КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 585001 томов
Объем библиотеки - 882 Гб.
Всего авторов - 233531
Пользователей - 107402

Впечатления

Lyusten про Винокуров: Начало (Боевая фантастика)

Какойто детский бред напополам с матами. Дальше пары десятков страниц ниасилил.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
renanim про Осадчук: Бастард (СИ) (Героическая фантастика)

давненько не встречал книгу которая затягивает.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Зайцев: Разрушитель (Фэнтези: прочее)

Понос слов. Начал читать и тут же бросил. ГГ - непонятно кто, куда то прется, попутно описывая всё что видит. Стиль Чукча - что вижу о том пою и без смысла и желательно на одной струне. Автор наслаждается, что может описывать предметы, но меня это почему то не восхищает, а даже просто грузит кучей не нужной и не интересной информацией. Спрашивается: А мне это интересно? Отвечаю: Нет.Не ценитель я художественной живописи в литературе при

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
greysed про Ланцов: Фрунзе. Том 2. Великий перелом (Альтернативная история)

Мерзкий этап нашей истории ,банка с пауками,ну и Ланцов тот ещё прозаик .

Рейтинг: 0 ( 4 за, 4 против).
s_ta_s про (Айрест): Играя с огнём (СИ) (Фэнтези: прочее)

На тройку с натяжкой. Грамотность автора оставляет желать лучшего, знание реалий Британии 30-х годов не выдерживает никакой критики, логика хромает на обе ноги.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Абезгауз: Справочник по вероятностным расчетам. - 2-е изд., доп. и испр. (Математика)

Вот вы, ребята, странные люди. Хотите иметь хорошую книгу на халяву. Вам эту книгу на халяву делают, но вы даже не утруждаете себя тем, чтобы сказать спасибо чуваку, который сделал для вас на халяву книгу. Это ведь так утомительно - нажать две кнопки.
А я е..ся с этой книгой целый день. Нигде не найдете этой книги в лучшем качестве.
Так и с другими книгами и книгоделами. Хамство - норма жизни!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Серж Ермаков про Ермаков: Человек есть частица-волна. Суть Антропного ряда Вселенной (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Вот ведь не уймется человек. Пишет и пишет, пишет и пишет... И все ни о чем. Просто Захария Ситчин и Елена Блаватская в одном флаконе. И темы то какие поднимает. Аж дух захватывает, и не поймет чудак-человек, что мир в принципе непознаваем людьми. Мы можем сколь угодно долго и с умным видом рассуждать и дуализме света (у автора то же самое и о человеке), совершенно не объясняя сам принцип дуализма и что это за "штука" такая. Люди!!! Не тратьте

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Океан. Выпуск четвертый [Константин Бадигин] (fb2) читать онлайн

- Океан. Выпуск четвертый (пер. Марк Исаакович Беленький) (а.с. Антология приключений -1978) (и.с. Океан-4) 2.98 Мб, 385с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Константин Сергеевич Бадигин - Александр Николаевич Плотников - Робер Стенюи - Владимир Натанович Орлов - Григорий Михайлович Поженян

Настройки текста:



Океан. Выпуск четвертый

ПРИХОДИ К НАМ НА МОРЕ!

Т. Б. Гуженко, министр Морского флота СССР, Герой Социалистического Труда ЖДУТ ТЕБЯ ОКЕАНСКИЕ ДОРОГИ

Ты взял в руки книгу с заманчивым названием «Океан». Значит, слово на ее обложке для тебя не простой звук; наверное, когда-то овладела тобой мечта о дальних плаваниях, о суровой романтике морской службы. Что ж, прекрасная мечта, достойная отважного, сильного духом и телом человека! А в наше неповторимое время все мечты сбываются.

Родина наша с давних пор является морской державой. Карта Мирового океана испещрена именами русских моряков-первооткрывателей, названиями российских кораблей, плавания которых навсегда вошли в историю борьбы человека с коварной морской стихией.

Но огромная Россия в дореволюционное время не имела достойного ее величия торгового флота. На голубых океанских путях не часто можно было встретить судно под русским флагом. И в первые десятилетия Советской власти наши немногочисленные, далеко не первоклассные пароходы ходили лишь давно проторенными курсами вдоль берегов Евразии.

За годы последних пятилеток картина совершенно изменилась. Торговый флот, созданный советским народом под мудрым руководством Ленинской партии, вышел на широкие океанские просторы.

Ныне советский Морской флот занимает пятое место в мире. Сто двадцать прибрежных стран, тысяча семьсот портов знают сегодня советский флаг, с уважением говорят о наших суперсовременных судах, доставляющих любые грузы в самые отдаленные точки планеты, восхищаются их экипажами, которые славятся своей отличной выучкой, высокой дисциплиной и готовностью всегда оказать помощь любому судну, терпящему бедствие. В прошлом году советский атомный ледокол «Арктика» совершил славный подвиг в Ледовитом океане. Впервые самоходный корабль, круша и ломая арктические льды, достиг самой северной точки земного шара.

Нынче не встретишь на палубах наших судов пресловутого «котельного духа» — полуграмотного кочегара, знающего лишь свою топку да лопату. Да и кочегаров, как и самих пароходов, давным-давно нет в нашем Морском флоте. Многие матросы имеют законченное среднее или специальное образование, а живут они в таких условиях, о которых даже не мечтали торговые моряки в былые времена. Лишь ветераны помнят тесные многоместные кубрики с двухъярусными койками. Сегодня весь экипаж судна размещается в одно-двухместных каютах. Отличные бытовые условия — вплоть до персональных душевых и кондиционированного воздуха — стали обычной нормой на советском судне, как и хорошие библиотеки, телевизоры, наборы музыкальных инструментов.

Невольно вспоминаются слова старой доброй песни:

Что нам штормы, ураганы,
Нам не страшен океан,
Молодые капитаны
Поведут наш караван… —
когда думаешь о сегодняшних кадрах Морского флота. И капитаны сплошь и рядом молодые, и подавляющее большинство экипажей составляет молодежь. Да и кому, как не молодым, надлежит помериться силами с ледовыми полями Северного морского пути и штормами «ревущих сороковых» широт?

И стоят молодые на мостиках и палубах «молодых» судов, недавно сошедших со стапелей и оснащенных по последнему слову техники. Мощные, экономичные энергетические системы, совершенные навигационные приборы, основанные на достижениях автоматики, электроники и космонавтики, надежные, высокопроизводительные швартовые и грузовые устройства.

Умная и производительная техника освободила экипажи от изнурительного ручного труда, но зато потребовала от каждого моряка высоких знаний, четко отработанных навыков и мастерства. Производительность труда на судах советского Морского флота за последние годы многократно возросла. Если совсем недавно экипаж судна водоизмещением в десять тысяч тонн составлял сорок пять человек, то теперь на танкере-«стотысячнике» успешно справляются со всеми механизмами тридцать два человека.

Торговля среди прочих задач преследует выгоду и прибыль. А ведь действовать нашему Морскому флоту приходится в условиях жестокой конкуренции с крупными флотами капиталистических стран. Значит, каждая пара рабочих рук на судне, каждая копейка производственных расходов должны быть на строгом счету.

Чтобы успешно развивать торговый флот, необходимо не только уметь выбирать самые выгодные и самые безопасные морские дороги, но еще и учитывать конъюнктуру мирового рынка, умело строить коммерческие прогнозы, зорко следить за всеми новинками морского дела, а порой идти на разумный риск, чтобы ни на шаг не отстать от передовых капиталистических морских транспортных фирм.

Сейчас можно с гордостью сказать, что мы научились всему этому. Морской флот Советского Союза приносит большие доходы, не знает кризисных ситуаций и простоев. А экипажи всех наших судов все свои знания, опыт и умение сознательно отдают нелегкому делу — безаварийной, своевременной и выгодной погрузке, доставке по назначению в любое время года и разгрузке самых разнообразных товаров.

Плавать на торговых судах вовсе не легко. От рядового члена экипажа морская служба требует безупречной сознательной дисциплины, высокого чувства долга, готовности в любую минуту пойти на риск, а порой и на подвиг.

Капитану современного океанского судна мало быть хорошим судоводителем. Он должен быть еще и умелым администратором, грамотным экономистом, опытным коммерсантом, а порой и тонким дипломатом, потому что вдали от родных берегов, в чужом далеком порту, в любой момент могут возникнуть обстоятельства, при которых капитан от имени Советской Родины, чей флаг несет его судно, должен немедленно принять единственно верное решение.

Нет, совсем не легка служба в Морском флоте! Но зато тот, кто сознательно выбрал ее, увидит дальние страны и в самые далекие уголки земного шара принесет правду о нашей Советской Родине.

Если ты выберешь этот путь, помни: на борту советского торгового судна тебя по-доброму встретит дружная семья бывалых, грамотных, умных и смелых людей.

ПЛЕЩЕТ МОРСКАЯ ВОЛНА

Константин Бадигин, Герой Советского Союза С ПАРОВОЗАМИ ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН Записки капитана

Во Владивосток я приехал в начале июля 1943 года. Вышел из вагона и сразу окунулся будто в молочное море. Густой приморский туман держал Владивосток в плену. Как всегда неожиданно, он выполз из Гнилого угла и, постепенно расширяясь, наступал на город, заполнял улицы, переулки, дворы. Туман заползал во все поры, затруднял дыхание.

На рейде невидимые корабли отзванивали сигналы, пронзительно вскрикивал портовый буксир. На Ленинской улице гудели автомашины, непрерывно трезвонил трамвай, скользящий размытой тенью. Кляксами расплывались электрические лампочки, зажженные в окнах магазинов.

Город и порт Владивосток был мне знаком давно. Здесь в 1932 году окончил мореходку, плавал на судах морского пароходства и на ледоколе «Красин». Здесь вступил в партию…

В номер гостиницы, где я остановился, пришел посыльный с приказом немедленно явиться в пароходство. Начальник пароходства товарищ Федотов объяснил, что я назначаюсь капитаном на теплоход «Клара Цеткин». Знакомое название. Припомнилось, что встречался с этим судном в Архангельске: то ли отправлял его в Арктику, то ли выкалывал из льдов Двины.

Теплоход стоял у восьмого причала, пришвартованный кормой к берегу. Старший механик Виктор Иванович Копанев рассказал мне об аварии, которую они недавно потерпели.

В апреле 1943 года судно стояло на якоре в бухте Рында. При сильных ветрах от норд-оста лоция этих мест рекомендует становиться на якорь ближе к берегу. Однако капитан решил, что в данном случае следует стать на якорь подальше от берега. Шел снег, видимость отсутствовала. Ночью сильным ветром судно сорвало с якоря и снесло на камни. Меня поразило бездействие вахтенной службы, заметившей дрейф теплохода только после того, как сорвало ленточный стопор брашпиля. Когда спохватились и дали машине ход, судно крепко сидело на камнях.

В результате днище судна оказалось разорванным под вторым и третьим трюмами. После того как ветер стих, его сняли с камней, завели шланги, откачали воду, поставили цементные ящики. Машина, к счастью, оказалась неповрежденной, и «Клара Цеткин» пришла во Владивосток, можно сказать, своим ходом, правда с помощью буксира.

Несколько слов о биографии теплохода. Он построен в Ленинграде в 1933 году для перевозки лесных грузов из портов Белого и Балтийского морей в порты Англии и континента. Судно однопалубное, с баком, средней надстройкой и ютом. Помещения команды располагались в средней надстройке, на главной палубе, спардеке и ботдеке.

Всего груза вместе с запасом топлива и воды теплоход мог поднять около шести тысяч тонн. В общем, по тем временам судно было хорошее и быстроходное. Я познакомился с его экипажем и, забегая вперед, скажу: команда оказалась отличной и мне не приходилось жалеть, что я связал с ней свою судьбу на долгие и трудные три года.

Бывший капитан теплохода, а теперь старший помощник Семен Евгеньевич Никифоров при первом же разговоре стал меня уверять, что авария пустячная и что все быстро и хорошо сделают в плавдоке.

Я был значительно моложе старшего помощника и по капитанскому стажу и по возрасту. Это ставило меня в несколько неловкое положение, и я не счел возможным вступать в обсуждение причин аварии.

На следующий день от начальника пароходства Федотова я получил официальный приказ на ремонт в Совгавани и рейсовое задание.

Вечером меня ждал приятный сюрприз. Приехал мой старый друг, с которым мы плавали еще матросами, Саша Аристов. Он совершил знаменитый рейс третьим помощником на пароходе «Уэлен», вступившем в бой у берегов Австралии с японской подводной лодкой. Самураи не обратили внимания на опознавательные знаки Советского Союза, напали на советское судно, надеясь на безнаказанность, но просчитались!

— Меня ранило в первой же атаке подводной лодки, — рассказывал Саша Аристов. — Четвертым выстрелом японцы разбили две лебедки, повредили палубную паровую магистраль, пробили в нескольких местах палубу. Осколки продырявили переднюю стенку надстройки. Взрывной волной свалило нашего капитана, ранило его в шею и правую руку. В общем, наделали нам японцы дел, и всего за полторы минуты. Потом лодка погрузилась. Но наша команда решила сражаться с ней до последнего. Орудийный расчет занял свои места.

— Время было светлое?

— Какое там! Темнотища, время полуночное. Второй раз лодка всплыла через сорок минут и выпустила два снаряда. Третий раз лодка всплыла совсем близко — сто метров с левого борта. Пулеметчики сразу открыли огонь. Успели выстрелить и два раза из пушки. Второй снаряд угодил прямо в лодку у переднего края рубки. Ты учти, военных у нас не было, сами управились.

— Кто пушкой командовал?

— Второй помощник Мель, а наводчиком был машинист Николаев, ну, и пулеметчики не подкачали. И врач, женщина у нас, Сергеева, молодец, умело и быстро перевязывала раненых. Капитан Николай Никитич Малахов, несмотря на раны, находился на мостике до самого прихода в порт.


Итак, мечта моя сбылась, я получил неплохой теплоход и был очень счастлив. Мне и не снилось, сколько ждет меня впереди неприятностей и какую трепку нервов испытаю я на первых порах.

Несколько часов я проверял карты и знакомился с лоцией приморского берега. В штурманской было тихо. Два больших иллюминатора плотно задернуты зелеными занавесками. Четко, с металлическим звоном отбивал полусекунды хронометр, невидимый в своей бархатной пещерке.

Еще раз просмотрел список экипажа. Кроме Никифорова, старшего помощника, в нем значились Николай Дудников вторым и Роза Гельфанд третьим помощником. Старший радист — Сергей Лукьянчиков. Хорошее впечатление произвели боцман Павел Пономарев из архангельских поморов и плотник Владимир Апоницын. Секретарь партийной ячейки — старший моторист Яков Сидорович Захарченко. Больше половины экипажа работали на теплоходе несколько лет, со времени его постройки, и судно знали превосходно.

Утром мы в море. Минуем маяк Поворотный. Теплоход двигается на северо-восток вдоль гористого берега. Один за другим слева по курсу возникают в лиловой дали мысы, словно кто-то невидимый переставляет декорации. На западе у самого горизонта синеют величественные вершины Сихотэ-Алиня, заросшие лесом, прорезанные узкими крутыми падями. К морю ущелья-овраги мелели и раздвигались, образуя широкие разлоги.

В одном месте, совсем близко у моря, горела тайга. Тучи дыма висели над лесом. Ветер приносил на теплоход тревожный запах смолистой гари.

В море мы услышали радостную весть. Битва на Курской дуге окончилась победой наших войск.

«Немецкий план летнего наступления, — гласил приказ Верховного Главнокомандующего, — надо считать полностью провалившимся. Тем самым разоблачена легенда о том, что немцы в летнем наступлении всегда одерживают победы, а советские войска вынуждены будто бы находиться в отступлении…»

Итак, еще одна легенда развеяна.

На третий день прошли траверз маяка. А вот и Совгавань. Круто повернули налево. Миновали маленький островок. Направо — бухта Константиновская. Самая глубокая и спокойная бухта в Совгавани. Мне вспомнилось, как я еще матросом на пароходе «Индигирка» приходил в эти места много лет назад. Сколько нового и интересного таили тогда эти берега! В том далеком плавании море совсем очаровало меня.

Наконец мы пришвартовались у ветхой деревянной пристани поселка Совгавань и приступили к выгрузке. Не буду рассказывать подробности ремонта на заводе Дальневосточного пароходства, хотя все документы я бережно храню до сих пор. Но коротко, несколько слов, сказать необходимо.

В док я вошел без помощи буксира. Его пока не было в Совгавани. Закрыли нам днище быстро. Ремонтировали с помощью дублировок, подварки заклепок и подкреплений, временно обеспечивающих живучесть. Скажу откровенно — ремонт производился далеко не по первому разряду. Вопрос шел о летнем переходе в один из портов США, где предполагалось полное восстановление прочности корпуса.

Не стану перечислять все беды, происшедшие из-за плохо проведенного ремонта. Могу только сказать, что в этот тяжелый период я особенно полюбил свое судно. Моряки, как правило, любят корабль, на котором работают. Для настоящих моряков он словно живое любимое существо. Они ухаживают за ним, держат его в чистоте и порядке, привязываются к нему, как к своему родному детищу. Маленькое судно или большое, красивое, современное или устаревшее, оно все равно дорого и близко. У поморов, лучших моряков России, до недавнего прошлого бытовали приметы на этот счет. Не дай бог в сердцах ругнуть свое судно, если оно плохо разворачивается, рыскает во время хода. Судно может обидеться — и тогда прощай спокойное плавание. Обращение с судном должно быть только ласковое.

Я, помню, плавал в Архангельске в 1933 году со старым капитаном Хабаровым, опытным, но беспокойным человеком. Иногда совсем неожиданно, в самый, казалось, неудобный момент, он начинал делиться своими воспоминаниями, и тогда можно было услышать много интересных вещей. Швартовались мы как-то раз к пассажирской пристани. Капитан Хабаров запоздал с задним ходом и с беспокойством посматривал, как движется вперед судно. От нетерпения он притопывал ногой и что-то говорил про себя. Я прислушался. «Миленький, остановись, миленький, не подведи, — твердил он. — Родименький, отблагодарю». Посулы, видно, помогли, и судно остановилось в нужном месте. Капитан Хабаров ласково погладил полированные поручни на мостике.

К БЕРЕГАМ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

Пока выгружали бревна, которые мы привезли из Совгавани, я старался получить в пароходстве груз на переход в США, а это дело непростое.

Предстояло погрузить около трех тысяч тонн досок и руду. Брать полный груз руды на судно, находящееся в аварийном состоянии, я считал невозможным. Но и без нее нельзя было отправляться в плавание: лес шел только до острова Адак. А на переход через Тихий океан леса не дали. Значит, полпути залатанное днище теплохода будет хлюпать по волнам, и заплаты полетят сразу — в этом я не сомневался. Руда должна притопить аварийное днище. Но она одновременно понизит центр тяжести судна и придаст ему стремительность при качке. Тоже опасно.

Долго я колебался и после бессонной ночи все же согласился принять 1200 тонн руды. Она грузилась как балласт, ее распределили тонким слоем во всех трюмах, кроме первого, носового. Сверху грузили доски: лесной груз увеличивал плавучесть судна.

Утром 10 декабря 1943 года я пришел за наставлениями к начальнику пароходства.

— Что ж, — сказал Василий Федорович, — о чем с тобой говорить, пожалуй что все сам знаешь… Одно скажу: будь осторожен. Не суйся в проливы в тумане.

После обеда, приняв на борт лоцмана, мы вышли за боновое ограждение и направились в порт Находку для бункеровки. Деревянный причал едва дышал, швартоваться приходилось без буксира. Но во время войны мы привыкли обходиться «без удобств». Декабрь давал себя знать. Морозило, бухта забита намерзшим льдом. На следующий день утром, заполнив топливом цистерны, отвинтили шланги и приготовились к отходу. Пришли пограничники, явился лоцман, и снова заработала машина.

12 декабря шли с лоцманом к бухте Валентина. Радист принес на мостик радиограмму:

«Пароход «Валерий Чкалов»… широта, долгота. Получил трещину, лопнула палуба, обшивка правого борта до ватерлинии. Положение судна чрезвычайно опасное, требуется немедленная помощь КМОР. Шанцберг».

Как всегда при получении подобных телеграмм, на душе становится тяжко. Где-то в штормовом море борются люди за свой пароход, их жизнь в опасности. Представил себе Александра Федоровича Шанцберга, с которым мы знакомы. Высокий краснолицый старик с совсем белыми волосами. Трудно ему сейчас…

Я проложил на генеральной карте Баренцева моря координаты. Судно находилось далеко, где-то у Алеутских островов… На призыв откликнулось несколько ближайших к «Чкалову» судов. На следующий день началась буксировка терпевшего аварию судна, а затем произошла трагедия: судно переломилось. В конце концов обе его половины были спасены и отбуксированы в порт.

Позже мне рассказал об этой аварии Александр Федорович Шанцберг.


Вечером прошли опасные места, приходилось идти по фарватеру среди минных полей, известному только лоцману, и стали на якорь в бухте Валентина. Здесь уходил лоцман и начиналось самостоятельное плавание.

Туман — давнишний враг моряков. Мы увидели его издали: огромный белый занавес, спустившийся с неба, двигался нам навстречу. Нижняя часть занавеса медленно колыхалась в волнах. А потом судно вдруг сразу очутилось в густой молочной пелене, и с капитанского мостика с трудом можно было различить, что делалось на баке или на юте. Вахтенные напрасно силятся что-нибудь рассмотреть в тумане. Каждые две минуты судовые сирены резким воем нарушают привычный и равномерный шум работающих дизелей, предупреждая встречные суда…

Широки морские дороги, и все же столкновения судов нередко случаются в морской практике.

Пролив Лаперуза прошли благополучно. При хороших определениях у острова Хоккайдо выход на восток не представляет трудности.

Примерно на меридиане порта Отомари увидели японский сторожевик. Он подошел совсем близко, и офицер, стоявший на мостике, стал по-русски задавать нам вопросы:

— Как называется ваше судно? — И, помолчав, добавил: — Если будете говорить неправду, арестую. Откуда идете? Какой груз? Сколько экипажа на борту? Есть ли пассажиры на борту? Сколько брутто-тонн пароход? В каком году построен пароход? Название судна передайте огнем.

Мы ответили на все вопросы, и сторожевик отошел, разрешив нам следовать дальше. Японцы стали вежливее. Наши победы под Сталинградом и на Курской дуге заметно поубавили спеси японским воякам.

Охотское море встретило нас неласково. Дул свирепый норд-вест, в левый борт ударяла волна, заливая палубу и грузовые люки. Волны быстро увеличивались, качка делалась стремительнее и злей. Ветер достиг штормовой силы.

Неприятности в море случаются, как правило, ночью. В три часа второй помощник Николай Дудников разбудил меня. Оказалось, что в корпусе появилась течь…

Нерадостное, хмурое утро. Видимость всего двести — триста метров. Повалил густой снег. Сила ветра приближалась к урагану. Зыбь двигалась с северо-запада высокими валами с яростными гребнями на верхушках. Удары волн в левый борт сделались сильнее. Вода, попадая на люки, стрелы и такелаж, замерзала. Стремительная качка, крен на оба борта — тридцать градусов. Картина вокруг неприглядная — краски серая и черная.

Держаться на ногах трудно.

Тревогу умеряло сознание, что в трюмах лежат сосновые доски. Если море оторвет листы на пробоинах, судно останется на плаву.

Прошло два дня. Ураганный ветер по-прежнему гнал на наш теплоход зеленовато-серые пенящиеся волны. Качка усилилась, и крен теперь достигал тридцати пяти градусов.

Мне было тогда тридцать два года, я был здоров, стремительные переваливания с борта на борт выдерживал довольно легко. Но и я в конце вторых суток отяжелел и, помню, увидел у себя в каюте… двух Копаневых. Галлюцинация, весьма озадачившая меня.

Опять тревожные вести. Вода из люка левого борта номер три откачке не поддается и через измерительную трубку проникает в туннель гребного вала. Воду спустили через открытые пробки. Вода идет ржавая, видимо, вместе с рудой.

К вечеру ветер утих до силы обычного шторма. Взяли радиопеленг Лопатки, южного мыса Камчатки. Немного отлегло от души — все-таки зацепились за точное место на берегу.

Маяк на мысе Лопатка! Сколько раз ты выручал меня в труднейшем положении, давая возможность безопасно пройти пролив. Японцы во время войны держали в своих руках всю Курильскую гряду, и, несмотря на то что между островами были превосходные широкие и свободные от опасностей проливы, они запрещали проход через них. Мы, советские моряки, могли плавать Первым Курильским проливом между мысом Лопатка и островом Шумшу. В наших руках была половина пролива, другая принадлежала японцам.

Для навигации Первый пролив не очень удобен и поэтому в мирное время использовался редко. От мыса Лопатка на северо-запад шла длинная гряда каменных рифов, а посередине на всех картах значилась пятиметровая банка. Как мне рассказывали, капитан Иван Чечельницкий когда-то сидел здесь на своем пароходе, и, хотя последующими промерами банку не обнаружили, на картах ее отмечали. Я был уверен, что Чечельницкий сидел где-то в другом месте, однако старался, как и все, держаться от банки подальше.


В общем, эта банка Чечельницкого суживала и без того узкий пролив.

В час ночи 18 декабря увидели на северо-востоке красный проблесковый огонь. Ни на карте, ни в описании огней и знаков, ни в лоции огонь не обозначен. Весьма неприятное положение. Решил довериться маяку Лопатки, однако пришлось все же на всякий случай дать малый ход и продержаться до рассвета.

Несколько раз выходил на мостик и приглядывался к рубиновому огоньку. Всю ночь он тревожил душу. Утром показался берег, однако тут же скрылся за пеленой тумана. Двигаемся на ощупь, каждые пятнадцать минут берем радиопеленг Лопатки и измеряем глубину.

Современному судоводителю покажется странной наша тревога при прохождении Первого пролива: конечно, с локатором плавание в нем не представляет особых трудностей.

В проливе зыбь уменьшилась, и все мы вздохнули с облегчением. К обеду открылись берега, и я увидел стройную башню маяка Лопатки и маяк на противоположном японском берегу. Миновали благополучно и банку Ивана Чечельницкого. Теплоход вошел в Тихий океан.

Под защитой полуострова Камчатка идем почти спокойно. Ветер умеренный, и зыбь в два-три раза меньше, чем в Охотском море. Теперь наш курс — вдоль побережья Камчатки. Приближались новые заботы, еще более тяжелые. Дело в том, что по грузовым документам — коносаментам, — находящимся на судне, и по записям в вахтенном журнале видно, что наш теплоход следует в Петропавловск, где ему надлежит сдать груз. Но это не так. Мы идем на остров Адак, принадлежавший американцам, и там будем разгружаться. Когда пройдем Петропавловск, путь наш — к Алеутским островам.

Прошли Авачинскую губу, в глубине которой находился Петропавловск. Берега видны хорошо. Мысы четко различаются. Неожиданно появился самолет «дуглас». Объявлена боевая тревога. Самолет сделал один круг над пароходом и улетел. Через пятнадцать минут появился снова. Опять боевая тревога; каждый занял свое место у скорострельных пушек и пулеметов. Вахтенные на мостике старательно обшаривали биноклями каждый уголок неба и моря. Взгляд штурмана следил за барашками волн: за белой пеной иногда прячется перископ. В этих широтах водятся не только мирные кашалоты, но и подводные лодки.

В четыре часа 19 декабря определились по мысам Камчатский и Африка и легли курсом на чистый восток.

Пока мы шли рекомендованным курсом в десятимильном коридоре, нас, по идее, должны были миновать всякие случайности войны. Ночью на пароходе зажигалась елочка (три вертикальных огня — зеленый, красный, зеленый), а днем нас могли отличать по советским флагам, нарисованным по бортам и на брезентах трюмов, и по гигантским буквам «СССР». И сверху и с моря видно, что идет пароход, принадлежащий Советскому Союзу.

22 декабря пересекли 180-й меридиан и, таким образом, стали считать 22-е число «повторяющимся дважды». В полдень мы находились в Западном полушарии. Определившись по солнцу, легли на курс «чистый юг», прямо на остров Адак. Наступило тревожное время. Теперь японские подводные лодки или надводные корабли могли в любой миг остановить наш пароход. Вызвали радиостанцию на Адаке. Так было предписано инструкцией. Никто нам не ответил. Радист спросил у меня разрешения повторить вызов и снова вышел в эфир. И опять никто не ответил. Вызывая американскую радиостанцию, мы обращали на себя внимание японцев. Решил больше не рисковать.

В четверг 23 декабря ночью по курсу примерно за шестьдесят миль показалось огромное зарево над островом Адак. С рассветом подошли к северной оконечности острова.

Адак относится к группе Андреяновских островов. К западу расположены Крысьи острова, среди них знаменитый Кыска. 7 июня 1942 года остров Кыска захватили японцы. Такое соседство нас не радует.

Берег приближается. Его низкая полоса выступает небольшим мысом к северу. Видны два дома, сигнальная мачта. На самом конце мыса — знак в виде прямоугольной черной башни. На теплоходе подняли позывные сигналы — никакого движения. Желая обратить на себя внимание, подошли к берегу совсем близко и непрерывно гудели сиреной.

Самое странное заключалось в том, что самолеты, летавшие над нами, не обращали никакого внимания на теплоход.

Целый день свирепствовала пурга. Мы ходили взад и вперед на видимости сигнального поста. Целый день гудели, звали Адак по радио, давали световые сигналы — все напрасно. В любую минуту могли появиться подводные лодки японцев и потопить нас, не обращая внимания на флаги, буквально на глазах у американцев.

— Что будем делать, Константин Сергеевич? — спросил старпом Петр Николаевич Василевский, заступивший на вечернюю вахту. — Ветер штормовой, несет на остров.

— Работайте малым ходом на ветер.

Волнение моря усиливалось. Наш теплоход снова стало валить с борта на борт.

— Константин Сергеевич, поступление воды в балласты снова усилилось, — доложил старший механик.

Что делать? Вместо ожидаемого отдыха в закрытом порту — болтанка и возня с откачкой балластов. Войти в закрытую военно-морскую базу без лоцмана и карты невозможно. Ожидание лоцмана, по-видимому, бесполезно и опасно.

Немного успокаивало снова разгулявшееся волнение на море. В такую погоду вряд ли подводная лодка отважится атаковать наш теплоход. Подумав, решил дождаться завтрашнего утра, а пока отойти немного от берега.

За ужином обычного оживления не было. Командиры молча ели свой суп и надоевшие котлеты, пили мутный чай.

Наступил сочельник, канун рождественских праздников, 24 декабря. Мы снова подошли к острову Адак, всячески стараясь обратить на себя внимание. Шел частый снег, временами прояснялось. Над нами летали самолеты, а мы по-прежнему оставались незамеченными. Опять в машине появилась вода, и машинную команду подняли по тревоге…

В полдень терпение истощилось. Считая дальнейшее ожидание бесполезным, я решил идти к острову Акутан, открытой военной базе американцев, куда заходили все идущие в США советские суда. По пути в Акутан из трюма в машину все время поступала вода, ее откачивали насосами. Входили в бухту при сильном снегопаде, при видимости от трех до четырех кабельтовых.

В пять часов вечера в воскресенье 26 декабря отдали якорь в бухте. Течь в машину из трюма номер три усилилась, откачивающие устройства работали непрерывно. Сообщили на пост о своем прибытии, просили немедленно выслать конвойного офицера. Однако никто не явился, и мы простояли в ожидании всю ночь. Утром ветер усилился, и пришлось отдавать второй якорь. Для безопасности машина работала малым ходом вперед. Течь в машине не утихала, хотя волнения в бухте не было.

Полдень 28 декабря — никаких изменений. Возмущение экипажа велико, дорог каждый час, а мы теряем время сутками. Решил спустить моторную шлюпку и отправиться на берег. На берегу в удобном и теплом домике жили офицеры, переводчики и немногочисленный обслуживающий персонал.

Меня приняли на острове гостеприимно, радушно. Акутанская администрация крайне удивилась, услышав мой рассказ о наших мытарствах.

— Невозможно! Невероятно! Здесь, наверное, ошибка! — раздавались голоса.

Старший офицер базы обещал мне все узнать, приготовить карты для плавания. Как выяснилось позже, американцы пытались к нам приехать, но катер перевернулся на крутой волне и матрос-рулевой утонул. Остальные едва спаслись.

