули слезы. Потом Зик сказал:

— К черту это и к черту тебя, парень. Дэйв, вытри его и отправь обратно. Я не хочу видеть его рожу.

Он вышел, хлопнув дверью.

Люк выбрался из бассейна, пошатнулся и чуть не упал. Дэйв поддержал его и протянул полотенце. Люк вытерся и как можно быстрее оделся. Он не хотел находиться рядом с этим человеком или этим местом, но, даже чувствуя себя полумертвым, его любопытство ни куда не делось.

— Почему это так важно? Почему это так важно, когда это даже не то, для чего мы здесь находимся?

— Откуда тебе знать, зачем ты здесь? — Спросил Дейв.

— Потому что я не дурак, вот почему.

— Ты должен держать рот на замке, Люк, — сказал Дэйв. — Ты мне нравишься, но это не значит, что я хочу слушать твою болтовню.

— Для чего бы ни предназначались точки, это не имеет никакого отношения к выяснению, могу ли я идти в обе стороны, как ТП, так и ТК. Так зачем же вы это делаете, ребята? Ты хоть знае…

Дэйв отвесил ему пощечину — сильный удар с разворота, сбивший Люка с ног. Вода, скопившаяся на кафельном полу, впиталась в зад его джинсов.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. — Он наклонился к Люку. — Мы знаем, что делаем, умник! Мы точно знаем, что делаем! — И, подтянув Люка к себе, добавил: — в прошлом году у нас был ребенок, который продержался три с половиной минуты. Он был занозой в заднице, но, по крайней мере, у него были яйца!


12

Эйвери зашел к нему в комнату, обеспокоенный, и Люк сказал ему, чтобы он удалился, что ему нужно некоторое время побыть одному.

— Это было плохо, не так ли? — Спросил Эйвери. — Бак. Мне очень жаль, Люк.

— Спасибо. А теперь уходи. Поговорим позже.

— О'кей.

Эйвери вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Люк лежал на спине, стараясь не вспоминать те бесконечные минуты, когда он был погружен в бак, но все равно вспоминал. Он все ждал, когда точки вернутся, подпрыгивая и проносясь в поле его зрения, описывая круги и создавая головокружительные водовороты. Когда этого не произошло, он начал успокаиваться. Одна мысль превзошла все остальные, даже его страх: точки могут вернуться… и остаться на этот раз навсегда.

Бежать. Мне нужно бежать отсюда. И если я не смогу этого сделать, я должен умереть, прежде чем они заберут меня в Заднюю Половину и заберут оставшуюся часть меня.


13

Самые надоедливые насекомые улетели вместе с июнем, поэтому доктор Хендрикс встретился с Зиком Ионидисом перед административным зданием, где под тенистым дубом стояла скамейка. Рядом висел флаг, звезды и полосы которого лениво развевались на легком летнем ветерке. Доктор Хендрикс держал на коленях папку Люка.

— Ты уверен? — Спросил он Зика.

— Сто процентов. Я окунал маленького ублюдка пять или шесть раз, каждый на пятнадцать секунд дольше, как ты и говорил. Если бы он умел читать мысли, он бы это сделал, и ты можешь отнести это в банк. Морской котик не выдержит такого дерьма, не говоря уже о ребенке, у которого на яйцах не больше шести волосков.

Хендрикс, казалось, был готов надавить, затем вздохнул и покачал головой.

— Да ладно. Как-нибудь с этим проживу. У нас сейчас полно розовых, и должно стать еще больше. Просто глаза разбегаются. Но это все равно разочарование. Я возлагал надежды на этого мальчика.

Он открыл папку с маленьким розовым стикером в правом верхнем углу. Он достал из кармана ручку и провел диагональную линию поперек первой страницы.

— По крайней мере, он здоров. Эванс дал ему зеленый свет. Эта идиотка — Бенсон — не передала ему свою ветрянку.

— Он не был привит от этого? — Спросил Зик.

— Был, но она попыталась обменяться с ним слюной. А у нее был довольно серьезный случай. Я не мог рисковать. Нет. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

— Так когда же он отправится в Заднюю Половину?

Хендрикс слегка улыбнулся.

— Не терпится избавиться от него, да?

— Вообще-то да, — ответил Зик. — Девчонка Бенсон, возможно, и не заразила его ветрянкой, но Уилхольм передал ему свой гребаный бунтарский микроб.

— Он отправится туда, как только я получу зеленый свет от Хекла и Джекла.

Зик притворился, что дрожит.

— Эти двое. Бррр. Жутковатые.

Хендрикс не высказал никакого мнения о врачах из Задней Половины.

— Ты уверен, что он плох в том, что касается телепатии?

Зик похлопал его по плечу.

— На все сто, Док. Отнеси это в банк.


14

Пока Хендрикс и Зик обсуждали его будущее, Люк направлялся на обед. Вдобавок к физическим и моральным мучениям, погружение в бак вызвало у него смертельный голод. Когда Стиви Уиппл спросил, где он был, и что случилось, Люк только покачал головой. Он не хотел говорить о баке. Ни сейчас, ни когда-либо. Он предположил, что это было похоже на войну. Тебя призвали, ты пошел, но ты не хотел говорить о том, что видел, или о том, что там с тобой случилось.

Насытившись кафешной версией феттучини альфредо, он вздремнул и проснулся, чувствуя себя немного лучше. Он пошел на поиски Морин и увидел ее в бывшем заброшенном восточном крыле. Казалось, Институт скоро должен был принять огромное количество гостей. Он подошел к ней и спросил, не нужна ли ей помощь.

— Потому что я не прочь заработать несколько жетонов, — сказал он.

— Нет, помощь не требуется. — Люку показалось, что она стареет почти с каждым часом. Ее лицо было мертвенно бледным. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь заметит ее состояние и заставит покинуть работу? Ему не хотелось думать о том, что с ней может произойти, если это случится. Существовала ли пенсионная программа для горничных, которые вдобавок были Институтскими стукачами? Он в этом сомневался.

Ее корзина для белья была наполовину заполнена свежим бельем, и Люк бросил в нее свою записку. Он написал её на листе бумаги, украденном из ниши с оборудованием в В-4, вместе с дешевой шариковой ручкой, которую спрятал под матрасом. На ручке было выбито: Деннисон РИВЕР БЕНД. Морин увидела сложенную записку, накрыла ее наволочкой и слегка кивнула ему. Люк продолжил свой путь.

В ту ночь, лежа в постели, он долго шептался с Эйвери, прежде чем позволил малышу заснуть. Есть два сценария, сказал он Эйвери, по крайней мере, должны быть. Он думал, что Эйвестер все понял. Или, может быть, правильное слово было надеялся.

Люк долго не спал, прислушиваясь к легкому храпу Эйвери и размышляя о побеге. Эта идея казалась одновременно абсурдной, но вполне вероятной. Там были пыльные камеры наблюдения, но все это время ему позволяли бродить по коридорам, собирая маленькие кусочки информации. Существовали еще фейковые мертвые зоны наблюдения, о которых Сигсби и ее Миньоны знали, и настоящая, о которой они не знали (на что он надеялся). В конце концов, это было довольно простое уравнение. Он должен был попытаться. Альтернативой были Огни Штази, фильмы, головные боли, бенгальский огонь, который запускал все, что он запускал. И в конце всего этого — улей.

Когда они прекратят тестирование, у тебя останется только 3 дня.


15

На следующий день Тревор Стэкхаус зашел в кабинет к Миссис Сигсби, которая склонилась над открытой папкой, читая и делая пометки. Она подняла палец, не поднимая глаз. Он подошел к ее окну, которое выходило на восточное крыло здания, называемое ими общежитием, как будто Институт действительно был кампусом колледжа, который по случайности оказался в глухих лесах Северного Мэна. Он видел, как двое или трое детей слоняются вокруг автоматов с закусками и газировкой, которые только что были наполнены. В этой комнате отдыха не было ни табака, ни алкоголя, не было с 2005 года. Восточное крыло обычно было малонаселенным или вообще не заселенным, и когда в нем жили постояльцы, они могли купить сигареты и вино в торговых автоматах на другом конце здания. Некоторые только пробовали, но удивительное количество — обычно те, кто был наиболее подавлен и напуган внезапной катастрофической переменой в своей жизни — быстро становились зависимыми. Они, как правило, доставляли меньше всего хлопот, потому что не просто хотели получить жетоны, они в них нуждались. Карл Маркс называл религию опиумом для народа, но Стэкхаус не был с ним согласен. Он считал, что Лаки Страйк и Бун Фарм[141] (которую очень любили их гости женского пола) прекрасно справляются с этой задачей.

— Хорошо, — сказала Миссис Сигсби, закрывая папку. — Готова выслушать тебя, Тревор.

— Завтра прибудут еще четверо с командой Опаловых, — сказал Стэкхаус. Его руки были сцеплены за спиной, а ноги расставлены в стороны. Как капитан на носу своего корабля, подумала Миссис Сигсби. На нем был один из его фирменных коричневых костюмов, который она находила ужасным выбором для середины лета, но он, без сомнения, считал его частью своего имиджа. — У нас не было так много на борту с 2008 года.

Он отвернулся от вида, который на самом деле был не таким уж интересным. Иногда — даже часто — он очень уставал от детей. Он не знал, как учителям удается справляться, особенно не имея свободной возможности бить наглецов и жалить электричеством особо буйных, как покинувший Переднюю Половину Николас Уилхольм.

— Было время — задолго до твоего и моего появления, — сказала Миссис Сигсби, — когда здесь проживало больше сотни детей. Тогда составлялся список очередников.

— Хорошо, тогда составлялся список очередников. Спасибо, что просветила. Так зачем ты меня сюда позвала? Команда Опаловых на месте, по крайней мере, один из их пикапов, если быть точным. Я улетаю сегодня вечером. Ребенок находится под постоянным контролем.

— Ты имеешь в виду программу реабилитации.

— Совершенно верно. — Обладающие большими способностями ТК неплохо уживались в обществе, но у столь же способных ТП были проблемы, и они часто обращались к спиртному или наркотикам. Стэкхаус предположил, что с помощью них они пытаются заглушить поток информации. — Она на самом деле работает. Не то, чтобы тот мальчик, Диксон — он же Электростанция, — в ней нуждается. Так что скажи мне, что тебя беспокоит, и позволь заняться своими делами.

— Ничего серьезного, просто ввожу в курс дела. И не стой у меня за спиной, у меня от этого мурашки по коже. Запасайся леденцами.

Пока он нес стул для посетителей с другой стороны стола, Миссис Сигсби подвела мышку к видеофайлу на своем рабочем столе и кликнула на иконку. На мониторе появились автоматы с закусками возле кафешки. Картинка была мутной, она дрожала каждые десять секунд, и время от времени прерывалась статическими подмораживаниями. Миссис Сигсби нажала на паузу во время одного из них.