Карты для плавания на базу Адак, совершенно секретные и отлично выполненные, переводчик привез только на следующий день утром. Приглядевшись, я обнаружил, что с севера остров заминирован довольно основательно, и, значит… наш теплоход целые сутки гулял по минам. Мысленно поблагодарил морского бога, что все обошлось благополучно.

— Командование базы на Адаке приносит вам извинения, капитан. Произошло недоразумение, мы всё выяснили. Теперь вас встретит лоцман вот здесь. — Переводчик показал место на карте. — На Адаке вас ждут. Не смею больше задерживать.

И переводчик, пригубив из рюмки крепкой лимонной настойки, заторопился к трапу.

Не теряя минуты, мы выбрали якоря и, попрощавшись гудками с пароходами, стоявшими на рейде, двинулись к выходу.

В море нас встретил крепкий юго-западный ветер и крупная зыбь.

Плавать по новым подробным картам истинное наслаждение, все идет как по маслу. Мысы появляются за мысами и вовремя исчезают. Огни светят там, где им предназначено светить. Три раза в разных местах нас запрашивали посты наблюдения. Над теплоходом не раз проносились самолеты.

31 декабря в шесть часов вечера в точно указанном месте подошел лоцманский катер. И вот наконец лоцман на борту. Теперь нас от волны защищают берега, виднеющиеся со всех сторон. Через полчаса вошли в порт, а еще через полчаса с помощью юркого буксира пришвартовались к отличному новому причалу.

Спущен трап, на борту появились капитаны всех степеней, полковники, подполковники, сержанты и рядовые. Американцы радушно приветствовали нас как своих союзников и поздравили с наступающим Новым годом. И здесь, на Адаке, у причала, я вспомнил, что наступает новый, 1944 год…

Приняли нас без всяких формальностей. Но выход на берег экипажу запретили.

Рядом с нашим вахтенным краснофлотцем у трапа поставили армейского полисмена. Однако всех, кто приходил на теплоход, пропускали без всяких ограничений. Для нужд судна любезно предоставили офицера-переводчика, который днем и ночью находился на теплоходе.

Наступил Новый год. Поздравить с праздником приходили всё новые и новые люди. На острове Адак, на территории военно-морской базы, соблюдался строгий сухой закон, и поэтому желающих поздравить меня нашлось много. Визитеры сообщили, что на базе были попытки варить крепкую бражку из сока ананасов и дрожжей, однако самогонщиков посадили под арест.

На скорую руку мы приготовили встречу Нового года. У всех было одно желание: поднимая бокалы, все произносили два слова: «За победу!»

После бурных дней, проведенных в море, наступили первые часы покоя. Все радовались, что вырвались живыми и здоровыми из довольно сложного положения.

Поздравить экипаж теплохода с Новым годом пришли армейские музыканты. Их превосходная игра доставила нам большое удовольствие. Наши корабельные дамы — буфетчица и дневальные, а особенно третий помощник капитана Роза Завельевна Гельфанд — получили множество разнообразных сувениров. Словом, для всех нас это была памятная дата, и в эту ночь долго никто не мог уснуть. Мы словно переселились в другое царство — в царство покоя и благополучия.


Однако дело есть дело, и американские солдаты в половине второго приступили к выгрузке. Работа шла споро, сразу на все пять трюмов. К полудню прибыли водолазы для осмотра подводной части. Я просил док, однако дока командир порта не дал, ответив, что он занят. Водолазы, осмотрев днище, нашли, что дублеровка в носовой части оторвана, а поставленные для подкрепления гужены вырваны ударами зыби. Там, где торчали гужены, остались многочисленные дыры. Наши опасения подтвердились.

На следующий день прибыл адъютант командующего Северотихоокеанским флотом адмирала Франка Жака Флетчера с приглашением посетить его. Адмирал принял меня и старшего помощника Петра Николаевича Василевского в своем штабе без переводчика и каких-либо других лиц. Это был высокий розовощекий и седовласый человек, типичный английский моряк. Возле его ног, как и следовало ожидать, лежал огромный дог. Вестовой принес нам по чашечке кофе, сахарницу и вазочку с печеньем. Адмирал прежде всего представил нам своего пса, затем вежливо справился о нашем здоровье и о том, как мы дошли до Адака. Он поблагодарил за превосходные доски, которые мы привезли, весьма пригодные для постройки аэродромов на каменистом острове. Затем спросил наше мнение: успешно ли наши союзники бомбардируют Германию и могут ли эти бомбардировки отчасти заменить второй фронт? Мы ответили, что бомбардировки и второй фронт — вещи разные и что сейчас нужен второй фронт. Адмирал с нами согласился и твердо сказал, что его личное мнение — совершенная необходимость второго фронта, и в самом скором времени.

— Двадцать второго декабря я имел честь принимать у себя славного русского моряка, капитана Шанцберга, — заговорил о другом адмирал. — У него переломился во время жестокого шторма пароход. Шанцберг вел себя отлично. Обе половины парохода нам удалось прибуксировать на Большой Ситхин. Весь экипаж остался жив. В Америке они получат новый пароход «Валерий Чкалов».

Затем адмирал стал жаловаться на скверный климат Алеутских островов, затрудняющий постройку порта и прочих сооружений базы. Я сказал:

— Должен сделать заявление, адмирал, как союзник, желающий вам успеха.

— Я вас внимательно слушаю. — Командующий повернулся в мою сторону.

Я поведал обо всех наших злоключениях при подходе к острову и попытке вызова лоцмана.

— Не понимаю только одного: как мы не подорвались на ваших минах, — сказал я в конце, — пройдясь несколько раз взад и вперед по минным полям. Я огорчен как союзник, что ваши посты наблюдения и связи оказались не на должной высоте. Ведь вместо нашего судна мог находиться японский транспорт, он мог принести вам немало бед… Сколько самолетов пролетело над нашими головами!

Адмирал Флетчер выслушал меня, не проронив ни слова. Потом поблагодарил, как он выразился, за интересное сообщение, и, поднявшись, стал прощаться.

И вот мы возвращаемся на теплоход. То, что мы видим, поражает нас. Превосходные бетонированные дороги, много всевозможных машин всяких типов, перевозящих грузы. Много солдат по обочинам дороги. Чувствуется, что остров густо населен военными и что здесь ведется крупное строительство.

Сопровождавший нас офицер-переводчик давал объяснения. Он уточнил, что на острове около пяти тысяч машин, больше сорока тысяч солдат-армейцев и много летчиков и моряков. Он рассказал, что остров разбит на несколько секторов и в каждом строительством ведает инженерный генерал. Строительство засекречено, то, что делается в соседнем секторе, соседи не знают, и пропуска действительны только на своей территории. Есть несколько госпиталей: для флота, для авиации и армейских частей.

— На будущий год мы закончим строительство, — сказал водитель нашего «джипа». — Скорей бы, надоело. Вы знаете, — помолчав, добавил он, — японцы пытались захватить этот остров. В августе прошлого года через несколько дней после начала работ они высадились на западном берегу бухты Килик на шестидесяти резиновых шлюпках, по шесть солдат в шлюпке. Мы дали им высадиться и уничтожили пулеметным огнем… Да, сейчас Адак не возьмешь голыми руками. А ведь еще в прошлом году здесь никого не было. Голубые песцы — вот кто обитал на острове. Несколько человек — владельцев заповедника — приезжали сюда на летнее время. В августе мы построили первый аэродром, с этого все началось…

Я слушал водителя и вспоминал первых открывателей острова. Русские мореходы на малых парусных судах проникли сюда в начале XVIII века. Вся группа Алеутских островов от Аляски и до восточного острова Атту была открыта и обследована русскими.

Вместе с Аляской царское правительство продало в прошлом веке и Алеутские острова. Глубочайшая ошибка, но сделанного не вернешь…

По дороге остановились у небольшого магазина для солдат и офицеров. Водитель сказал, что таких магазинов на острове несколько. Большой выбор фруктов и всевозможных соков и, конечно, кока-кола, продукты, обувь, одежда и разные безделушки. Выпили по бутылочке кока-колы.

Бухточка Суппер-Ков, где расположен причал, у которого мы стояли, находится в превосходном заливе Хулух. Она врезается в западный берег и служит портом военно-морской базы.

Что я увидел в порту во время нашей стоянки? Во-первых, большой причал в виде буквы «Т» длиной около трехсот метров, а рядом с ним Г-образный, длиной около ста пятидесяти метров. Десятисаженные глубины у продольных причалов вполне пригодны для швартовки больших судов. Ширина причалов двадцать пять метров. Эти два причала образуют ковш для маломерных судов. Работы велись с широким размахом.

Я еще сидел в кают-компании за чаем, когда явился морской офицер в чине капитана второго ранга. Он попросил срочного конфиденциального разговора, и мы отправились с ним в каюту, прихватив по стакану чаю.

— Капитан, расскажите, что произошло двадцать третьего декабря, когда вы подходили к базе.

Я понял, что адмирал Флетчер начал расследование.

— Если возможно, покажите ваш путь на карте, — попросил моряк.

Я достал старую карту с прокладкой и новую, полученную в Акутане. Посланец покачивал головой и приговаривал:

— Ай-ай, это потрясающе! Целые сутки вы ходили по минам. Ни пост, ни самолеты не заметили вас.

— Может быть, и заметили, однако не доложили начальству, и нам пришлось идти в Акутан. Потеряно впустую восемь суток во время войны.

— Ай-ай! Я разберусь, выясню.

Через час капитан второго ранга любезно раскланялся и покинул судно. Я взял с полки книгу, расположился поудобнее в кресле и стал читать. Через десять минут в каюту постучал еще один моряк. Этот был чином пониже. Он пришел с толстой тетрадью, в которую записал мой рассказ о злополучных событиях 23 декабря.

Переводчик между тем рассказал мне о порядках на острове. Кроме сухого закона, здесь строгая военная цензура. Офицеру в чине майора поручен просмотр всей корреспонденции. В каждой части есть человек, которому передаются письма в незапечатанном виде. По большей части это священник в военной форме. О просмотре корреспонденции личному составу базы объявлено официально. Издается газета с надписью: «Вынос газеты за пределы острова категорически запрещен». Чтобы военнослужащие могли послать газету родным и близким, выпущен специальный новогодний номер.

Наконец я остался один и с наслаждением продолжал читать роман Вальтера Скотта.

Но снова раздался стук в дверь. Опять переводчик и с ним военный в чине армейского капитана. Форма американских военно-воздушных сил.

Капитан представился и попросил меня рассказать о событиях 23 декабря. Пришлось все повторить. Я считал, что помогаю союзникам в войне против общего врага.

Добросовестно заполнив страничку в записной книжке, капитан с гордостью сказал:

— Наши летчики первого января и сегодня, четвертого января, бомбили Парамушир. С последнего полета они недавно возвратились. Все живы и здоровы, а бомбы оставили японцам… Приезжайте к нам в гости, — пригласил капитан. — Летом у нас хорошо — озера, речки, хорошо ловится рыба, есть форель. Даже трава растет, — закончил он с усмешкой, — похожая на овес. Лето есть лето, а сейчас январь на дворе. Как ваши первооткрыватели, русские мореходы, заметили, здесь, на острове, всегда осень. И летом может быть снег и зимой дождь. Так и живем.

Он сказал еще, что адмирал Флетчер справедлив, но строг и что все его побаиваются.

На следующий день грузовые операции закончились, буксиры немедленно отвели нас на рейд, и мы отдали якорь на глубине тридцати саженей.

Баржу привели только вечером. К девяти часам вечера взяли 66 тонн дизельного топлива и, не теряя ни минуты, двинулись в путь. Порт назначения — Сиэтл; там мы должны выгрузить остальной груз — руду. Как я уже говорил, руда вызывала у меня беспокойство. Плавучий груз мы, увы, оставили на Адаке. Осталась руда. Центр тяжести, и без того низкий на лесовозах, еще больше понизился.

Полученная в порту навигационная карта на январь предсказывала сильные ветры. «Роза ветров» была угрожающей.

Что же сказать об американцах на Адаке? Как они приняли наш теплоход, как отнеслись к нам, советским морякам?

Все делалось от души, без всякого нажима. У нас об этих встречах остались самые хорошие воспоминания.

Рядовой американский народ явно сочувствовал советским людям. Но в то же время в Америке действовали иные силы. Мне запомнились очень назойливые вопросы переводчика о Камчатке. Он приносил секретную карту полуострова, где с большой точностью были указаны названия с русским произношением. Смысл его вопросов, касаемых Камчатки, мне показался странным.

ВЕЛИКИЙ, ИЛИ ТИХИЙ

В субботу 8 января вышли в Тихий океан. Ветер крепкий, северо-западный. Пасмурно. Кривая барометра ползла кверху, но вскоре стала падать, а ветер перешел на западный, потом к югу, набирая постепенно силу. К пяти часам утра 9 января восточный ветер достиг штормовой силы, зыбь быстро возрастала.

Молим морского бога прекратить свои забавы. Судно качает и с борта на борт и с носа на корму. Вода в трюмах прибывает. Заклинило руль. Новое испытание, ниспосланное нам, мы совсем не заслужили. Остановили машину. Через полчаса механики устранили неисправности, и мы снова легли на прежний курс. Ветровая волна усилилась. Мы приближались к центру циклона.

Когда наше отнюдь не маленькое судно поднималось на волнах, часть днища оголялась и словно повисала в воздухе. В стремительном своем падении, коснувшись воды, судно испытывало удары, потрясавшие его до основания. Когда оголялся винт, машина освобождалась от связывающих ее сил, и грохот дизеля врывался в рев разбушевавшейся стихии.

Временами корабль зарывался в белую кипящую пену. Сотни тонн воды обрушивались на палубу, и неопытному человеку могло показаться, что судно никогда больше не всплывет на поверхность. Но вот нос судна опять возникал среди волн, стремительно поднимался вверх, и вода с шумом сбегала в океан через штормовые шпигаты. Вахтенный штурман записал в судовой журнал: «Жестокий шторм, 11 баллов. Зыбь до 9 баллов». В такую погоду мало кому удается заснуть после тяжелой вахты. Спать приходится по-особому, упираясь ногами в стенки каюты.

Чтобы предохранить корпус корабля, изменили курс к югу. Хотя и адски качает, однако удары прекратились. А ветер все крепчает. К шестнадцати часам 9 января он достиг ураганной силы. Теперь речь шла о том, чтобы сохранить корабль от гибели.

Старпом Петр Николаевич проверил запасы воды и продовольствия в спасательных шлюпках. Добавили мясных консервов и галет. Петр Николаевич и боцман Павел Пономарев, помогавший старпому, прекрасно понимали, что спустить шлюпки в ревущее и грохочущее море вряд ли удастся. А я, расположившись между телеграфом и стенкой рулевой рубки, размышлял о надвигающейся катастрофе.

Корпус не выдержит… Насосы не справятся с откачкой воды. Погибнет судно, люди. Кто же виноват? Конечно, капитан. По тем временам он ни с кем не делил вины. Недоглядел, не предусмотрел, не распорядился… — все он, капитан. «Но, черт возьми, разве не предупреждал я начальника пароходства о недоброкачественном ремонте, не просил лесного груза до порта назначения?» — доказывал я кому-то невидимому. И тут же с досадой себе: «Ну и кусай теперь себе локти и утешайся тем, что ты все это предвидел и не мог ничего изменить».

Заглядывая вперед, оговорюсь, что через полтора десятка лет приказом министра ответственность капитана за аварию разделили между всеми лицами, участвующими в подготовке судна в рейс.

Но вернусь к тем штормовым временам. Петр Николаевич с трудом открыл дверь, прижатую ветром, и вошел в рубку. В это время судно стремительно повалилось на борт, он, не удержавшись, поехал по мокрому настилу и очутился у меня в объятиях.

— Запасы в шлюпках, на местах, — сказал он, отдышавшись, — и анкерки с водой.

— Лево руля судно не слушает, лево не идет! — испуганно крикнул рулевой. — Смотрите, я положил руль лево!

Действительно, аксиометр показывал всего пять градусов, и судно катилось вправо… Мы встретились со старшим помощником взглядами.

По-прежнему дул ветер от востоко-северо-востока ураганной силы. Огромные серо-зеленые волны поднимались и справа и слева, и по носу и по корме. Барометр продолжал падать.

Что делать? На этот вопрос должен дать ответ капитан, и дать немедленно.

Громко и тревожно зазвонил звонок машинного телефона. Старпом взял трубку.

— Насосы не берут воду. Уровень воды в носовых трюмах поднимается.

Судно сделалось игрушкой волн и ветра. Плавучесть его будет ухудшаться с каждым часом.

— Пойдемте посоветуемся, что делать, — обратился я к стармеху.

Судовые часы показывали без трех минут час ночи.

В каюте мне запомнились бархатные зеленые занавески на окнах, ложившиеся при качке почти горизонтально, и пенные потоки воды, катавшиеся с борта на борт. Что-то скрипело и постукивало внутри теплохода, словно он охал и просил помощи.

— Виктор Иванович, — без всякого вступления спросил я, — вы можете починить руль?

— Ничего не могу сделать… Даже не могу понять, в чем дело. Дьявольщина какая-то!

Стармех был бледен. На щеке темнело большое пятно машинного масла.

— Вы даже не надеетесь отремонтировать руль? Даже не указываете срока?!

— Какой срок? Если бы я знал, что́ ремонтировать! Руль где-то заклинило, но где?

— Что же вы предлагаете?

— Вызвать спасательный буксир и возвращаться обратно в Акутан. Необходим водолазный осмотр.

— Как думаете вы, Петр Николаевич?

— Я присоединяюсь к стармеху.

Теперь мне надо сосредоточиться и подумать как следует. Конечно, оставаться в таком беспомощном положении без надежды на исправление руля глупо. Болтаться поплавком на вздыбленном Тихом океане! Надо вызывать спасательный буксир немедленно… «Но все ли ты продумал, капитан?» — задал я вопрос себе. И вдруг пришла мысль: а если мы повернем на обратный курс, на запад, ветер нам будет в правый борт. Значит, руль придется откладывать вправо, а вправо он работает. Да, правильно. Так и сделаю. Чем ближе мы подойдем к Акутану, тем дешевле обойдется государству буксировка. Я снял трубку телефона. Посмотрел на часы: 1 час 20 минут.

— Мостик слушает.

— Полный ход. Курс двести семьдесят. Руль право, разворачивайтесь, я сейчас иду.

Перед моими глазами прошли все товарищи по теплоходу — матросы, мотористы, механики, штурманы. Буфетчица Варвара Андреевна, мальчишки — палубные ученики. Все они верят, что капитан знает, что делает. Почетное звание Героя Советского Союза еще больше заставляет верить. Некоторые из них сейчас спят, другие стоят на вахте на палубе и у машины.

Несмотря на утомительную качку, все механизмы действуют четко и непрерывно. Но почему руль работает лишь в одну сторону?..

Когда судно развернулось курсом на остров Акутан, условия, как я и предполагал, изменились. Судно слушалось.

Я был на ногах почти двое суток и теперь, когда напряжение спало, присел на дерматиновый диванчик в штурманской и мгновенно уснул.

В шесть утра меня разбудил старпом. Я сразу вскочил.

— Руль перестал заклиниваться, — сказал он, радостно улыбаясь.

— А что с ним было?

— Неизвестно. Может быть, повернуть? — посоветовал старпом. — Ветер немного утих, и волна стала меньше.

Действительно, волна заметно уменьшилась. Подумав, я приказал ложиться на прежний курс. Спустившись в каюту, взял лежавшую на столе телеграмму с вызовом спасательного буксира и спрятал ее в ящик стола. Сейчас она, написанная по-английски, лежит перед моими глазами. Сколько было переживаний и раздумий, пока я решил написать эту телеграмму, так и не переданную.

Отлегло от сердца. Идем вперед. Чувствую движение всем своим существом. То, что было недавно, вспоминается как дурной сон.

Однако ветер не утихает. Наоборот, снова стал набирать силу. Правда, ветер юго-западный, дует в корму с правого борта, значит, попутный. Стремительная качка не прекращается ни на один миг. Каждую минуту судно переваливается с борта на борт восемнадцать — двадцать раз.

Около часа ночи я с книгой в руках лежал на койке. Задремал. В головах горел ночничок, освещая слабым светом каюту. Проснулся от легкого щекотания. Сначала не мог понять, в чем дело. Но потом увидел огромную крысу, сидевшую в ногах на деревянном ограждении койки. Она осторожно скусывала кожу на моей пятке. Я шевельнулся. Мерзкое животное мгновенно исчезло. Необыкновенный случай. Мне не приходилось даже слышать о подобном нахальстве. Крысы на судах не редкость, удивляться вроде нечему. Но обычно они живут где-то внизу, в скрытых от человеческого глаза местах… Питаются крысы съедобными грузами в трюмах и запасами провизии экипажа.

В этом рейсе мы везли несъедобный груз. А вся наша провизия хранилась в судовом холодильнике. Забраться туда они не могли. Видимо, оголодали и осмелели. В Америке придется уничтожать их отравляющим газом.

…Ночью радист Лукьянчиков неожиданно вручил телеграмму:

«SOS. Широта 53—12, долгота 160—45. Окажите помощь, судно погружается в воду. Пароход «Тымлат» КМОР. Москаленко».

И сразу же еще одну телеграмму: радистка «Тымлата» прощалась со своей дочкой.

Телеграммы потрясли меня. Марк Сергеевич Москаленко вышел на своем «Тымлате» через две недели после моего отплытия.

Только в Портленде мы узнали, что произошло в те дни у берегов Камчатки. 7 января «Тымлат» прошел Первый Курильский пролив. В Тихом океане на крупной волне от северо-востока судно стало испытывать сильные удары, появилась течь, а груз увеличивал стремительность качки. 9 января качка продолжалась. Трюм быстро заполнялся водой, и судно получило большой дифферент на нос. Около полуночи 11 января 1944 года шторм достиг силы урагана. В четыре часа утра волной сорвало брезент и лючины с лазового люка. Сорвало брезент и вскрыло люк номер один. Это привело к полному затоплению трюма.

На аварийный сигнал откликнулись пароходы «Киев» (капитан Г. Макаров) и «Выборг» (капитан Б. Гришин). Кстати сказать, оба — мои однокашники. Приступили к спасательным работам. Делались попытки буксировать «Тымлат», но буксиры лопались. Якорные клюзы тонущего парохода были почти в воде, ступица винта оголилась. С подветренного борта спустили спасательный плот, на него сошли девять человек. Плот быстро отнесло от парохода. В это время капитан Москаленко дал SOS.

…Тихий океан продолжал бушевать. Временами ощущаем сильные удары волны. Вода из отливных отверстий вытекает ржавая, коричневая, с примесью руды. Ход не уменьшаем.

Удивляюсь я крепости нашего теплохода. Ленинградские судостроители построили лесовоз на славу. Если бы все испытания — авария и этот тяжелый переход — пришлись на долю американского судна типа «либерти», оно давно бы разломилось. А мы вот идем и поломанные и потрепанные, а все же движемся вперед.

11 января в полночь мне удалось определить свое место по луне. Оказалось — левее курса на тридцать восемь миль и на двадцать четыре мили позади. Конечно, луна слишком легкомысленный объект для астрономических определений. За малейший просчет можно поплатиться серьезной ошибкой. Но когда нет ни звезд, ни солнца, а место весьма предположительно, то и луна — астрономическое светило.

В шесть часов утра Петр Николаевич взял секстаном несколько звезд. Горизонт оказался хороший. По трем звездам место получилось отличное. Три линии пересекались почти в одной точке. Расхождение с лунным определением — пять-шесть миль. Тоже неплохо.

Жизнь на судне невеселая. Однако если радио приносило вести о победах над фашистами, все ходили с поднятыми головами и радостно делились друг с другом услышанным.

13 января и море и ветер поутихли, однако качка продолжается. Ветер дует то с севера, то с юга, то с востока. Начались туманы, видимость совсем плохая, всего сто — двести метров. Даем сигналы.

14 января большая неприятность: вышел из строя гироскопический компас, перешли на магнитный — древнейший мореходный прибор, по которому плавали еще наши далекие предки. Хорошо, что неполадки гирокомпаса удалось устранить.

15 января утром видимость опять ухудшилась до двухсот метров. Последнее астрономическое определение — в четыре часа утра. Еще одна неприятность: оказывается, у нас нет характеристик входных радиомаяков. Радиомаяки здесь сильные, и даже с помощью нашего устарелого пеленгатора мы могли бы за сутки до подхода «ухватиться» за берег и рассчитать свое место, хотя бы и не совсем точно. Увы, надежды даже на приблизительное определение при входе в залив рухнули. Радист и штурманы пробуют пеленговать, пытаясь нащупать нужные нам входные радиомаяки, однако безрезультатно. Видимость по-прежнему из рук вон плохая. Идем самым малым ходом.

Уже сутки я не ухожу с мостика. Мое черное кожаное пальто набухло влагой и основательно тяжелит плечи. Может быть, вернее повернуть обратно и дождаться улучшения видимости? Из головы не выходит недавняя авария парохода «Узбекистан». В прошлом году он шел из Портленда в Сиэтл. У входа в пролив Хуан-де-Фука (на канадском берегу) пароход погиб на камнях.

Итак, мы медленно продвигаемся вперед при плохой видимости, останавливаясь каждый час, измеряя глубины лотом Томсона. Идем, что называется, на ощупь… Вдруг справа из тумана нам навстречу вышло большое груженое судно. Американец. Он шел параллельным курсом — это укрепило мою уверенность.

Мы разошлись всего в сотне метров.

Не замечаю, как сменяются вахты, не замечаю, что не завтракал и не обедал. Буфетчица приносила горячий кофе на мостик, я пил, обжигаясь и не отводя глаз от моря.

— Константин Сергеевич, вроде бы обратно повернуть время, — деликатно посоветовал старпом, — берег совсем близко, вон водоросли плывут, трава какая-то…

— Еще немного, Петр Николаевич, — отозвался я. — Должен открыться берег.

Положение действительно тяжелое. Наступает темнота. Если бы не встречное судно на параллельном курсе, я, наверное, не выдержал бы и повернул в море. На мостике тихо. Несколько человек молча прислушиваются и приглядываются. Здесь и вахта и подвахта. Даже радист, обладающий острым слухом, пытается услышать туманный сигнал маяка. Слышно, как шлепают по воде лопасти полуоголенного винта, шумит разрезаемая форштевнем вода.

И вдруг меня ударило будто сильным током — слева увидел проблеск маячного огня. Он открылся на высоком берегу.

— Маяк, пеленг, быстро!

Старпом бросился к пеленгатору. Он тоже увидел огонь.

— Двести восемьдесят четыре! — сразу же раздался его голос.

Мгновение понадобилось, чтобы проложить пеленг на карте. Все правильно, мы входим в пролив Хуан-де-Фука. Открывается еще один маяк, теперь на правом берегу. Место хорошее, вошли в пролив удачно. Еще десять минут — и теплоход очутился будто в другом мире: справа и слева горят десятки огней, над головой ясное небо, видны звезды. Ни тумана, ни облаков. И без пеленгов понятно, что мы находимся в безопасности.

Вскоре отдали якорь в Порт-Анджелесе, там, где предписывала лоция. Оставив на мостике старшего помощника, я спустился в каюту, без сил свалился в кресло и долго сидел, не замечая, как с намокшего пальто на ковер стекали ручейки.

Только что все силы были напряжены до предела. Я не замечал времени. Не будь этого творческого подъема, нельзя было бы продержаться такое длительное время на ногах без сна и отдыха.

Приходилось удивляться, с каким спокойствием мои товарищи по плаванию выполняли свои обязанности. Наши палубные ученики, впервые попавшие в морскую передрягу, выдержали экзамен отлично. Стояли, без всяких скидок, на вахте, выполняли любую работу под руководством боцмана Пономарева. А машинная команда! Ни одной поломки, ни одной остановки двигателя по ее вине.

Вскоре на борт прибыл санитарный врач. Через тридцать минут все формальности были закончены, и мы снялись с рейда Порт-Анджелеса и отправились в порт Такома для выгрузки остатков руды. Всю ночь шли под проводкой лоцмана. В десять утра наш теплоход стоял у причала; прибыли таможенники и портовые власти. Все прошло гладко, без всяких осложнений. Весь экипаж получил специальные карточки, которые будут официальными документами при пребывании на американском берегу. Началась выгрузка руды.

Наш теплоход должен был следовать после выгрузки в порт Портленд на реке Колумбия. Бар Колумбии опасен, фарватер на реке узкий и извилистый. Естественно, мы не могли идти в плавание с неисправным рулем.

Все мои опасения я высказал капитану, известному полярнику Александру Павловичу Бочеку. Он был здесь «старшим на рейде».

Я просил водолазный осмотр перед переходом в Портленд. Александр Павлович сразу согласился, Вместе с инженером Мартисовым, работавшим в Сиэтле в числе советских представителей, и Николаем Брызгиным, помощником Бочека, мы вернулись в Такому. Инженер Мартисов тут же направился в рулевую. Включили электрический привод руля. Мартисов положил руль на борт вправо, потом влево. Руль работал.

— Я гарантирую благополучный переход в Портленд, — сказал Мартисов. — Ваше беспокойство необоснованно, капитан.

Я вспылил — слишком свежи были воспоминания о переходе.

— Я повторяю: покуда не буду знать причину заклинивания руля, из Такомы не уйду. Я и так достаточно рисковал.

— Водолазы дорого стоят.

— Теплоход и люди стоят дороже.

В конце концов я добился осмотра руля и всей подводной части. Брызгин отвез меня на своей машине в Такому. На теплоходе мы поужинали и разговорились.

Оказалось, что Николай Брызгин плавал старпомом на танкере «Майкоп» (капитаном был Анатолий Васильевич Левченко), потопленном японскими бомбардировщиками у берегов острова Минданао в конце декабря 1941 года.

— Одна из бомб попала в штурманскую рубку и радиорубку. Радист Женя Дианов был убит в своем кресле у телеграфного ключа. Меня ранило. Осколками ранило еще пять человек из команды.

— Как вы попали в Минданао? Ведь это Филиппины?

— Возвращались во Владивосток из порта Сурабай на Яве, и нас застала война. Японцы объявили войну Америке, Англии и Голландии.

— Но ведь с нами Япония не воевала.

— Мы тоже так думали: ведь у нас на корме был поднят флаг Советского Союза и на палубе мы нарисовали флаги, чтобы летчики видели. Однако ничего не помогло. Бомбили, и не один раз.

Сколько было таких случаев на Дальнем Востоке!

— Самое страшное, — сказал Николай Брызгин, — безнаказанность: ведь у нас никакого оружия. Анатолий Васильевич, наш капитан, делал все, что мог: уклонялся от бомб, беспрерывно маневрировал. Меня до сих пор трясет от злости, когда я вспоминаю японских летчиков, хладнокровно уничтожавших безоружных людей…

— Танкер погиб?

— Двадцать шестого декабря сорок первого года наш «Майкоп» разломился посередине и ушел под воду. На спасательной шлюпке экипаж добрался до берега. Я был ранен и в эти дни находился в госпитале.

— Как отнеслись к вам, потерпевшим кораблекрушение, местные власти? Ведь там были и американские войска?

— Грешить не буду, власти приняли нас радушно. Однако никто не мог отправить нас на родину — шла война. Но когда пришли завоеватели-японцы в мае сорок второго года, начались издевательства. Дело доходило до рукоприкладства. Даже капитану пришлось почувствовать отношение самураев. Однажды солдат ударил его и пытался пригнуть голову: ему показалось, что он недостаточно почтителен перед офицером — лейтенантом. Кормили отвратительно, в пище часто попадалось битое стекло.

— Надо было сообщить нашим людям.

— Пытались, хотели отправить телеграмму в Токио, советскому послу, но японцы запретили. Они устроили поголовный допрос всей команде. Все пытались выудить хоть от кого-нибудь признание, что «Майкоп» потопили американцы. Устанавливали правила поведения и предупреждали, что за малейшее нарушение будут «бить морду». Наши моряки вели себя достойно. Приказы капитана выполнялись беспрекословно, никто не подписал извращенных показаний на допросах, несмотря на всякие ухищрения японцев.

Поздно вечером я проводил Брызгина в Сиэтл. Когда вернулся, решил обойти теплоход. Мне показалось, что я нахожусь в заколдованном царстве. Все мои товарищи, кроме вахтенных, крепко спали. За много дней спали раздетые, под простынями. Из каждой каюты доносился богатырский храп.

Как надо устать моряку, чтобы он не сошел на берег в иностранном порту!..

Водолазы обнаружили, что три бронзовых болта подшипника оторвались и концы их выходят между пером и рамой рудерпоста. Каждый из них при сотрясении мог вывести из строя руль. В этом и была причина заклинивания. Хорошо, что я проявил упорство, добиваясь осмотра руля.

Руду выгрузили тщательно, до последней лопаты.

Прибыли портовые власти оформить отход. Мы идем в Сиэтл для пополнения топливом. По готовности тронулись к выходу в море. В десять часов вечера 20 января лоцмана снял подошедший катер, и мы легли курсом на плавмаяк Колумбия. Шли без малого сутки. Погода прекрасная, плавание, как мы говорили, «курортное».

…Плавучий маяк хорошо виден. К нам приближается лоцманский бот, белый, с развевающимся звездным флагом. Наш теплоход ложится в дрейф, и по штормтрапу поднимается худощавый жизнерадостный человек в форме морского офицера. Это лоцман.

Первые слова после обычных официальных вопросов:

— Вы слышали, капитан, что ваша армия добилась новых побед на фронте и немцам снова здорово всыпали?

Лоцман протягивает мне пачку свежих газет и журналов — такова традиция — и, отправившись в рулевую рубку, неожиданно командует по-русски:

— Полный ход, право на борт!

Наш теплоход далеко не первое судно, которое проводит этот лоцман, и он успел хорошо усвоить некоторые командные слова на русском языке.

Судно вошло в устье большой американской реки. Когда оно проходило бар, лоцман сказал мне, указывая на низкие берега с бесчисленными отмелями:

— Здесь нашли себе гибель в разное время семьдесят судов, их занесло песками. Недавно погиб и советский пароход «Вацлав Боровский».

Об этой аварии я был наслышан еще во Владивостоке. Ее разбирали в Моринспекции совместно с капитанами стоявших в порту судов. Помню, что авария казалась мне очень странной. Большой пароход «Вацлав Боровский» выходил с грузом из реки в море. В порту Астория приняли на борт морского лоцмана, который и повел пароход к выходу. Американец уверил капитана, что погода благоприятствует выходу в море. Когда судно прошло десятый буй и все опасности остались позади, лоцман решил повернуть обратно и сделал это самовольно, без согласования с капитаном. «Лучше возвратиться на рейд порта Астория, — сказал он. — Погода!» Полагаясь на опыт лоцмана, капитан не протестовал. Да и поздно было возражать, судно ложилось на обратный курс. Получилось, что «Вацлав Боровский» свернул с безопасного пути в узкость. Ночью на приливном течении ветром и зябью судно выкинуло на отмель, и через несколько часов пароход разломился на три части.

Был ли добросовестным человеком этот американец? Меня авария «Вацлава Воровского» насторожила, и я постарался как следует изучить предстоящий путь.

Все чаще встречались рыбацкие лодки — парусные и моторные, выкрашенные в разные цвета. С лодок нас приветствовали люди, махая шапками.

Лоцман предупредил:

— Сейчас подойдем к карантинной станции. На борт должен подняться доктор. Старику пошел седьмой десяток. Спустите, пожалуйста, парадный трап — доктору чертовски трудно взбираться по штормтрапу.

Седой бодрый старичок — карантинный врач — быстро закончил оформление необходимых документов, радушно попрощался с нами и покинул борт.

Еще несколько часов пути по извилистой большой реке с живописными берегами. На карте я увидел: один из притоков назван Русским. И здесь побывали русские в давние времена.

После крутого поворота сразу открывается порт. Минуем знаменитые верфи, где в рекордно короткий срок строят огромные океанские суда. На берегу разбросаны громадные цистерны компании «Стандарт ойл». Бросаются в глаза яркие американские рекламы. У причалов множество судов. И среди них немало с флагом Советского Союза. На фок-мачтах этих судов по международному обычаю поднят в знак дружбы американский флаг. Люди на берегу и на пароходах, мимо которых мы проходим, оживленно приветствуют советский теплоход, благополучно пришедший в порт. Эти приветствия не случайны. Соединенные Штаты — морская держава. Значение торгового флота там огромно. Американцы знают трудности морской службы и с уважением относятся к морякам.

Наш теплоход швартуется. И вот мы снова ощущаем под ногами твердую землю, на этот раз штата Орегон.

С БЛАГОПОЛУЧНЫМ ПРИБЫТИЕМ!

Еще не спустили трапы на причал, а с соседних судов уже раздаются возбужденные возгласы на русском языке:

— Поздравляем, ребята, с благополучным прибытием! Передайте привет стармеху. Как там Сережа Лукьянчиков поживает? Пусть ждет меня в гости!

Оказывается, наше судно встало у причала между двумя советскими пароходами. На корму судна, стоявшего рядом с нами, высыпали моряки. Они окликали по именам знакомых, и те немедленно поднимались на палубу, чтобы обменяться приветствиями и новостями с друзьями. Ведь приятели-моряки, работающие на разных торговых судах, редко встречаются в порту, кидает их жизнь морская в разные стороны, в самые отдаленные уголки земного шара. И если уж доведется встретиться где-нибудь за океаном, то для них это немалое событие.

По трапу поднялись представители портовых властей. Впереди — таможенный чиновник. Он облачен в синюю форму, напоминающую нашу военно-морскую.

Со всеми необходимыми формальностями покончили в какие-нибудь двадцать — тридцать минут, и американцы отправились осматривать советский теплоход.

Обычное удивление вызвало наличие в команде женщин — третьего помощника капитана, медика, повара, пекаря, буфетчицы, уборщицы.

Расторопной и милой нашей буфетчице Варваре Андреевне, радушно принявшей гостей, американцы наговорили кучу комплиментов и все же недоверчиво допытывали нас:

— Женщины — на судне? Их не укачивает? Работают хорошо? И несчастий не бывает?

Десятки вопросов, на взгляд советских людей иногда весьма странных, следовали один за другим. По старинному поверью моряков, всякая женщина, попав на торговое или военное судно, приносит ему несчастье в море…

Ошеломляющее впечатление оставляет у непривычного человека картина порта. Здесь все — в неустанном движении, стук паровых лебедок смешивается с гудками буксиров и с криками грузчиков. Под этот многоголосый аккомпанемент тысячи громадных ящиков, тюков, железных труб мелькают в воздухе, покачиваясь на крепких стропах, чтобы через минуту исчезнуть в черных проемах трюмов. Словно огромные руки, шевелятся стрелы на торговых судах. Бесконечной цепью тянутся вдоль берегов реки ряды кораблей. Черные отражения мачт колышутся на водной глади. На причалах тесно от множества платформ и автомобилей с грузами. Тут же лепятся один к другому склады. И в этом на первый взгляд случайном нагромождении безостановочно снуют юркие электрокары и маневренные паровозы. Последние нещадно звенят на ходу сигнальными колоколами, ибо в Америке у паровозов, кроме гудков, колокола́, которыми и пользуются обычно машинисты.

Неразбериха в порту только кажущаяся. Присмотритесь — и вы увидите во всем строгий порядок. Здесь нельзя, например, найти кучу железного лома или пустую платформу, без толку стоящую на путях. Движение, равномерное и сильное, как дыхание здорового человека, не прекращается ни на минуту ни днем ни ночью. Когда солнце спускается за рекой, порт заливается светом мощных прожекторов, и работа продолжается полным ходом.

…Вечереет. Лучи солнца скользят по реке, и она из желтовато-мутной днем становится розовой.

На фоне угасающего дня многочисленные мосты, смело переброшенные через реку, кажутся черными и тонкими, точно нарисованные углем. Посередине реки тащится маленький колесный буксир. У него не два лопастных колеса, как у наших волжских пароходов, а всего одно широкое, и расположено оно на корме.

Медленно движется огромный океанский корабль. Он приближается к мосту. Кажется, мгновение — и мачта парохода заденет мост. Но середина моста вдруг поднимается, как поднимались в старину мосты рыцарских замков, и пароход благополучно продолжает свой путь.

Невольно наше внимание привлекают звуки бодрого военного марша. Мы видим: толпа людей стоит на причале у борта новенького, видно только сошедшего со стапелей верфи, корабля. Он причудливо раскрашен в белый, зеленый, черный цвета — камуфлирован. По трапу на судно взбираются десятки людей — старики в черных костюмах и котелках, с галстуками бабочкой, девушки в нарядных платьях, дряхлеющие женщины, дети…

— Что тут происходит? — обратились мы с вопросом к одному американцу.

— Корабль идет в свой первый рейс к театру военных действий. Вот старики пришли посмотреть. На нем придется плавать и воевать их мальчикам.

Док, в котором будут ремонтировать наше судно, оказался деревянным. Конструкция его до удивления примитивна: огромных размеров затопленный деревянный ящик с толстенным двойным днищем. Когда судно входило в док, воду из ящика откачивали, он всплывал, и корабль оказывался прочно стоящим на кильблоках, укрепленных на дне. Несмотря на простоту своего устройства, док мог принимать суда довольно внушительных размеров — в соседнем «ящике» стоял в ремонте авианосец.

Минул какой-нибудь час, и теплоход крепко встал на кильблоках в осушенном доке, совсем как на операционном столе. Еще несколько часов — и борта оделись лесами. В воздухе неумолчный стук пневматических молотков и треск электросварочных аппаратов.

На следующий день мы с инженером-американцем спустились в док осматривать днище. Печальное зрелище: наполовину оторванные и завернутые в разные стороны, наваренные сверху железные листы. Практически ремонта, сделанного в Совгавани, как не бывало. Днище оказалось таким же дырявым, как после аварии.

Американец прошел вдоль всего днища, осмотрел пробоины, потрогал для чего-то торчащие заусеницы. Потом удивленно уставился на меня.

— Картина для вас ясна, мистер? — спросил я.

— Картина ясна. Одного не могу понять: как вы дотянули из Владивостока до Америки и привезли еще какой-то груз? Вы должны были утонуть в Беринговом море… Скажите, какова была погода в Тихом? В январе он не любит шутить с моряками.

— Ветер ураганной силы и зыбь девять баллов.

— Такое может случаться только с большевиками, да и то один раз в сто лет. Странно, как выдержал корпус.

— Ленинградцы строят крепкие суда.

— Я вас вдвойне поздравляю с прибытием в США. Считаю, что вы родились во второй раз… Пятьдесят листов, а то и больше на днище надо сменить и флорных столько же.

Начались жаркие дни. Американцы не тянули с ремонтом. Главным лицом на нашем теплоходе по палубной части, отвечающим за все дела, оказался мастер. Он пришел с небольшой записной книжкой. Никаких ремонтных ведомостей. У него даже и портфеля не было. Я помню, нас несколько смутило это обстоятельство. Ремонтные ведомости мы готовили долго и мучительно. И не только мы, но и пароходство и министерство. Составляли их до предела точно — все размеры и материал. А сколько трудились, когда переводили на английский язык. Однако мастер пренебрег нашими прекрасно оформленными документами. Он обошел судно вместе со старшим помощником и сделал отметки в своей книжице. Одновременно ставил свои отметки и на всем, что подлежало ремонту, разноцветными мелками. Примерно так же обстояли дела и в машине у стармеха Виктора Ивановича Копанева.

Утром на палубе нашего теплохода появились рабочие с жестяными саквояжиками в руках — в них они принесли завтрак — и быстро разошлись по своим местам.

На судне параллельно велось несколько работ, и все с таким расчетом, чтобы закончились они в одно время и затяжка не сказалась на сроках ремонта всего корабля.

Хочется отметить, что большинство американских рабочих, из тех, кого я встречал, относились к своему труду добросовестно и работали с американской деловитостью. Они очень близко принимали к сердцу события, развертывавшиеся на мировых фронтах, и с особым вниманием относились к нам, советским морякам.

Когда прошли годы, я стал думать, что каждый суровый рейс помогает делаться капитаном. Этот был тоже хорошей выучкой. После я никогда не шел на уступки, если считал необходимым для благополучного плавания добиться того, в чем был убежден.

Конечно, на все случаи морской практики трудно сразу набраться ума, однако принятое мной правило дало свои результаты: аварий с судами, которыми я командовал, не было…

Море волнует и манит миллионы людей, море воспитывает сильных и бесстрашных. Старинная мудрость говорит: море не может научить плохому. Оно поглотило немало надежд, но оно само — надежда. Даже когда океан гневается, он дает возможность человеку испытать свои силы.

В десять часов утра на борт пришли американские инженеры. Они сообщили, что наш теплоход одновременно с ремонтом будет переоборудоваться под перевозку восемнадцати больших паровозов вместе с тендерами.

— Как вы полагаете, — спросили меня, — будет ли это возможно? Нам известно, что война уничтожила часть ваших паровозов и сейчас они особенно необходимы.

— Надо подумать, дайте ваши расчеты.

— Конечно. — Один из американцев вынул из портфеля кипу бумаг и передал мне. — Мы думаем основательно расширить люки номер два и четыре, — добавил он, пока я бегло просматривал чертежи и расчеты. — Вам здесь на неделю работы, капитан, чтобы только разобраться, что к чему.

Разговор продолжался три часа, и я понял, что все расчеты в основном сделаны. Конечно, я понимал значение паровозов для моей страны, разоренной фашистами. Война продолжалась, наша армия неудержимо идет вперед — сколько грузов каждый день надо отправить вслед за движущимся людским потоком!

Наш теплоход подходит для перевозки паровозов. Всю ночь мы вместе со старшим помощником Василевским разбирались в чертежах и расчетах, оставленных американцами. Оказалось, они все предусмотрели.

Будто не так уж сложно погрузить на большегрузное судно 18 паровозов и тендеров — ведь они весили всего 1800 тонн. Однако разместить их было не просто. Эту задачу американцы решили неплохо, и корпус теплохода, как нам показалось с Петром Николаевичем, должен стать крепче прежнего. Кроме того, нашему судну предстояло не только залечить свои раны, но и переродиться. После переоборудования его «специальностью» будет не только лесовоз, но и паровозовоз.

Американцы в содружестве с советским инженером В. И. Негановым, несомненно, вложили немало труда в проект переделки нашего теплохода и других однотипных судов под перевозку паровозов. Однако первым, кто проделал подобную работу, был академик Алексей Николаевич Крылов. В 1922 году он был уполномочен правительством Советской России приобрести и приспособить несколько пароходов под перевозку тысячи паровозов. Я не буду рассказывать всю историю. Самое главное заключалось в том, что он отлично справился с порученным делом. Паровозы весом 73 тонны каждый (в собранном виде) перевозились по указанию А. Н. Крылова в трюмах и на палубах. На пароходы «Маскинож» и «Медипренж» грузили по 20 паровозов и тендеров.

Разница между проектом А. Н. Крылова и американским заключалась в том, что суда академика Крылова были значительно больше наших и их приспосабливали только под паровозы. Паровозы весили на 20 тонн меньше, а суда использовались примерно на одну треть грузовместимости. Наше судно использовалось на четыре пятых грузовместимости, что в военное время играло немалую роль. Район перевозок 1922 года, по сути дела, ограничивался портами Балтики. Вообще задача, поставленная перед Крыловым, была менее сложной, однако предложенное им расположение паровозов и тендеров в трюме и на палубе, прокладка рельсов в трюмах и подвижные поперечные платформы — все это принципиально мало чем отличалось от схемы, разработанной американцами.

В АМЕРИКАНСКОМ ГОРОДЕ

Едва только несколько советских моряков вышли из порта, как первая же проходившая мимо машина вдруг круто остановилась. Сидевший за рулем американец высунулся из окна и, вежливо приподняв шляпу, спросил с улыбкой:

— Русские моряки? Я увидел красные флажки на ваших фуражках.

Получив утвердительный ответ, он решительно объявил:

— Я вас довезу до города в моей машине, располагайтесь. Не каждому посчастливится поговорить с настоящим русским, приехавшим прямехонько из России!

Но машина не могла всех вместить. И когда несколько минут спустя к остановке, расположенной неподалеку, подкатил длинный ярко-желтый автобус, оставшиеся моряки немедленно влезли в него.

Мчимся к городу. Впереди широкая черная лента гудрона, разделенная белой полосой. Мелькают домики, огороды, огромные рекламы, газовые колонки. На обочине шоссе — плакаты, они взывают к совести водителя: «Экономьте горючее!», «Не забывайте беречь покрышки ваших автомобилей!»

Автобус проносится по улицам пригорода. Одноэтажные и двухэтажные коттеджи стандартного типа утопают в вечнозеленой листве деревьев. Здесь живут почти все обитатели города: в самом городе преимущественно оффисы — конторы, — учреждения, магазины, зрелищные заведения. Это четырех-пятиэтажные здания доброй старой постройки, не один десяток лет верой и правдой прослужившие своим владельцам. Небоскребов, даже «карманных», не видно.

Улицы города, особенно в деловой его части, не блистают чистотой, многие американцы имеют скверную привычку бросать окурки, апельсиновые корки и разные бумажки прямо себе под ноги. К тому же центральные авеню и стрит довольно узки. Еще уже становятся они оттого, что у тротуаров нескончаемыми вереницами стоят автомобили. Продолжительная уличная пробка в часы «пик» — обычное явление даже в этом далеко не самом большом городе.

На окнах многих домов приклеены небольшие листики. В красном ободке на белом фоне нарисовано несколько черных пятиконечных звездочек: две, порой одна, иногда три-четыре. Мы заинтересовались, что значат эти звездочки. Прохожий словоохотливо объяснил:

— Американские семьи числом звездочек, приклеенных к стеклу или вывешенных в окнах, дают знать, сколько членов семьи находится в армии или флоте и защищает отечество. В этом гордость каждой американской семьи.

Война наложила свою печать на облик города. За последние два года сюда приехали из разных концов страны многие американцы, чтобы поступить на работу на верфях и других предприятиях, занятых производством военных материалов. На улицах стало более людно: многие из тех десятков тысяч людей, которые разъезжают по Америке в поисках более выгодной работы, нашли ее, быть может, в этих местах. И над городом, раскинувшимся на окраине Америки, пронесся вихрь военного бума. Каждый хочет использовать нынешнее время, когда нет безработицы, а заработная плата возросла, чтобы накопить немного денег на черный день.

Как-то я встретился с одним пожилым американцем. Много лет он был безработным. Теперь он мойщик оконных стекол. Каждый день, несмотря на свой преклонный возраст и скверное здоровье, встает в четыре часа утра и работает до шести вечера.

— Теперь такое время, — говорит он, — когда в день могу заработать в несколько раз больше, чем раньше. Кто знает, когда мне еще раз представится такая возможность. Я уже накопил немного денег.

…Вечером улицы города заполняются гуляющими горожанами: люди отдыхают после рабочего дня. Зажигаются рекламы магазинов, кино, отелей. По-прежнему, как и в былые, довоенные дни, красочная, сверкающая огнями реклама убеждает курить «только сигареты «Честерфильд» или пить «лучший, утоляющий жажду напиток кока-кола». Появились и рекламы военного времени. Они предлагают американцам «покупать облигации военного займа».

Поздно вечером возвращаюсь на теплоход. Ложусь спать. Мысли далеко, там, где оставил родных и близких, на родине, охваченной огнем войны.

Утром мне нанес визит Менли С. Гаррис, президент и владелец моторной корпорации в Сан-Франциско, высокий пожилой мужчина с седыми, коротко остриженными волосами. За завтраком он спросил меня:

— Сколько штормовых дней приходится на переход из Портленда во Владивосток?

— Трудно сказать. На пути сюда мы не встретили ни одного спокойного дня. Но это было зимой, в июле может быть совсем по-иному.

— Я буду крепить паровозы на вашем теплоходе и хочу знать условия, в которых они поплывут к вам на родину.

— Как будете крепить?

— Обыкновенно, тросами.

В моем воображении возник Великий океан во время последнего перехода.

— Думаю, это будет сложно, очень сложно. Даже невозможно, — заключил я.

Менли Гаррис рассмеялся:

— Успокойтесь, капитан, это шутка, крепление будет жестким. Я придумал оригинальный способ. Я закреплю паровозы так, что в шторм при крене в тридцать и даже тридцать пять градусов они не шелохнутся. Вот, посмотрите…

Менли Гаррис вынул из портфеля несколько чертежей на голубой бумаге и показал мне.

— Нажим или удар в миллион четыреста тысяч фунтов с каждой стороны паровоза мои крепления выдержат. Их девять. Для палубных креплений поставлю кованые скобы.

Американец замолк, заметив, что я рассматриваю чертежи. Я прикидывал и так и сяк, вроде бы все продумано основательно.

— Как будто все хорошо, мистер Гаррис, однако я еще поразмыслю над вашими расчетами.

Предложить какое-либо иное решение мы не могли, однако проверить надо. Придумывали люди сухопутные, а повезем паровозы мы, моряки, и от нашего внимания зависят и благополучная доставка груза и наша жизнь. Если крепления хотя бы одного паровоза сдадут и он станет «играть» в штормовую погоду, вряд ли удастся спасти судно от гибели.

Менли Гаррис внимательно следил за мной и, вероятно, догадывался, о чем я думаю.

— Я понимаю. Конечно, надо вникать в каждую мелочь. Мы останемся на берегу и будем спокойно спать на мягких постелях, а вы повезете через океан паровозы.

— У нас есть хорошее правило в Советской стране, — сказал я. — Сложные вопросы мы обсуждаем на совещаниях вместе со всем экипажем. И сейчас пусть подумают и матросы и механики. Одна голова хорошо, а две лучше.

Менли Гаррис кивал головой:

— Превосходно, капитан, подумайте над этим… Но обратите внимание на эту вот шайбу, — он показал на чертеже, — эта полусферическая шайба обеспечит некоторую свободу при жестком креплении. При вибрациях корпуса, ударах волны, при большом крене возникающие нагрузки более равномерно распределятся в узлах крепления.

Нужно сказать, что шайба сыграла свою роль. Конечно, она не была панацеей — палубной команде приходилось прикладывать много труда, наблюдая за креплениями в море. Однако в первом рейсе и в последующих повреждений растяжек и узлов крепления не было.

Время шло. Раздался звонок, буфетчица призывала к обеду.

В кают-компании у нас обедал кто-то из механиков парохода «Перекоп». Во Владивостоке я краем уха слышал о «перекопской» трагедии. Сейчас узнал подробности. Услышанное потрясло меня. На торговое безоружное судно в Южно-Китайском море напали японские самолеты. Несмотря на поднятые советские флаги, японцы дважды бомбили судно. Даже когда пароход тонул, бомбежка не прекратилась. Несколько моряков были убиты, некоторые тяжело ранены. Но на этом японские злодеяния не кончились. Когда моряки с гибнущего парохода спасались на плотах и шлюпках, а некоторые в спасательных нагрудниках, японские летчики продолжали в воде уничтожать людей из пулеметов. Оставшиеся в живых высадились на маленький островок недалеко от Борнео. Среди моряков находились тяжело раненные. С тонущего парохода удалось захватить с собой полторы сотни банок мясных консервов и две банки галет.

Я не буду описывать все лишения и тяготы, выпавшие на долю экипажа парохода «Перекоп» на этом острове. Моряки превратились в робинзонов. Даже одежду себе шили из мешковины.

Еще хуже повернулись дела после того, как японцы захватили остров. Начались издевательства, избиения, допросы. Убедившись, что моряки, спасшиеся с «Перекопа», русские, японцы развязали им руки, но оставили под стражей. Допросы с пристрастием велись до самого последнего дня. Так прошел год, еще полгода. Японцы добивались от советских моряков показаний, что «Перекоп» потоплен американскими летчиками.

Только в ноябре 1943 года, через год, перекопцы вернулись в родной порт Владивосток. Исключительное мужество моряков, самообладание капитана «Перекопа» Александра Африкановича Демидова сделали возможным возвращение экипажа «Перекопа» на родину.

В КЛУБЕ МОРЯКОВ

Недели через две после нашего прихода в Портленд офицеры конвойной службы США пригласили меня в свой клуб. Клуб как клуб: кофе, пиво и, конечно, кока-кола. А вот то, что говорилось в тот вечер, надолго осталось в памяти.

Дело было так. Обсуждались достоинства военно-морского флота США.

— У нас традиции английского флота, самого древнего и лучшего из всех флотов, — сказал американец, капитан второго ранга, самый старший из собравшихся, — мы многое взяли от него. О-о, пример отличный. А вот у вас, русских, дело обстоит иначе. Вашему флоту всего чуть больше двухсот лет. Как известно, его основал Петр Великий. А до него Россия была сухопутной державой. Конечно, — заметил он, видя, что я собираюсь возражать, — русский флот совершил много подвигов и породил отличных моряков, но традиции? Ваш император учился у голландцев, немцев, англичан… Традиции складываются веками. Вы, наверное, знаете старый анекдот, который англичане любят рассказывать, желая подчеркнуть свое превосходство перед нами, американцами. Какой-то чикагский миллионер, приехавший в Англию, спросил у садовника, как выращиваются такие превосходные газоны. Наверное, это трудно? «Ничего нет проще, — ответил садовник. — Надо посеять траву и регулярно подстригать ее четыреста лет, и у вас будет такой же лужок». Вот так-то, друзья! — победно резюмировал мой собеседник.

Готового ответа у меня в ту пору не было. Не может быть, думалось мне, чтобы у русского государства мореплавание появилось только со времени Петра Первого. Я стал вспоминать походы по Черному морю в Константинополь. Обратился к истории нашего флота на Севере, не менее древней и богатой событиями…

Известный историк А. Висковатов писал о плаваниях русских:

«Вообще наши предки в XI—XII столетиях заходили на север далее, нежели все другие народы Европы, не исключая и самих норманнов».

Вот, оказывается, как обстоит дело! На Севере русские положили начало новому виду мореплавания — ледовому — и, освоив его в высокой степени, сумели исследовать не только весь европейский Север с островами, расположенными в Северном Ледовитом океане, но и значительную часть побережья Сибири.

Выходит, что у советских моряков есть свои давние традиции на флоте.

Как-то меня пригласили присутствовать на торжественном спуске со стапелей только что построенного океанского судна типа «либерти». Спуск нового корабля в Америке всегда шумный праздник. И на этот раз на торжество собрались представителе дирекции, городские власти, множество приглашенных. Судно стояло на стапелях стройно, блистая свежими красками. Чистая палуба, множество труб в машинном отделении окрашены в различные цвета — каждый агрегат имеет свой цвет. Удивляешься, что такой большой корабль построен всего в какой-нибудь месяц. До войны на это тратился по крайнем мере год!

У судна была уже своя «дама» — обычай, издавна существующий в Америке. «Дама» является, как правило, женой директора фирмы, инженера, мастера или рабочего. Ей вручают большой букет цветов и выдают документы: леди такая-то действительно «дама» такого-то судна.

Наступает торжественный момент. Перед кораблем — длинная цветная лента: когда он двинется по натертому жиром помосту, лента разорвется, и перед судном впервые откроются лазурные дали морей и океанов…

Председательствующий на торжестве дал сигнал, судно заскользило по деревянным доскам, «дама» разбила о борт бутылку шампанского.


Наш ремонт был закончен 30 апреля. Последние приготовления к спуску теплохода. По сигналу докмейстера в цистерны пущена вода, и деревянный док стал медленно погружаться в воду. Еще мгновение — и наше судно на плаву.

В двадцатый раз проверены все механизмы, внимательный глаз старшего механика осмотрел каждый винтик в машине.

Нас очень беспокоил вопрос остойчивости судна во время плавания, ибо, как говорилось, на палубе будет поставлено 10 паровозов с тендерами, а каждый из них — более 100 тонн груза. Чтобы в этих условиях корабль сохранил остойчивость на океанских волнах, в трюмы, помимо паровозов, будет дополнительно взят груз, желательно самый тяжелый.

После дока предстояло закончить ремонт и переоборудование у причала. Там мы простояли еще месяц. На борт принималось разнообразное снабжение, необходимое во время плавания. Все, что принимали, внимательно осматривали.

То, что у нас в США есть враги, мы, конечно, знали, да и доказательства тому получали не раз. Расскажу про спасательные нагрудники. У наших представителей спасательные нагрудники не вызвали сомнений, и они поступили на судно. Мы решили все же их проверить, не надеясь на внешний вид: ведь могло так случиться, что жизнь наша будет зависеть от них.

Правила международной конвенции об охране человеческой жизни на море говорят, что спасательный нагрудник должен в течение двадцати четырех часов держаться на плаву в пресной воде с грузом 7,5 килограмма железа. Мы взяли на проверку один и проделали с ним опыт в пресной воде, как того требуют правила. Нагрудник затонул через несколько минут. Тогда мы оставили в воде другой без всякого груза — он пропитался водой и затонул через сорок семь минут. В свой «опытный» бассейн бросили третий. Этот продержался чуть больше — час три минуты без всякого груза — и затонул. Вот тебе и спасательные средства! По нашему настоянию нагрудники немедленно заменили новыми, из цельной пробки, которые полностью отвечали всем требованиям международных правил. Кто был виновником того, что нам «подсунули» недоброкачественные спасательные нагрудники, мы не знаем. Но, вероятно, американцы докопались до истины. Мы же удвоили бдительность.

Думать приходилось о разном. Особенно часто я возвращался к мысли о том, откуда можно раздобыть пресную воду. Допустим, нас торпедируют, судно тонет, мы успели спустить спасательную шлюпку. Нас сорок пять человек. Запас пресной воды быстро иссякнет. А дальше что? Сколько мучений испытывают моряки без воды! Пить морскую воду русская практика запрещала с давних времен. Об этом капитаны предупреждали своих людей. Мы знали много случаев, когда употреблявшие морскую воду быстро умирали или сходили с ума.

В Архангельске среди стариков поморов мне приходилось слышать, что для спасения жизни надо пить рыбий сок. Причем имелся в виду обезжиренный сок трески. Но достать рыбу из воды тоже не так просто — нужны умение и сноровка. Вспомним знаменитый дрейф четырех советских солдат в Тихом океане. Они страдали от жажды и голода, ели кожаные голенища сапог, а воспользоваться богатствами океана не могли.

Теперь мы знаем, что пить морскую воду недопустимо. Но во время второй мировой войны единого мнения на этот счет не было. Только в начале 60-х годов после большой исследовательской работы Всемирная организация здравоохранения заявила о разрушительном действии морской воды на человеческий организм.

По данным научных исследований, излишек солей в организме немедленно выводится через почки. Если выпить сто граммов океанской воды, содержащей три грамма соли, то для удаления этих лишних граммов из организма потребуется сто пятьдесят граммов воды, то есть пятьдесят граммов воды организм должен выделить из своих запасов. При употреблении соленой воды в большом количестве почки не справляются с работой, и в крови быстро увеличивается содержание соли. А нервная система весьма чувствительна к действию солей.

Где же выход? Некоторые фирмы за рубежом, изготовляющие спасательное снаряжение, еще во время второй мировой войны предлагали специальные испарители, приспособленные к теплым морям. В последнее время в ходу химический способ опреснения: особые опреснительные брикеты есть в аварийном запасе моряков во всем мире. Я только всегда заботился, чтобы в неприкосновенном запасе шлюпок находились рыболовные крючки и лески. По-моему, такой запас в какой-то мере гарантирует жизнь людей.

Все это так. И все же никому не пожелаю оказаться в спасательной шлюпке в штормовом холодном море.

В эту стоянку в Портленде произошел из ряда вон выходящий случай. У одного из причалов ремонтировался большой товаро-пассажирский пароход «Ильич», принадлежавший Советскому Союзу. Я не помню сейчас всех обстоятельств, при которых он затонул, однако хорошо помню, что авария произошла по вине заводских рабочих. Несколько иллюминаторов на нижней палубе оказались открытыми, судно получило крен, внутрь проникла вода, и судно затонуло. Авария произошла ночью. Около ста советских моряков перешли в гостиницу.

Мы были уверены, что авария произошла не без помощи вражеской руки. Американское правительство признало вину и обещало предоставить новое судно. Инцидент, как говорят, был исчерпан. Однако власти отказались произвести водолазный осмотр судна и отказали в этом нашим представителям.

…Но вот трюмы и палубы полностью нагружены. Началось самое сложное — крепление паровозов. Эти дни Менли Гаррис не уходил с нашего теплохода. Он следил за приваркой каждого рычага, проверял все штанги и гайки.

— В порт Владивосток придете благополучно, капитан, — не уставал он повторять, — паровозы будут стоять мертво. Когда вернетесь под новую партию, не забудьте привезти русскую шапку из меха молодого оленя, мне этот мех очень понравился.