— Первое, на что я хочу, чтобы ты обратил внимание, — сказала она сухим лекционным голосом, который так ему не нравился, — это качество этого видео. Оно совершенно неприемлемо. То же самое касается, по крайней мере, половины камер наблюдения. Те, что продаются в том дерьмовом магазинчике на повороте, лучше, чем большинство наших. — Она имела в виду Деннисон Ривер Бенд, и это было правдой.

— Я вдую это в нужные уши, но мы оба знаем, что основная инфраструктура этого места — дерьмо. Последний капитальный ремонт был сорок лет назад, когда в этой стране все было по-другому. Намного свободнее. На данный момент у нас здесь только два Ай-Ти-специалиста, и один из них в настоящее время находится в отпуске. Компьютерное оборудование устарело, как и генераторы. Ты же все это знаешь.

Миссис Сигсби знала. Дело было не в нехватке средств, а в их неспособности привлечь помощь извне. Другими словами, наша уловка-22[142]. Институт должен был оставаться секретным, а в век социальных сетей и хакеров это стало очень сложно. Даже легкий шепот о том, что они здесь проворачивали, был бы поцелуем смерти. Не только для жизненно важной работы, которой они занимались, да, но и для персонала. Это затрудняло найм, затрудняло пополнение запасов, а ремонт становился полным кошмаром.

— Все сбои идут от кухонного оборудования, — сказал он. — Миксеры, измельчители мусора, микроволновки. Возможно, я смогу что-то с этим сделать.

— Возможно, ты даже сможешь что-то сделать с плафонами, в которые заключены камеры. Что-то низкотехнологичное. По-моему, это называется «вытирать пыль». — У нас для этого есть уборщики.

Стэкхаус посмотрел на часы.

— Ладно, Тревор. Я поняла намек. — Она снова запустила видео. Появилась Морин Элворсон с корзиной для белья. Ее сопровождали два обитателя: Люк Эллис и Эйвери Диксон, исключительный TП-плюс, который теперь почти каждую ночь ночевал у Эллиса. Видео, возможно, было некачественным, но звук был хорошим.

— Мы можем поговорить здесь, — сказала Морин мальчикам. — Там есть микрофон, но он уже много лет не работает. Просто побольше улыбайтесь, так что если кто-нибудь посмотрит видео, они подумают, что вы подлизываетесь ко мне ради жетонов. А теперь скажите, что вы задумали И говорите кратко.

Последовала пауза. Мальчик-ТП почесал руки, ущипнул себя за ноздри и посмотрел на Люка. Так что Диксон был с ними только за компанию. Это была сделка Эллиса. Стэкхаус не удивился: Эллис был умнее всех. Шахматист.

— Ну, — сказал Люк, — это о том, что произошло в кафешке. О Гарри и маленьких Близняшках. Вот о чем мы хотели поговорить.

Морин вздохнула и поставила корзину.

— Я об этом слышала. Дело было плохо, но, как я слышала, сейчас они в полном порядке.

— Неужели? Все трое?

Морин помолчала. Эйвери с тревогой смотрел на нее, почесывая руки, пощипывая нос и вообще выглядя так, будто ему нужно в туалет.

— Может быть, сейчас уже и не в порядке, по крайней мере, не в полном, я слышала, как Доктор Эванс говорил, чтобы их перевели в медчасть в Задней Половине. Но им там явно лучше, чем было здесь.

— А что еще у них там…

— Тише. — Она подняла руку к Люку и осмотрелась. Картинка испортилась, но звук оставался четким. — Не спрашивай меня о Задней Половине. Я не могу об этом говорить, кроме того, что там хорошо, лучше, чем в Передней Половине, и после того, как мальчики и девочки проводят там некоторое время, они возвращаются домой.

Она обхватила их руками, прижимая к груди. Видео прояснилось.

— Вы только посмотрите, — восхищенно сказал Стэкхаус. — Матушка Отвага. Она хороша.

— Тише, — сказала Миссис Сигсби.

Люк спросил Морин, абсолютно ли она уверена, что Гарри и Грета живы.

— Потому что выглядели они… типа… мертвыми.

— Да, все дети так говорят, — согласился Эйвери и особенно сильно дернул себя за нос. — Гарри вздрогнул и перестал дышать. Голова у Греты на шее выглядела криво и странно.

Морин не спешила с объяснениями; Стэкхаус видел, как она подбирает слова. Он подумал, что из нее мог бы получиться неплохой разведчик в месте, где сбор разведданных действительно имеет решающее значение. Тем временем оба мальчика выжидающе на нее смотрели.

Наконец она произнесла:

— Конечно, меня там не было, и я знаю, что это должно было выглядеть ужасно, но я думаю, что это просто выглядело намного хуже, чем было на самом деле. — Она снова замолчала, но после того, как Эйвери еще раз дернул себя за нос, продолжила: — Если у мальчика с крестом случился припадок, — я говорю если, — они дадут ему правильное лекарство. Что касается Греты, я проходила мимо комнаты отдыха персонала и услышала, как доктор Эванс говорил доктору Хендриксу, что у нее растяжение связок шеи. Они, наверное, наложили бандаж на её шею и обездвижили. А сестра сейчас должно быть находится рядом с ней. Для утешения, понимаете.

— Это хорошо, — сказал Люк с облегчением. — Если ты конечно в этом уверена.

— Настолько, насколько я вообще могу быть уверена, и это все, что я могу тебе сказать, Люк. В этом месте довольно много лжи, но меня учили не лгать людям, особенно детям. Так что все, что я могу сказать, это то, что я уверена, насколько это вообще возможно. Теперь, почему это так важно? Просто потому, что ты беспокоишься о своих друзьях, или есть что-то еще?

Люк взглянул на Эйвери, который сильно дернул себя за нос, а затем кивнул.

Стэкхаус закатил глаза.

— Господи Иисусе, малыш, если ты хочешь оторвать себе нос, отрывай быстрее. Эта прелюдия сводит меня с ума.

Миссис Сигсби поставила видео на паузу.

— Это самоутешающий жест, и это лучше, чем хватать себя за причиндалы. В свое время у меня было довольно много хватателей за промежность, как девочек, так и мальчиков. А теперь помолчи. Сейчас будет самое интересное.

— Если я скажу тебе кое-что, ты обещаешь хранить это в тайне? — Спросил Люк.

Она обдумывала это, пока Эйвери продолжал мучить свой бедный шнобель. Потом она кивнула.

Люк понизил голос. Миссис Сигсби прибавила громкость.

— Некоторые дети говорят о голодовке. Больше никакой еды, пока мы не убедимся, что с малышкой и Гарри все в порядке.

Морин понизила голос.

— Какие дети?

— Точно не скажу, — ответил Люк. — Кое-кто из новичков.

— Скажи им, что это была бы очень плохая идея. Ты умный мальчик, Люк, очень умный, и я уверена, что ты знаешь, что означает слово «репрессии». Ты можешь объяснить это Эйвери позже. — Она пристально посмотрела на маленького мальчика, который высвободился из ее объятий и прижал руку к носу, словно боялся, что она сама схватит его, а может быть, и оторвет. — А теперь мне пора идти. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, и я не хочу, чтобы у меня были неприятности. Если кто-то спросит, о чем мы говорили…

— Уговаривали тебя помочь по хозяйству, чтобы получить побольше жетонов, — сказал Эйвери. — Пойдет?

— Хорошо. — Она взглянула на камеру, пошла прочь, потом повернулась обратно. — Скоро вы выйдете отсюда и вернетесь домой. А до тех пор будьте умнее. Не нужно раскачивать лодку.

Она схватила тряпку, быстро протерла лоток автомата для продажи спиртного, затем взяла свою корзину и вышла. Люк и Эйвери помедлили минуту-другую, потом тоже пошли своей дорогой. Миссис Сигсби выключила видео.

— Голодовка, — сказал Стэкхаус, улыбаясь. — Это что-то новенькое.

— Да, — согласилась Миссис Сигсби.

— Сама мысль об этом наполняет меня ужасом. — Его улыбка превратилась в смешок. Сиггерс, возможно, и не одобряла этого, но он ничего не мог с собой поделать.

К его удивлению, она тоже рассмеялась. Когда он в последний раз слышал, как она это делает? Правильный ответ может быть никогда.

— В этом есть своя забавная сторона. Растущие дети, конечно же, самые ярые голодающие в мире. Они ведь просто машины по пожиранию пищи. Но ты прав, это что-то новенькое. Как ты думаешь, кто из новеньких запустил эту муть?

— Да ладно тебе. Ни один из них. У нас есть только один ребенок, достаточно умный, чтобы знать, что такое голодовка, и он здесь уже почти месяц.

— Да, — согласилась она. — И я буду рада, когда он покинет Переднюю Половину. Уилхольм вызывал раздражение, но, по крайней мере, он не скрывал своих бунтарских намерений. А вот Эллис… он подленький. Я не люблю подлых детей.

— Как скоро он будет переведен?

— В воскресенье или в понедельник, если Халлас и Джеймс в Задней Половине дадут согласие. Что они и сделают. Хендрикс с ним почти закончил.

— Прекрасно. Будешь ли ты рассматривать идею голодовки, или пустишь на самотек? Я бы предложил пустить на самотек. Она умрет естественной смертью, если вообще распространится.

— Думаю, мне нужно этим заняться. Как ты и говорил, в настоящее время у нас много жителей, и было бы неплохо поговорить с ними хотя бы раз в массовом порядке.

— Если ты это сделаешь, Эллис, он, скорее всего, поймет, что Элворсон — крыса. — Учитывая Ай-Кью ребенка, это было вполне вероятно.

— Это не имеет значения. Он переедет через несколько дней, а его маленький друг, щиплющий нос, вскоре последует за ним. Теперь о камерах наблюдения…

— Я напишу докладную записку Энди Феллоузу, прежде чем уеду, сегодня вечером, и мы сделаем это приоритетом, как только я вернусь. — Он наклонился вперед, сцепив руки, его карие глаза не отрывались от ее серо-стальных. — А пока расслабься. А то у тебя будет язва. Напоминай себе хотя бы раз на день, что мы имеем дело с детьми, а не с закоренелыми преступниками.

Миссис Сигсби ничего не ответила, Потому что знала, что он прав. Даже Люк Эллис, каким бы умным он ни был, был всего лишь ребенком, а после того, как он проведет некоторое время в Задней Половине, он останется ребенком, но вот умным уже не будет.


16

Когда в тот вечер Миссис Сигсби вошла в кафешку, высокая и стройная, в малиновом костюме, серой блузке и с ниточкой жемчуга на шее, ей не нужно было стучать ложкой по стакану, чтобы привлечь к себе внимание. Все разговоры разом прекратились. Лаборанты и надзиратели вплыли в дверной проем, выводящий в западную комнату отдыха. Даже кухонный персонал вышел, собравшись за стойкой с салатами.

— Как известно большинству из вас, — произнесла Миссис Сигсби приятным, звучным голосом, — два дня назад здесь, в кафетерии, произошел неприятный инцидент. Ходили слухи и сплетни, что в этом инциденте погибли двое детей. Это абсолютная ложь. Здесь, в Институте, мы не убиваем детей.

Она оглядела их. Они оглянулись, широко раскрыв глаза, забыв о еде.

— На случай, если кто-то из вас сосредоточился на своем фруктовом коктейле и пропустил, позвольте мне повторить мое последнее утверждение: мы не убиваем детей. — Она сделала паузу, чтобы сказанное до них дошло. — Вы не просили нас привозить вас сюда. Мы это понимаем, но никаких извинений не будет. Вы здесь для того, чтобы служить не только своей стране, но и всему миру. Когда ваша служба будет закончена, вам не дадут медалей. Парадов в вашу честь тоже не будет. Вы не будете знать о нашей искренней благодарности, потому что перед вашим отъездом ваши воспоминания об Институте будут стерты. Стерты, еще раз для тех из вас, кто этого не знал. — Ее глаза на мгновение встретились с глазами Люка, и они говорили: Но, конечно же, ты знаешь. — Пожалуйста, поймите, что мы вам очень благодарны. Во время вашего пребывания здесь вы будете подвергнуты испытаниям, и некоторые из них будут суровыми, но все вы выживете и вернетесь к своим семьям. Мы никогда не теряли детей.

Она снова замолчала, ожидая, что кто-нибудь что-то спросит или возразит. Уилхольм мог бы, но Уилхольм исчез. Эллис молчал, потому что прямая конфронтация была не в его стиле. Как шахматист, он предпочитал подлые гамбиты прямому нападению. Много ли пользы ему это принесет.

— У Гарольда Кросса случился небольшой припадок после проверки поля и остроты зрения, которую некоторые из вас, те, у кого она была, называют «точки » или «огни ». — Он нечаянно ударил Грету Уилкокс, которая пыталась — я уверена, что мы все это прекрасно понимаем — его утешить. Она перенесла сильное растяжение шеи, но восстанавливается. С ней ее сестра. Близняшки Уилкокс и Гарольд отправятся домой на следующей неделе, и я уверена, что мы пошлем им наши добрые пожелания.

Ее глаза снова обратились к Люку, сидящему за столом у дальней стены. С ним был его маленький друг. Диксон разинул рот, но, по крайней мере, на время оставил свой нос в покое.

— Если кто-нибудь станет ставить под сомнение то, что я вам только что сказала, вы можете быть уверены, что этот человек лжет, и о его лжи следует немедленно сообщить одному из надзирателей или лаборантов. Это понятно?

Тишина, даже без единого нервного покашливания.

— Если это понятно, я бы хотела, чтобы вы сказали: Да, Миссис Сигсби.

— Да, Миссис Сигсби, — ответили дети.

Она слегка улыбнулась.

— Я думаю, вы можете лучше.

— Да, Миссис Сигсби!

— А теперь с настоящей убежденностью.

— ДА, МИССИС СИГСБИ! — На этот раз даже кухонный персонал, лаборанты и надзиратели присоединились.

— Прекрасно. — Миссис Сигсби улыбнулась. — Нет ничего лучше утвердительного крика, чтобы очистить легкие и разум, не так ли? А теперь продолжайте ужин. — Она повернулась к кухонному персоналу в белых халатах. — И дополнительный десерт перед сном, при условии, что вы сможете организовать торт и мороженое, шеф-повар Даг?

Шеф-повар Даг сделал круг большим и указательным пальцами. Кто-то начал хлопать в ладоши. К ним присоединились и другие. Миссис Сигсби кивала направо и налево в ответ на аплодисменты, выходя из комнаты, высоко подняв голову и раскачивая руками взад и вперед по крошечным аккуратным дугам. Легкая улыбка, которую Люк принял за улыбку Моны Лизы, изогнула уголки ее рта. Белые халаты расступились, пропуская ее.

Все еще аплодируя, Эйвери наклонился ближе к Люку и прошептал:

— Она обо всем соврала.

Люк едва заметно кивнул.

— Вот же чертова сука, — сказал Эйвери.

Люк тоже едва заметно кивнул и послал короткое мысленное сообщение: Продолжай хлопать.


17

Тем вечером, пока Институт сворачивал свою бурную деятельность еще на одну ночь, Люк и Эйвери лежали бок о бок в кровати Люка.

Эйвери говорил тихим шёпотом, пересказывая все, что сказала ему Морин каждый раз, когда он трогал свой нос, подавая ей знак отослать сообщение. Люк боялся, что Морин не поймет, о чем идется речь в записке, которую он бросил ей в корзину (подсознательное предубеждение, возможно, основанное на коричневой униформе горничной, которую она обычно носила, ему придется над этим поработать), но она прекрасно все поняла и предоставила Эйвери пошаговую инструкцию. Люк подумал, что Эйвестер мог бы быть потоньше в отношении сигналов, но, похоже, все обошлось. Он на это надеялся. Предположим, что все сказанное было правдой, в таком случае единственный беспокоящий Люка вопрос заключался в том, сможет ли шаг номер один сработать. Ведь он был прост до безобразия.

Мальчики лежали на спине и смотрели в темноту. Люк шагал по всем ступенькам в десятый раз — или, может быть, в пятнадцатый — когда Эйвери вторгся в его сознание с тремя словами, которые вспыхнули, как красный неон, а затем исчезли, оставив после себя остаточное изображение.

Да, Миссис Сигсби.

Люк ткнул его пальцем.

Эйвери хихикнул.

Через несколько секунд слова прозвучали снова, на этот раз еще ярче.

Да, Миссис Сигсби!

Люк еще раз ткнул его в бок, но при этом он улыбался, и Эйвери, вероятно, это знал, темно там было или нет. Улыбка была у него в голове, как и на губах, и Люк подумал, что имеет на нее право. Возможно, ему и не удастся сбежать из Института — он должен был признать, что шансы были невелики, — но сегодняшний день был удачным. Надежда такое прекрасное слово, и еще более прекрасное чувство.

ДА, МИССИС СИГСБИ, ЧЕРТОВА СУКА!

— Прекрати, или я тебя пощекочу, — пробормотал Люк.

— Это сработало, не так ли? — Прошептал Эйвери. — Это действительно сработало. Как ты думаешь, ты действительно сможешь…

— Не знаю, знаю только, что обязательно попробую. А теперь заткнись и спи.

— Жаль, что ты не можешь взять меня с собой. Я надеюсь, что мне тут не станет хуже.

— Я тоже, — сказал Люк, и это было правдой. Эйвери будет трудно здесь одному. Он был более социализирован, чем маленькие Близняшки или Стиви Уиппл, но его Мистер Личность никто здесь короновать не собирался.

— Когда вернешься, приведи с собой тысячу полицейских, — прошептал Эйвери. — И делай все быстро, пока они не перевели меня в Заднюю Половину. Сделай это, пока мы еще можем спасти Ша.

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал Люк. — А теперь перестань кричать у меня в голове. Эта шутка быстро изнашивает мозги.

— Мне бы хотелось, чтобы у тебя было больше ТП. И чтобы это тебе не вредило. Мы могли бы говорить подольше.

— Если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом. В последний раз говорю, давай спать.

Эйвери так и сделал, и Люк тоже начал засыпать. Первый шаг Морин был таким же причудливым, как автомат со льдом, около которого они иногда разговаривали, но он должен был признать, что это соответствовало всем вещам, которые он уже видел: пыльные плафоны камер наблюдения; плинтусы с облупившейся много лет назад краской, которые никто и никогда не пытался подкрасить; карточка для лифта, небрежно забытая на столе. Он снова задумался о том, что это место было похоже на ракету с выключенными двигателями, все еще движущуюся, но только в инерционном скольжении.


18

На следующий день Вайнона проводила его на Уровень В, где его быстренько осмотрели: кровяное давление, частота сердечных сокращений, температура, уровень кислорода. Когда Люк спросил: Что будет дальше, Дэйв проверил свой планшет, одарил его солнечной улыбкой — как будто он никогда и не сбивал его пощечиной на пол — и сказал, что в сегодняшнем расписании больше ничего нет.

— У тебя сегодня выходной, Люк. Наслаждайся. — Он поднял руку ладонью вперед.

Люк ухмыльнулся в ответ и дал ему пять, но тут же подумал о записке Морин: Когда они прекращают тестирование, у тебя остается всего 3 дня.

— А как насчет завтра? — Спросил он, когда они возвращались к лифту.

— Завтра будет завтра, — сказал Дэйв. — Это единственный вариант.

Может быть, это и было вариантом для некоторых, но больше не было вариантом для Люка. Ему хотелось еще раз обдумать план Морин — или, скорее, отложить его, — но он боялся, что его время почти истекло.

Игра в выбивного стала ежедневным делом на Институтской игровой площадке, своего рода ритуалом, и почти все присоединялись к ней, по крайней мере, на некоторое время. Люк встал в круг и минут десять возился с другими ловкачами, прежде чем позволил себя засалить. Вместо того чтобы присоединиться к метателям мяча, он прошел через заасфальтированную половину двора мимо Фриды Браун, которая стояла одна и бросала мяч в корзину. Люк подумал, что она до сих пор понятия не имеет, где находится. Он сел на гравий, прислонившись спиной к сетчатому забору. По крайней мере, теперь ситуация с насекомыми стала немного лучше. Он опустил руки и лениво поводил ими взад-вперед, не сводя глаз с играющих в выбивного.

— Хочешь немного побросать? — Спросила Фрида.

— Может быть, позже, — сказал Люк. Он небрежно протянул руку за спину, нащупал нижнюю часть забора и обнаружил, что да, Морин была права: там была щель, в том месте, где земля немного осела. Это оседание могло быть вызвано таянием снега ранней весной. Всего на дюйм или два, но оно там было. Никто не потрудился заполнить пустое пространство. Поднятая чуть вверх рука Люка легла на открытый низ забора, проволочные зубцы впились в его ладонь. Он пошевелил кончиками пальцев в свободном воздухе за стенами Института, потом встал, отряхнулся и спросил Фриду, не хочет ли она поиграть в ЛОШАДКУ. Она одарила его нетерпеливой улыбкой, которая говорила: Да! Конечно! Стань моим другом!