Я обещал привезти пыжиковую шапку. Я тоже мало спал в эти дни, наблюдая за погрузкой, — ведь это первое судно, переделанное под перевозку паровозов.

Итак, рейс во Владивосток. Вышли в море 16 мая. Под берегом Камчатки спустились отлично, видимость не то чтобы прекрасная, но все мысы различимы и треугольник при определении по трем пеленгам незначительный. Идем на расстоянии от берега в десяти — двенадцати милях. Но, как всегда бывает при подходе к Первому Курильскому проливу, погода изменилась. Из Охотского моря через пролив выползал туман и плотно закрывал близлежащие берега. Решено с ходу входить в пролив, так меньше путаницы в счислении. Через каждые пятнадцать минут берем радиопеленг мыса Лопатки. Если бы не было в проливе течения, проходить вслепую легко. Распределение сил такое: старпом на мостике вглядывается в туман и прислушивается, не слышны ли буруны; вахтенный помощник у эхолота промеряет глубину и замечает показания лота; старший радист Сергей Лукьянчиков берет пеленги, я у карты занимаюсь прокладкой. Даже и в то время правило устава, требующее присутствия капитана на мостике при прохождении узкостей, было не всегда обоснованно. Непрерывное наблюдение за изменявшимся пеленгом и глубинами при данных обстоятельствах важнее, чем обязанности впередсмотрящего. Но чтобы устав был соблюден, на мостике стоял старпом, заменявший капитана.

Благополучно прошли банку капитана Чечельницкого.

— Лаг тридцать восемь и пять десятых! Пеленг двадцать градусов! Глубина сорок девять! — раздавались голоса в штурманской рубке.

Не скажу, чтобы я чувствовал себя в то время спокойно и уверенно. Вот если бы поставить радиомаяк на мысе Сивучьем. Но о таком удобстве и не мечталось.

Охотское море на редкость спокойное, едва заметная зыбь от северо-запада. Каждый час теплоход делает двенадцать миль. Настало время, когда можно собрать экипаж на совещание. Военный помощник проводит тренировки с кормовой пушкой.

В каюту ко мне зашел Виктор Иванович.

— Как вы думаете, — сказал он, присаживаясь и закуривая, — из чего сделан табак в этих сигаретах?

— Вы имеете в виду «Вингс»? — спросил я, посмотрев на пачку в его руках.

— Да, «Вингс».

— Табак и есть табак, Виктор Иванович. Он может быть лучше или хуже…

— Вы ошибаетесь.

Я разорвал сигарету и стал разминать табак между пальцами. Ничего особенного.

— Сигареты как сигареты, — продолжал я упорствовать.

— Если хотите узнать, что мы курим, возьмите стакан с водой и вытряхните туда табак. Пусть простоит ночь.

Я и поступил так, как советовал старший механик. Утром увидел коричневую воду в стакане, а на дне лежали тоненькие белые полоски обыкновенной бумаги. Табака не хватало, и предприимчивые американские фабриканты решили проблему по-своему. Виктор Иванович всегда оставался верен себе. Дотошный человек и в большом и в малом. Все только курят, а Виктор Иванович курил и экспериментировал.

Рейс заканчивался. Мы подходили в сплошном тумане к проливу Лаперуза. Если проходить Первый Курильский пролив в тумане было опасно, то и пролив Лаперуза при плавании с востока на запад представлял немало трудностей. Современный судоводитель может улыбнуться, прочитав эти строки. Как же, на всех мысах радиомаяки, на судах локаторы, а то и два! Но это сейчас, а во время войны, как известно, локаторов у нас не было, и засекреченные маяки работали только для японцев.

Шел, временами останавливая машину. Всем хороши теплоходы, а вот гудков встречного судна не услышишь — слишком громко работает дизель. Приходилось останавливаться и прислушиваться. Потом снова давали ход и шли дальше. У японцев между островом Хоккайдо и Сахалином было интенсивное движение всякого рода судов, и приходилось опасаться столкновения. Для полной характеристики пролива нужно еще добавить, что там действовали сильные течения.

Наступило время, когда теплоход должен был находиться на подходе к самой узкой части пролива, разделенной вдобавок «камнем опасности» — небольшим скалистым островком. Теперь там стоит радиомаяк, а во время войны, чтобы определить свое место, мы должны были прислушиваться к реву сивучей, по совету старинных лоций. Когда-то на острове обитали эти занятные животные.

Прикинув на карте приблизительное место, где должен находиться теплоход, я проложил курс вдоль берега острова Хоккайдо. До поворота в Японское море оставалось одиннадцать миль. Еще раз обдумав всевозможные варианты, решил поворачивать через двенадцать миль, нанес место поворота, отметил по лагу.

Через час произошло событие, которое я долго помнил и которое навело меня на размышления. Я сидел на диванчике в штурманской в полудреме, прислушиваясь к характерному звуку репитера, к пощелкиванию лага. Однако голова продолжала работать.

— На лаге восемьдесят три и пять десятых. Константин Сергеевич, — спросил вахтенный штурман, — можно поворачивать?

Я снова продумал все варианты нашего плавания. Место теплохода точно неизвестно, и, пожалуй, нет никаких оснований отменять принятое решение. Но какое-то подспудное чувство подсказало: надо пройти еще одну милю.

— Пройдем еще одну милю, — сказал я. — Когда будет на лаге восемьдесят четыре и пять десятых, поворачивайте.

Словно какая-то тяжесть спала с моих плеч после этих слов.

Через пять минут мы повернули на выход в Японское море, а еще через десять минут туман стал редеть, расходиться. Слева в какой-нибудь полумиле показались скалы, торчавшие из воды. Определились. Стало ясно, что произошло бы, поверни я, как намечал раньше. Теплоход немедленно сел бы на камни у японского берега. Груженные паровозами, мы не смогли бы открыть трюм и выгрузить часть груза для облегчения судна. Откачать воду из балластов нельзя, она входила в расчеты, центр тяжести при палубном грузе накладывался достаточно высоко. Все эти мысли промелькнули в голове при виде острых камней, торчавших из воды. Авария была так близка, и избежали мы ее, казалось, случайно… Случайно ли? Условия плавания в проливе Лаперуза хорошо известны, и, видимо, мозг помимо желания искал оптимальное решение. Теперь я, кажется, могу объяснить, как это все получилось. Иногда при работе над книгой долго обдумываешь и изучаешь весь материал, связанный со временем действия героев. Пишешь главу — и вот герои начинают как бы думать и поступать по-своему. И я, автор, берясь за перо, не знал заранее об их поступках и размышлениях. Тайны творческого процесса… Мне кажется, что и у капитана на мостике происходит нечто подобное.

Капитан в своем роде изобретатель и творец правильных решений в трудных условиях, только на изобретательство ему отпускается очень мало времени.

День прихода во Владивосток был солнечный. Небо голубое, ясное. Навсегда запоминает моряк те минуты, когда после многих дней штормовых невзгод в туманной дымке горизонта впервые открывается советский берег, такой родной, такой знакомый. На палубу мгновенно высыпают все люди, свободные от вахты, и долго не отрываясь смотрят на синеватую полоску суши, выступающую вдали из воды…

Но вот в белых барашках волн замелькала черная точка: она то взлетает на гребни, то опять пропадает из виду. Скоро можно уже различить очертания катера и красный флаг, развевающийся на корме.

На борт судна поднимается лоцман — первый советский человек, который приветствует нас с окончанием рейса. Его буквально засыпают вопросами.

— Много ли судов в порту? Что нового в городе? Как там наши поживают?

Лоцман машет рукой, он не в состоянии сразу ответить на десятки вопросов. Вместо ответа передает пачку газет, они мгновенно расходятся по рукам.

К борту подошел еще один катер. Это пограничники. Они привезли нам в подарок бурого медвежонка. Председатель судового комитета принял подарок, и у нас появился новый член экипажа.

Лоцман уверенно ведет судно в родной порт. Путь проходит через минные поля, и только он знает безопасную дорогу.

Мы входим в бухту Золотой Рог. Ход машине дан средний. В бинокль видны встречающие теплоход люди. Среди них заместитель министра Морского флота Александр Александрович Афанасьев, начальник пароходства Георгий Афанасьевич Мезенцев и городские власти. Уже хорошо видны крыши домов, свои, родные улицы. Вон там клуб, а там дом, из окна которого, быть может, в этот момент глядят на бухту глаза близкого человека.

Лоцман изменил курс, идем параллельно причалам, впереди на якорях несколько миноносцев, стоящих у перпендикулярной пристани, они у нас по носу. Пора стопорить. И тут я с ужасом вижу, что машина работает средним ходом. Тяжело груженное судно с большой инерцией буквально рядом с причалом. Рву ручку телеграфа на стоп, полный назад, бешено работает двигатель, с замиранием сердца наблюдаю, как теплоход сбавляет ход.

Миноносцы все ближе, ближе… И я, вспоминая старого капитана Хабарова, про себя повторяю как заклинание: «Миленький, остановись, миленький, не подведи, родименький, отблагодарю». И тут же подумал, что подкрашу ему мачты, чтобы был красивее. Неужели не отработает машина?.. Машина отрабатывает, теплоход останавливается и разворачивается вправо. Пронесло. Мы с лоцманом, не говоря ни слова, смотрим друг на друга. Мысли у нас одни и те же.

Швартовка. Сколько умения требует эта на первый взгляд простая операция! Надо умело рассчитать маневры, чувствовать свое судно и обстановку. Умение появится после многолетней практики. Моряки, оценивая хорошую швартовку своего товарища, говорят: «У него верный морской глаз». Действительно, основным инструментом пока остается натренированный глаз моряка.

Корабль медленно подползал к причалу. Вот на берег полетела выброска — длинная тонкая веревка с грузиком на конце.

Наш теплоход прижался, словно прирос к причалу. После многих штормовых дней и ночей он, хоть и ненадолго, обретет покой в порту. Мы спустили парадный трап. Подкатила «эмка» карантинного врача. Подошли пограничники и таможенники. Обособленной цветастой кучкой сбились на причале моряцкие жены с детишками.

Заместитель министра Афанасьев поблагодарил за ремонт и переделку теплохода под паровозы, поздравил с благополучным возвращением экипажа.

Долго ждет моряк, волею судьбы заброшенный в заокеанские дали, этих незабываемых минут возвращения. Наконец мы дома. Штормы, мели и камни, мины, торпеды, авиабомбы — все позади…

Нужно отдать должное владивостокским портовикам: им удалось выгрузить весь груз и все паровозы и тендеры в предельно короткий срок — за неполных семь суток. 14 июня наш теплоход снова был готов к выходу в рейс.

Паровозы принимал генерал-железнодорожник, неустанно повторявший:

— Для нас твои паровозы, Константин Сергеевич, дороже хлеба. На них мы и хлеб привезем и другое, что немцам не по сердцу. Подвозить на фронт много приходится. Вот окончим войну, мы тебе дадим звание почетного железнодорожника.

Каждый паровоз, выгруженный с теплохода и поставленный на рельсы, через два часа оживал и мог самостоятельно двигаться на запад.

Но торжество встречи нам несколько нарушил медвежонок. Началось с того, что он испортил званый завтрак, на который я пригласил почетных гостей. Стол в каюте накрыли на четыре человека. Большая сковородка с глазуньей из десяти яиц стояла посреди стола. Пока гостей не было, я поднялся в штурманскую. А вернувшись, схватился за голову: медвежонок сидел на сковородке и уплетал содержимое сахарницы. Тарелки, ножи и вилки валялись на полу. Я попытался выдворить нахала. Медведь бросил сахарницу и вместе с яичницей, крепко прилипшей к его лохматому заду, с ревом пустился наутек. Это было лишь начало.

В рейсе косолапый повел себя вовсе непристойно: кусал за ноги всех, кого удавалось, забирался в радиорубку, в каюты, хулиганил напропалую. Члены экипажа стали бояться выходить на палубу, а медведь боялся только щетки из черной щетины. Впоследствии пришлось расстаться с Мишкой.

Неожиданная встреча. На теплоход пришел Дмитрий Прокопьевич Буторин, бывший боцман «Георгия Седова». Мы попили чайку, вспомнили ледовые авралы в Ледовитом океане. Он просил взять его четвертым помощником. Место было свободно, я с радостью согласился. Дмитрий Прокопьевич прирожденный помор-мореплаватель, с молоком матери всосал он многовековой опыт предков…

На следующий день Буторин стоял первую штурманскую вахту на нашем теплоходе.

Третий помощник Роза Завельевна Гельфанд уехала в Ленинград, на родину. Ее заменил Григорий Лукьянович Непогожев. Военным помощником пришел Федор Дмитриевич Зорин.

Новый начальник пароходства Георгий Афанасьевич Мезенцев пришелся по душе капитанам. Это был настоящий моряк в полном смысле этого слова и как никто другой понимал нужды и чаяния плавающего морского товарищества.

Он сообщил мне, что теплоходу дается ценный груз для перевозки.

Я обрадовался: с грузом судно более мореходно, да и рейсовый план хотелось перевыполнить.

— Повезешь шестьдесят тонн, — сказал он.

— Шестьдесят тонн? — удивился я. — Так мало?

— Мал золотник, да дорог. Пушнина.

Пушнину грузили недолго. В третий трюм, на паровозную палубу. 15 июня мы снова в море. Кроме пушнины, на борту пять пассажиров: инженер закупочной комиссии с женой и дочерью и два дипкурьера.

Что значили эти 60 тонн пушнины в долларах, я понял только в Портленде. Теплоход доставили для выгрузки к особому причалу, пушнину выгружали в специальный товарный состав. Каждый вагон тут же пломбировали. Со всех сторон вагоны окружили полицейские. На палубе около трюма тоже стояли полицейские. Портлендские газеты писали, что на деньги, вырученные от продажи привезенной пушнины, можно купить 100 пароходов типа «либерти».

После выгрузки на борту нашего теплохода побывал губернатор штата Орегон. Ему мы с удовольствием вручили подарок от экипажа — бурого медвежонка, изрядно выросшего за те три месяца, что он пробыл у нас на борту. С губернатором приехали газетные корреспонденты и фотографы. Во время церемонии вручения подарка после обмена соответствующими любезностями губернатор спросил:

— Как зовут медведя?

— Второй фронт, — ответил я, хотя медведь носил традиционное русское прозвище «Мишка».

Губернатор усмехнулся, посмотрел на журналистов. Шел 1944 год. Открытие второго фронта по-прежнему оставалось делом чрезвычайной важности. Многие американцы были настроены благожелательно и требовали скорейшего открытия второго фронта. Но находились и яростные противники.

Вручить подарок оказалось нелегко. Вызвали бригаду охотников, и они с большим трудом связали медведя и погрузили на машину. Губернатор вскоре передал его в зоопарк, и там медведь получил новое имя — Большое Несчастье. Видно, Мишка остался верен себе.

КОРАБЛЬ ИДЕТ ДАЛЬШЕ

Не стану описывать все рейсы, совершенные нами из США с паровозами: во многом они схожи. Расскажу о событиях, прочно осевших в памяти.

Ожесточенные бои продолжались. На дальневосточных морях немцев вроде бы и в помине не было, а наши теплоходы и пароходы продолжали гибнуть от рук неизвестного противника. Многие моряки нашли себе могилу на морском дне. Японская военщина продолжала вести себя нагло, препятствуя всеми силами советскому судоходству.

Как-то вечером в мою каюту постучался Константин Васильевич Рычков, назначенный помощником по политической части. Во время войны морские походы, как известно, требуют особого внимания, капитану не так уж часто приходилось бывать с экипажем. Да и на стоянках в США надо быть начеку. Помполит — большая помощь. Константин Рычков сразу пришелся мне по сердцу. В этот вечер мы долго сидели с ним.

Начало нашего рейса прошло благополучно. В Охотском море шли в густом тумане, не видно даже впередсмотрящему на баке. Неслышно, крадучись, нападает на мореходов извечный враг — туман. Еще недавно горизонт был чист, светило солнце, но стоило перемениться ветру — и все наглухо окутала белая пелена. Туман давит грудь, глушит звуки. Натягиваются, как струна, снасти, все судно покрывается крупными каплями влаги. И нервы тоже натянуты до предела.

Сутки я почти не сходил с мостика и, когда вышли в Охотское море, решил попить чайку и отдохнуть. Электрический чайник начал полегоньку посвистывать, а я в предвкушении чаепития перелистывал газеты, полученные перед отходом.

Звякнул телефон, засветилась зеленая сигнальная лампочка.

— Константин Сергеевич, — раздался в трубке голос радиста Лукьянчикова, — вызывает «Шатурстрой». Как быть?

— Не отвечать, — распорядился я и хотел повесить трубку. Нарушать радиомолчание строго запрещалось.

— Константин Сергеевич, «Шатурстрой» очень просит.

— Не отвечать, — повторил я. — Вы сами хорошо знаете наши правила.

Радист сказал «есть» и повесил трубку. Однако через три минуты снова загорелась лампочка на моем столе.

— Товарищ капитан, «Шатурстрой» настойчиво повторяет вызов, говорит…

— Запрещаю отвечать! — оборвал я. — Ваша настойчивость, Сергей Алексеевич, переходит рамки…

— У них умирает человек… несчастный случай!

Я ответил не сразу. Закурил сигарету, подумал. Не так-то просто принять решение в этих условиях.

— Ладно, Сергей Алексеевич, отзовитесь.

Телефон звякнул в третий раз.

— У них нет врача. Капитан просит подойти и взять больного, — выпалил радист, — дорога́ каждая минута.

Наступило время действовать. Я вышел на мостик.

Туман, казалось, стал еще плотнее. Локаторов в то время на наших судах не водилось, только радиопеленг давал возможность найти пароход в молочном море. Повернули на обратный курс. Полчаса прошло в напряженном молчании.

— Слышу шум винта! — закричал невидимый в тумане матрос.

И мы на мостике услышали редкие удары лопастей полуоголенного винта. Пароход «Шатурстрой», как и мы, шел порожняком, за грузом.

На белой клочковатой стене тумана, словно на матовом стекле, возникло темное расплывчатое пятно. Оно принимало все более отчетливую форму и превратилось в большой пароход — «Шатурстрой». Суда остановились.

Спустили шлюпку. И наш врач отправился к пострадавшему. Хорошо, что море спокойное, будто придавленное туманом. Шлюпка вернулась с кочегаром Бургаловым, белобрысым мальчишкой. Ему только что исполнилось восемнадцать лет. По дурости он сунул голову в трубу, по которой ходила чугунная бадья со шлаком. Бадья проломила ему череп. Состояние было очень тяжелое, требовалась срочная операция.

Больного уложили в лазарете, и наш теплоход развил такой ход, каким, наверное, никогда не ходил. Каждый час мы отмеривали по тринадцать с половиной миль, по тем временам это совсем неплохая скорость. Всем хотелось помочь парню.

Я зашел в лазарет. Запомнилось бледное лицо с кровавыми повязками. Глаза закрыты. В беспамятстве Бургалов повторял одно слово — «мама».

Весь путь до рыбокомбината Микояновск на западном берегу Камчатки наш врач не отходил от мальчишки и поддерживал в нем едва теплившуюся жизнь. Мы шли почти двое суток. У лазарета толпились свободные от вахт моряки. Только бы дотерпел, бедняга, до операции, думал каждый.

Пришлось основательно рассекретиться: дали телеграмму в рыбокомбинат, уполномоченному Морфлота на Камчатке и копию секретарю Камчатского окружкома партии с просьбой оказать больному немедленную помощь.

Последнюю ночь я простоял на мостике. Кожаное пальто намокло, на плечи будто кто-то гири подвесил.

В восемь утра в густом тумане, непрерывно измеряя глубину, подошли к невидимой земле Камчатке. На берег Илью Бургалова отвезли на судовой моторке, его сопровождали судовой врач и помощник капитана по политчасти. В больнице все приготовили, и Бургалова сразу положили на операционный стол.

Несколько часов мы простояли в ожидании моторки. После напряженной непрерывной работы двигателя тишина угнетала. Тяжелые капли влаги гулко шлепались на мостик и на палубу.

Вот и моторка. Услышав про операцию, моряки с облегчением вздохнули. Появилась надежда на благоприятный исход. На душе у всех стало спокойнее.

В тот день мы благополучно прошли Первый Курильский пролив и вышли в Тихий океан.

От мыса Африка, на восточном берегу Камчатки, повернули на восток. Справа вдалеке оставались невидимыми Командорские острова. На ощупь прошли пролив Унимак между Алеутскими островами. Через двадцать суток подходили к берегам Америки, а туман и не думал уступать. Плотной стеной закрывал он от глаз все, что дальше форштевня. По счислению мы были совсем близко от плавмаяка Колумбия. Ту-ту-ту-ту! — ревел в наушниках его радиосигнал, заглушая призывы остальных радиомаяков. Ту-ту-ту-ту! — «Берегись, я близко, я близко».

В этом рейсе нас упорно преследовал туман. Ни одного ясного дня после пролива Лаперуза.

2 июля 1944 года в час дня мы подошли к плавмаяку Колумбия, и с этого времени я не сходил с мостика. Сначала проходили бар, потом шли по реке в темное время. В третьем часу ночи пришвартовались к причалу нефтяной базы для приемки топлива. В общем, устал я изрядно и решил после таможенного досмотра хорошенько вздремнуть.

Как только спустили сходни, на теплоход прибыли таможенники во главе с чиновником портлендской таможни. Краснолицый, со шрамом на щеке и выпученными голубыми глазами, он напоминал немца. Начался досмотр. Через полчаса в каюту вошел Петр Николаевич Василевский:

— Константин Сергеевич, таможенники требуют осмотра всех жилых помещений.

В практике наших отношений с портовым начальством подобных осложнений раньше не возникало. На советских судах контрабанду не возили, и портлендская таможня, убедившись в этом, как правило, доверяла заявлению капитана, который представлял список имеющихся на судне товаров, интересующих таможню. Однако по существующим в США правилам могли потребовать осмотра любого помещения.

— Пусть смотрят, — подумав, сказал я.

Через несколько минут старпом снова постучался в мою каюту.

— Они собираются вскрывать ящики в каюте стармеха, — волнуясь, произнес Петр Николаевич. — Стармех в машине. Таможенник хотел открыть ящик без хозяина. Я запретил и послал матроса за Виктором Ивановичем. Офицер не хочет ждать и приказывает взломать ящик.

Дремота мигом слетела с меня. Я спустился в каюту стармеха Копанева. Подобного безобразия нельзя допустить на советском судне. Хозяином здесь был капитан.

В каюте стармеха находились американские таможенники, старпом и два наших матроса. Рядовой таможенник, желая вскрыть запертый на замок ящик письменного стола, всовывал в щель огромный широкий палаш.

— Стоп! — сказал я таможеннику. — Подождите немного, пожалуйста. Сейчас придет старший механик и откроет вам ящик.

Таможенник на мгновение задержался со взломом.

Краснолицый чиновник покраснел еще больше. С непристойными ругательствами стал грубо отталкивать меня плечом. На мне была морская форма с капитанскими нашивками, и краснолицый прекрасно знал, с кем имеет дело. Его наглость перешла всякие допустимые границы.

— Запрещаю производить осмотр, прошу таможню удалиться с судна! — сказал я, едва сдерживаясь.

Мне было известно, что, если таможенники не закончат досмотр и не подпишут соответствующие документы, общение с берегом запрещается и грузовые операции никто производить не будет. Однако оберегать честь советского флага — первая обязанность капитана.

Портлендские таможенники покинули судно.

Едва дождавшись восьми часов, я позвонил дежурному портлендской таможни и заявил протест, пришлось припугнуть:

— Если конфликт не уладите до двенадцати часов дня, буду вынужден сообщить об этом советскому консулу.

В девять часов приехал чиновник таможни, превосходно говоривший по-русски, передал просьбу начальника таможни прибыть ровно в двенадцать для разбора дела. Он выслушал мое подробное объяснение. В десять я позвонил нашим товарищам по закупочной комиссии. Но, как назло, дома никого не оказалось — сегодня воскресенье. Это осложняло дело.

Ровно в двенадцать часов я был у начальника таможни. Мне и раньше приходилось встречаться с ним, заядлым филателистом, — помню, как-то подарил ему седовскую серию почтовых марок. Седоватый, типичный американец, вежливый, радушный, он мне пришелся по душе. В его кабинете, несмотря на воскресенье, собралось много людей: представители таможни, губернатора штата, полиции…

Когда я уселся в предложенное кресло, начальник таможни, перелистывая лежавшую перед ним книгу «Устав таможенной службы США», сказал:

— Знает ли господин капитан, что, согласно параграфу такому-то пункта такого-то нашего устава, таможенник может потребовать открыть любое помещение на судне?

— Да, это я знаю и никогда не возражал против этих правил. Но покажите мне параграф, где написано, что таможенник может толкать и непристойно ругать капитана судна. И не где-нибудь в пивном баре, а на советской территории.

Начальник таможни помолчал, строго посмотрел на собравшихся.

— Этого в книге не написано, вы правы, капитан. Что же вы от нас хотите?

— Я хочу, чтобы ваш чиновник извинился передо мной.

— Мы согласны.

Начальник таможни предложил чиновнику извиниться. Краснолицый начал что-то долго говорить, часто употребляя слово «мейби» — может быть. Я решил быть твердым до конца.

— Джентльмены, — сказал я, обращаясь к сидевшим, — я плохо знаю английский язык и не совсем ясно понимаю, что сказал мне этот господин. Прошу его сказать следующее: «Ай эм сорри, экскьюз ми» — «Я виноват, простите меня».

Чиновник вскочил со стула, стал отнекиваться и возмущаться и даже ушел из кабинета. Однако через пять минут появился и, подойдя ко мне, сказал слащаво:

— Ай эм сорри, экскьюз ми.

— Считаю инцидент исчерпанным.

Так окончился единственный неприятный случай, происшедший за время моих военных плаваний в порты США.

Отношения мои со стариком начальником таможни нисколько не испортились, наоборот, стали устойчивее. Он мог бы, защищая честь мундира, повести совсем другую линию, но оказался честным человеком.

Вообще я убеждался не раз: в Америке у нас много друзей, но есть и злобные враги. Приведу еще случай.

Перед отходом в рейс старший механик Копанев, докладывая мне о снабжении по машинной части, сказал:

— Мистер Каген совсем обнаглел. Сегодня он привез по моей заявке инструменты и кое-какие материалы. Стал смотреть — все старое, ржавое.

— Надо отказаться.

— Я отказался, а он говорит: «Берите, стармех, что привез, пока жив старый дурак Рузвельт. Обкрутил его вокруг пальца ваш Сталин. Помрет Рузвельт — и этого не будет. Вашему Советскому государству я давал бы только отбросы». Ну и понес всякую брехню. Видно, ему наши победы поперек горла.

Я рассказал об эпизоде Леониду Алексеевичу Разину, председателю закупочной комиссии.

— Вы не первый. Многие капитаны докладывали об этом ретивом снабженце. Придется принять меры.

Как там происходило дальше, я не знаю, но мистер Каген больше не появлялся на советских судах.

В этом рейсе на пути к Владивостоку на нашем теплоходе произошло два события, о которых хочу рассказать.

Как-то перед одним из рейсов в США меня пригласил Георгий Афанасьевич Мезенцев.

— Сколько у тебя юнг?

— Семеро.

Обычно мы на судне держали пятерых учеников.

— И все же я попрошу, Константин Сергеевич, взять еще одного. Отец — партийный работник, погиб на фронте, мать умерла неделю назад. Мальчишке двенадцать лет. Обком просил передать в надежные руки.

— Что ж, Георгий Афанасьевич, место найдется.

На следующий день небольшого росточка мальчик вошел в мою каюту.

— Ученик Пименов прибыл в ваше распоряжение, — отчеканил он и вручил направление отдела кадров.

Мальчик был смышлен и расторопен. Через три дня он знал весь экипаж и в лицо и по фамилии. Знал, где и кто живет, быстро приловчился к палубным работам, однако особого пристрастия к ним не обнаруживал. Захотел учиться поварскому искусству. Наш повар обрадовался мальчишке и сразу же посадил его чистить картошку. Мальчику задание не понравилось, и он снова отправился на палубу в боцманскую команду. Побывав в Америке и освоившись на теплоходе, юнга стал грубо относиться к товарищам и особенно к дневальной, пожилой болезненной женщине. Кажется, мы проходили Берингово море, когда она первый раз пришла жаловаться на Пименова.

— Ругается нецензурными словами, а ведь он мне во внуки годится, — говорила дневальная. — Нет больше моих сил выносить!

Вызвал Пименова. Он пришел подтянутый, печатая шаг, и отрапортовал:

— Ученик Пименов по вашему приказанию явился.

— Вот что, ученик Пименов, — строго сказал я. — Почему ругаешься в столовой? Дневальная жаловалась на тебя.

Мою небольшую лекцию на моральную тему Пименов слушал молча, не спуская с меня внимательных глаз.

— Запрещаю тебе ругаться, а если будешь продолжать, пеняй на себя. Тогда расправлюсь с тобой по-иному.

— Есть перестать ругаться! — бодро ответил он. — Разрешите идти?

— Иди и помни наш разговор.

Я был совершенно уверен, что после нашего разговора он перестанет ругаться. Но получилось иначе, и дневальная через неделю снова явилась с той же жалобой. Она плакала и просила заступиться и оградить ее от оскорблений.

Когда дневальная ушла, я задумался. Что сделать с Пименовым? Наказать его? Как? Объявить выговор? Смешно, и подействует ли на такого шустрого мальчишку выговор? Смышленый малый понимал, что расправиться мне с ним трудно, хотя он и пренебрег приказом капитана.

В общем, задал он задачу. Думал-думал я и наконец придумал. У нашей уборщицы, худой и маленькой девушки, я попросил во временное пользование одну из ее юбок и затем потребовал к себе ученика.

— По вашему приказанию явился! — снова четко отрапортовал Пименов.

— Я предупреждал тебя, чтобы ты не ругался в столовой?

Пименов молчал.

— Отвечай, предупреждал или нет?

— Предупреждали, товарищ капитан.

— А ты продолжал ругаться.

Пименов молчал, видимо соображая, что может последовать за таким вступлением.

— Ну, вот что, раз ты не слушаешься доброго совета, снимай штаны и надень вот это. — Я взял со стола юбку. — То, что я не имею права простить юнге, смогу простить девочке.

— Юбку не надену, товарищ капитан.

— Наденешь, если я сказал. Ну!

— Не надену.

Пименов яростно сопротивлялся. И все же с него сняли штаны и надели юбку. Как только юбка была надета, он понял бесполезность дальнейшего сопротивления и смирился, тем более что его штаны я спрятал в свой шкаф.

Надо сказать, что на судах Морского флота, в то время военизированных, дисциплина поддерживалась очень строгая. Невыполнение приказа капитана считалось тягчайшим проступком. «Не заметить» поведения ученика Пименова я не мог: мой предупреждающий разговор с ним известен экипажу.

Оказалось, юбка сыграла свою роль. Пименов перестал ругаться и каждый вечер приходил ко мне с просьбой простить его, отменить наказание и вернуть звание юнги. Но я был тверд. Пименов отходил в юбке ровно десять суток. Когда срок наказания кончился и он получил право носить штаны, я на всякий случай предупредил, что если он непристойно будет вести себя и дальше, то наденет юбку на всю стоянку во Владивостоке.

Однако больше применять свой «метод воспитания» мне не пришлось.

Во время войны на каждом дальневосточном судне торгового флота плавало несколько учеников. Они проходили морскую практику, делили с нами, взрослыми, все тяготы и опасности плавания. В основном это были хорошие ребята; они быстро осваивали профессию и к восемнадцати годам становились отличными моряками. Как правило, на суда мы брали подростков, у которых погибли родители.

Когда советский флот стал быстро расти, бывшие юнги нам очень пригодились.

Закончу свой рассказ о Пименове нашей последней встречей с ним. Это случилось в середине 50-х годов. Как-то вечером в моей квартире раздался звонок. Я открыл дверь. Вошел небольшого роста пехотный лейтенант.

— Не узнаете меня, товарищ капитан?

Признаюсь, не узнавал.

— Я Пименов, тот самый, на которого вы надевали юбку во время рейса из Портленда во Владивосток. Решил переменить специальность и стать военным.

— А ты сейчас не обижаешься на меня?

— Что вы, товарищ капитан! Все правильно. Юбка оказалась, пожалуй, единственным сильным средством. Ведь я и дома не был ангелом, сносил самые суровые наказания и принимался за прежнее. А вот юбку перенести не смог.