Это разбило ему сердце.


19

На следующий день у Люка опять не было никаких тестов, никто даже не потрудился проверить его жизненные показатели. Он помог Конни, одной из уборщиц, перенести два матраса из лифта в пару комнат в восточном крыле, получил за свои хлопоты один паршивый жетон (уборщики были скупы, когда дело доходило до раздачи жетонов), и на обратном пути в свою комнату он столкнулся с Морин, стоявшей у автомата со льдом и пившей из бутылки воду, которую она всегда там охлаждала. Он спросил, не нужна ли ей помощь.

— Нет, я в порядке. — Потом, понизив голос: — Хендрикс и Зик разговаривали у флагштока. Я их видела. Они проводили над тобой опыты?

— Нет. Уже два дня.

— Так я и думала. Сегодня пятница. Возможно, у тебя есть время до субботы или воскресенья, но я бы не стала рисковать. — Смесь беспокойства и сострадания, которую он увидел на ее изможденном лице, ужаснула его.

Сегодня вечером.

Он не произнес это вслух, только провел рукой по щеке, почесывая под глазом. Она кивнула.

— Морин… они знают, что у тебя… — Он не смог закончить, да и не нужно было.

— Они думают, что это радикулит. — Ее голос был едва слышен. — Хендрикс может быть и подозревает, но ему все равно. Всем все равно, пока я могу продолжать работать. Теперь иди, Люк. Я уберу твою комнату, пока ты будешь обедать. Когда ляжешь спать, загляни под матрас. Удачи. — Она колебалась. — Хотела бы я обнять тебя, сынок.

Люк почувствовал, как его глаза наполняются слезами. И поспешил прочь, прежде чем она успела это увидеть.

Он плотно пообедал, хотя особого голода не испытывал. Он сделает то же самое за ужином. У него было чувство, что если это сработает, ему понадобится все топливо, которое он сможет в себя вместить.

В тот вечер за ужином к ним с Эйвери присоединилась Фрида, на которую, как показалось, Люк произвел неизгладимое впечатление. После этого они вышли на игровую площадку. Люк отказался побросать мяч в корзину с девушкой, сославшись на то, что ему надо приглядеть за Эйвери, кувыркающемся на батуте.

Одно из этих красных неоновых слов расцвело в сознании Люка, когда он наблюдал, как Эйвестер прыгает вверх и вниз, совершая вялые падения и кувырки.

Сегодня вечером?

Люк кивнул.

Но мне нужно, чтобы ты спал в своей комнате. Я хотел бы иметь сегодня полных восемь часов сна.

Эйвери соскользнул с батута и серьезно посмотрел на Люка.

— Не говори мне, что это неправда, потому что ты думаешь, что кто-то увидит меня грустным и спросит почему. Я не должен выглядеть грустным. — И он растянул губы в безнадежно фальшивой усмешке.

О'кей. Только не продрочи мой шанс, Эйвестер.

Вернись за мной, если сможешь. Пожалуйста.

Обязательно.

Вернулись точки, принося с собой яркое воспоминание о погружном баке. Люк подумал, что это было результатом усилия, которое потребовалось, чтобы послать Эйвери свои мысли.

Эйвери еще мгновение смотрел на него, потом подбежал к баскетбольному кольцу.

— Хочешь поиграть в ЛОШАДКУ, Фрида?

Она посмотрела на него сверху вниз и улыбнулась.

— Малыш, я изобью тебя, как барабан.

— Дай мне фору в «Л» и «О», а там посмотрим.

Они играли, пока солнце не начало уходить за горизонт. Люк пересек площадку и оглянулся, когда Эйвери — которого Гарри Кросс однажды назвал «маленьким приятелем Люка» — попытался сделать крюк, но промахнулся. Он думал, что Эйвери придет к нему в комнату хотя бы ненадолго, чтобы забрать зубную щетку, но этого не произошло.


20

Люк сыграл несколько партий в Слэп Дэш и 100 шаров на своем ноутбуке, затем почистил зубы, разделся до шорт и лег в кровать. Он выключил лампу и полез под матрас. Он мог бы порезать пальцы ножом, который оставила ему Морин (в отличие от пластиковых ножей, которыми они пользовались в кафешке, этот был похож на нож для чистки овощей, с настоящим лезвием), если бы она не завернула его в мочалку. Было и еще кое-что, что он мог определить на ощупь. Бог свидетель, он использовал их в большом количестве, прежде чем оказаться здесь. Флешка. Он наклонился в темноте и сунул оба предмета в карман брюк.

Потом началось ожидание. Какое-то время дети бегали взад и вперед по коридору, может, играли в пятнашки, а может, в латки. Теперь, когда детей стало больше, это случалось каждый вечер. Послышались возгласы и смех, за которыми последовали приглушенные звуки, а затем снова смех. Они выпускали пар. Пытались побороть страх. Одним из самых громогласных сегодня был Стиви Уиппл, и Люк решил, что Стиви выпил вина или крепленого лимонада. Здесь не было суровых взрослых, требовавших тишины; те, кто отвечал за это, не были заинтересованы в соблюдении правил по снижению шума или введении комендантского часа.

Наконец, часть крыла, в котором проживал Люк, угомонилась. Теперь он слышал только стук собственного сердца и ход своих мыслей, когда в последний раз прокручивал в голове пошаговую инструкцию Морин.

Как только выберешься, встань напротив батута, — напомнил он себе. Используй нож, если нужно. После чего небольшой поворот направо.

Если он выберется.

Он с облегчением обнаружил, что на восемьдесят процентов настроен решительно и только на двадцать боится. Даже такой страх не имел под собой никакого реального смысла, но Люк полагал, что это было естественно. Решение, которое он абсолютно точно принял, было простым и ясным — это был его шанс, единственно возможный, и он намеревался использовать его по максимуму.

Когда в коридоре воцарилась тишина, длившаяся, по его прикидкам, с полчаса, Люк встал с кровати и схватил пластиковое ведерко со льдом, стоявшее на телевизоре. Он придумал историю для надзирателей — если, конечно, кто-то действительно следил за мониторами в этот час, а не просто сидел в какой-нибудь комнате отдыха на нижнем уровне и раскладывал пасьянс.

Эта история была о ребенке, который рано ложится спать, а потом просыпается по какой-то причине, может быть, из-за потребности пописать, может быть, из-за кошмара. Во всяком случае, ребенок больше спит, чем бодрствует, поэтому он идет по коридору в нижнем белье. Камеры в пыльных плафонах следят за ним, когда он идет к автомату со льдом за прохладой. И когда он возвращается не только с ведерком льда, но и с совком, они предполагают, что ребенок просто слишком сонный, чтобы понять, что он все еще держит совок в руке. Он увидит его утром, лежащий на столе или в раковине в ванной, и удивится, как он туда попал.

Вернувшись в свою комнату, Люк положил немного льда в стакан, наполнил его из крана в ванной и выпил половину. Это было хорошо. Во рту и горле у него пересохло. Он оставил совок на бачке унитаза и вернулся в кровать. Он поворочался с боку на бок. Пробормотал что-то себе под нос. Может быть, ребенок в истории, которую он придумал, скучает по своему маленькому приятелю. Может быть, именно поэтому он и не может снова заснуть. Может быть, никто не подсматривает и не подслушивает, но, может быть, кто-то это делает, и именно так он и должен отыграть.

Наконец, он снова включил лампу и оделся. Он пошел в ванную, где не было никакого наблюдения (вероятно, не было никакого наблюдения), и засунул совок в переднюю часть брюк, насунув на него свою футболку Твинс. Если здесь было видеонаблюдение, и если кто-то следил за ним, он, вероятно, уже был настороже. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как перейти к следующей части своей истории.

Он вышел из комнаты и направился по коридору в комнату отдыха. Стиви Уиппл и еще какой-то парень, один из новичков, лежали на полу и крепко спали. Вокруг них было разбросано с полдюжины Файерболов, все пустые. Эти маленькие бутылочки съедали множество жетонов. Стиви и его новый друг просыпались по утрам с похмелья и с пустыми карманами.

Люк перешагнул через Стиви и вошел в кафешку. Здесь горели только флуоресцентные лампы на стойке с салатами, было сумрачно и немного жутковато. Он схватил яблоко из никогда не пустовавшей вазы с фруктами и откусил кусочек, возвращаясь в комнату отдыха, надеясь, что никто не наблюдает, надеясь, что если кто-то и наблюдает, то поймет, что за пантомиму он разыгрывает, и купится. Малыш проснулся. Малыш достал из автомата лед и выпил стакан холодной воды, но после этого он еще больше проснулся, поэтому пошел в кафешку перекусить. И тогда ребенок думает: Эй, почему бы не выйти на игровую площадку на некоторое время, подышать свежим воздухом. Калиша говорила, что они с Айрис несколько раз выходили поглазеть на звезды — они были невероятно яркими, ведь их свет не заслоняло никакое запыление. А иногда, по ее словам, дети по ночам целовались на игровой площадке. Он только надеялся, что сегодня вечером здесь никто не будет любоваться звездами или обниматься.

Никого не было, и без света Луны площадка была довольно темной, различные части оборудования представляли собой угловатые тени. Без приятеля или двух для компании, маленькие дети имели тенденцию бояться темноты. И дети постарше тоже, хотя большинство в этом никогда не признаются.

Люк прошелся по игровой площадке, ожидая, когда появится один из менее знакомых ночных надзирателей и спросит его, что он здесь делает с совком, спрятанным под рубашкой. Неужели он задумал побег? Потому что это было бы чертовски странно!

— Чокнутый, — пробормотал Люк и сел спиной к сетчатой ограде. — Это я о себе, настоящий псих.

Он ждал, не придет ли кто-нибудь. Никто не пришел. Слышался только стрекот сверчков и уханье совы. Там была камера, но действительно ли кто-нибудь следил за ним? Там была охрана, он это знал, но это была небрежная охрана. И это он тоже знал. Только насколько небрежная, он узнает прямо сейчас.

Он поднял футболку и вытащил совок. В своем воображении этой части он греб землю за спиной правой рукой, возможно, переместив совок в левую, когда его правая устанет. На самом деле, это сработало не очень хорошо. Он несколько раз скребанул совком по низу ограждения, вызвав звук, который в тишине казался очень громким, и не увидел, добился ли хоть какого-нибудь прогресса.

Это безумие, подумал он.

Отбросив заботу о камере в сторону, Люк встал на колени и начал копать под забором, разбрасывая гравий направо и налево. Казалось, время летело. Он чувствовал, как проходят часы. Может быть, кто-нибудь из тех, кого он никогда не видел в комнате наблюдения (но мог живо представить), начал задаваться вопросом, почему ребенок с бессонницей не вернулся с игровой площадки? Пошлет ли он кого-нибудь проверить? А что, если у этой камеры есть функция ночного видения, Люки? Как насчет этого?

Он копал. Он чувствовал, как пот заливает его лицо, и насекомые, работавшие в ночную смену, приближались к нему. Он копал. Он чувствовал запах своих подмышек. Биение его сердца ускорилось до галопа. Он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, но, оглянувшись через плечо, увидел только парапет баскетбольного столба, возвышающегося на фоне звезд.

Теперь у него была щель под забором. Неглубокая, но он появился в Институте тощим и с тех пор похудел еще больше. Возможно…

Но когда он лег и попытался в нее проскользнуть, забор его остановил. Это было даже не близко.

Иди обратно. Возвращайся и ложись в постель, пока они не нашли тебя и не сделали с тобой что-нибудь ужасное за попытку выбраться отсюда.

Но это был не вариант, а низкая трусость. Они и так собирались сделать с ним что-то ужасное: фильмы, головные боли, Огни Штази… и, в конце концов, улей.

Он копал, задыхаясь, взад и вперед, влево и вправо. Щель между низом забора и землей медленно увеличивалась. Так глупо с их стороны было оставлять поверхность немощеной по обе стороны забора. Так глупо было не пропустить через проволоку электрический ток, пусть даже слабый. Но они этого не сделали, и вот он здесь.

Он снова лег, снова попытался пробраться в щель, и снова нижняя часть забора его остановила. Но он был уже близко. Люк снова встал на колени и стал копать, все быстрее и быстрее, влево и вправо, вперед и назад, туда и сюда. Раздался щелчок, когда ручка совка, наконец, обломалась. Люк отбросил ручку в сторону и продолжил копать, чувствуя, как зазубренный край совка впивается ему в ладони. Когда он остановился, чтобы на них посмотреть, то увидел, что они кровоточат.

Должно получиться, на этот раз. Должно получиться.

Но он не смог… пролезть… совсем немного.

Так вернемся к совку. Влево и вправо, вверх и вниз. Кровь стекала по его пальцам, волосы прилипли ко лбу от пота, в ушах пели комары. Он отложил совок в сторону, лег и снова попытался проскользнуть под забор. Торчащие зубцы оттянули его рубашку в сторону, затем впились в кожу, вытягивая еще больше крови из лопаток. Он продолжил движение.

На полпути он застрял. Он смотрел на гравий, видел, как пыль вздымается крошечными вихрями рядом с его ноздрями, когда он делает выдох. Он должен был вернуться, должен был копнуть еще — может быть, совсем немного. Только когда он попытался вернуться на площадку, то обнаружил, что и туда ему не пролезть. Не просто застрял, а попался. Он все еще будет здесь, зажатый под этим чертовым забором, как кролик в капкане, когда завтра утром взойдет солнце.

Точки начали возвращаться, красные, зеленые и фиолетовые, появляясь с кучки выкопанной земли, которая была всего в дюйме или двух от его глаз. Они бросились к нему, разрываясь на части, сближаясь, кружась и стробируя. Клаустрофобия сдавила ему сердце, сдавила голову. Его руки пульсировали и пели.

Люк протянул руку, вцепился пальцами в землю и потянул изо всех сил. На мгновение точки заполнили не только его поле зрения, но и весь мозг; он потерялся в их свете. Потом нижняя часть забора, казалось, немного приподнялась. Возможно, это было просто воображение, но он так не думал. Он услышал, как она скрипнула.

Может быть, благодаря уколам и баку, я теперь ТК-плюс, подумал он. Совсем как Джордж.

Он решил, что это не имеет значения. Единственное, что имело значение, — это то, что он снова начал двигаться.

Точки затихли. Если нижняя часть забора действительно поднялась, то она снова опустилась. Металлические зубцы царапали не только лопатки, но и ягодицы и бедра. Был мучительный момент, когда он снова остановился, забор жадно схватил его, не желая отпускать, но когда он повернул голову и прижался щекой к каменистой земле, то увидел куст. Он мог быть в пределах досягаемости. Он потянулся, почти поймал, потянулся еще немного и схватился за него. Он потянул. Куст начал вырываться, но прежде чем он смог полностью вырваться из земли, он снова начал двигаться, толкаясь бедрами и отталкиваясь ногами. Торчащий зубец забора подарил ему прощальный поцелуй, проведя горячую линию по икре, а затем он проскользнул на другую сторону забора.

Он вырвался.

Люк покачнулся на коленях и бросил дикий взгляд назад, уверенный, что увидит свет, включенный не только в комнате отдыха, но и в коридорах и кафешке, и в его сиянии он увидит бегущие фигуры: надзиратели с их шокерами, вытащенными из кобуры и включенными на максимальную мощность.

Но там никого не было.

Он поднялся на ноги и побежал вслепую, забыв в панике о следующем жизненно важном шаге — ориентации. Он мог бы убежать в лес и заблудиться там прежде, чем разум восстановит свои силы, если бы не внезапная жгучая боль в левой пятке, когда он наступил на острый камень и понял, что потерял одну из своих кроссовок в этом последнем отчаянном броске.

Люк вернулся к забору, наклонился, поднял его и надел. Его спина и ягодицы только болели, но последний порез на икре был глубоким и обжигал, как раскаленная проволока. Его сердцебиение замедлилось, и ясное мышление вернулось. Как только выберешься, встань напротив батута, — сказал Эйвери, повторяя второй шаг Морин. Повернись к нему спиной, затем повернись направо на один средний шаг. Это твое направление. Тебе нужно пройти всего лишь милю или около того, чтобы выбраться, и не нужно придерживаться совершенно уж прямой линии, так как место, куда ты должен попасть довольно большое, но старайся изо всех сил. Позже, уже в постели, Эйвери сказал, что, возможно, Люк сможет использовать звезды, чтобы контролировать направление. Сам он об этом ничего не знал.

Тогда ладно. Пора уходить. Но сначала он должен был сделать еще одну вещь.

Он протянул руку к правому уху и нащупал там маленький кружочек. Он вспомнил, как кто-то — может быть, Айрис, может быть, Хелен — сказал, что имплантант не причинил ей боли, потому что ее уши уже были проколоты. Только серьги снимались, Люк видел, как это делала его мать. Эта же хрень была закреплена намертво.

Пожалуйста, Господи, пусть мне не понадобится нож.

Люк собрался с духом, запустил ногти под изогнутый верхний край жучка и потянул. Мочка его уха растянулась, и стало больно, очень больно, но жучок остался неподвижным. Он отпустил его, сделал два глубоких вдоха (когда он это делал, вернулись воспоминания о погружном баке) и снова потянул. Посильнее. На этот раз боль была сильнее, но жучок оставался на месте, а время шло. Западное крыло, выглядевшее странно с этого незнакомого ракурса, было по-прежнему темным и тихим, но надолго ли?

Он подумал о том, чтобы снова потянуть, но это лишь отсрочило бы неизбежное. Морин знала; именно поэтому она оставила нож для чистки овощей. Он достал его из кармана (стараясь не вытащить и флешку) и поднес к глазам в скудном свете звезд. Он нащупал острый край подушечкой большого пальца, затем протянул левую руку через все тело и потянул вниз за мочку уха, растягивая ее до предела, что было не очень удобно.

Он заколебался, давая себе время осознать, что находится по ту сторону забора. Сова снова заухала сонным голосом. Он мог видеть светлячков в темноте и даже в этот момент крайнего напряжения понял, как они были прекрасны.

Сделай это быстро, — сказал он себе. Представь, что ты режешь кусок стейка. И не кричи, как бы тебе ни было больно. Ты не имеешь права кричать.

Люк приложил лезвие к мочке уха снаружи и простоял так несколько секунд, которые показались ему вечностью. Затем он опустил нож.

Я не могу.

Ты должен.

Я не могу.

О Боже, я должен.

Он снова приставил острие ножа к нежной незащищенной плоти и тут же потянул вниз, прежде чем успел сделать что-то большее, чем просто помолиться, чтобы лезвие было достаточно острым, чтобы выполнить работу одним ударом.

Лезвие было острым, но в последний момент силы немного подвели его, и вместо того, чтобы оторваться, мочка уха болталась на клочке хряща. Сначала боли не было, только тепло крови стекало по его шее. А потом пришла боль. Словно оса, размером с пинтовую бутылку, ужалила его и впрыснула свой яд. Люк с протяжным шипением втянул воздух, ухватился за свисающую мочку уха и оторвал ее, как кожу с куриной ножки. Он склонился над ней, зная, что срезал эту чертову штуку, но все равно хотел ее увидеть. Нужно во всем видеть позитив. Маячок был там.

Люк убедился, что он стоит напротив батута. Он повернулся к нему спиной и сделал шаг — средний, как он надеялся, — вправо. Впереди виднелась темная громада лесов Северного Мэна, простиравшихся на Бог знает сколько миль. Он поднял глаза и увидел Большую Медведицу с одной угловой звездой прямо перед собой. Продолжай следить за ней, — сказал он себе. Это все, что тебе нужно делать. До утра это не затянется, сказала она Эйвери, нужно пойти всего лишь милю или около того, а потом перейти к следующему шагу. Не обращай внимания на боль в лопатках, сильную боль в икре, очень сильную боль в ухе, юный Ван Гог. Не обращай внимания на то, как дрожат твои руки и ноги. Иди. Но сначала…

Он снова поднял сжатую в кулак правую руку к плечу и перебросил через забор клочок плоти, в котором все еще торчал маячок. Он услышал (или ему показалось, что он услышал) тихий щелчок, когда она ударилась об асфальт, окружающий ничтожное подобие баскетбольной площадки. Пусть они найдут его там.

Он зашагал, подняв глаза и зафиксировав взгляд на одиноко стоящую звезду.


21

Люк видел её меньше тридцати секунд. Как только он вошел в лес, звезда исчезла. Он остановился, Институт позади него все еще был частично виден сквозь первые густые переплетения ветвей.

Всего лишь миля, — сказал он себе, — и ты найдешь то место, даже если немного собьешься с курса, потому что она сказала Эйвери, что это место большое. Во всяком случае, довольно большое. Так что иди медленно. Ты правша, это означает, что у тебя правосторонняя доминанта[143], поэтому старайся это компенсировать, но не слишком, иначе уйдешь с курса влево. И продолжай считать. Миля должна быть между двумя тысячами и двадцатью пятью сотнями шагов. Примерная цифра, конечно же, зависит от рельефа местности. И будь осторожен, чтобы не оставить глаз на ветке. В тебе и так достаточно дырок.