За чашкой чая мы вспоминали с Пименовым наше дальневосточное плавание.

ВСТРЕЧА С ЭДУАРДОМ СТЕТТИНИУСОМ И ДРУГИЕ СОБЫТИЯ

Во время очередной стоянки и погрузки в Портленде от товарищей-моряков, приходивших на наш теплоход, мы узнали о новых случаях гибели советских судов в дальневосточных водах. Как всегда, враг оставался неизвестным. Прежде всего мы услышали о трагедии парохода «Белоруссия», находившегося в южной части Охотского моря в ожидании ледокола. Он шел с грузом из США во Владивосток, и дорогу ему закрывал лед в проливе Лаперуза…

Две недели стоял пароход, дожидаясь ледокола. От начальника Дальневосточного пароходства капитан «Белоруссии» Кирилл Георгиевич Кондратьев получил распоряжение следовать к острову Итуруп для оказания помощи дрейфующему пароходу «Маныч». Надо было отбуксировать в Петропавловск потерявшее управление судно.

3 марта 1944 года около восьми часов утра на судне раздался большой силы взрыв. Пароход сразу же дал крен и быстро начал погружаться в воду. При взрыве погибли четыре человека. Капитан приказал спускать спасательные шлюпки. Одна из них сразу перевернулась. Погибло одиннадцать человек. На второй шлюпке спаслось тридцать четыре человека вместе с капитаном Кондратьевым. Запасы воды и продовольствия в шлюпке оказались весьма невелики. Ночью поднялся шторм. Ледяная вода накрывала людей. От холода и скудного питания люди быстро слабели.

Через несколько суток шлюпку прибило к кромке льда. Вдали темнели очертания берегов. Приняли решение высадиться на лед. Одна группа во главе с капитаном двинулась по направлению к берегу, а другая, вытащив шлюпку на лед, осталась с ней до утра. Перед расставанием раздали остатки продуктов.

Подход к берегу группы капитана Кондратьева оказался невероятно тяжел. Шли по дрейфующему льду. Переходили с одной льдины на другую, ночевали в ледяных домиках. Обессиленные люди умирали один за другим. На тринадцатые сутки от гангрены ноги скончался капитан Кирилл Георгиевич Кондратьев.

До острова Итуруп из пятнадцати человек на двадцатые сутки мучительного пути добрались только двое — кочегары Яков Петрович Почернин и Иван Петрович Петровичев. Совершенно обессиленные от голода и холода, выбрались они на дикий каменистый берег.

На шестые сутки бесплодных поисков человеческого жилья нашли избушку с рыболовными снастями. Там они обнаружили бутылку с соевым маслом и коробку с рисом. Немного передохнув, подкрепившись горячей пищей, моряки двинулись дальше. 29 марта, перебравшись через сопку, покрытую снегом, вышли к небольшому поселку.

Надеясь на помощь, они переступили порог японского дома.

И вот начались невероятные, ничем не объяснимые события. Японские жители известили полицию. Моряки Почернин и Петровичев, больные, едва передвигавшие ноги, были подвергнуты допросу. Их обвинили в шпионаже и, вместо того чтобы дать хлеба, оказать медицинскую помощь, посадили в холодный сарай и закрыли на замок. Потерпевшим бедствие на море всегда и везде оказывается помощь, здесь же над ними издевались. Сорок дней ежедневно по нескольку часов их допрашивали, выпытывая сведения военного характера. Японцы не останавливались и перед угрозой расстрела. Потом их перевезли на остров Хоккайдо. Из тюрьмы в тюрьму их возили с завязанными глазами.

Только 10 июня 1944 года японская полиция передала Почернина и Петровичева советскому консулу. Вскоре они вернулись на родину и оповестили о трагедии, разыгравшейся с экипажем парохода «Белоруссия».

Петровичев и Почернин оказались мужественными советскими людьми, не потерявшими достоинства в самых тяжелых обстоятельствах.

Гибель парохода «Белоруссия» долго обсуждалась в нашей кают-компании. Она насторожила нас. Почти все суда, торпедированные или наткнувшиеся на мину, имеют время спустить шлюпки, подать по радио SOS, предпринять какие-то меры к спасению. Даже на торпедированных и горевших танкерах команда боролась за живучесть своего судна. Иное дело на нашем теплоходе, когда он идет груженный паровозами. Если нас торпедируют или мы подорвемся на мине, никто не спасется, даже если это произойдет днем. Остаться в живых может кто-нибудь только по счастливому случаю. Вряд ли наш теплоход будет тонуть шестьдесят секунд, наверное, это произойдет скорее. В общем, положение незавидное, и хотя шлюпки у нас готовы к спуску, как и на всех других судах, но надежды мы возлагали только на удачу: авось не подорвемся и нас не торпедируют. Лейтенант конвойной американской службы как-то сказал мне, провожая паровозный рейс: «Вы продержитесь на плаву, капитан, ровно сорок две секунды — советую не снимать спасательного жилета ни днем, ни ночью».

Совсем недавно печальная участь постигла и пароход «Обь». Пароход шел из Владивостока с грузом угля в Петропавловск под командованием капитана С. Д. Панфилова. У берегов Камчатки в полночь пароход был торпедирован, стал стремительно крениться и носом ушел в воду. Это произошло в течение полутора минут. На судне все спали, за исключением вахтенных.

При взрыве погибли капитан Панфилов, вахтенный помощник Назаренко и третий помощник Селеменева, еще не успевшая уйти с мостика.

Сигнал тревоги не был дан, колокола громкого боя не прозвучали. Пробуждение спавших было ужасным. Старпома Максимихина оглушил взрыв в его каюте. Он пришел в себя, когда забурлила вода, заполнявшая каюту. В полной темноте старпом пытался выбраться из каюты, но дверь заклинило. К счастью, в последнюю минуту он заметил чуть приоткрытый иллюминатор и с большим трудом вылез в него. Ему удалось всплыть на поверхность. Ухватившись за обломок доски, он доплыл до спасательной шлюпки. Старпом избежал страшной участи быть заживо похороненным вместе с судном на дне моря.

Спасшиеся на плотике члены экипажа, застигнутые взрывом во сне, были раздеты. К голым и босым членам экипажа «Оби» приблизилась в надводном состоянии подводная лодка и малым ходом прошла вдоль плотиков. Лодка большая, без опознавательных знаков. На крики потерпевших бедствие людей никто не обратил внимания.

Как мог моряк, командир лодки, бросить моряков в бедственном положении?! Пользуясь тем, что его имя не будет узнано, он беззастенчиво попирал самые элементарные международные нормы.

С рассветом моряки, спасшиеся с парохода «Обь», заметили полузатопленную спасательную шлюпку и перебрались в нее. На шлюпке оказалось в целости все снаряжение и неприкосновенный запас продовольствия. Днем 7 июля пост заметил ракету со спасательной шлюпки. Был выслан катер, и потерпевшие бедствие были доставлены на берег.

Торпедирование парохода «Павлин Виноградов» произошло при обстоятельствах не менее трагических. Все дальневосточные моряки знали об этом случае. Дело было так. Пароход «Павлин Виноградов» с грузом электрооборудования шел из США во Владивосток. 22 апреля 1944 года у Алеутских островов пароход торпедировала подводная лодка. Две торпеды одновременно взорвались в районе кормовых трюмов. Взрыв оказался большой силы. Кормовые трюмы не только были вскрыты, но часть груза выброшена за борт. Из четвертого трюма выбросило на палубу бочки с ацетиленом — сразу возник пожар. Пароход быстро погружался в воду кормой. Капитан Фома Филиппович Дроздов дал команду: «Спасайся на шлюпках!» Ударом волны спасательный бот левого борта перевернуло. На нем погибли десять человек. Вместе с пароходом ушли под воду капитан Дроздов, который не мог покинуть судно, пока на нем были люди, радист А. Н. Моховцев, пытавшийся передать сигнал SOS, и уборщица М. А. Баринова.

На шлюпку, которой командовал старпом М. Н. Малаксанов, взяли людей с плотов и на веслах двинулись к ближайшему острову, до которого было около семидесяти миль. На следующий день в шлюпке умерли пять человек.

Через сутки погода прояснилась, и люди увидели Алеутские острова. Однако погода снова испортилась, поднялся встречный ветер, и шлюпку стало относить в море. Зыбь усилилась, шлюпку заливало водой. На четвертые сутки скончалась буфетчица Н. С. Тетерина, утром 27 апреля — врач А. С. Броневская и дневальная А. П. Кириченко. Раздетые моряки мучились при пятнадцатиградусном морозе.

К вечеру 27 апреля из всего экипажа парохода «Павлин Виноградов» остались в живых девять человек. Они ослабели и едва двигались.

Помог советский пароход «Ола»; он увидел потерпевших бедствие и взял их на борт. Можно представить себе радость обессиленных и отчаявшихся людей, когда кто-то из команды крикнул: «Слышу гудок парохода!»


…Мы заканчивали погрузку паровозов в трюмы. Погода стояла дождливая, и моряки сидели на теплоходе. Неожиданно подъехала машина закупочной комиссии, и сержант Подковкин вошел в каюту. Меня приглашал уполномоченный закупочной комиссии по западному берегу Леонид Алексеевич Разин.

Вопросы погрузки в разговоре не затрагивались, дело оказалось более деликатным. Леонид Алексеевич предложил принять на судне приезжающего в Портленд Стеттиниуса, заместителя президента Рузвельта по вопросам ленд-лиза. По ленд-лизу американцы предоставляли нам помощь: мы получали паровозы, самолеты, новые пароходы и теплоходы, военные корабли, ледоколы, продовольствие, разные стратегические товары.

Надо сказать, что Эдуард Стеттиниус, возглавлявший управление «Ленд-лиз корпорейшн», был верным помощником президента Рузвельта и твердо проводил политику помощи Советскому Союзу. Кроме всего прочего, благодаря благожелательному отношению Стеттиниуса, мы получили по ленд-лизу несколько десятков транспортных судов и ледоколы.

Я решил угостить Стеттиниуса русским обедом — борщом и пельменями. К обеду в изобилии готовилась разнообразная закуска. Гостей я принимал в кают-компании, вмещавшей четырнадцать человек. Со Стеттиниусом пришли американцы — военные и в штатском. Были наши товарищи из закупочной комиссии.

Я встретил Стеттиниуса у трапа, представился ему, показал теплоход, рассказал, как мы перевозим паровозы. Похвалил Менли Гарриса, предложившего хороший способ крепления.

Стеттиниус, среднего роста человек с приятным, располагающим лицом, живо интересовался всем, что я ему показывал. Я не знал, каков он в делах, но в обхождении он мне понравился.

Наша буфетчица в кружевной наколке и белоснежном фартуке ждала гостей. Обед прошел оживленно, товарищи из закупочной комиссии между тостами рассказывали о своих делах, о неполадках в доставке и погрузке. Даже сами тосты имели деловой оттенок: сидевший рядом со Стеттиниусом секретарь что-то записывал в блокнот. Стеттиниус же обещал все исправить и дать соответствующие указания.

— Если мы в два раза увеличим вам поставки во Владивосток, справится ли порт с таким количеством груза? — неожиданно спросил он меня.

— Справимся, — смело заявил я. — Давайте больше.

— Хозяин плохо угощает гостей, — сказал кто-то. — У мистера Стеттиниуса пустая рюмка.

Мне пришла мысль угостить Стеттиниуса полярным коктейлем. Пожалуй, это было лучшее, что я мог предложить, если говорить о полярной экзотике. Когда надо погреться, прозябнув до костей, коктейль действовал безотказно.

— Надо выпить, пока не осядет смесь, — сказал я, подавая стакан, — прошу вас, мистер Стеттиниус. Этот коктейль приготовлен по рецепту двух полярных капитанов — Белоусова и Бадигина.

Министр поднялся с места, поклонился, принял стакан и осушил до дна.

На следующий день я навестил по делу начальника таможни, и он мне сказал:

— По секрету, капитан: мистер Стеттиниус велел снабжать ваше судно как можно лучше. Чем вы ему так угодили?.. Нельзя ли мне попробовать ваш полярный коктейль?

Вечером ко мне зашел офицер конвойной службы США. Вид у него был взволнованный. Он снял фуражку и вытер пот.

— Капитан, хочу рассказать вам об одном чрезвычайном происшествии.

— Я слушаю.

— Три дня назад в Портленд пришел советский пароход. — Старший лейтенант назвал судно и фамилию капитана. — На палубе у него был воздушный шар.

— Воздушный шар? — удивился я.

— Японский воздушный шар, — уточнил американец. — Японцы летом посылают такие шары при попутных ветрах, и они летят на нашу землю. На шарах подвешена взрывчатка с автоматическим взрывателем. Когда шар летит над океаном, взрыватель не действует: мала температура. Если шар попадет на землю, то на солнце температура быстро поднимется и взрыватель сработает. Японцы рассчитывают на лесные пожары. Несколько раз воздушные шары действительно явились причиной пожаров. Это диверсия. Мы раньше не предупреждали советских капитанов об этой японской выдумке и делали ошибку, — продолжал лейтенант. — И вот ваш капитан увидел у берега США снижающийся в море воздушный шар; вообразив, что нужна помощь людям, он попытался взять шар на палубу. Это удалось, и капитан привез нам японский подарок. Хорошо, что в море холодно и он не успел взорваться на палубе советского судна.

Я поблагодарил за сообщение. Теперь, если увижу воздушный шар, буду обходить его подальше.

…Рейсы с паровозами продолжались. Штормы сменялись штилевой погодой, а штилевая погода — штормами. Паровозы благополучно доставлялись во Владивосток.

Мы часто устраивали тренировки, чтобы при необходимости отразить нападение врага. Звенели колокола учебной тревоги. В море сбрасывали бочку с деревянным щитом. Пушки направляли на сброшенные предметы, и через несколько минут от бочки и щита оставались лишь мелкие щепки. Или выстреливали в небо ракету. Разорвавшись, она выпускала небольшой парашют. Стрельба по таким парашютам стала излюбленным способом тренировки моряков нашего теплохода.

В одном из последних рейсов у нас на судне в Портленде произошел забавный случай. Когда теплоход был полностью погружен и рабочие крепили паровозы на палубе, стармех Копанев доложил мне о неисправности электрической части рулевого устройства. Наши старые контакторы были слабым местом и требовали неустанного внимания. Виктор Иванович попросил разрешения на ремонт сроком до четырех часов следующего дня. Ремонт я, конечно, разрешил, иначе теплоход не мог выйти в море.

Казалось бы, правильно, никаких нарушений в морской службе. Но за обедом в кают-компании черт дернул меня за язык.

— Сегодня понедельник да еще тринадцатое число. В море не пойдем, — пошутил я, — отложим до вторника. Так будет надежнее.

Мои офицеры посмеялись, и тем дело кончилось. Но в кают-компании оказался представитель закупочной комиссии, наблюдавший за погрузкой.

Около пяти часов вечера рабочие закончили крепление паровозов, и палубная команда под руководством боцмана Пономарева занялась проверкой. Неожиданно подъехала машина закупочной комиссии, и Леонид Алексеевич Разин поднялся на теплоход. Его провели ко мне в каюту. Вид у него был хмурый.

— Я никогда не ожидал, что такой заслуженный капитан, как вы, и коммунист может быть суеверным человеком, — едва поздоровавшись, сказал Разин.

— В чем дело, объясните.

— Ах, вы не понимаете! По-вашему, отложить отход с понедельника на вторник — это не суеверие? Когда предполагали отход?

— Сегодня в девять часов вечера.

— Сегодня понедельник, а вы уходите завтра утром.

— Да, в четыре часа.

— Ну вот, видите. Возмутительно, необъяснимо!

— Позвольте, Леонид Алексеевич, но почему вы решили, что я отменил отход из-за понедельника?

— Вы лично заявили об этом за обедом.

— Ах, вот в чем дело! Ваш товарищ передал мои слова. Но ведь я пошутил.

— Плохие шутки. Если вы отложили отход…

— Об этом я доложу своему начальству. Но вам я хочу доказать, что не всякому дураку можно верить.

Я тоже начинал нервничать. В каюту вызвали Виктора Ивановича Копанева.

— Старший механик, — отрекомендовал я Разину. — Прошу вас, Виктор Иванович, скажите, когда теплоход сможет выйти в рейс?

— Мы ремонтируем рулевой контактор, — ответил стармех, — думаю, что управлюсь к назначенному сроку. Вы дали время до четырех утра.

— Хорошо… У вас, Леонид Алексеевич, есть вопросы к старшему механику?

— Нет, мне все ясно. — Разин повеселел. — Извините за беспокойство, капитан, желаю счастливого плавания.

Мы расстались с Леонидом Алексеевичем очень благожелательно. Рейс, как я помню, прошел весьма удачно, без всяких происшествий.

В конце рейса мы услышали по радио печальное известие о смерти президента Рузвельта. Как теперь повернутся дела, думал я, как поведет себя правительство Соединенных Штатов? Франклин Рузвельт был мудрым и доброжелательным человеком, на голову выше окружавших его политиков. Мне запомнились его высказывания относительно ленд-лиза: «Мы предоставили помощь на основе закона о ленд-лизе для того, чтобы помочь самим себе». А в мае 1944 года он сказал: «Ленд-лиз работает на Америку на русском фронте». К этим словам прибавить нечего. Победа не за горами. Идут кровопролитные бои за Берлин. Немцы отчаянно сопротивляются.

Приятно видеть, как относятся наши моряки к труду. Во время войны каждый стал как бы старше, требовательнее к себе и к товарищам.

Экипаж нашего теплохода мало чем отличался от экипажей других пароходов и теплоходов. На других судах было на несколько человек больше или меньше, чем у нас, и только. На всех советских судах моряки самоотверженно относились к своей работе и ставили государственные интересы выше своих собственных. Люди во время войны быстро узнавали друг друга, и работа шла слаженно и дружно.

Помню, когда я вернулся из Портленда, мне предложили принять «либерти», судно поновее и побольше моего теплохода, но я отказался, не раздумывая. На моем старом теплоходе меня все знали, и я всех знал.

ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ ОБЪЯВЛЕНА

В прошлый рейс мы вышли 9 мая. Наш отход совпал с историческим Днем Победы над фашистской Германией. Собравшись на митинг, мы назвали этот рейс «рейсом победы» и обязались выполнить его на «отлично».

Война окончена. Мы победили. Победа не сразу вошла в сознание, и в первые часы и дни даже не верилось в нее. Во мне происходило нечто подобное тому, что происходит в курьерском поезде при внезапной остановке. Нам не довелось видеть грандиозное торжество на Красной площади. Мы слушали победные передачи по радио, осторожно пробираясь через минные поля из Владивостока к бухте Валентина.

На судовом митинге прозвучали слова благодарности нашей великой партии — организатору победы советского народа. Моряки в радостном возбуждении поздравляли друг друга. Мы гордились тем, что и полторы сотни «наших» паровозов помогали победе где-то там, на западе.

Мы вышли из Курильского пролива в океан 15 мая. Пролив проходили при хорошей видимости. Погода, как говорят моряки, благоприятствовала плаванию. Ветра почти нет, море гладкое, чуть колышет.

Утром, часов около пяти, мне позвонил вахтенный штурман и попросил на мостик. Море по-прежнему тихое, таким оно бывает редко. Маловетрие. Небо в кучевых облаках, на солнечном восходе они окрашены в красный цвет.

— Что вас беспокоит? — спросил я у вахтенного, оглядывая синевшие вдалеке по правому борту берега Камчатки.

— Вспыхивает, все время вспыхивает, посмотрите, Константин Сергеевич.

Я увидел яркую вспышку где-то над камчатской землей, еще одну, еще. Вспышки через короткие промежутки следовали одна за другой. Мне показалось, что я снова вижу бомбардировку. Неужели японцы? Однако мы прошли Курильский пролив благополучно. Почему не слышно никаких звуков? Может быть, их заглушает работа двигателя? Проклятые выхлопы!

— Остановите машину, — скомандовал я.

Резкое перезванивание телеграфа — и машина остановилась. Тишина на море, и в воздухе яркие беззвучные вспышки. Незнакомый, едва уловимый запах, доносящийся с далекого берега. Залитые алой краской облака на востоке… Величественное зрелище, оно настораживало, вселяло тревогу.

Сон как рукой сняло. Я не мог уйти с мостика. Таинственные вспышки продолжали будоражить нервы. Зарницы? Нет. Прошло еще полчаса. Мы давно шли полным ходом и прежним курсом. И вдруг на северо-западе занялось огненное зарево. Потом столбы черного дыма поднялись кверху над далекими сопками.

Я поднялся на верхний мостик и пеленговал середину пылающего облака. Пеленг проложил на карте. Он прошел через Ключевскую сопку. Извержение вулкана. Ведь я слыхал о том, что вулкан Ключевская сопка ведет себя последнее время неспокойно. Вот откуда незнакомый запах, все стало ясно. Не знаю, почему меня так потрясло это таинство, совершавшееся в природе. Но то, что я видел в тот день, запомнил на всю жизнь. Картина извержения сказочно красива.

А вспышки без звука все же были зарницами.

В нашем «рейсе победы» дух социалистического соревнования оказался высоким — экипаж выполнил все свои обязательства. К окончанию рейса оказалось семнадцать стахановцев и десять ударников.

…Мы снова в Соединенных Штатах и снова встретились с нашими американскими друзьями. Прошло совсем немного времени после смерти президента Франклина Рузвельта, и как будто все осталось по-старому.

На самом деле это было не так, и нам пришлось почувствовать перемену.

В закупочной комиссии в Портленде мы узнали, что президент Трумэн отменил закон о поставках в СССР товаров по ленд-лизу. Будем пока вывозить все, что было закуплено и заказано. Простые американцы удивлялись такой поспешности. Еще больше, наверное, удивлялось наше правительство, которое знало, что предстоит война с Японией.

В части судового снабжения произошли заметные ухудшения. Много самого необходимого на теплоход не отгружали. В городе на рынке и в магазинах все дешевле, чем по ленд-лизу, и лучшего качества.

На пути во Владивосток мы зашли в бухту Ахомтэн, находившуюся неподалеку от Петропавловска. Конвойный офицер сообщил о гибели парохода «Трансбалт», самого большого парохода в Советском Союзе в то время. Пароход возвращался из США с генеральным грузом около 10 тысяч тонн. Его торпедировали 13 июня 1945 года в проливе Лаперуза, можно сказать, на пороге дома. Японцы не унимались. Две торпеды попали в кормовые трюмы правого борта. После взрыва судно продержалось на плаву около десяти минут и кормой ушло в воду. Пять человек погибли вместе с судном. Радист успел передать во Владивосток SOS и сообщил место гибели. Девяносто четыре человека вместе с капитаном Ильей Гавриловичем Гавриловым спаслись на шлюпках.

По сути, Япония вела на море против Советского государства военные действия. С декабря 1941 года по апрель 1945 года ее подводные лодки топили суда.

По прибытии во Владивосток я виделся с капитаном Гавриловым, он был у меня в гостях и рассказал о событиях на пароходе «Трансбалт». Сам Илья Гаврилович, как говорится, остался гол и бос, все его вещи погибли на «Трансбалте». Помню, все мы, капитаны, помогали ему чем могли. Интересно отметить, что Илья Гаврилович совсем не умел плавать, три раза под ним тонули суда, но он в спасательном жилете оставался на плаву.

Наши новые паровозы, как только их ставили на рельсы, не задерживаясь, уходили на запад.

Остатки груза нам предстояло выгрузить в заливе Посьета, расположенном на юг от Владивостока, в нескольких часах хода.

Мы без лоцмана прошли пролив среди больших и малых каменистых островков. В Посьет прибыли еще засветло и ошвартовались у единственного деревянного причала.

Конечно, первыми гостями на судне были пограничники. Врач пограничников — культурный, знающий человек. По его предложению мы поехали в ближайший колхоз. С нами поехал инструктор райкома партии и старший механик Виктор Иванович Копанев. Колхоз оказался малолюдным, худосочным. Не было удобрений, планы выполнялись плохо. Мы обратили внимание на тощие посевы овса и пшеницы. В поле в основном работали женщины. Несколько старух смотрели за малыми детьми, собранными в большом неуютном помещении клуба. С питанием детей тоже было плохо: почти всю продукцию колхоз отдавал фронту, оставляя себе только крохи.

Всю дорогу на теплоход мы молчали.

— А если нам помочь ребятишкам? — спросил Копанев, когда мы поднимались по трапу. — А, Константин Сергеевич?

Я думал о том же.

— Согласен, только посоветуемся с помполитом. Попросили в каюту помполита К. В. Рычкова, предсудкома Ш. Е. Окуджаву и рассказали об обстановке в колхозе. Единодушно решили поделиться с детьми своими продуктами. Но нужно согласие всей команды теплохода. Продукты принадлежали в равной степени всем морякам. Выступать на собрании поручили мне.

Перед ужином собрали экипаж. Предложение помочь колхозным детям встретило горячую поддержку. Выступавшие предлагали оставить только самое необходимое на переход, а все остальное передать колхозу.

— Справимся, у нас и от прежнего рейса немного осталось, — поддержал судовой повар.

— Поможем ребятам, — раздавалось со всех сторон.

Грузовую машину для перевозки продовольствия предоставил райком партии. Трехтонный грузовик оказался нагруженным доверху. Мука, масло, сахар, сгущенное молоко, разные крупы, мясные консервы. От команды для передачи продуктов в колхоз поехала делегация во главе с предсудкома.

Конечно, не только наш теплоход поделился своими продуктами с детьми. Во Владивостоке нам рассказывали о многих случаях, когда экипажи морских судов помогали детским садам и яслям. Владивосток, как и все города Советского Союза, был на строгом военном пайке.

В новый рейс мы вышли 18 июля 1945 года. Никто не догадывался о назревавших событиях. На Ялтинском совещании трех держав Сталин дал обещание выступить против Японии через три месяца после окончания войны с Германией. Это держалось в глубокой тайне.

К плавмаяку Колумбия мы подошли благополучно, без задержек вошли в Портленд и стали под погрузку. Конвойные офицеры рассказали, что сегодня сброшена атомная бомба на город Хиросиму. Потрясающее известие. Принесли газеты. Заголовки сообщали: «Уничтожено триста тысяч человек, город разрушен до основания».

— Наконец-то мы расправились с японцами! — сказал старший лейтенант из конвойной службы. — Пусть помнят Пирл-Харбор. — Однако сказал он это не слишком уверенно. — В английском языке появился новый глагол «атомик», — хмуро добавил он, — значит: бомбить атомными бомбами.

На следующий день мне пришлось выехать в Сан-Франциско, в советское консульство.

У паровозного причала стояли готовые к отправке паровозы. На автомашинах подвозили какой-то груз. Все шло своим чередом.

8 августа прогремела весть: СССР объявил войну Японии. Об этом кричали на все голоса утренние газеты Америки. Во второй половине дня опять потрясающее сообщение: американцы сбросили еще одну атомную бомбу, теперь на город Нагасаки. Еще триста тысяч мертвецов. Трудно найти объяснение такой жестокости.

Паровозы продолжали вползать в чрево нашего теплохода. Морские дела никогда не должны останавливаться.

Популярность Советского государства у американцев в эти дни достигла высокой точки.

В городе на улицах, в кафе, автобусах только и слышно: русские, русские.

— Русские им всыплют в Маньчжурии.

— Там у японцев огромная Квантунская армия.

Хорошо помню день 11 августа. Поздно вечером американское радио передало:

«Агентство Юнайтед Пресс только что сообщило из Берна в Швейцарии, что японское правительство обратилось с предложением безоговорочной капитуляции».

В это время я был у вновь назначенного председателя закупочной комиссии на западном берегу США контр-адмирала Рамишвили. После беседы он предложил отвезти меня на судно.

Город трудно узнать. Несмотря на позднее время, улицы полны народу. Люди шли сплошным потоком, занимая всю проезжую часть. Машины двигались с большим трудом. Нас окружили кольцом юноши и девушки. Увидев, что в машине сидят моряки, кто-то бросил в открытое окно цветы. Двое взобрались на кузов и отплясывали какой-то танец. Контр-адмирал не на шутку испугался, что машина развалится. Около часа мы не могли проехать центр города. Со всех сторон слышались радостные возгласы, пение, музыка.

— Они празднуют конец войны, а нам предстоит еще немало боев, — сказал мне Рамишвили, когда мы вырвались из бушующей толпы. — Рейс у вас очень ответственный. Никаких конвоев не предвидится, рассчитывайте только на свои силы.

На судне заканчивались погрузочные работы. Трюмы были загружены и закрыты. Кран при свете прожекторов ставил паровозы и тендеры на палубу.

На следующий день американцы принесли нам весть, что мы пойдем не во Владивосток, а через Панамский канал в Европу, ибо плавание для советских судов по дальневосточным морям очень и очень опасно. Но все это были слухи. Мы пойдем во Владивосток обычным курсом.

Отход назначен на 15 августа. Все формальности окончены. Тепло прощаемся со знакомыми американцами. Они провожают нас с печальными лицами. Несмотря на то что в Америке отпразднована победа над Японией, они знают, что идут жестокие бои в Маньчжурии, на Южном Сахалине и на севере Курильской гряды. Первый Курильский пролив в огне.

14 августа я получил от конвойной службы секретные документы. В них предписывалось идти в Петропавловск.

В общем, я получил кипу секретных документов, и предстояло с ними еще разобраться до выхода в рейс. На всех бумагах стояла строгая надпись:

«Эти документы секретны, и они никогда ни в коем случае не должны попасть в руки неприятеля. Все инструкции и опознавательные знаки должны быть немедленно сожжены при пересечении 165-го меридиана восточной долготы».

Наконец мы распрощались с морским лоцманом, он сошел с борта у плавмаяка Колумбия. Прощаясь со мной, лоцман пробурчал:

— Советую не снимать спасательного жилета ни днем, ни ночью. Желаю счастливого плавания.

Погода была ветреная, и лоцманская шлюпка долго ныряла в волнах. Океанские волны с каждым днем становились всё круче, однако всех радовала штормовая погода. Атака подводной лодки в такое волнение немыслима. А наш теплоход, как утка переваливаясь с волны на волну, держался превосходно.

…Теперь мы шли тайком, без всяких огней. Флаги на бортах закрашены. Наша веселая елочка — нейтральные огни зеленый, красный, зеленый — впервые не зажигалась. Вахту держали в десять пар глаз.

Через несколько дней миновали пролив Унимак. Ответили на запрос сторожевого корабля опознавательным сигналом и направили свой путь к порту Датч-Харбор. Далее шли строго по инструкции, оставляя черные и красные буи вправо и влево, минуя колокольные буи и цилиндрические. Лоцман вечером 23 августа ввел нас в Датч-Харбор и поставил у причала. Не зная, как пойдут дела дальше, я решил пополнить запасы горючего. Теплоход поставили к пирсу, предназначенному для приема жидкого топлива.

От командира базы на «джипе» за мной приехал конвойный офицер и повез в селение Уналашка, самый большой населенный пункт Алеутских островов. Русские промышленники основали его еще в 60-х годах XVIII столетия. Поселок расположен в глубине бухты Иллюлюк и состоит из одной широкой улицы, протянувшейся вдоль берега. На окраине две старинные русские пушки на деревянных лафетах. В селении обширный склад продовольственных и промышленных товаров, маленькая лавка, где тоже торговали кока-колой, и несколько каких-то сараев, в одном из них располагался кинотеатр. На улице видна деревянная православная церковь. Алеуты, с которыми я встречался в селении, говорили по-русски; плохо, правда, но по-русски.

Возвратившись к пирсу, я увидел свой теплоход и обомлел. Его загрузили выше всякой меры. Заботливый Виктор Иванович, наш стармех, постарался взять топлива как можно больше. Конечно, он получил «фитиль», но не сливать же топливо обратно. Во время стоянки мы сменили глубинные бомбы, пополнили боезапасы и поставили сетку на трубу для гашения вылетающих искр.

К вечеру пришел приказ следовать в Петропавловск со строгим предупреждением: заходить в порт только в светлое время суток. Нас должен встретить лоцман и провести через минные поля. Как сказал конвойный офицер, бои на острове Шумшу продолжались.

Поздно вечером 24 августа мы снялись в Петропавловск. Надо сказать, что переход был действительно ответственный. Нас могли на пути встретить не только подлодки, но и надводные корабли японцев.

Посоветовавшись с помполитом и старшим помощником, мы решили в первую же ночь сыграть тревогу в условиях, близких к возможным событиям. Днем старпом предупредил всех о необходимости спать одетыми и обувь ставить так, чтобы ее можно было сразу найти. Обязательно класть рядом с собой электрический фонарик. В два часа ночи загремели колокола громкого боя. Надо сказать, что предварительно были перекрыты некоторые двери и в момент объявления тревоги выключен свет. Результат таков: некоторые члены экипажа смогли выйти к своим постам только через пять-шесть минут. Конечно, большинство вышли вовремя, но те, кто не успел выйти, получили хороший урок. С этого дня с фонариками никто не расставался. Все шлюпки выведены за борт, как и обычно во время военных плаваний, и снабжены всем необходимым. Но, конечно, все понимали, как нежелательна встреча с японцами.

Тем временем погода ухудшилась. Ветер от юго-запада усилился до одиннадцати баллов. Жестокий шторм. Теплоход валяло с борта на борт, но на этот раз чем хуже была погода, тем лучше мы себя чувствовали.

Торопились мы изо всех сил, однако не успели в светлое время подойти к условленному месту. Несомненно, отсюда начинались минные поля. Чтобы не болтаться в море и не привлекать к себе внимания врага, решили идти в расположенную поблизости бухту Моржовую.

Лето кончалось, на деревьях и кустарниках по берегам бухты пестрели листья желтоватых и красноватых оттенков. Краснела крупная камчатская рябина. Березка, рябина, милые сердцу деревья, волновали душу. Вот она, родина! Здесь нет секвойи, огромные, необъятные стволы которой мы видели в штате Орегон. Здесь нет и пышной вечнозеленой растительности. Но все в этой тихой бухте казалось прекрасным, незабываемым. Здесь мы чувствовали себя дома, спокойно, словно за стенами могучей крепости.

Бухта глубокая, но узкая. Помню, с большим трудом нам удалось развернуться и встать носом к выходу.

В этот день под проводкой лоцмана мы вошли в Авачинскую губу. Я никогда не видел столь обширного скопления советских судов в одном месте, разве только во Владивостоке; с трудом отыскал местечко для своего теплохода и встал на якорь.

На рейде сновали катера и шлюпки, моряки обменивались новостями. Новости тревожные: шли ожесточенные бои на острове Шумшу. Вечером со спущенным флагом пришел номерной военный транспорт, на нем находились раненые. Когда мы отходили из Портленда, войска Камчатского оборонительного района приступили к штурму островов Шумшу, Парамушир, Онекотан.

Остров Шумшу, отделяющийся от Камчатки Первым Курильским проливом, был крепким орешком и считался самым укрепленным островом Курильской гряды. Все участки, доступные для высадки десанта, перекрывались огнем дотов и дзотов с подземными ходами и траншеями.

В Авачинскую бухту входили искалеченные в бою транспорты с ранеными и убитыми, а выходили груженные боеприпасами и войсками.

Прошло еще три томительных дня. Моряки, участвовавшие в штурме острова Шумшу, рассказывали о чрезвычайном упорстве японцев. Каждый метр берега был полит кровью советских солдат и моряков. Кто-то рассказывал о боцмане плавбазы «Север» коммунисте Николае Вилкове. Он повторил подвиг Александра Матросова, закрыв грудью амбразуру вражеского дота.

Все мы чувствовали, что где-то недалеко, совсем рядом, гремело тяжелое сражение. Отзвуки войны глухо доносились до петропавловского рейда.

Но вот 2 сентября вечером в Авачинской губе вдруг раздались выстрелы. Это был салют победы над Японией. Советские войска наголову разбили Квантунскую армию. Радисты на судах приняли сообщение о безоговорочной капитуляции. Кто-то из капитанов выстрелил первым, и началось… Строчили из пулеметов трассирующими разноцветными пулями, били из орудий осветительными снарядами, кое-кто стрелял и боевыми. Салют продолжался довольно долго и с трудом был остановлен капитаном порта, выехавшим к стрелявшим судам на катере. Я не удержался и тоже стрелял из своей пушки осветительными снарядами.

Мирные жители Петропавловска, всю войну не знавшие ни обстрелов, ни бомбежек, были перепуганы неожиданной канонадой. Конечно, это было самоуправство. Но трудно было морякам удержаться — слишком радостной была весть.

Утром получили разрешение следовать во Владивосток.

Снова море. Впервые за долгое время мы шли, не думая о японских торпедах.

Находясь в проливе Лаперуза, послали радиограмму в рыбокомбинат Микояновск с запросом о судьбе кочегара Ильи Сергеевича Бургалова. Отныне нам опасаться некого. Радиосвязь свободная. Получили ответ: Бургалов вылечился и выписался из больницы. Крестные «отцы», то есть члены экипажа нашего теплохода, очень обрадовались известию.

Опасными для нас теперь были только плавающие мины.

Валерий Белозеров ИСТИННЫЙ МЕРИДИАН Стихотворение

Немало трудностей,
Коварства
Для тех,
Кто водит корабли,
Таят в себе
Непостоянства
Магнитных полюсов Земли.
Теченья,
Скрытые от глаза,
Капризы
Перископных призм,
Ветра́,
Отзывчивость компа́са
На корабельный магнетизм.
Нужна
Отточенность искусства —
Погрешность вовремя найти,
Чтоб с калькой истинного курса
Сливалась линия пути.
…Идет корабль —
Страны частица,
Полярный рассекая шквал.
Сосредоточенные лица
В подсветке
Разноцветных шкал.
Из лоций выбранные
Справки,
Карт отработанных
Настил,
Колонки пеленгов,
Поправки
В высоты видимых светил,
Антенн
Крутые развороты,
В экраны втиснут океан…
И опираются расчеты
На истинный меридиан.

Юрий Иванов ОДИССЕЯ ВАЛЬКИ ШУБИНА Повесть

«Острова Кергелен (Kerguelen) расположены между параллелями 48°25′ и 50°00′ южной широты и меридианами 68°30′ и 70°35′ восточной долготы. Они представляют собой обширный шхерный архипелаг, насчитывающий свыше 300 островов и островков. Самым большим из этих островов является остров Кергелен, берега которого изрезаны многочисленными фьордами с крутыми обрывами.

…Острова Кергелен в течение многих лет были базой для промысловых судов, добывавших здесь китов и тюленей… С 1928 года объявлены государственным заповедником…»

Лоция Антарктики, вып. 2
— Глядите-ка, птицы возвращаются с океана. Спешат, несутся будто угорелые… Эй, поваренок, высунься из рубки, взгляни, сколько птиц!

Валька Шубин, худощавый, глазастый мальчишка, сердито насупил выцветшие брови и, отодвинув лоцию, вышел из штурманской рубки в ходовую. Еще более грозно нахмурившись, пробурчал:

— Если снова услышу это слово «поваренок», то… — Не закончив угрозы, он поглядел в громадный голубоватый проем лобового иллюминатора рубки и удивленно воскликнул: — Ох ты, сколько птиц!

— Взирай, малыш, на это чудо природы, запечатлевай на всю жизнь в своей памяти, — добродушно пробурчал второй помощник капитана, самый «древний», как про него говорил Валька, моряк на танкере, Василий Васильевич Волгин, прозванный все тем же Валькой за миролюбивый, покладистый характер и пушистые отвислые усы «дядей Моржом». — Дома всех удивишь своими рассказами…

— Странно как-то они летят, — пробормотал Валька, прижимаясь носом к холодному стеклу. — Будто гонится кто-то за ними.

— Может, к сильному шторму? — сказал вахтенный матрос и постучал по стеклу анероида: — Давление-то скисает. Вниз валится стрелка.

Тысячи птиц, без единого крика, группками и в одиночку, спешили со стороны океана к обрывистым скалам, окружавшим мрачную и тесную бухту Хофпул.

Над самой водой летели черные бакланы, похожие на общипанных царских орлов со старинных монет. Бакланы летели друг за дружкой, вытянувшись длинной колонной, словно нанизанные, как рыба на кукан, на невидимую веревку. Кажется, схвати вот сейчас первую птицу за вытянутую палкой вперед длинную шею — и вытащишь на палубу всю эту бакланью гирлянду. Немного выше бакланов мчались остроклювые, с узкими крыльями черно-белые птицы, похожие на кайр, а может, это и были антарктические кайры. Валька хоть и неплохо разбирался в природе, но точно знать этого не мог. Кайры летели одиночками. Их полет был столь стремительным, что Валька услышал тонкий свистящий звук — это рубили воздух острые, как ножи, крылья… Валька был такой человек: ему ничего не стоило придумать что-либо, и он тотчас же начинал верить в свою выдумку, — вот честное слово, он слышит посвист птичьих крыльев!

И еще летели большие и маленькие чайки. Маленькие серебристые птички сбились в стайки, похожие издали на то опускающиеся к самой воде, то взмывающие в воздух шары, а крупные чайки летели в красной, предзакатной вышине. Большое багровое солнце окрасило их, и птицы пылали, будто искры далекого пожара…

— Быть шторму, — сказал Василий Васильевич, тоже постучав желтым от сигарет ногтем по стеклу анероида. — Но уже не на моей вахте.

— Почитаю еще немножко лоцию, — сказал Валька, убирая бинокль.

— Иди, детка, почитай… — пробурчал «дядя Морж», нашаривая в кармане засаленной форменной куртки пачку с сигаретами. Был Волгин холостяком и, как многие мужчины, чья жизнь лишена внимания и заботливого глаза женщины, выглядел несколько неряшливо. Брился Василий Васильевич нерегулярно, черный галстук он хоть и надевал каждый день, но торчал он у него криво, а узел был засален до блеска. Одна из пуговиц его куртки болталась на ниточке, а обшлага рукавов слегка мохнатились. — Иди, мальчик, пошурши страничками.

— Если я еще хоть раз услышу слово «мальчик»… — сердито проговорил Валька и, не закончив, оторвал болтающуюся пуговицу с куртки Волгина. — Занесите-ка мне сегодня свой парадный мундир. Приведу его немного в порядок.

— Чего еще не хватало! — буркнул Василий Васильевич. — Уж как-нибудь я сам…

— Кажется, мы ползем. Якорь не держит грунт! — сказал тут вахтенный матрос Володя Кочемасов, тихий, всегда какой-то задумчивый паренек. — Вроде бы пеленг смещается.

— «Кажется», «вроде бы»… — проворчал Василий Васильевич и достал бинокль. — В море не может быть приближенных и неточных определений. Ветер не сменился?

— Все тот же дует. С северу-западу, — отозвался матрос с некоторой задержкой. На «колдунчика», наверное, в иллюминатор глядел, на маленький самодельный флюгер.

— «С северу», «с западу»… — передразнил его штурман.

— «В районе островов Кергелен довольно часты сильные штормы от северо-западных и юго-западных направлений! — громко прочитал Валька лоцию. — Наиболее сильными всегда бывают северо-западные штормы». Слышите, Василий Васильевич?

— Ползем! — вдруг испуганно сказал Володя. — Ей-богу, ползем!

— Капитана в рубку! — крикнул в переговорную трубу Волгин, а потом включил судовую трансляцию: — Боцману — на бак!

Валька закрыл лоцию: ни старпом, ни капитан не любили, когда в штурманской рубке находились посторонние люди. Дверь капитанской каюты открылась, и в ходовую рубку быстро прошел высокий и какой-то очень громоздкий капитан Фаддей Фаддеевич. Хлопнула дверь, капитан выглянул наружу. В рубку ворвался холодный, остро пахнущий гниющими водорослями воздух. Дверь с грохотом захлопнулась. По трапу прогремели шаги, и теперь уж стукнула дверь, ведущая в рубку из внутренних помещений судна.

— Радиограмма от губернатора острова, — послышался низкий голос начальника радиостанции, хлипкого, очкастого Николая Наумовича. — Губернатор рекомендует нам немедленно покинуть бухту. Вот: «Бухте Хофпул часты шквальные зпт ураганной силы ветры зпт представляющие опасность для судов стоящих бухте…»

— Выходить из бухты в темноте — безумие! И вообще, я вас предупреждал, Фаддей Фаддеевич: не нужно было нам забираться в эту дыру… — Этот громкий, с нервной визгливинкой голос принадлежал старпому Воронову. Он постоянно чего-то опасался и постоянно всех и всегда о чем-нибудь предупреждал.

— Будем выходить, — сказал капитан и крикнул через переговорную трубу в машинное отделение: — Как машина?

— Держим в постоянной готовности! — утробно проурчала труба.

— Боцман, вирайте якорь. Волгин, самый малый вперед… — распорядился капитан и, быстро войдя в рубку, рывком пододвинул к себе карту.

Валька застыл у иллюминатора. Как-то так получилось, что он замешкался в рубке, а теперь было неудобно выходить через наполненный людьми ходовой мостик. Капитан покосился на него и вдруг улыбнулся:

— Ну, как лекция? Готова?

— А что тут делает камбузный матрос? — сердито спросил, входя в штурманскую, старпом. Чем-то он напоминал ворона. Может, пристальным, по-птичьи цепким взглядом глубоко упрятанных в орбиты глаз? Или крючковатым носом? — Ну-ка, марш отсюда! Сколько раз я предупреждал…

— Оставь мальчишку, — остановил его капитан. — Гляди: вот тут, у выхода, риф. Течением нас может потащить к нему…

— Я же вас предупреждал, Фаддей Фаддеевич! Разве можно рисковать судном ради пресной воды?

— Мы уже рискуем тем, что появляемся на свет божий. Ведь можем и умереть в любой момент. От болезни, от падения с лестницы… Ну ладно. Выкарабкаемся.

— Якорь чист! — донесся усиленный динамиком голос боцмана.

— Малый вперед! — приказал капитан, отшвыривая карту.

— Идите, идите к себе, — проворчал старпом, подталкивая Вальку к двери. — И предупреждаю: без моего разрешения…

— Хорошо. Я попрошу разрешения у капитана, — сказал Валька, ставя лоцию на полку.

Войдя в ходовую рубку, он попросил:

— Фаддей Фаддеевич… разрешите, я вот тут в уголке…

— Только не путайся под ногами.

Было уже темно. Только кое-где на небе смутно светились розовые полосы, но и они быстро блекли. На пеленгаторном мостике слышался топот: матросы возились возле прожекторов. Вот они вспыхнули, и яркие желтые лучи уперлись в волны. Танкер медленно разворачивался в сторону океана. На полубаке высокий, сутулый боцман Михайлыч топтался у брашпиля, стопоря якорь-цепь. Ветер подхватывал воду и швырял ее на боцмана. Валька поежился: б-р-р-р!.. Тут же он забыл и о боцмане и о его временных невзгодах: в лучах прожекторов, как громадные ночные мотыльки, порхали птицы. Ветер отшвыривал их, похожих сейчас на комки перьев, но птицы упрямо летели на свет. Вдруг одна мелькнула мимо иллюминатора и забилась на палубе — с лёта врезалась в стекло прожектора. Вот еще одна упала за борт, в воду, вот еще…

Свет над полубаком потух. Хватаясь за леера, боцман неторопливо шел по переходному мостику, тянувшемуся посередине всего судна, от полубака до кормовых надстроек. Внизу громыхнула дверь.

— Крепить все по-штормовому! — пробасил в микрофон Василий Васильевич. — В нижних каютах задраить броняшки!

В рубку вошел боцман, шумно фыркнул; густо запахло рыбьим жиром: боцман смазывал им свои сапоги. Стянув кепку, боцман остановился возле Вальки и задышал над его ухом.

— Как там брезенты на шлюпках? Не сорвет? — спросил капитан.

— А кто его знает, сорвет — не сорвет, — отозвался боцман. — Сейчас вот погреюсь чуток и схожу взгляну.

— Матрос тут есть, Шубин, — сказал старпом. — Ну-ка, марш в свою каюту, поваренок!

— Есть, товарищ старпом… — буркнул Валька, направляясь к двери. Он споткнулся: в углу лежал спасательный нагрудник. Днем была учебная водяная тревога, вот и забыл кто-то. Он ругнулся и взялся за ручку двери.

— Эй, Шубин! Захвати-ка и спасательный нагрудник! — окликнул его старпом. — Черт знает что! Какой разгильдяй его оставил тут? Я же предупреждал…

— Это коков жилет, — сказал, вздохнув, Валька.

Судовой повар Дмитрий Петрович был рассеянным и забывчивым человеком. Отправляясь перед рейсом на судно, кок забыл дома чемодан с вещами, в Лос-Пальмасе, куда заходил танкер, оставил в каком-то из магазинов купленный сервиз, а когда вспомнил о нем, то не мог сообразить, в каком магазине он его покупал… Накинув спасательный жилет на плечи — теплее будет, — Валька открыл дверь, ведущую на крыло мостика. Ветер толкнул его, прижал спиной к рубке; он побрел вдоль нее, потом мимо глухо гудящей трубы.

На шлюпке правого борта брезент, закрывающий ее сверху от дождей, был укреплен хорошо, а второй брезент полоскался. Чертыхнувшись, Валька подлез под шлюпку и, уцепившись в жесткий край, потянул вниз. Ветер вырывал ткань из рук. Внизу кипела вода. Кричали, крутясь перед прожекторами, птицы. Одной рукой Валька никак не мог натянуть брезент и закрепить его сизалевым концом. Как уже он делал не раз, Валька схватил край брезента двумя руками и, откинувшись, попытался опереться на леера спиной. В следующее мгновение он почувствовал, что падает за борт… Ограждения не было — во время учебной тревоги его завалили на палубу, а поднять забыли!

Валька погрузился в воду… Вынырнул. Мимо проползала корма. Опасаясь, что затянет под винты, Валька поплыл прочь от судна и закричал. Но кто услышит слабый человеческий крик в шуме неспокойной стихии? Окунаясь в темноту, танкер уходил прочь. Ярко горели, бросая блики на черную воду, иллюминаторы кормовых кают. Один из них был распахнут. Это кок, как всегда, забыл задраить иллюминатор своей каюты.

— Ко-о-ок! Дмитрий Петрович! — взвыл Валька, потому что, как и второго помощника капитана Василия Васильевича Волгина, Валька любил нервного и рассеянного кока. Все же ни с кем другим, а с Дмитрием Петровичем они сутками толкутся вдвоем на камбузе. И горе и радости — все пополам… — Дмитрий…

Волна хлестнула в раскрытый рот, Валька закашлялся, а потом суматошно что было сил захлопал руками по воде, задирая голову повыше, чтобы видеть танкер, и поплыл за ним. Да где уж там!.. Через несколько минут Валька выдохся и, откинувшись затылком на надувной воротник, замер.

Глаза немного привыкли к темноте, и Валька разглядел невдалеке скалы, окружавшие бухту, смутный посверк звезд в разрывах низких туч, дрожащие огни уходящего танкера.

Кажется, вот сюда, в сторону водопада, ближе всего. Надо плыть. А ну-ка, размеренно и сильно, чтобы работали мышцы всего тела… Ну и дьявольский холод! Не выше десяти градусов… Говорят, в такой воде человек может продержаться всего пятнадцать минут… Нет! Если двигаться, сопротивляться, не падать духом, можно продержаться намного дольше!

Он закашлялся и вдруг взвыл от дикого страха, охватившего его с новой, какой-то исступляющей силой. До берега еще плыть и плыть, а руки становятся тяжелыми, чужими, ноги бултыхаются в воде, будто и не живые, ну словно протезы. А что будет на берегу? Выберется он и окоченеет не в воде, а на ветру… Нет, нет, не поддаваться страху! Вот оно: не океан губит человека, а человек губит сам себя. Биться, бороться, царапаться!.. Рычать, выть, но не поддаваться. И р-ра-аз… и два-а-а… и пальцами, пальцами шевелить… О-о-о, ну и горечь!.. К-ха!.. А-а-кха!..

Откашлявшись, Валька стиснул зубы и посмотрел вперед: берег приближался. Горы выросли, ветер, похоже, стал тише. Валька поглядел влево. Обрывистый, похожий на гребень ящера мыс как бы вплывал в бухту, закрывая ее от северо-западного ветра. Это он, Валька, медленно, но все же вплывал в небольшую бухточку, каких тут немало. В разрывах туч показалась желтая, сияющая, как хорошо надраенная рында, луна. Волны стали поменьше. Теперь они походили на длинную, пологую зыбь, и Валька порой оказывался на вершине волны и некоторое время плыл вместе с ней.

Что-то скользкое и мягкое коснулось ног. Валька вздрогнул, дернулся, но тут же успокоился: морская капуста. Отмель. Еще немного, и он выберется на берег… Ого, сколько ее тут! Широкие, мясистые стебли капусты лежали на поверхности воды и медленно, плавно изгибались. Плыть стало труднее. Капуста цеплялась за одежду, преграждала путь к берегу. Яростно ругаясь про себя, Валька отводил в сторону противные скользкие стебли, похожие на гигантские хвосты тритонов, а навстречу ему выплывали из глубины всё новые и новые листы.

Устал. Сил больше нет. Валька откинулся на спину, ноги медленно стали тонуть, но тело лежало на поверхности, а затылок — на широком надувном воротнике. Над головой звезды колыхались то в одну, то в другую сторону. Будто кто-то невидимый играл ими. Плавным, мягким движением швырял горсти звезд на запад, и они плыли-плыли по небу, а потом кто-то другой подхватывал их и отбрасывал назад.

Звезды плыли, плыли, плыли… потом все пропало. И стало хорошо. «Засыпаю, — вяло подумал Валька. — Замерзаю, как путник, попавший в пургу…» Нет! Застонав, Валька перевернулся на живот, взмахнул чудовищно тяжелой рукой, потом другой. Боль будто током прошила мышцы рук и спины. Он стиснул зубы, они заскрипели, и стал медленно поднимать ногу. Потом вторую. Ноги были как бревна, как долго лежавшие в воде чурки… Проклятая капуста! Сколько же тебя тут!.. Лохматый лист всплыл перед самым лицом, нашлепнулся на щеки, и Валька, зарычав, схватил его зубами и рванул. Вязкая жижа наполнила рот, Валька выплюнул ее, закашлялся.

Валька вплыл в тень от берега. Из темноты слышались какие-то странные звуки: не то вода плескалась среди прибрежных валунов, не то кто-то сопел и чавкал. Вскоре Валька обнаружил неясное движение. Множество то ли крупных птиц, то ли животных плавало, погружаясь и выныривая из воды. Кто?.. Нерпы? А может, дельфины приплыли с океана и что-то разыскивают возле скал? Метрах в двух от него вода вдруг вскипела, и из глубины вынырнула чудовищная уродливая башка. Валька ахнул и замер, раскинув руки и ноги. Все же было достаточно светло: луна трудилась вовсю, и парень увидел странное и очень страшное существо, вернее, голову морского обитателя. Морж не морж, слон не слон! Голова имела вид швартового пала, с одного края которого вырос небольшой, изгибающийся книзу хобот. Башка разинула пасть, и над водой проплыл хриплый, стонущий рев. И тотчас со стороны берега разнесся многоголосый рев многих животных. «Здрасте вам… Я же попал в стадо морских слонов», — подумал Валька, немного успокаиваясь. Он читал об этих странных животных, обитающих лишь в немногих уголках Земли. Они не хищные, а, если можно так выразиться, травоядные зверюги. Они мирно лопают вот эту самую морскую капусту. «Ну что ты ревешь, дядя? Жуй капустку, жуй…»

Морской слон смолк. Он повертел башкой, разбрасывая брызги, нырнул, и тут же Валька увидел, как один из широких листьев морской капусты погрузился в воду — наверное, слон ухватил ее за стебель и рванул. Зверь всплыл. Он, сочно чавкая, кажется, даже постанывая от удовольствия, жевал широкую капустину, и его маленькие, прикрытые темными наростами глаза спокойно поглядывали на человека: «Ну, приятного тебе аппетита, дядя. Ты меня не тронешь? Я ведь для тебя несъедобный».

Слоны сопели, шумно вздыхали, чавкали, пожирая капусту с такой торопливостью и жадностью, будто долго голодали. Они всплывали то перед Валькой, то позади от него, то совсем рядом. Увидев человека, звери несколько мгновений разглядывали его, сжав челюстями ленты водорослей, а потом, фыркнув, отплывали чуть в сторону и продолжали жевать капусту.

Вскоре все они остались позади. Всего какой-то десяток метров отделял Вальку от суши. Он уже отчетливо видел полосу песка, камни и пучки травы. Ноги вдруг коснулись дна. Валька опустил их: глубина была с метр. Тело показалось невероятно тяжелым, будто отлитым из олова. Вяло чертыхаясь, Валька побрел к берегу, споткнулся о камень, упал и не то поплыл, не то пополз, отталкиваясь от дна руками и коленями. Наконец он выбрался на песок, положил на него голову и закрыл глаза. Он закрыл глаза, но вода с пеньками голов зверей, и скалы, и берег — все осталось в памяти, как будто просматривалось сквозь крепко стиснутые веки. И все это вдруг стремительно понеслось, закружилось, смешалось. И опять стало так приятно, хорошо. Не хотелось больше ни двигаться, ни бороться, ни жить…

Валька открыл глаза. Как холодно! Огонька бы сейчас, костерище бы разжечь… Ах, если бы он курил! Если бы он курил, то в кармане лежала бы зажигалка! Вот когда начинаешь думать о пользе некоторых вредных привычек.

Подняв обломок доски и опираясь на него, Валька побрел от берега к скалам. Жестко шелестела трава, хрустели под ногами обломки мелких раковин и сухих водорослей. Он нагнулся, ухватил охапку: водоросли были мягкими и сухими… Это спасение. Только надо еще немножко потерпеть, еще совсем чуть-чуть помучиться, а потом наступит блаженство отдыха и сна. Так, где бы выжать одежду?..

Тут Валька увидел груду больших камней, а между ними как бы ямы, полные сухих водорослей. Вот здесь он и даст храпачка! Быстрее, быстрее… Так хочется спать! Топая от нетерпения, рывками и какими-то судорожными движениями он стянул с себя спасательный жилет, куртку, свитер и рубаху.

Скорее, скорее. Журчала вода. Валька кряхтел, как старик; силенок после такого купания осталось немного. Выжимал тряпки. Развешивал их на камнях. Приседал и прыгал, размахивая руками. Так хотелось, чтобы вещи хоть чуть-чуть «провялились» на едва ощутимом тут, под скалами, ветерке. Ну вот, теперь можно и одеваться. Сейчас ему будет чертовски хорошо: знает он один способ… Странники, путешественники — они должны всё уметь и всё знать. Опустившись на колени, Валька начал собирать мягкие сухие водоросли. Сбивая их в упругие пучки, он насовал траву под свитер: на живот, бока, на спину. Он напихал водоросли в брюки и стал толстым, как водолаз в раздутом воздухом гидрокостюме. Сон валил с ног. Валька осмотрел одну яму, потом вторую, третью. Вот хорошая ямка: всякого шуршащего мусора много — трава, водоросли. Валька подстелил спасательный жилет, лег на него и сверху нагреб на себя этот приятно и горько пахнущий мусор. Закрыл глаза… Одежда была сырой, но холода уже не ощущалось: водоросли грели лучше, чем овчина. И снова все стремительно понеслось. Черный океан, вода бухты, удаляющиеся огни танкера, скалы приближающегося берега. Но теперь не надо было бороться с сумасшедшим движением. Теперь можно было нырять в эту затягивающую тебя, как в омут, круговерть и мчаться, падать в блаженный, облегчающий и такой желанный сон. И Валька уснул.


…Танкер благополучно выбрался из бухты в поджидавший его океан и тяжело ухнулся в накатившуюся с левого борта волну. Каскады воды, похожие на добрый десяток петергофских фонтанов, ударивших в полную мощь, взметнулись над танкером, а потом с водопадным громом обрушились на палубу и закипели под переходным мостиком.

Капитан приказал ложиться на волну и так идти средним ходом. А коку в его кормовой каюте приснилось, что он «морж» и что он нырнул в парну́ю прорубь, вырубленную любителями зимних купаний у заиндевелых стен Петропавловской крепости. И приснится же такое! Всего-то раз и видел подобное чудо: шел напрямик через Неву, от зоопарка к Эрмитажу, и застрял возле проруби, удивляясь чудакам, барахтавшимся в ледяной каше…

Однако ощущение холода не проходило, и кок открыл глаза. В каюте горел свет, в распахнутый иллюминатор, пузыря занавеску, врывался ветер, одеяло, под которым скорчился кок, было мокрым насквозь, а по линолеумной палубе каюты плескалась вода. Тихонько взвыв, кок вскочил и, шлепая голыми ногами по воде, поспешно завинтил иллюминатор.

Сон был сбит, да и какой тут сон! «Ч-черт, и надо же… Не мог завинтить иллюминатор!» — сердито подумал кок о Вальке и, одевшись, вышел из каюты на поиски швабры.

Качало все сильнее. Забыв о швабре, кок направился в камбуз посмотреть, хорошо ли закреплена посуда в рундуках. Две чашки уже разбились, и кок подумал: «Ну, поваренок, продерешь зенки, задам же я тебе!..» Мальчишка, конечно же, был совершенно не виноват в побитой посуде, но кок уже привык во всех бедах, возникающих на камбузе, винить своего помощника. Валька не обижался, он отшучивался, смеялся, и от души отлегало…

Кок улыбнулся и отправился в кают-компанию — пора уже готовиться к завтраку, седьмой час. Намочив скатерти, чтобы посуда не скользила, кок расстелил их на столе и поднял бортовые планки: такой штормяга, того и гляди, не удержавшись на сырых скатертях, посуда посыплется на палубу.

Шло время. Валька не появлялся. «Пускай поспит мальчишка», — вначале подумал кок, но такого еще никогда не случалось, чтобы Шубин опаздывал на свое рабочее место; к тому же качка все усиливалась, одному было трудно возиться на камбузе, и, хватаясь руками за переборки, кок отправился в каюту поваренка.

Она была пуста, койка заправлена. Кок сел на нее, тупо уставившись в переборку, и почувствовал, как сжалось сердце. Нашарив в кармане таблетку, он сунул ее под язык, а потом, с трудом поднявшись, побрел в ходовую рубку…

Через несколько минут вся команда была поднята на ноги: после тщательного обследования помещений танкера Вальку Шубина обнаружить нигде не удалось.


А Валька Шубин спал в теплой яме под обрывистыми скалами бухты Хофпул. Была весна, и уже светало, и птицы начали свой новый хлопотливый день. С криками кружили над водой чайки, летели, срывались с уступов скал черные бакланы, а те, кто уже вернулся из бухты, сидели на камнях, сушили, расставив, крылья.

Валька, наверное, спал бы очень долго, но что-то тяжелое вдруг навалилось на него; не открывая глаз и не проснувшись еще, он попытался оттолкнуть это от себя и открыл глаза. Этим «тяжелым» был только что вернувшийся с ночной кормежки морской слон. Сырой, обсыпанный песком, налипшим на шкуру, слон вполз в свою яму. Слон был сыт. Он устал от целой ночи, проведенной в воде, и теперь жаждал отдыха. Шумно сопя, слон поерзал в яме, что-то ему тут мешало… Этим «что-то» был Валька. В мгновение очнувшись, матрос выполз из-под слона и, ухватившись за край спасательного жилета, потащил его. Да где там!.. Сопя и похрапывая, слон уже дрыхнул; его густые, жесткие усы то опадали, то топорщились, а маленькие глаза были крепко закрыты… Валька представил себе, как побагровеет от ярости боцман, узнав про потерю спасательного жилета, и потянул что было силы, упершись ногой в бок громадного животного.

Слон запыхтел, как пускающий пары локомотив, и открыл глаза. Несколько мгновений они были пусты, ничего не выражали, но вдруг ожили, расширились в дряблых веках, и слон резко — даже трудно было ожидать такой подвижности — отпрянул и, странно изогнувшись, разинул пасть.

Валька выдернул спасательный жилет и отбежал, а слон заревел глухим, ухающим голосом. Теперь, при дневном свете, этого зверя можно было рассмотреть получше.

Наверное, в нем было тонны полторы жира, костей и могучих мышц, буграми перекатывавшихся под толстой шкурой. Зверь наверняка был стар, об этом говорили многочисленные проплешины на шкуре, и драчлив: всю его толстую, морщинистую шею покрывали глубокие шрамы и рубцы. Ну и чудище!.. Валька поежился: такую морду трудно придумать… такое надо увидеть и, увидев, поразиться. Валька поразился, и ему стало немного жутко: это лик не зверя, а химеры с портала собора Парижской богоматери. Пасть у морского слона отвислым подбородком и толстыми, морщинистыми губами напоминала верблюжью, но в ней виднелись большущие клыки, а над пастью нависал нос не нос, хобот не хобот… Вся морда зверя была покрыта шишками и наростами, среди которых едва виднелись зеленоватые рысьи глаза.