Люк пошел дальше. По крайней мере, здесь не было никаких зарослей, которые нужно было бы разгребать; это были старые деревья, которые создавали много тени сверху и подлесок, состоящий из толстого слоя сосновых иголок на земле. Каждый раз, когда ему приходилось огибать одно из старых деревьев (вероятно, это были сосны, но в темноте кто определит), он пытался сориентироваться и продолжить движение по прямой, которая теперь — он должен был это признать — была в значительной степени гипотетической. Это было похоже на попытку проложить путь через огромную комнату, заполненную едва заметными предметами.

Что-то слева от него внезапно хрюкнуло и побежало, ломая одну ветку и гремя другими. Городской парень Люк замер на месте. Это был олень? Господи, а вдруг это медведь? Олень обычно убегает, а вот голодный медведь может легко принять его за полуночный ужин. Может быть, он уже приближается к нему, привлеченный запахом крови. Бог свидетель, шея Люка и правое плечо его рубашки промокли насквозь.

Потом звук пропал, и он слышал только сверчков и редкое уханье той совы. Он прошагал уже около восьмисот шагов, когда услышал этот звук. Теперь он снова начал идти, вытянув руки перед собой, как слепой, мысленно отсчитывая шаги. Тысяча… двенадцать сотен… вот дерево, настоящее чудовище, нижние ветви высоко над моей головой, слишком высоко, чтобы разглядеть, огибаю его… четырнадцать сотен… пятнадцать сот…

Он споткнулся о поваленный ствол и растянулся на земле. Что-то, обрубок ветки, впилось ему в левую ногу, и он застонал от боли. Какое-то время он лежал на сосновой подстилке, переводя дыхание, и тосковал — это была максимально тупая нелепость — по своей комнате в Институте. Комнате, где было место для всего, и все было на своих местах, и никакие животные неопределенного размера не рыскали вокруг и не сидели на деревьях. Безопасное место.

— Да, вот уж приходит осознание, — прошептал он и поднялся на ноги, потирая новую дырку на джинсах и новую дырку на коже под ними. По крайней мере, у них нет собак, — подумал он, вспомнив какой-то старый черно-белый фильм про тюрягу, где пара скованных вместе зэков боролись на свободу со сворой ищеек, с лаем бегущими за ними. А еще, эти парни пересекали болото. Где были аллигаторы.

Живой, Люки? — услышал он слова Калиши. — Ну и все пучком. Просто продолжай идти. По прямой. Во всяком случае, как можно прямее.

Пройдя две тысячи шагов, Люк стал высматривать впереди огни, просвечивающие сквозь деревья. Их обычно немного, сказала Морин Эйвери, самый яркий — желтый. На двадцати пяти сотнях, он начал испытывать беспокойство. На тридцати пяти он уже был уверен, что сбился с курса, и не чуть-чуть.

Это все из-за дерева, где я упал, — подумал он. — Вот же чертово дерево. Когда я встал, я, должно быть, ошибся. Насколько я знаю, я направляюсь в Канаду. Если ребята из Института не найдут меня, я умру в этих лесах.

Но поскольку вернуться назад было невозможно (он не смог бы вернуться назад, даже если бы захотел), Люк продолжал идти, размахивая руками в поисках веток, которые могли бы поранить его в новых местах. В ухе пульсировала боль.

Он перестал считать шаги, но, должно быть, прошел уже около пяти тысяч — больше двух миль, — когда увидел слабый желто-оранжевый проблеск между деревьями. Сначала Люк принял его за галлюцинацию или за одну из точек, к которым вскоре присоединился целый рой. Еще десяток шагов положил конец этим сомнениям. Желто-оранжевый свет стал ярче, к нему присоединились еще два, гораздо более тусклые. Должно быть, это были электрические лампы. Он подумал, что самая яркая — натриевая лампа, какими обычно освещают большие стоянки. Отец Рольфа сказал им однажды вечером, во время их совместного с Рольфом похода в кинотеатр Эй-Эм-Си Саутдейл, что такие огни должны были останавливать грабителей и взломщиков автомобилей.

Люк почувствовал непреодолимое желание рысью броситься вперед, но сдержался. Меньше всего ему хотелось споткнуться о другое поваленное дерево или упасть в яму и сломать ногу. Теперь огней было больше, но он не сводил глаз с первого увиденного. Большая Медведица продержалась недолго, но вот появилась новая путеводная звезда, и получше. Через десять минут после того, как Люк впервые её заметил, он подошел к опушке леса. Примерно через пятьдесят ярдов открытого пространства виднелся еще один забор из металлической сетки. Этот был увенчан колючей проволокой, и вдоль него с интервалом примерно в тридцать футов стояли фонарные столбы. Там кругом датчики, реагирующие на движение, — сказала Морин Эйвери. — Скажи Люку, чтобы держался от него подальше. Это был совет, в котором он вряд ли нуждался.

За забором виднелись маленькие домики. Очень маленькие. Здесь не хватит места даже для кошки, — сказал бы отец Люка. В них было самое большее три комнаты, а возможно, и всего две. Все они были одинаковыми. Эйвери сказал, что Морин называла их деревенскими домиками, но Люку они показались армейскими казармами. Дома были разбиты на блоки, по четыре, в центре каждого из них росла трава. В нескольких домах горел свет, наверное, люди оставляли свет в ванной, чтобы не споткнуться обо что-нибудь, если придется встать и сходить в туалет.

Там была единственная улица, которая заканчивалась большим зданием. По обе стороны от этого здания была небольшая парковка, заполненная легковыми автомобилями и грузовиками, припаркованными бампер к бамперу. Всего тридцать или сорок, прикинул Люк. Он вспомнил, как задумывался над вопросом: где сотрудники Института держат свои машины. Теперь он это знал, хотя каким образом туда доставляли еду, оставалось загадкой. Натриевая лампа висела на столбе перед этим большим зданием, и освещала два бензоколонки. Люк подумал, что это место наверняка еще было своего рода магазином, Институтской версией ПиЭкс[144].

Так что теперь он понимал немного больше. Сотрудники имели отпуска и выходные — у Морин была неделя, чтобы съездить в Вермонт, — но в основном они никуда не выезжали, а когда заканчивалась их смена, они жили в этих жалких маленьких домиках. Рабочие графики могли быть составлены в шахматном порядке, чтобы они могли делить жилье. Когда им нужно было расслабиться, они садились в свои личные автомобили и ехали в ближайший город, который назывался Деннисон Ривер Бенд.

Местные наверняка интересовались тем, чем эти мужчины и женщины занимаются там, в лесу, они сто процентов задавали вопросы, и для ответа на них нужно было иметь какую-нибудь легенду. Люк понятия не имел, что это может быть (и в данный момент ему было все равно), но, должно быть, легенда была сильной — только так можно было продержаться столько лет.

Иди вдоль забора. Ищи шарф.

Люк двинулся вперед, забор и деревня были слева от него, край леса — справа. И снова ему пришлось бороться с желанием поторопиться, особенно теперь, когда он видел все немного лучше. Время, проведенное рядом с Морин, было недолгим, отчасти потому, что если их беседа затянулась бы, это могло вызвать подозрение, а отчасти потому, что Люк слишком боялся, что демонстративное хватание Эйвери за нос может выдать их игру. В результате он понятия не имел, где может быть этот шарф, и боялся его упустить.

Оказалось, что это не проблема. Морин привязала его к низко свисающей ветке высокой сосны как раз перед тем местом, где забор делал поворот налево от леса. Люк снял его и обвязал вокруг талии, не желая оставлять столь очевидный след тем, кто вскоре будет его преследовать. Это заставило его задуматься, сколько времени пройдет, прежде чем Миссис Сигсби и Стэкхаус узнают и поймут, кто помог ему бежать. Совсем немного, наверное.

Расскажи им все, Морин, — подумал он. Не заставляй их подвергать тебя пыткам. Потому что если ты попытаешься проявить стойкость, они обязательно это сделают, а ты слишком стара и слишком больна для бака.

Яркий свет у здания, которое могло быть фирменным магазином, теперь остался далеко позади, и Люку пришлось внимательно оглядеться, прежде чем он нашел старую дорогу, ведущую в лес, ту, по которой возили нарубленную древесину, возможно, поколения назад. Рядом с маршрутом своего движения он заметил густые заросли черники, и, несмотря на необходимость поторопиться, он остановился, чтобы набрать две пригоршни и бросить их в рот. Они были сладкие и вкусные. Они имели вкус свободы.

Как только он вышел на старую дорогу, идти по ней стало легко, даже в темноте. На её подвергнутом эрозии центре рос густой подлесок, а двойная полоса сорняков покрывала то, что когда-то было колеями. Там были упавшие ветки, через которые можно было перешагнуть (или споткнуться), но забрести вглубь леса было трудно.

Он снова попробовал считать шаги, сумел удержать довольно точный счет до четырех тысяч, потом сдался. Дорога время от времени поднималась, но в основном клонилась вниз. Пару раз он натыкался на тупики, а один раз — на заросли кустарника, такие густые, что он боялся, что старая дорога просто обрывается на этом месте, но когда он через них пробрался, то снова ее обнаружил и продолжил путь. Он понятия не имел, сколько времени прошло. Возможно, он уложился в час; но скорее, больше было похоже на два. Все, что он знал наверняка, это то, что все еще стояла ночь, и хотя находиться здесь в темноте было жутковато, особенно для городского ребенка, он надеялся, что темнота продержится еще долго. Но в это время года солнце уже к четырем часам ползло обратно на небо.

Он добрался до вершины еще одного холма и на мгновение остановился передохнуть. Он сделал это стоя. Он не очень верил, что заснет, если сядет, но мысль о том, что он может заснуть, его пугала. Адреналин, который заставлял его грести землю и лезть под забором, а потом пробираться через лес к деревне, теперь исчез. Кровотечение из порезов на спине, ноге и мочке уха прекратилось, но все эти места пульсировали и жгли. Хуже всего было с его ухом. Он осторожно к нему прикоснулся, затем отдернул пальцы, зашипев от боли сквозь стиснутые зубы. Однако не раньше, чем почувствовал там неровный сгусток крови и струп.

Я изувечил себя, подумал он. Эта мочка уха никогда не вернется на место.

— Ублюдки заставили меня это сделать, — прошептал он. — Они меня заставили.

Поскольку он не осмеливался сесть, то наклонился и обхватил руками колени — положение, в котором он не раз видел Морин. Это никак не отразилось на его спине, больной заднице или изуродованной мочке уха, но немного расслабило усталые мышцы. Он выпрямился, собираясь идти дальше, но остановился. Впереди послышался слабый звук. Какой-то стремительный, как ветер в соснах, но там, где он стоял на этом небольшом возвышении, не было даже дуновения ветерка.