— Ладно уж, уймись! — сказал зверю Валька и осмотрелся.

Их тут было десятка три, больших, метров в пяток длиной, и несколько поменьше, метра в два-три, молодых слонов и более изящных, наверное, слоних. Некоторые еще бултыхались в воде, а один слон выбирался на песок, изгибаясь телом, будто чудовищная гусеница. От зверей распространялся резкий, удушливый запах, и Валька пошел прочь. Надо было что-то делать, ну, хотя бы осмотреть то место, куда он попал столь необычным способом.

Целая армада морских птиц реяла в воздухе; одни летели в сторону бухты, другие возвращались к скалам, неся в клювах мелкую рыбешку. Все уступы на скалах были заняты птицами. Завидев человека, птицы не очень-то и волновались, да и какие у них могут быть опасения? Остров слишком отдален, чтобы его посещали люди; кроме того, остров Кергелен заповедный, тут запрещена какая бы то ни была охота… Если бы не чертова непогода, брали бы они сегодня воду из водопада Лозер. Ради этого их танкер и забрел на остров Кергелен — у китобоев, которым они везли топливо, подходила к концу и пресная вода… Однако что же предпринять?.. Ждать танкера тут? Валька сел на обломок бревна, валяющийся среди камней, и задумался. Ну хорошо, будет он тут сидеть. А что высидит? Его исчезновение с танкера обнаружат лишь утром. Кто установит, когда и где он упал в воду? По-видимому, танкер отправится в залив Морбиан. Там, на берегу бухты Орор-Остраль, находится селение Порт-о-Франс — французская резиденция на острове.

Валька напряг память и представил себе карту острова Кергелен: «Долина Секстан», «Долина Октан», «Долина утраченных иллюзий», «Долина надежд»… Где эти долины? Чьи иллюзии были развеяны в одной из них? Кто и на что надеялся в другой из долин? Гора «Командор», «Черные утесы», «Долина крестов». Кто похоронен в ней? «Ущелье дьявола», «Бухта прощания», «Мыс встречи»… Сколько странных и сложных человеческих судеб за каждым из этих названий!

Валька нахмурился, огляделся: находится он сейчас в северо-восточной части острова, а идти ему нужно на юго-запад. Однако пожевать бы чего? Вон сколько яиц на уступах скал! Валька взял одно. Яйцо было теплым, наверное, уже насиженным. Он поднес яйцо к уху и прислушался. Тук-тук-тук!.. — едва слышно доносилось из яйца. Валька положил его на место и, подтянув потуже ремень, пошел вдоль бухты.


Радиограмма в Порт-о-Франс:

«В период времени между двадцатью часами вчерашнего дня и до шести часов сегодняшнего с танкера «Фирн» упал в воду матрос тчк Убедительно просим оказать содействие поисках тчк Возможный район поиска двтч устье бухты Хофпул зпт побережье острова бухты Хофпул тчк Капитан «Фирна» Кочетов».

Радиограмма на борт танкера «Фирн»:

«Связи тяжелыми погодными условиями нет никакой возможности поднять воздух вертолет тчк Следуйте залив Морбиан зпт наметим план поиска тчк Губернатор острова Мишель Дебре»…


Над островом бушевал ветер. Низкие облака косяками плыли над скалами, порой задевая вершины. Кое-где в разрывах их мелькал вдруг ярко-голубой осколок неба, но это длилось мгновение: кусочек неба тотчас тонул в серой неприглядности облаков. Небо было похоже на покрытое серой ряской болото. Кинешь в него камень, мелькнет вдруг живая голубизна воды — и вновь все затягивается ряской.

Подобрав крепкую, похожую на дубинку палку, Валька быстро шел по берегу. Слоны мирно спали. На одном из них сидели две бурые крупные птицы, похожие на коршунов, и что-то выклевывали из шкуры. Очищали, наверное, соню от паразитов. Под ногами хрустели ракушки и мелкий прибрежный мусор; кое-где виднелись исклеванные, усыпанные перьями тушки погибших или убитых птиц, и Валька подумал, что, по-видимому, тут, на этом острове, водятся и хищные птицы, а возможно, и хищные животные.

Бухта кончалась. Впереди виднелась зеленая долина, а далее ущелье. У самой вершины бухточки раскинулась большая колония пингвинов, и вскоре Валька подошел к ней. Он подходил к птицам и невесть чему улыбался: приятно было глядеть на этих симпатичных птиц. Ведь сколько раз он видел пингвинов и на фотографиях, и в кино, и в музеях, и кажется: чем там восторгаться, подумаешь, пингвины!.. Но живые пингвины были столь привлекательны, что Вальке стало чертовски жаль, что ребята с танкера не видят и эту прекрасную бухту и этих забавных птиц.

Пингвины между тем тоже обратили внимание на человека и направились к нему. Вскоре они окружили Вальку плотной толпой, словно маленькие любопытные человечки, и так как у него не было времени побыть с ними и он все шел и шел вдоль бухты, то и птицы отправились за ним. Это походило на праздничную демонстрацию: впереди вышагивал человек, а за ним — целая колонна птиц. Причем возглавляли колонну птицы взрослые, крупные, а позади спешили молодые пингвины. Оглянувшись, Валька засмеялся: ого, шествие!.. Пройтись вместе с человеком по долинке хотелось и самочкам, но вот беда — у каждой из них был неповоротливый, покрытый серо-голубым пухом птенец. Зажав малышей лапками, мамаши все же пытались принять участие в походе. Они то прыгали сразу на двух лапках, прижимая птенца к себе, то подталкивали пингвинят: ну идите же, лентяи… Нет, не догнать им человека. Валька все прибавлял шагу, и, чтобы поспеть за ним, пингвинам уже приходилось бежать. И некоторое время они смешно бежали, переваливаясь с боку на бок, что-то выкрикивая, может: «Погоди, человек, не спеши так!»

Человек спешил, и вскоре птицы отстали. Валька еще долго оглядывался и видел, как, сгрудившись, пингвины глядят ему вслед. Он помахал птицам, и ему показалось, что и пингвины замахали крыльями, но, наверное, это ему просто показалось…


— По прогнозу к вечеру начнется дождь, а ночью температура резко упадет, — сказал Мишель Дебре, вытягивая ноги к камину. — Если этот парень с танкера все же выбрался на берег, то он погибнет от холода. Мокрая одежда, усталость, голод… Как считаешь, Жан?

Толстяк Жан, один из двух живущих в поселке Порт-о-Франс пилотов вертолета, развел руками, а потом поднял глаза к потолку и поежился: за стенами дома бушевал ветер.

— Надо быть круглым идиотом, чтобы пытаться в такую погоду поднять машину, — сказал второй пилот, плотный и смуглый, и запахнул на груди меховую куртку: во время ветров легкие дома́ плохо держали тепло. — И машину разобьем, да и сами… — Он махнул рукой и, дотянувшись до стола, взял стакан с вином. — И потом, почему мы должны рисковать собой ради какого-то дурака, решившего искупаться в океане? Да и где искать? Может, он и не на острове, а все еще в воде?

— Русские сообщили, что, несмотря на сильный шторм, они пять часов курсировали возле берега, — проворчал, поглядывая в окно, Мишель Дебре. — Был бы он еще в воде, нашли бы. Ну хорошо. Тогда готовьте вездеход. Надо пошарить вокруг бухты Хофпул.

— Пока доберешься туда… — проворчал Ив. Вместе с Жаном он обслуживал и вездеход.

— Может, все же попробовать поднять вертолет? — сказал толстяк Жан, протягивая к огню ладони. — Главное — подпрыгнуть в воздух. Как считаешь, Ив?

— Вертолет — он что, кролик, чтобы прыгать? — Резким движением снизу вверх Ив застегнул куртку «молнией». — Тебя что, разморило в тепле?

— Русский танкер входит в бухту, — сказал Мишель Дебре, — Красивая посудина.

— И все же надо рискнуть, — сказал Жан. — Пошли, Ив.

Ив поднялся из кресла и направился к двери. Потом вернулся, допил остатки вина из своего стакана. Они вышли из домика губернатора и направились к вертолетной площадке, на которой вздрагивал от порывов ветра ярко-оранжевый вертолет…


По бухте ходили большие волны. Серо-зеленая вода, от одного взгляда на которую становилось зябко, свободно вкатывалась через широкую горловину из океана и, все убыстряя свой бег, крутыми валами неслась к галечному пляжу, где валялись черные короткие бревна.

— Самый малый, — сказал капитан, вынимая из ящика бинокль. — Боцману — на бак!

— Есть на бак! — виновато произнес боцман и, сгорбившись, вышел из рубки.

Виноват он, старый пень, виноват! Отправил во время такого штормового ветра мальчишку на ботдек… Ну был бы еще палубный матрос, а то ведь поваренок… да еще в первом рейсе… Засопев, боцман сплюнул и натянул шапку на лохматые брови: ему, тугодуму, надо было тащиться на ботдек, поправлять брезент, ему, опытному моряку, а не мальчишке.

Досадуя на себя, боцман с такой яростью рванул запорную рукоятку железной двери, ведущей из коридора на палубу, что почувствовал, как заныло плечо. Дверь с грохотом распахнулась, и водяная пыль, подхваченная тугим потоком воздуха, оросила лицо боцмана…

— Черта с два тут высадишься! — сказал капитан, осматривая берег бухты.

Со всех сторон он был стиснут скалами, не подберешься, а там, где пляж, гуляли пенные волны. Они вкатывались на бурую гальку и разливались широкими пенными языками, которые долго катились, мчались по пляжу, омывая порой какие-то бревна. Э, да разве это бревна? Капитан подкрутил окуляры: одно бревно шевельнулось, и капитан увидел небольшую тупорылую голову и ласты, поджатые под брюхо… Зверюги какие-то.

— Глубина? — спросил капитан, не поворачивая головы.

— Девяносто, — сообщил Василий Васильевич, со вчерашнего вечера так и не покидавший рубку. Лицо у него было желтое, как перележавший в кладовке банан, на подбородке выступала золотистая щетина. — Восемьдесят… Шестьдесят пять…

— Считаю необходимым вас предупредить: бухта незнакомая, близко подходить к берегу не следует… — клонясь к плечу капитана, тихо сказал старпом Воронов. — Осторожность и еще раз осторожность, Фаддей Фаддеевич.

Капитан покосился на него, промолчал. Прежде чем вводить танкер в бухту, он внимательно прочитал лоцию и изучил карту. Глубины тут хорошие, грунт надежный, подводных опасностей нет.

— Сорок, — сказал Василий Васильевич и растер лицо руками. — Тридцать пять!

— Осторожность — сестра надежности, вот заповедь любого мореплавателя, — как бы рассуждая сам с собой, громче произнес старпом.

Капитан перевел ручку машинного телеграфа на «стоп». Нетерпеливо поглядывая на ходовую рубку, боцман держался руками за стопорную рукоятку якорной лебедки. Волны начали разворачивать танкер лагом. Старпом, покусывая губы, вытянув шею, глядел, будто гипнотизируя, капитану в лицо. Тот поморщился, отвернулся. Крикнул в микрофон:

— Майна якорь! Три смычки!..

На баке загремело. Танкер подставил левый борт волнам и резко накренился. Ветер и волны несли его к берегу, разворачивали кормой к пляжу. Вот якорь-цепь натянулась, и все, кто был в рубке, замерли, как бы прислушиваясь: не ползет ли якорь по грунту?.. Никто ничего, конечно, не услышал, но каждый почувствовал: нет, не ползет, держит крепко…


А Валька Шубин в самом отличном настроении быстро шел по узкой, стиснутой обрывистыми скалами долинке. Мягкая сырая земля под его ногами слегка пружинила; вся долина была покрыта ярко-зеленой шелковистой травой. Она стлалась под порывами ветра и волновалась под тугими ударами воздушного потока, похожая на слабую зыбь тропиков.

Со стороны бухты, в том же направлении, куда направился и матрос, летели крупные серебристые чайки. Они совершенно не шевелили крыльями: ветер нес их, нес, как маленькие планеры. Пролетая над человеком, птицы вертели хорошенькими головками, разглядывали путешественника оранжевыми глазами и перекликались грудными, курлыкающими голосами.

— Эй, куда вы? — крикнул Валька птицам.

Да, настроение у него было превосходное. Вначале, когда он поднялся и отправился в путь, душу сжимала тревога и какая-то виноватость перед боцманом да и вообще перед всей командой танкера: растяпа, ну разве не поучал его боцман да и других ребят с танкера: «Категорически без страховки запрещается заходить к шлюпке со стороны открытого борта…» Доставил теперь всем забот… Но потом, когда он уже миновал колонию пингвинов, настроение улучшилось: все будет хорошо. Главное — он жив, и скоро на танкере это узнают! Ну, шарахнут ему выговорешник, только и всего! Но зато он на острове, ого, какую он лекцию закатит, когда вернется на танкер… Так вперед же, черт побери, вперед! Подобрав новую крепкую палку, Валька снова крикнул птицам:

— Птицы-и-и! И я с вами-и!..

Он тут же споткнулся, а потом испуганно охнул: из-под самых ног выскочил небольшой зверек и покатился по долине, то пропадая, то появляясь в зеленой траве. Тут же еще несколько серых шаров как бы выкатились из травы, а потом вдруг все враз остановились и превратились в невысокие столбики. Валька облегченно передохнул: зайцы… Он с интересом разглядывал зверьков, а те, шевеля волосистыми носами и вздергивая торчком короткие уши, близоруко щурились, пытаясь понять, что за чудо движется к ним…

«Не зайцы, а кролики, — подумал Валька, вспомнив лоцию. — Ну да: на острове обитает большое количество диких кроликов…»

Засмеявшись, он опять пошел по долине и вдруг услышал собачий лай. Что такое, не показалось ли ему?

Остановившись, Валька окинул взглядом долину. Справа вздымалась уступчатая, вся будто продырявленная пещерами скала. На плоской ее вершине обнаружилось какое-то движение. Щуря глаза от ветра, Валька напряг глаза: да это же собака! Ну да, рыжий лохматый пес. Стоит на самом краешке скалы и лает. Чертовщина какая-то! Откуда тут могут быть собаки?.. Ого, а это еще что?.. Еще одна собака. Она выскочила из самой большой пещеры, осмотрелась и ринулась вниз со скалы, ловко прыгая с уступа на уступ. Еще!.. Еще собака… и еще!.. Одна за другой пять или шесть рыжих собак будто посыпались из пещеры. А пес на вершине скалы все лаял и лаял, и лай этот был злым и предостерегающим…

Вспотев, Валька осмотрелся: куда бы спрятаться? Но некуда тут прятаться: долина. А пока он добежит до скал с противоположной ее стороны, собаки сто раз догонят его. Завязав потуже спасательный жилет, Валька взял палку в обе руки.

Вот они!.. Одна из собак, совершая большие прыжки, показалось из-за груды камней. Во все стороны от нее, как блохи, заскакали кролики. Вторая собака показалась, третья. Они мчались молча, будто стлались над травой, порой высоко подпрыгивая, чтобы лучше рассмотреть человека.

— Стойте! Назад!.. — закричал Валька, поднимая палку. — А вот я вас, а вот!..

Шесть крупных псов приближались к матросу, как бы охватывая его полукругом. «Не отбиться. Порвут!..» — подумал Валька и побежал.

Залаяв все враз, псы ринулись вдогонку. Наверное, никогда еще в жизни Валька не бежал с такой скоростью. Казалось, не бежит он, а летит!.. Шумел ветер. Хватая широко разинутым ртом воздух, Валька мчался по долине, и в какое-то из мгновений ему показалось, что не догнать его собакам, не догнать: голоса их смолкли.

Замедлив бег, Валька оглянулся: псы настигали его. Просто они перестали лаять, но были уже так близко, что Валька услышал их жаркое дыхание. Закричав, он метнулся к камню, виднеющемуся впереди, и вдруг увидел, что и навстречу ему несутся несколько крупных черных псов…


От порывов ветра вертолет прикрывали гофрированные стены склада. И все же она вся дрожала, эта ярко-оранжевая стрекозка. Ив захлопнул дверку и, поправив шлем, поглядел на толстяка Жана, который в летной меховой куртке и меховых брюках был похож на азиатского медведя панду. И лицо у него было такое же спокойное и добродушное, как у сытого и хорошо выспавшегося медведя. Ну и нервы: гранитный человек!.. Ив улыбнулся, он давно дружил с Жаном и любил этого спокойного, несколько медлительного толстяка. Поднял вверх большой палец руки: взлетаем?..

Жан кивнул и, поудобнее устроившись в кресле, прибавил оборотов. Корпус машины завибрировал, по бетонной площадке заскользили быстрые тени. Ив отвел глаза от приборов, взглянул в боковое окошко: заслоняя лицо от песка, поднятого с земли ветром и работающими винтами машины, Мишель Дебре и еще несколько человек из поселка Порт-о-Франс следили за ними. У одного из провожающих, врача поселения Леграна, была в руках тяжелая сумка с красным крестом на боку, возле стенки склада стояли носилки.

Почему-то засмеявшись, Ив слегка потянул ручку управления на себя, вертолет оторвался от площадки и легко взмыл над складом, но вдруг резко накренился. Взревел двигатель. Лопасти с бешеной скоростью крутились над фюзеляжем, но не могли «зацепиться» за воздух: порыв ветра «выдул» воздушную подушку, на которой как бы держится машина во время полета… Земля понеслась навстречу. Раздался грохот и скрежет: вращающиеся лопасти рубили камни и сами разлетались на сверкающие, искореженные пластины металла…


Один из псов подпрыгнул, ударив Вальку передними лапами в спину, и, зарычав, вцепился в край спасательного жилета. Заорав, Валька перехватил палку двумя руками и что было силы ткнул пса коротким концом в морду. Зверь разжал зубы, а Валька остановился и, крича что-то, крутанул над головой палкой…

В следующее мгновение произошло странное: будто забыв о человеке, рыжие и черные псы бросились друг на друга. Вскочив на камень, Валька всхлипывал от страха, а в траве возле самого камня кипела схватка. Рыча, взвизгивая, подвывая, черные и рыжие псы бились, кажется, не на жизнь, а на смерть… Что происходит? Откуда на острове столько собак? Ноги дрожали. Утерев рукавом с лица пот, Валька опустился на дурно пахнущий собачьей мочой камень. Трава возле него была вытоптана, немного в стороне валялся полуразложившийся труп черной собаки, несколько дальше белел череп с клочками рыжей шерсти.

Пронзительный, отчаянный визг. Хриплые стоны: черный пес перегрызал глотку рыжему. Вой, захлебывающийся лай и лай, вырывающийся из покрытой розовой пеной пасти другого пса, лай, как мольба, как просьба о пощаде. Спрыгнув с камня, оглядываясь, сжимая до боли палку в руках, Валька пошел прочь.

Вскоре звуки побоища стали стихать, и Валька увидел, что несколько рыжих собак возвращаются к своей пещере, а черные псы и среди них некрупный жесткошерстный песик, обликом своим похожий на терьера, усталой рысью следуют за ним. А там, у камня, остались лежать две рыжие собаки и, подвывая, ползал черный пес. Видимо, у него был поврежден позвоночник, и зверь не мог встать на задние лапы.

— А вот я вас! А вот!.. — крикнул Валька, поднимая над головой дубинку.

Но псы и внимания на него не обратили: прихрамывая, зализывая на бегу раны, они протрусили мимо по нетоптаной тропинке, потом свернули влево и вскоре скрылись среди груды камней. Лишь песик, похожий на терьера, продолжал приближаться к человеку. Валька ждал. Пес подбежал еще на несколько шагов, остановился, посмотрел в Валькино лицо желтыми веселыми глазами и мотнул коротким хвостом: на его шее виднелся ошейник.

— Что? Ты… свой?.. — Валька сказал «свой» и засмеялся: свой — значит «человечий» пес, пес, живущий с человеком, а не дикарь, как эти черные да рыжие. Он присел, почмокал, посвистел: — Ну-ка, иди сюда…

Пес подбежал и ткнулся сырым, горячим носом в ладони человека. Валька потрепал его по жесткой, как нейлоновая швабра, башке и прочитал на бляхе, прикрепленной к ошейнику, имя «Дик». Сказал:

— Так ты, наверное, беглец, а? Удрал из Порт-о-Франса? Ах ты хороший!.. Ну, пойдем со мной.

Пес оглянулся. Со стороны груды камней слышался лай. Один из «черных», вспрыгнув на громадный валун, звал его: назад, вернись!..

Валька свистнул, и Дик, как бы указывая дорогу, побежал впереди него. «По-видимому, этой долиной владеют две стаи собак», — размышлял Валька. Он шел все быстрее и время от времени оглядывался: не преследуют ли их черные псы? Нет. «Видимо, зализывают раны… Ну да. И границы территорий охраняются сторожевыми псами. Псы-пограничники!.. Вот у того-то камня и проходит граница двух суверенных собачьих территорий… Уф!.. И теперь я в государстве Черных Псов».

— Эй, Дик! Я путник, оказавшийся в беде! — крикнул Валька своему провожатому. — Скажи всем своим, ты понял, а?

Дик оглянулся, мотнул хвостом и, подождав человека, толкнулся в его колени носом. Валька наклонился, чтобы погладить его, но Дик выскользнул из-под ладони, всем своим видом показывая, что он не щенок какой-нибудь, а взрослый пес, — к чему все эти сентименты?..

Засмеявшись, Валька пошел быстрее. Долина круто заворачивала влево, и ветер совсем стих, он остался позади, за хребтами… Впереди сверкнула вода, и Валька догадался, что он вышел на северную кромку острова. Залаяв, Дик побежал, и Валька побежал тоже. Вскоре он оказался на берегу тихой и глубокой бухты. О глубине ее говорил густо-синий цвет воды. Вправо виднелся океан, на мысу возвышалась ярко-белая башня маяка, а влево — пирс и покрытые зелеными крышами из гофрированного железа постройки. По-видимому — небольшой заводик и жилые дома. Дик ринулся вперед, и вскоре лай его гулко разнесся среди домов…


Жан выбрался из-под обломков вертолета сам, а Ива пришлось вытаскивать. Лицо у него было будто вылепленное из теста, висок рассечен.

— Нога… — прохрипел он. — Я чувствовал, как она… как она ломалась. У бедра и… и выше.

— Запросите танкер, есть ли на борту судна хирург, — сказал Легран, помогая укладывать пилота на носилки. — Я ведь терапевт… Жан, а как вы?

— Я? Кажется, цел! — немного удивленно и радостно воскликнул второй пилот и с сожалением поглядел на Ива. — У, черт, как же это нас угораздило?

— Марсель, быстренько свяжите меня с русскими, — окликнул Мишель Дебре одного из мужчин. — Сейчас я приду к вам, в радиорубку.

От домиков шли и бежали люди. Ветер дул все с той же силой и нес по земле, как позёмку, крупный песок, секуще ударяющий в лица…


Поселок будто вымер: ни души.

Оглядываясь, готовый вот-вот увидеть людей и обдумывая, как же им объяснить, каким образом он очутился тут, Валька шел по каменистой дороге. Хотя что объяснять? Наверняка Николай Наумович, начальник радиостанции танкера, уже давным-давно связался по радио с поселком и тут уже обо всем знают. Итак, «здравствуйте» по-французски «бонжур». «Бонжур, мосье», — скажет он.

Но отчего все же тут так пустынно?.. Стекла в домах были выбиты, у ближайшего из домишек дверь висела на одной петле. Уже понимая, что поселок покинут людьми, Валька поднялся на крыльцо дома, зачем-то пошаркал ногами, очищая ботинки от грязи, и осторожно открыл заскрипевшую дверь.

В лицо пахнуло затхлостью давно покинутого жилья.

Закряхтела вторая дверь, ведущая из прихожей в комнату. Слева от входа стояла железная печь, у окна — сколоченный из толстых досок стол и два очень тяжелых на вид табурета. У стены — построенная из таких же широких досок-плах — кровать. На стене красовался поблекший от времени портрет желтоволосой девушки, явно вырезанный из журнала, на полке стояли пустые бутылки и котелок из позеленевшей меди.

За каких-то полчаса он обошел все домишки мертвого поселка и побывал в длинном и темном здании склада. Стояло тут на кильблоках несколько деревянных моторных ботов и лежали перевернутые вверх килями две спасательные шлюпки. Пустынно и гулко было в цехах небольшого заводика по разделке китов: Валька уже понял, что в поселке когда-то жили китобои… Узкий и длинный, сколоченный из досок слип корытом тянулся до самой воды. Сюда пароходики-китобойцы подтаскивали туши убитых животных и по слипу китов волокли к проему в торцовой стене заводика. Паровыми, ржавыми теперь пилами туши расчленяли, жир отправляли в гигантские котлы, а мясо и кости сбрасывали в воду.

Остановившись на краю слипа, Валька поглядел в воду бухты: все дно ее было будто белыми стволами деревьев устлано. Это покоились кости тысяч животных, убитых когда-то людьми…


…— Несчастье там у них, — сказал Николай Наумович, входя в рубку. Поправив очки, он протянул листок радиограммы: — Вертолет грохнулся на землю, и у одного из пилотов сложный, в нескольких местах, перелом правой ноги. Просят помощи хирурга. И вот что еще сообщают, что в район бухты Хофпул они отправили вездеход.

— Вызовите судового врача, — распорядился капитан, пробежав уже переведенный на русский язык текст радиограммы. — Боцман, готовьте шлюпку.

— Вы с ума сошли, Фаддей Фаддеевич! — воскликнул старпом Воронов. — В такой накат идти на берег? Да шлюпку же перевернет! И в щепы!.. Я вас предупреждаю, Фаддей Фаддеевич, что всю ответственность вы берете на себя. Да и кто решится?

— «Кто, кто»!.. — буркнул боцман. Он уже несколько часов торчал в рубке, привалившись к переборке. — «Кто» да «кто». Я пойду. И Жорка со мной пойдет. И Вовка Кочемасов. Когда-то я на Камчатке на рыбокомбинатах вкалывал. И не в такую волну на берег выбрасывались.

— И я пойду, — сказал Василий Васильевич и добавил: — Ну конечно, я. Вы, Фаддей Фаддеевич, не можете, вам надлежит оставаться на судне, третий помощник слишком неопытен, а старпом… гм… В общем, мне нужно идти.

— Хорошо, — сказал капитан, вытаскивая из кармана сигареты. — Ну, где же Ковалев?

— Тут он. Вот он я…

Капитан поглядел в молодое, старательно выбритое и слегка побледневшее в этот момент от волнения лицо судового врача-хирурга.

— Плавать умеете?

— Нет, Фаддей Фаддеевич, — тяжело вздохнул Ковалев. — Понимаете, как-то не довелось научиться. Из Сибири я, из таежных, понимаете, мест…

— Боцман! Быть рядом с хирургом, — распорядился капитан и щелкнул зажигалкой.

— Но человек же не умеет плавать! — крикнул старпом.

— Но я же надену спасательный жилет! — тоже крикнул Ковалев, и лицо его покрылось розовыми пятнами. — И вообще, почему мы теряем время? Это мой долг.

— Отправляйтесь, Василий Васильевич, — сказал капитан и, подойдя к хирургу, потуже обвязал тесьмой спасательный жилет, — Желаю удачи.

Топоча сапогами, все повалили из ходовой рубки на ботдек. Заурчала лебедка. Стрелы вынесли шлюпку за борт. Запели тросы. Шлюпка шлепнулась днищем о волну и высоко подпрыгнула. Капитан, попыхивая сигаретой, поглядел с крыла мостика, как люди спускались по штормтрапу и спрыгивали в нее. Боцман подхватывал парней, что-то говорил им. У двигателя склонился механик; Василий Васильевич стоял на корме… «Черти, быстрее же поднимайте гаки!» — ругнулся про себя капитан. Железные захваты-крюки раскачивались над головами людей. Ну вот! Чуть не шарахнуло хирурга… Боцман поймал железяку, отпихнул ее. Шлюпка отвалила от борта судна и, проваливаясь между волнами, пошла к берегу.


— Пожевать бы чего, а, Дик? — сказал Валька.

Живот подтянуло под самые ребра. Хоть бы ягодку какую обнаружить! Хотя какие могут быть ягодки? Весна. Вот кролика бы! Зверьки то и дело вышмыгивали из многочисленных нор, и Валька швырял дубинку, пытаясь подшибить какого-нибудь, но не из пещеры он, Валька Шубин, а цивилизованный человек: сноровки дикарской не хватало.

— Дик, возьми кроля, возьми! — несколько раз просил Валька пса, но Дик не понимал, о чем просил его человек, а может, считал шустрых зверьков несерьезной добычей.

Поселок китобоев остался позади, и уже не видно его было, если поглядеть назад, но дорожка, выложенная неровными каменными плитами, не кончалась, и Валька подумал, что, может быть, она и выведет его в бухту Морбиан. Но тут его внимание привлекло нечто странное, показавшееся впереди: лес не лес, а искривленные, отшлифованные ветрами и дождями стволы стояли в долине у подножия скал. Ни веточки на стволах, ни сучочка. Валька прибавил шагу. Не лес это был, а кладбище китобоев, не стволы — белые ребра китов, вкопанные в землю вместо крестов… Сколько же моряков приняла в свои недра эта земля! «Джим Кабот» — было грубо вырублено на одном из костяных стволов, «Генрих Уотсон» — на другом. «Ганс Мюллер» — на третьем… А это? «Иван Козлов, к/п «Мария»… Валька остановился, погладил ладонью холодную, покрытую снизу, от земли, зеленым налетом кость. По каким только уголкам планеты не рассыпаны кости россиян!..


Гром наката нарастал. Василий Васильевич с тревогой всматривался в берег: в бухте — и такая волна… Ветер не стихал, стремительным потоком тек он над водой, срывая с гребней волн пену и брызги. Шлюпка то взметалась на вершину волны и некоторое время мчалась вместе с ней, то проваливалась между двумя водяными холмами, и все скрывалось из виду: берег, танкер… Вот она вновь взлетела на волну! Боцман, сидящий на носу шлюпки, закричал что-то и резко махнул рукой влево. Василий Васильевич круто положил руль на правый борт, и шлюпка проскочила мимо скалы, высунувшей из воды свою скользкую, обросшую бурыми водорослями макушку… Ч-черт… пронесло…

Уа-аа-а-ах-хх!.. Ударилась волна о берег и раскатилась, рассыпалась пенными языками. Оставалось еще два-три десятка метров, какие-то несколько минут… Главное — уловить момент и скорость, попасть на гребень волны и уже вместе с ней катиться на пляж! Если не угонишься за волной, уйдет она вперед, поднырнув под киль шлюпки, и плохи тогда дела: следующая волна выгнется горбом, рухнет сверху и потянет под себя… То же случится, если шлюпка опередит волну: выскочит вперед, сорвется с гребня и ухнет под него.

Ну, вот она, волна! В пене, плеске воды и реве ветра шлюпка пронеслась к берегу и вдруг вся содрогнулась от удара. Выпустив румпель из рук, Василий Васильевич кулем рухнул на банку и почувствовал, как шлюпку разворачивает бортом к волне. Вскочив на колени, Василий Васильевич ухватился за румпель, но было уже поздно. Кажется, с самого неба в накренившуюся шлюпку рухнули десятки тонн резко пахнущей глубинами воды…

Все смешалось: где верх, где низ? Ноги ударились о грунт. Чувствуя, как воздух разрывает легкие, Василий Васильевич вынырнул и, отплевываясь, кашляя, огляделся. Кто-то из ребят уже брел по пояс в воде, выбираясь на пляж, кто-то полз… Рядом показалась голова боцмана.

— Кха-а-а!.. — откашлялся он и крикнул: — Где… кха-а… док…

— А-а-а-ай-а!.. — донеслось из-за гребня очередной волны.