Пусть это не будет галлюцинацией, подумал он. Пусть это будет по-настоящему.

Еще пятьсот шагов — столько он насчитал — и Люк понял, что звук действительно был шелестом текущей воды. Дорога становилась все круче и круче, наконец, настолько крутой, что ему пришлось идти боком, держась за ветви деревьев, чтобы не упасть на задницу. Он остановился, когда деревья по обе стороны исчезли. Здесь лес был не только вырублен, но и выкорчеван, образовав поляну, которая теперь заросла кустарником. Дальше и ниже виднелась широкая полоса, похожая на черный шелк, достаточно гладкая, чтобы отражать падающие сверху блики звездного неба. Он мог представить себе тех давних лесорубов, которые, возможно, работали в этих северных лесах до Второй мировой войны, используя старые Форды или Интернешнл Харверст, чтобы тащить свои дрова, может быть, даже упряжки лошадей. Поляна была их конечным пунктом. Здесь они выгружали свои бревна и отправили их вниз по течению реки Деннисон, откуда они должны были начать свой путь к лесопилкам различных городков на севере штата.

Люк спустился по последнему склону на ногах, которые болели и дрожали. Последние двести футов были самыми крутыми, тропа уходила вниз до самой реки, проторенная этими давними бревнами. Он сел и начал скользить, хватаясь за кусты, чтобы немного замедлить свое продвижение, и наконец, остановился на скалистом берегу в трех или четырех футах над водой. И тут, как и обещала Морин, из-под зеленого брезента, усыпанного сосновыми иглами, показался нос деревянной лодки. Он был привязан к старому зазубренному пню.

Как Морин узнала об этом месте? Неужели ей кто-то об этом рассказал? В этом он сомневался, только не тогда, когда жизнь мальчика могла зависеть от этой шаткой старой лодки. Может быть, перед тем, как заболеть, она сама обнаружила её во время прогулки. Или она и еще несколько человек — может быть, пара женщин из кафешки, с которыми она, казалось, дружила, — приехали сюда из своей квазивоенной деревни, чтобы устроить пикник: бутерброды с Колой и бутылка вина. Но это не имело значения. Лодка была там, где было сказано.

Люк спрыгнул в воду, которая доходила ему до голеней. Он наклонился и зачерпнул две пригоршни в рот. Речная вода была холодной, но на вкус еще слаще, чем черника. Утолив жажду, он попытался развязать веревку, привязывавшую лодку к пню, но узлы были сложными, а время шло. В конце концов, он воспользовался ножом для чистки овощей, чтобы разрезать веревку, и его правая ладонь снова начала кровоточить. Хуже того, лодка тут же начала дрейфовать в сторону от берега.

Он бросился к ней, схватил за нос и оттащил назад. Теперь обе его ладони кровоточили. Он попытался сдернуть брезент, но как только он отпустил нос лодки, течение снова начало тянуть её прочь. Он проклинал себя за то, что не снял брезент с самого начала. Места, чтобы вытащить лодку на берег было недостаточно, и, в конце концов, он сделал единственное, что мог: перебросил свое туловище через борт прямо под брезент с его рыбным запахом древней парусины, затем подтянулся за занозистую скамью, пока не оказался полностью внутри лодки. Он приземлился в лужу воды и на что-то длинное и угловатое. К этому времени лодку уже волокло вниз по течению, вперед кормой.

У меня тут настоящее приключение, — подумал Люк. — Да, конечно же, для меня это и есть настоящее приключение.

Он сел под брезентом. Он обтекал его, производя довольно резкий запах. Люк толкал его и срывал окровавленными руками, пока тот не свалился за борт. Сначала он плыла рядом с лодкой, потом начал тонуть. Угловатая штука, на которую он приземлился, оказалась веслом. В отличие от лодки, оно выглядело относительно новым. Морин повесила шарф; положила ли она и весло? Он не был уверен, что она вообще могла спуститься по старой лесовозной дороге в ее нынешнем состоянии, не говоря уже о том, чтобы спуститься по последнему крутому склону. Если она это сделала, то заслужила эпическую поэму в свою честь, по меньшей мере. И все только потому, что он подыскал для нее кое-какие вещи в Интернете, вещи, которые она, вероятно, могла бы найти сама, если бы не была так больна? Он едва ли знал, что думать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы их понимать. Он только знал, что весло было здесь, и он должен был использовать его, устал он там или нет, кровоточат его руки или нет.

По крайней мере, он знал, как это делать. Он был городским мальчиком, но Миннесота была страной десяти тысяч озер, и Люк много раз рыбачил со своим дедом по отцовской линии (который любил называть себя «еще одним старым болотом из Манкато»). Он уселся на центральное сиденье и первым делом воспользовался веслом, чтобы направить нос лодки, а не корму вниз по течению. Покончив с этим, он выплыл на середину реки, которая в этом месте была около восьмидесяти ярдов шириной, и погрузил весло. Он снял кроссовки и положил сушить их на небольшое заднее сиденье. Что-то было написано на этом сиденье выцветшей черной краской, и когда он наклонился ближе, то смог прочитать: Из тюряги на С.С.[145]. Это заставило его улыбнуться. Люк откинулся на локтях, глядя на безумную россыпь звезд, и попытался убедить себя, что это не сон — что он действительно выбрался.

Откуда-то сзади слева донесся двойной звук электрического клаксона. Он обернулся и увидел одинокую яркую фару, мелькнувшую среди деревьев, сначала поравнявшись с его лодкой, а потом опередив ее. Он не видел ни тепловоза, ни вагонов, которые он тащил, между ними было слишком много деревьев, но он слышал грохот сцепок и грохот стальных колес по стальным рельсам. Он, наконец-то, осознал, что все происходящее с ним сейчас — реальность. Это не было какой-то невероятно подробной фантазией, гуляющей в его мозгу, когда он спал в своей кровати в Западном крыле. Это был настоящий поезд, вероятно, направлявшийся в Деннисон Ривер Бенд. Это была настоящая лодка, в которой он плыл на юг по этому медленному и прекрасному течению. Это были настоящие звезды над головой. Конечно, Миньоны Сигсби последуют за ним, но…

— Я никогда не окажусь в Задней Половине. Никогда.

Он протянул одну руку за борт Из тюряги, растопырил пальцы, окунул в воду и наблюдал, как четыре крошечных бороздки уносятся за ним в темноту. Он проделывал это и раньше, в маленьком алюминиевом рыболовецком ялике своего деда с двухтактным мотором, многократно, но никогда — даже в четырехлетнем возрасте, для которого все было новым и удивительным — не был так ошеломлен видом этих водяных бороздок. Мысль пришла к нему в голову с силой откровения: Ты должен был быть заключённым в тюрьму, чтобы по-настоящему понять, что такое свобода.

— Я скорее умру, чем позволю им забрать меня обратно.

Он понимал, что это — правда и что до этого может дойти, но понимал и то, что пока этого не произошло. Люк Эллис поднял свои порезанные и мокрые руки к небу, чувствуя, как мимо них проносится свободный воздух, и заплакал.


22

Он задремал, сидя на средней скамье, положив подбородок на грудь, свесив руки между ног, опустив босые ступни в маленькую лужицу воды на дне лодки, и, возможно, все еще спал бы, когда Из тюряги пронес его мимо следующей остановки в его невероятном путешествии, если бы не звук гудка другого поезда, на этот раз идущего не вдоль берега реки, а впереди и выше. Он был гораздо громче — не одинокий гудок, а повелительное ВАААУ, которое заставило Люка обернуться с таким рывком, что он чуть не упал спиной на корму. Он поднял руки в инстинктивном жесте защиты, понимая, как это было жалко, даже когда делал это. Гудок затих, его сменили металлический визг и громкий глухой рокот. Люк ухватился за борта лодки там, где она сужалась к носу, и посмотрел вперед дикими глазами, уверенный, что его вот-вот собьют.

Еще не совсем рассвело, но небо начало светлеть, придавая блеск реке, которая теперь была намного шире. В четверти мили ниже по течению товарный поезд пересекал эстакаду, замедляя ход. Наблюдая за происходящим, Люк увидел товарные вагоны с надписью Нью-Ингленд Лэнд Экспресс, Массачусетс Ред, пару автоперевозчиков, несколько цистерн, на одной красовалась надпись Канадиан Клин Гэс, на другой — Вирджиния Ютил-Икс. Пара камешков шлака шлепнулись в воду по обе стороны от его лодки.

Люк схватил весло и начал разворачивать лодку к правому берегу, где теперь он мог видеть несколько печальных зданий с заколоченными окнами и кран, который выглядел ржавым и давно заброшенным. Берег был завален бумажным мусором, старыми покрышками и выброшенными банками. Теперь поезд, под которым он проплывал, переехал через эстакаду, все еще замедляя ход, визжа и стуча колесами. Вик Дестин, отец его друга Рольфа, говорил, что нет более грязного и шумного транспорта, чем железнодорожный. Он произнесил это скорее с удовлетворением, чем с отвращением, что не удивило ни одного из мальчиков. Мистер Дестин очень любил поезда.

Люк почти доплыл до лестницы, обозначенной Морин, и теперь искал нужные ступеньки. Красные. Но не по-настоящему красные, сказал ему Эйвери. Больше нет. Она говорит, что сейчас они скорее розовые. Но когда Люк их заметил — всего через пять минут после того, как он проплыл под эстакадой, — они оказались совсем другими. Хотя на ступеньках оставалось немного розовато-красного цвета, сами они были в основном серыми. Они поднимались от кромки воды к вершине насыпи, примерно на сто пятьдесят футов вверх. Он поплыл к ним, и киль его маленького корабля сел на мель прямо перед затопленной нижней ступенькой.

Люк медленно сошел на берег, чувствуя себя неповоротливым, словно старик. Он подумал было о том, чтобы привязать Из тюряги — достаточно ржавчины сошло со столбов по обе стороны лестницы, чтобы сказать ему, что это делали и другие, вероятно рыбаки, — но оставшаяся часть веревки, привязанной к носу, выглядела слишком короткой.

Он отпустил лодку, наблюдая, как она начала уплывать вдаль, когда ее подхватило слабое течение, потом увидел свои ботинки с заправленными в них носками, все еще лежащие на корме. Он упал на колени на затопленную ступеньку и успел схватить лодку как раз вовремя. Он протянул ее мимо себя, перебирая руками, пока не смог схватить свои кроссовки. Затем он пробормотал: Спасибо, Из тюряги, и отпустил ее.

Он поднялся на пару ступенек и сел, чтобы обуться. Кроссовки достаточно просохли, но теперь промокла остальная его одежда. Ему было больно смеяться, но он все равно рассмеялся. Он поднимался по лестнице, которая раньше была красной, то и дело останавливаясь, чтобы дать отдых ногам. Шарф Морин — в утреннем свете он разглядел, что тот пурпурный, — свободно свисал с его талии. Он подумал, не оставить ли его, но потом затянул потуже. Он не понимал, как они могут выследить его, но город был бы логичным местом назначения, и он не хотел оставлять маркер, который они могли бы найти, даже случайно. Кроме того, теперь шарф казался важным. Это был… он нащупывал слово, близкое к истине. Не амулет на удачу, а скорее — талисман. Потому что это было от нее, а она была его спасительницей.

К тому времени, когда он добрался до верха лестницы, солнце уже поднялось над горизонтом, большое и красное, бросая яркий свет на паутину железнодорожных путей. Товарняк, под которым он проплывал, теперь стоял на станции Деннисон Ривер Бенд. Когда тепловоз, который его тащил, медленно покатил прочь, ярко-желтый маневровый тепловоз подъехал к задней части состава и вскоре снова двинул его, толкая на сортировочную станцию, где поезда разбирали и собирали заново.

В Бродерике, где преподавательский состав интересовался более эзотерическими предметами, такими как современная математика, климатология и творчество поздних английских поэтов, не учили тонкостям грузоперевозок; уроки поездоведения давал Вик Дестин, поездоголик до мозга костей и гордый обладатель огромной игрушечной железной дороги Лайонел, размещенной в его подвальном убежище. Люк и Рольф провели там много часов в качестве добровольных помощников. Рольфу нравилось управлять модельными поездами; информация о реальных поездах была ему безразлична. Люк интересовался и теми и другими. Если бы Вик Дестин был коллекционером марок, Люк с таким же интересом делал бы набеги в местную филателию. Так уж он был устроен. Он полагал, что от этого он кажется окружающим немного сумасшедшим (и, конечно же, ловил на себе взгляды Алисии Дестин, которые время от времени наводили на эту мысль), но сейчас он благословлял взволнованные лекции Мистера Дестина.

Морин же, напротив, почти ничего не знала о поездах, только то, что в Деннисон Ривер Бенд есть железнодорожная станция, и она считала, что проходящие поезда идут в разные места страны. Куда конкретно они идут, она не знала.

— Она думает, что если ты доберешься так далеко, то, может быть, тебе удастся запрыгнуть в товарняк, — сказал Эйвери.

Что ж, он добрался в это так далеко. Сможет ли он запрыгнуть в товарняк — другой вопрос. Он видел, с какой легкостью это делается в кино, но большинство фильмов были полны дерьма. Может быть, лучше пойти туда, что в городишках этого северного штата считается центром. Найти полицейский участок, если он там был, позвонить в полицию штата, если его там не было. У него не было мобильного, а таксофоны стали вымирающим видом. Если он все-таки его найдет, что он должен будет бросить в щель для монет? Один из его институтских жетонов? Он предположил, что может бесплатно позвонить в 911, но было ли это правильным шагом? Что-то подсказывало ему, что нет.

Он стоял на месте как замороженный, и наблюдал за тем, как, на его взгляд, быстро набирает силу световой день, нервно теребя шарф, обернутый вокруг талии. Для того чтобы звонить или идти в полицию так близко к Институту, были свои препятствия; он видел их даже в своем нынешнем состоянии страха и изнеможения. Полиция быстро выяснит, что его родители мертвы, убиты, и он — самый вероятный подозреваемый. Еще одним препятствием был сам Деннисон Ривер Бенд. Города существовали только в том случае, если поступали деньги, деньги были их подпитывающей жизненной силой, а откуда брались деньги в Деннисон Ривер Бенд? Не с этой же железнодорожной станции, которая была в значительной степени автоматизирована. И явно не из тех печальных зданий, которые он видел. Когда-то они могли быть фабриками, но не сейчас. С другой стороны, на каждой неинкорпорированной территории[146] имелось какое-нибудь правительственное учреждение («правительственная помойка», как говорили местные жители, с пониманием кивая друг другу в парикмахерской или на городской площади), и у людей, которые там работали, водились деньги. Мужчины и женщины, которые частенько приезжали в город, и не только для того, чтобы почтить своим присутствием это благословенное прибежище кантри в те ночи, когда играл какой-нибудь дерьмовый оркестр. Они привозили баксы. И, возможно, Институт вносил немалый вклад в благосостояние города. Они могли финансировать общественный центр, или спортивную площадку, или помогать с ремонтом дорог. На все, что поставит под угрозу поступление этих баксов, будут смотреть со скептицизмом и неудовольствием. Насколько Люк понимал, городские чиновники могли получать регулярные выплаты, чтобы следить за тем, что Институт не привлекает внимание не тех людей. Это было параноидальное мышление? Возможно. А может быть, и нет.

Люку до смерти хотелось донести на Миссис Сигсби и ее Миньонов, но он решил, что самое лучшее и безопасное, что он может сейчас сделать, — это как можно быстрее убраться подальше от Института.

Маневровый тепловоз тянул группу товарных вагонов вверх по холму, который люди называли горбом. На крыльце аккуратного офисного здания стояли два кресла-качалки. В одном из них сидел мужчина в джинсах и ярко-красных резиновых сапогах, читал газету и пил кофе. Когда машинист нажал на клаксон, парень отложил газету и потрусил вниз по ступенькам, остановившись, чтобы помахать рукой у застекленной вышки на стальных сваях. Парень внутри помахал в ответ. Это был горочный оператор[147], а парень в красных сапогах — составитель поездов.

Отец Рольфа часто скорбел по умирающему состоянию американского железнодорожного транспорта, и теперь Люк понял почему. Во все стороны тянулись рельсы, но, судя по всему, в данный момент действовали только четыре или пять путей. Остальные были покрыты ржавчиной, между шпалами росли сорняки. На некоторых из них стояли застрявшие на вечном приколе товарные вагоны и платформы, и Люк использовал их как прикрытие, двигаясь к офису. Он увидел планшет, свисающий с гвоздя на одной из опорных стоек крыльца. Если это было сегодняшнее расписание движения поездов, Люку было просто необходимо его прочитать.

Он присел на корточки за заброшенным товарным вагоном у задней стены офиса, наблюдая, как составитель поездов идет к горочным путям. Только что прибывший товарняк теперь находился на вершине горба, и все внимание оператора было к нему приковано. Если бы Люк был замечен, его, вероятно, просто прогнали бы, приняв за ребенка, который, как и Мистер Дестин, был помешан на поездах. Конечно, большинство детей не приходили на железную дорогу в половине шестого утра, чтобы поглазеть на поезда, независимо от того, насколько они были помешаны на этой теме. Особенно дети, которые вымокли в речной воде и разгуливали по станции с сильно изуродованным ухом.

Выбора не было. Он должен был увидеть, что было на том планшете.

Мистер Красные сапоги шагнул вперед, когда первый вагон медленно проехал мимо него, и потянул за штифт, соединяющий его со следующим. Грузовой вагон — Стейт оф Мэн Продактс, раскрашенный по бокам красными, белыми и синими полосами, — покатился вниз по склону, под воздействием гравитации, его скорость контролировалась радарными замедлителями. Горочный оператор дернул рычаг, и Стейт оф Мэн Продактс отправился на 4 путь.

Люк обошел вагон и, засунув руки в карманы, неторопливо направился к офису. Он не мог вздохнуть свободно, пока не оказался под вышкой, вне поля зрения оператора. Кроме того, подумал Люк, если он делает свою работу как положено, его взгляд должен был направлен на вагоны и больше никуда.

Следующий вагон, цистерна, был отправлен на 3 путь. Две автомобильных перевозчика также были отправлены на 3. Они столкнулись с цистерной, сцепились и покатились дальше. Поезда Лайонел Вика Дестина были довольно тихими, но это место просто содрогалось от громких звуков. Люк предположил, что люди в домах, расположенных к станции ближе, чем на милю, слышат этот грохот три-четыре раза в день. Может, они к этому привыкли, подумал он. В это трудно было поверить, пока он не вспомнил о детях, которые живут в Институте — едят много еды, пьют спиртное, курят время от времени сигареты, валяют дурака на игровой площадке и бегают по вечерам, вопя во все горло. До Люка внезапно дошло, что можно привыкнуть к чему угодно. Это была ужасная мысль.

Он добрался до крыльца офиса, все еще оставаясь вне поля зрения оператора, и составителя, повернувшегося к нему спиной. Люк не думал, что тот обернется. Потеряете концентрацию на такой работе, и можете потерять руку, — сказал однажды мальчикам Мистер Дестин.

Распечатанный на принтере лист, лежащий поверх планшета, содержал не так уж много информации; столбцы для путей 2 и 5 содержали только два слова: ничего не запланировано. На первом пути находился товарняк до Нью-Брансуика, Канада, отправлением в 5 вечера — не поможет. С 4 пути товарняк должен был отправиться в Берлингтон и Монреаль в 14:30. Лучше, но все равно недостаточно хорошо; если он не уйдет ровно в 14:30, у него почти наверняка будут большие неприятности. Информация по пути № 3 куда, как заметил Люк, горный оператор направил Нью-Ингленд Лэнд экспресс, пересекавший эстакаду, выглядела весьма привлекательно. Прибытием поезда № 4297 на станцию — время, после которого управляющий станцией будет заниматься (по крайней мере, теоретически) приемкой грузов, — значилось 9 утра, а в 10 утра 97-й должен был отправиться из Деннисон Ривер Бенд в Портленд, Мэн; Портсмут, Нью-Гемпшир и Стербридж, Массачусетс. До последнего города было не меньше трехсот миль, а может, и больше.

Люк отступил к заброшенной платформе и наблюдал, как вагоны продолжали катиться вниз по склону на различные пути, некоторые из них предназначались для поездов, которые должны были отправиться в этот день, другие просто будут стоять на путях, пока не понадобятся.

Составитель закончил свою работу и поднялся на ступеньку маневрового тепловоза, чтобы поговорить с машинистом. Оператор вышел и присоединился к ним. Раздался смех. Он отчетливо доносился до Люка в неподвижном утреннем воздухе, и ему нравился этот звук. Он слышал много раз смех взрослых в комнате отдыха на Уровне В, но он всегда звучал для него зловеще, как смех орков в романах Толкина. Этот исходил от людей, которые никогда не воровали детей и не погружали их в бак с водой. Смех мужчин, не имевших при себе специальных электрошокеров.

Машинист тепловоза протянул пакет. Составитель взял его и спустился вниз. Когда тепловоз начал медленно спускаться вниз по горбу, составитель и оператор взяли из пакета по пончику. Большие, посыпанные сахаром и, вероятно, начиненные джемом. У Люка заурчало в животе.

Двое му