Боцман развернулся и поплыл ей навстречу, нырнул в зеленую толщу воды и пропал из глаз…


Устланная каменными плитами дорожка кончилась, Валька миновал кладбище китобоев, и идти стало тяжело: долина была покрыта мелкими буграми, в основаниях которых кролики понарыли себе нор. Валька то прыгал с бугра на бугор, то проваливался ногами в глубокие норы. Устал. Ноги дрожали. Валька все чаще спотыкался и подолгу сидел на какой-нибудь из кочек, и так не хотел вставать… Сунуться бы лицом в приятно пахнущую траву и засопеть в две дырочки… Но почва между кочками была водянистой, да и ночь приближалась. И время от времени до Валькиного слуха доносился собачий лай. Засопишь тут!.. Заслышав голоса собак, Дик поднимал уши торчком, как бы отвечал на лай, и порой даже бросался к скалам, в сторону собачьих голосов, но потом возвращался к человеку.

Что за псы? Валька крепче сжимал свою дубинку. Свои?.. Под своими он подразумевал псов из стаи, в которую входил и Дик, удравший, видимо, из поселка Порт-о-Франс.

Чужие?.. Усталость валила с ног. Сколько он уже отмахал с утра? На судне ты хоть и на ногах целыми днями, но все же не та нагрузка. Ох, выбраться бы побыстрее к людям! И — на танкер к своим товарищам, друзьям.

Как-то там Дмитрий Петрович? Валька представил себе вечно озабоченное лицо повара и улыбнулся. Кок был невероятно ворчлив, он был готов ворчать на Вальку неделями, если тот заявится на камбуз в недостаточно чистом халате или пересолит картошку. Кок был забывчивым человеком; казалось, он способен забыть собственное имя, но только за пределами камбуза. Зато на камбузе память его работала четко, и здесь он был богом. Еще бы, ведь несколько лет назад Дмитрий Петрович работал шеф-поваром самого большого в городе ресторана «Океан». Так бы и доныне работал, но что-то случилось в его личной жизни, и опостылела ему земля. Тогда-то и уговорил его капитан танкера Фаддей Фаддеевич пойти с ним в рейс. В море отошла душа Дмитрия Петровича, появился интерес к нужному людям своему ремеслу. Вот уже третий год, как не покидает повар танкера.

Валька вздохнул. Ну почему так случается в жизни? Немолодой уже человек — и одинок. Нет ничего сквернее одиночества. Валька поежился: сам он вырос без отца, погиб отец в конце пятидесятых годов в Западной Украине, погиб от пули какого-то бандита-бандеровца. Пятый год тогда шел Вальке, но он хорошо помнит отца: высокого, громкоголосого, пахнущего кожей своей черной куртки и лошадью. Отец работал оперуполномоченным МВД в одном из западных городов, да и мама работала там же, а Валька ходил в детский садик, вернее, то мать, то отец отводили его туда и забирали самым последним. Как бесконечно тянулись вечера!.. Садик пустел, ворчливые няни мыли полы и комнаты, в коридорах и прихожей было пустынно и гулко, а Валька, уже одетый, забирался на подоконник и, прижавшись лицом к холодному стеклу, глядел, глядел, глядел в темноту… Потом они появлялись. Или мама, или папа. И Валька, сползая с подоконника на пол, начинал реветь. Отчего? И от радости — ну, наконец-то! И от горя: ну почему всех-всех забрали и только он один торчит в этом пустом уже доме?

Валька споткнулся. Вновь послышались голоса собак, и Дик ответил им. Несколько тяжелых капель упало с неба: этого еще недоставало! Ночь впереди, где он проведет ее?.. А, вот собаки!.. Два черных шара катились от скал, пересекая долину наискосок. Дик, приподнимаясь на лапах, неторопливой трусцой направился им навстречу. Два крупных угольно-черных пса подбежали к Дику и закружились возле него, незлобливо ворча. Дик помахал хвостом, и псы качнули хвостами тоже: мол, признаем мы тебя, свой ты, наш. Потом, скаля зубы, псы осмотрели Вальку и вернулись к своим скалам, а Дик, как-то напряженно поглядывая по сторонам, побежал впереди. Порой он останавливался и вглядывался вперед: что видел он там, чего опасался?..


— Уже дышит! Толька! Толик, ты меня слышишь?

— Давите ему на живот еще, давите.

— Кх-а-а-а!.. О-о-оо… Что, что я?

— Кто тебя просил привязывать к ремню саквояж с инструментом, кто?.. — Боцман держал хирурга, положив его животом себе на колено. — В нем же, в этом саквояже, пуд железа!

— Да отпусти ты меня, Михалыч… Утоп бы мой саквояж, что бы я делал?..

Покачиваясь, Ковалев встал на ослабевшие, будто ватные ноги и, тут же наклонившись, выплюнул еще одну, последнюю наверное, струю горькой воды. Голова кружилась, все тело сотрясала мелкая, противная дрожь и зубы колотились друг о друга. Ковалев стиснул челюсти и осмотрелся. Шлюпка валялась на пляже, один борт ее был слегка помят. Ревели какие-то диковинные звери. Боцман, Василий Васильевич и матросы, такие же мокрые, как и он, толпились вокруг. Тут же стояло несколько незнакомых людей в красных нейлоновых куртках и брюках. Один из них, бородатый парень в свитере и потрепанных джинсах, поймав взгляд Ковалева, протянул ему руку и, старательно выговаривая русские слова, сказал:

— Губернатор острова Кергелен Мишель Дебре. Как вы себя чувствуете?

— Где больной? — отчего-то злясь, выкрикнул Ковалев. — Идемте же быстрее! Что мы тут делаем?

— Тебя, обормота, спасали! — рассердился боцман. — А потом откачивали.

— Прости, Михалыч… — пробормотал Ковалев и ухватился за его плечо: голова закружилась и тошнота опять подступила к горлу. — Ну ладно, пойдемте в поселок.

Через полчаса, переодетый в сухое, выпив чашку крепчайшего и горячего кофе, Ковалев вошел в комнату одного из домов поселка Порт-о-Франс. Мосье Легран, который должен был ему ассистировать, раскладывал на столе хирургические инструменты. Пилот открыл глаза, посмотрел в лицо русского. Тот положил ему на холодный, потный лоб жесткую ладонь и, улыбнувшись, сказал:

— Все будет хорошо, старина. Запляшешь, как школьник…


Дождь пошел. Вначале редкий, порывами, покапал-покапал и вроде бы кончился, но потом хлынуло. «Ну, Валька, все ты испытаешь в этом своем путешествии. Ничего, все надо познать, все!» — так говаривал его ворчливый, добрый кок Дмитрий Петрович, обматывая Вальке обваренную руку бинтом и дуя на нее, чтобы унять боль. Б-р-р-р! Ну и холодина! На камбуз бы сейчас, к пышущей жаром электроплите, какао бы горяченького сейчас плеснуть в себя стаканчик… Эй, Дик, куда мы идем?

Валька натолкнулся на остановившегося Дика. Подавшись всем телом вперед, пес пытался уловить какие-то звуки, а может, запахи? Зарычал, бросился вперед. Остановился, поглядел на Вальку, снова ринулся вперед, будто звал человека, торопил: быстрее, беги же, беги за мной!

Плескалась и чавкала под ногами вода. Грунт в долине был жидкий, вязкий. Ноги проваливались в раскисшую землю по щиколотку, а тут еще эти чертовы бугры да норы…

— Ди-ик! Постой!.. — позвал Валька пса.

«Ва-вау!..» — отозвался Дик и, вынырнув из стены дождя, куснул его за колено и вновь зашлепал лапами, как бы растворяясь в потоках воды, льющихся с неба.

Потом ливень прекратился. Из вечернего сумрака проступили фиолетовые очертания стиснувших долину гор. Шумно дыша, Валька опустился на мокрую, резиново осевшую под ним кочку и почувствовал, как его охватывает отчаяние: ночь!..

Но что это? Показалось, будто кто-то позвал Дика. Валька поднялся, прислушался. Пес стоял рядом и тоже смотрел в конец долины: там, кажется, улавливалось большое водное пространство… «Ди-ди-ик-ик!..» — донес порыв ветра. Пес поглядел на Вальку, взвизгнув, опять куснул его за ногу и понесся на зов. Остановился как вкопанный, поглядел на Вальку: ну, что же ты?

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Валька, еще не веря: что, неужели?..

И тут послышались другие звуки. Гомон многих голосов накатывался слева, со стороны узкого ущелья, разрубившего горы. Стая собак как бы вылилась из ущелья и, растягиваясь в цепочку, стремительно потекла в их сторону.

Сбросив спасательный жилет и куртку, Валька побежал вслед за Диком навстречу голосу. Там вдруг огонек вспыхнул, маленький, подрагивающий светлячок, и Валька, хрипло дыша открытым ртом, бежал, бежал что было сил…


— Итак, наш вездеход уже к утру будет вот тут, в бухте Северных Ветров, — сказал Мишель Дебре Василию Васильевичу и прочертил пальцем по карте. — Тут имеется домик орнитологов. В долине Альбатросов, которая выходит к бухте, находится большая колония странствующих альбатросов. Странствовать-то они странствуют, бывает, во время странствий облетают вокруг Земли, но к весне возвращаются на Кергелен… — Мишель хлебнул из чашечки черного кофе и другую чашечку пододвинул Василию Васильевичу. И тот тоже хлебнул. Очень хотелось есть, но об ужине губернатор пока не заикался, а попросить было неудобно. — Так вот, домик обитаем: живет там один орнитолог, изучает повадки альбатросов… Итак: дальше вездеход, минуя долину Альбатросов, пойдет в сторону поселка китобоев, а оттуда — через другую долину Рыжих Псов…

— Рыжих Псов? — переспросил Василий Васильевич, потянув в себя горький кофе. — Что еще за псы?

— О, это чертовски интересная тема: псы острова Кергелен! — воскликнул губернатор. — Видите ли, лет двести назад, когда на острове появились норвежские китобои, они, как практичные люди, привезли с собой кроликов и баранов: травы на острове много, сильных холодов не бывает, отчего бы не расплодиться зверюшкам?.. Ну, кролики и расплодились. Да так, что съели всю траву. Мор среди зверья начался, чуть все не вымерли… «Что бы предпринять?» — задумались норвежцы и придумали: привезли на остров с десяток пар крупных собак. Псы тоже быстро расплодились: ловили кроликов, баранов. И в конце концов на острове образовалось своеобразное, искусственно возникшее биологическое равновесие. Теперь тут живет совершенно определенное количество кроликов, баранов и собак. Псы уничтожают «лишних» кроликов и баранов. Травы хватает всем, и опасности «перенаселения» острова травоядными животными не возникает…

— Говорят, что французы умеют очень вкусно приготовлять кроликов… — задумчиво произнес Василий Васильевич. — Или это только так говорят?

— …но вот что любопытно!.. — воскликнул тут Мишель Дебре. — Вы можете задать вопрос: а что же собаки? Не может ли возникнуть перенаселение острова собаками?

— Да-да… не может?

— Вот именно: не может! Тут много любопытного… Ну, во-первых, весь остров как бы разделен на семь районов, семь маленьких собачьих государств, семь суверенных территорий, и каждой владеет одна стая. Мы обратили внимание: порой между стаями разгораются самые настоящие сражения. Битвы, после которых на «поле боя» остаются десятки убитых собак. Так вот: эти дикие схватки возникают как раз тогда, когда в той или иной стае появляется значительно больше особей, чем должно быть, чтобы не разрушилось то биологическое равновесие, которое возникло на острове. Понимаете?

— Да-да. Конечно, понимаю. Однако вернемся к нашему вездеходу…

— Простите, заболтался. Видите ли, я биолог… вот, живу на острове, пишу научный труд о собаках Кергелена… Итак, вездеход пройдет по долине Рыжих Псов в бухту Хофпул. Ребята облазают там все ее уголки. И уж если к утру мы не найдем вашего парня, то отправимся вот сюда. На юг острова.

В дверь постучали. В кабинет Мишеля Дебре вошел Анатолий Ковалев. В прихожей толпились матросы, виднелась бронзовая лысина боцмана. Василий Васильевич потянул носом воздух: пахло жарким. Да-да, где-то жарили кролика! Или барана!

— Все в порядке… — сказал Ковалев, потирая ладони. — Даю гарантию: ваш отчаянный пилот будет прыгать…

— Мосье русские моряки! Приглашаю всех к обеду, — поднявшись из-за стола, произнес губернатор. — Мосье штурман интересовался, умеем ли мы, французы, приготовлять жаркое из кроликов. Надеюсь, что через полчаса вы по достоинству оцените французскую кухню…


Псы нагоняли. Валька задыхался, казалось, что сердце колотится в самом горле и вот-вот выскочит изо рта. Он побежал медленнее, потом, оглядываясь, побрел. Дик носился возле Вальки, топорща шерсть на затылке, яростно лаял и бросался на него, толкал, кусал за ноги: не стой же, иди…

— Ди-ик! Ди-ик!.. — доносил крики человека ветер.

Валька все же пошел быстрее и вдруг увидел, что навстречу ему бегут какие-то крупные птицы. Гуси, что ли? Шумно хлопая крыльями, птицы бежали по земле: они, высоко подпрыгивая, подлетали и вновь опускались на землю. Одна из птиц набежала на него и ударила клювом в ногу, а потом с такой силой хлестанула жесткими крыльями, что Валька чуть не упал. Взвизгнул Дик, метнулся в одну сторону, в другую — за ним гналась одна из птиц. Увертываясь от птицы, отбиваясь дубинкой, Валька, уже плохо что соображая, брел навстречу огню. Кажется, огонь приближался. Или это только казалось? А позади слышались рычание, лай, взвизгивание: птицы вступали в схватку с собаками.

Валька остановился, опершись на дубинку; он глядел, как в наступающих сумерках громадные птицы, которых становилось всё больше и больше, теснили псов. Летели перья, в воздухе снежными хлопьями плавал пух. Сколько птиц!.. С резкими, пронзительными криками они и подлетали и подбегали к месту схватки — и псы отступили, а потом одна из собак повернулась и побежала прочь; за ней устремились и другие псы. С победными воплями птицы несколько минут преследовали собачью стаю, а потом, успокаиваясь, сбились в шумную, торжествующую толпу.

Что-то белело на одной из кочек. Валька присмотрелся — там лежали четыре крупных яйца. «Это альбатросы, — подумал он. — Я попал в колонию альбатросов. Повезло. Но не примутся ли теперь они за меня?..»

— Эге-гей! — услышал он за своей спиной голос.

Валька обернулся. Подняв над головой фонарь, держа в другой руке карабин, к нему шла молодая женщина. Валька был так измучен, что даже не удивился.

— Привет, — пробормотал он. — Меня звать Валька, а вас?..


Старший повар танкера «Фирн» Дмитрий Петрович Попов постучался своим жестким, как куриная лапа, кулаком в дверь каюты начальника радиостанции и открыл ее. Николай Наумович, взглянув на него выпуклыми, кажущимися очень большими из-за сильных увеличительных стекол глазами, отрицательно покачал головой: нет, пока о Вальке никаких вестей нет.

Дмитрий Петрович молча вышел, спустился в свою каюту, запер ее на ключ и, распахнув иллюминатор, подставил лицо холодному, пахнущему чем-то очень дорогим и близким ветру. Пахло землей. Пахло чем-то навсегда ушедшим… Что с Валькой? Где он? Дмитрий Петрович сморщился и почувствовал, как по щекам покатились слезы.


А Валька был жив и здоров. В этот момент незнакомая, очень хорошенькая француженка помогала Вальке снять тельняшку, весело, как на ребенка, покрикивая на него. На полу уже валялись рубаха и брюки.

— Позвольте, позвольте… Гм!.. Пардон, — вяло сопротивляясь, бормотал Валька. — Не могу же я… остаться без ничего… Ну что же вы делаете… позвольте же!

Теперь Валька остался в одних длинных, чуть ли не до колен, футбольных трусах. До чего же он, наверное, потешно в них выглядит! И надо же такому случиться — ведь обычно ходил в элегантных сингапурских трусиках, а тут… Женщина шлепнула его ладошкой по щеке и показала глазами: ну, что же ты… снимай и трусы. Отвернувшись, она протянула Вальке что-то легкое, кружевное, и он быстро переоделся.

Женщина повернулась и захохотала. Ей было так смешно, что она обхватила себя руками и села на стул.

— Позвольте… в чем дело? — спросил Валька, осматривая себя. И увидел, что проклятые трусы слиняли, окрасив его живот и ноги в синий покойницкий цвет. Валька тоже засмеялся. Противная краска! Руки бы отсохли у того, кто ее делает.

Успокоившись и что-то строго проговорив, женщина потрогала холодной ладонью Валькин лоб и приказала ему помыться в тазу. Она поливала ему на шею из кувшина, а Валька, фыркая от удовольствия, плескался в теплой воде.

Чуть позже он, одетый во все сухое, сидел за столом напротив женщины, которую, оказывается, звали Мари, и с аппетитом ел. Наевшись, Валька и не заметил, как задремал прямо на стуле.

Проснулся он в постели ровно в семь утра с мыслью: на вахту пора. В окно заглядывало яркое солнце. Несколько мгновений Валька смотрел на потолок, на стену, где висел портрет улыбающегося мужчины в летной куртке, затем, сообразив наконец, где находится, сел. На стуле висела и лежала его одежда, сухая и поглаженная. Валька быстро натянул ее и на цыпочках пошел из комнаты.

Мари уже была на ногах, расчесывала длинные каштановые волосы.

— Бонжур… — прохрипел Валька, откашливаясь.

— Бо-он-жур… — ласково глядя на него, пропела Мари и пригласила к столу завтракать.

Пока ели яичницу и пили кофе, Мари, подыскивая английские и немецкие слова, старалась объяснить, почему и для чего она живет в этом домике. Орнитолог она. Изучает жизнь альбатросов. А мужа ее звать Ив. Он пилот.

Потом, одевшись, они вышли. Зевая и потягиваясь, Дик тоже вышел из дома и, жмуря золотистые глаза, внимательно осмотрел долину: прикидывал, наверное, не сбежать ли опять.

Из долины слышались гортанные и певучие, будто кто-то трубил на трубах, голоса птиц. Мари потянула Вальку за рукав, и они отправились в долину. Сколько же тут собралось альбатросов!.. Не обращая внимания на людей, птицы будто танцевали возле своих гнезд. Раскинув громадные, метров, пожалуй, до трех в размахе, крылья, птицы задирали вверх, в небо, головы и, приподнимаясь на перепончатых, как у гусей, лапах, кричали звучными, грудными голосами…

Валька как зачарованный слушал весенние песни птиц и глядел на горы, а потом на бухту, всю синюю-синюю, в золотистой насечке отражающихся в ее поверхности солнечных лучей. Он дышал вкусно пахнущим воздухом, который теплыми струями поднимался от нагретой солнцем земли, и отчего-то так больно и радостно было, что щекотало в уголках глаз. Отчего? Может, оттого, что мир так прекрасен? И что столько замечательных людей живет на нашей прекрасной Земле? И Василий Васильевич, и Дмитрий Петрович, и капитан, и вообще все-все!.. И Мари. Валька поглядел в ее лицо заблестевшими глазами: спасибо тебе за все, спасибо… И тебе спасибо, Дик…

Вот кого можно было расцеловать в этот момент, и Валька, опустившись на колени, схватил пса за башку и, потянув к себе, прижался к нему горячим лицом.

Послышалось урчанье вездехода. Женщина встрепенулась, щеки ее порозовели. Отбрасывая за плечи тяжелые пряди волос, она побежала навстречу желтой жужелице, показавшейся в глубине долины. Она бежала и кричала:

— Ив! И-и-ив?


Непогода унялась, ветер совсем стих. Жарко, по-весеннему светило солнце, хоть куртку сбрасывай. Шумной толпой обитатели поселка Порт-о-Франс шли по гремящей гальке к спасательной шлюпке, возле которой возились боцман и его матросы: курчавый Жорик и молчаливый Вовка Кочемасов. Чуть в стороне стоял, разглядывая морского слона, Василий Васильевич.

Слева от Вальки, далеко выбрасывая ноги, ну точно цапля на болоте, шагал губернатор острова Мишель Дебре, а справа — Мари. Она держала Вальку под руку, как взрослого кавалера.

— Мы нечаянно на морского слона напоролись, — сказал Василий Васильевич, когда вся толпа обитателей далекого полупустынного островка собралась возле шлюпки. — Ишь как располосовали бедного бегемота.

На боку у зверя зияла рана. Люди молча смотрели на морское животное. Наверное, слон потерял много крови, оттого и был неподвижен. Толя Ковалев подошел к нему и, присев на корточки, осторожно притронулся к одному из лоскутков кожи. Зверь вздрогнул.

— Следите, чтобы он меня не сожрал, — сказал Ковалев и раскрыл саквояж. — Попробую заштопать ему дырку.

Зверь вздрагивал и ревел, но Анатолий обработал рану и зашил ее. Убрав инструменты в саквояж, он распрямился и похлопал слона по тугому боку: живи, дружище…


Вечером танкер покинул остров.

Получив сообщение, что Валька нашелся, настырный капитан все же сходил в бухту Хофпул и набрал вкусной, чистейшей воды из гремящего водопада Лозер. И вот теперь они навсегда покидали этот далекий, затерянный в южных антарктических широтах кусочек земли.

Холодный, знобкий ветер гулял над бухтой, но Валька торчал на пеленгаторном мостике и, щурясь, глядел, как постепенно тускнели огоньки поселка Порт-о-Франс. Неужели все это было? Было, было! И будет теперь всегда-всегда жить в его, Валькиной, душе: все его удивительные приключения на острове Кергелен и образы людей, живущих тут.

— Валька! Ну где ты пропал? — послышался голос кока. — Обегал весь танкер; думал, что опять ты в воду сиганул. Идем. Сюрприз я приготовил к ужину.

— Иду, иду… — засмеялся Валька, догадываясь по вкусному запаху, исходящему от белого колпака и халата Дмитрия Петровича, что приготовлен какой-то удивительный торт.

— Судовое время девятнадцать часов… — пророкотал по судовым помещениям голос Василия Васильевича. — Команде ужинать.

Прежде чем отправиться в салон, Валька зашел в ходовую рубку. В ее полусумраке, наполненном привычными звуками и запахами, виднелись массивная фигура Фаддея Фаддеевича, чуть сутулая — старпома и мешковатая — Василия Васильевича. Уютно жужжал моторчик гирокомпаса, пощелкивал эхолот.

— Товарищ второй помощник капитана! — позвал Валька. — Можно вас на минуточку?

— Чего тебе? — прошипел Василий Васильевич, опасливо косясь на капитана. — Прешься в рубку в такой момент!..

— Занеси мне после вахты свою куртку, — прошептал ему на ухо Валька. — Пуговицу пришью, подчиню кое-где, ну, и поглажу.

Засопев, как морж, высунувшийся из полыньи, Василий Васильевич взял Вальку за плечи и вытолкал на крыло мостика.

— Назад! — рявкнул вдруг капитан. — Не выпускать Шубина одного! Он еще не рассказал нам о своих приключениях на Кергелене.

Как-то до смешного радостно похрюкивая, Василий Васильевич схватил Вальку за руку и, захлопнув за его спиной дверь, потащил через всю рубку к другой двери, ведущей прямо во внутренние помещения судна.

Николай Беседин АВРАЛ Стихотворение

Аврал!
И задрожал от топота
Матросских ног
                         жилой отсек.
Аврал!
Веселая работа!
Для всех одна,
                       одна на всех!
А у работы этой гонор —
Она мгновения не ждет.
Но не смолкает шумный говор:
— Эй, пошевеливайся, флот!
— Сюда бы веничек березовый,
На высшем уровне парок!
— Ты без того, парнишка, розовый!
— От удовольствия, браток!
— Чего где выдраить осталось?
Давай, пока в душе запал! —
…И сторонится всех усталость,
Пока не кончится аврал.
Сердца ребят полны задора,
Авралят — любо посмотреть!
И нету дел таких, которых
Им сообща не одолеть.

Владимир Орлов ВОЗВРАЩЕНИЕ Стихотворение

Глядит на море пристально
Встречающий народ:
К своей родимой пристани
Подходит пароход.
До этого мгновения
Прошел он сто дорог,
Наверно, от волнения
Охрип его гудок.
В его иллюминаторы
Заглядывали скалы,
И солнышко экватора
Борта его ласкало.
От этой жгучей ласки,
От солнечного жара,
С него сползала краска,
Как будто от загара.
Моря его качали,
Ветра над ним рычали,
Но черными ночами
За тридевять морей
Мечтал он о причале
На Родине своей…
И вот на море пристально
В порту глядит народ:
К своей родимой пристани
Подходит пароход.
Огромный и железный —
Он цепью застучал,
Притих. И нежно-нежно
Потерся о причал.

Анатолий Милявский РАДИОГРАММА Рассказ

Горчаков еще издали отыскал глазами свой маленький корабль, приткнувшийся у стенки среди более рослых сторожевиков.

Вся команда уже была выстроена вдоль борта. Чехлы на бескозырках сверкали первозданной белизной. Горчаков невольно усмехнулся в душе этому нехитрому фокусу: чехлы стирали перед построением и тут же, еще влажными, натягивали на тулью, — никакая глажка не давала такой яркости и белизны. Он в свое время научился этому в училище; видимо, этот секрет был известен не только ему.

Только сейчас он и мог видеть всю команду рядом — всех шестнадцать человек, отсутствовали только механик и вахтенный моторист. На суденышке не было такого места, где их можно было собрать всех вместе, разве что на палубе. Но во время хода на палубе находиться не полагалось.

Сейчас они стояли по ранжиру, в одинаковых робах, и, вытянувшись, смотрели на него. Он, подходя, пробежал глазами всю шеренгу, от рослого Ткаченко до маленького крепыша Копытько. Все были на месте — сигнальщики, гидроакустики, комендоры, радиометристы. Его ребята, его команда.

— Смирно! — помощник Доскаль шагнул навстречу, затарабанил слова рапорта.

— Вольно! — сказал Горчаков. — По местам стоять!

Палуба заполнилась звонким, рассыпчатым топотом ног.

Доскаль подошел. От него пахло одеколоном.

Они служили вместе всего несколько месяцев, но Горчаков не представлял себе кого-нибудь другого на месте Андрея Доскаля. Сейчас широкое веснушчатое лицо помощника вызывало у него нежность. Он отвернулся, чтобы не выдать себя.

— Воду сменили? — спросил.

— Полностью.

— Как с аккумуляторами для третьего?

— Порядок.

— Новую лоцию взяли в штабе?

— Вырвал, Сергей Николаевич. Всего шесть получили. Другим не досталось.

Впрочем, все это можно было и не спрашивать. Он знал, что Доскаль ничего не забудет.

— Ладно, двинули помаленьку.

Никто не провожал их, когда они отходили от стенки. Только дежурный по пирсу равнодушно помахал растопыренной пятерней. С большого плавкрана смотрели матросы в оранжевых спасательных жилетах.

Они осторожно шли к выходу в море, лавируя среди кораблей. В бухте было тесно, как в фойе кинотеатра перед началом сеанса. Гремели динамики, заглушая резкие крики чаек.

Наконец они вышли к узкому горлу бухты, где стояли заградительные боны, и чуть-чуть прибавили ходу. Выветренные веками серо-коричневые утесы с древней сторожевой башней, видевшие, наверное, и римские триремы и венецианские галеры, равнодушно смотрели на маленький верткий корабль.

Горчаков прошел в рубку. Там уже сидел на своем месте старший лейтенант Цукадзе. Он поднял на Горчакова свои маслянисто-черные глаза:

— Сергей Николаевич, я все-таки выточил клапан для помпы. Вроде получилось.

Он возился с этим отсекателем уже месяц. Корабль был новый, экспериментальный, и Цукадзе считал необходимым внести свою лепту в технический прогресс. Втянул в это дело и кое-кого из команды. Во всяком случае, с одним из мотористов частенько шушукался над тетрадкой.

— Добро, — сказал Горчаков.

Корабль уже вышел из бухты. Их окружала чистая темно-зеленая вода.

Горчаков наклонился к мегафону:

— От мест отойти!

Захлопнулись лючки, опустела палуба, выкрашенная серо-стальной краской. Только спаренные стволы скорострельной кормовой пушки одиноко смотрели в небо. Руки Цукадзе легли на рукоятки секторов двигателей. Лицо стало напряженным и жестким. В рубку вошел Доскаль, встал за вращающимся креслом Горчакова.

— Полный!..

Заревел, завыл двигатель. Облачко голубоватого дыма вспучилось и сейчас же пропало, унесенное ветром. Широкая и длинная пенная река возникла за кормой.

Подпрыгивая, словно летящая рыба, несся корабль навстречу открытой синеве горизонта. Берега уходили назад, сглаживались резкие горные складки, одевались дымчатой синевой. Две чайки, летевшие за ними от самой базы, отстали, хрипло крича вдогонку и заваливаясь на крыло.

Горчаков наслаждался скоростью. Только один раз на заводской акватории увидел он свой корабль со стороны во время хода. Полюбил корабль сразу, бесповоротно, прощая ему и крошечные, тесные каюты, и узкие лючки, и слишком легкий корпус.

…— Товарищ капитан-лейтенант, впереди бочка, расстояние два кабельтовых, — доложил сигнальщик.

Они точно вышли к полигону. Доскаль, прокладывавший курс, подмигнул за спиной Горчакова: мол, знай наших.

Подошли к бую. Лениво слетело с него несколько грузных чаек, видимо отдыхавших после завтрака.

Они были на месте. Теперь предстояло долгие часы вести наблюдение, болтаясь в дрейфе в штилевом море, как щепка. Горчаков вздохнул. Он терпеть не мог таких заданий. Его дело — активный поиск, скорость, перехват. Но ничего не сделаешь, задание есть задание.

…На корабле уже шла неторопливая, раз навсегда налаженная работа. Он сам налаживал эту работу и теперь с равнодушной гордостью следил, как уверенно и четко действуют все на своих местах. Мягко рокотал запасной движок. Включили акустическую станцию. Теперь гидроакустик сидел в наушниках с терпеливым и немного скорбным выражением лица, вылавливая далекие подводные шумы.

— Жарко будет сегодня…

Голос Доскаля вывел его из задумчивости. Он кивнул. Да, помощник прав, сегодня будет знойный день. Горчаков видел это по белесовато-голубому небу и сизой дымке над берегом. Уже сейчас все норовят пройти по палубе с наветренной стороны, где тень от рубки лежит на металле. Часам к двум все раскалится, в отсеках будет душно, как в сушильном шкафу. И никуда не уйдешь — вахта.

— В четырнадцать ноль-ноль команде купаться.

— Есть!

Горчаков посмотрел на чистую, бутылочного цвета воду. В прошлом году они с Людой так и не побывали в отпуске из-за переезда. И в этом году не придется.

В два часа дня термометр показывал тридцать четыре градуса в тени. Тень от рубки съежилась наполовину, и в ней могли уместиться не более двух человек. Море словно подернулось масляной пленкой. Глаза болели от ярких солнечных бликов. Пустынный горизонт наводил тоску.

Наступила самая нудная пора. Береговые заставы молчали. База запросила обстановку и тоже умолкла. Лениво покачивался на мертвой зыби маленький дозорный корабль.

Прошли мористее танкер «Туркменистан» и самоходная баржа, на сигналы ответили правильно. Занервничал было рыбацкий траулер — спутал позывные, — но ничего, разобрались, получил внушение, пошел своим курсом. И снова пустынное море, только солнце жарит сверху.

Горчаков вошел в рубку и снял фуражку. От клеенчатой подкладки пахнуло кислинкой. Вытер вспотевший лоб, взял вахтенный журнал. Можно было часок подремать в каюте, но он знал, что все равно не уснет. Час назад пришла радиограмма от Трибрата: «Ничего нового, состояние удовлетворительное». И сердце у него снова заныло. Пуще всего он боялся этих слов «нормальное», «удовлетворительное». Доктора никогда не скажут правду. Скажут «состояние удовлетворительное». Гуманисты, черт бы их побрал! Прошлый раз тоже все было «в пределах нормы». И он тоже был в море, как сегодня. Прямо наваждение какое-то. Стоп, хватит, нужно взять себя в руки.

Он повернулся в своем вращающемся кресле и стал смотреть, как возится с автопрокладчиком курса штурманский электрик Анатолий Лядов. Плечи у Лядова могучие, мужские, а губы пухлые, детские, выпятил их, словно играет в какую-то занятную игру, — того и гляди, высунет кончик языка от старательности.

Горчакова всегда поражало сочетание зрелости и ребячливости у этих молодых парней, служивших на корабле. Детство словно не спешило покинуть их и нет-нет давало о себе знать. Когда они по тревоге стояли на постах, лица у них были мужские, жесткие и сосредоточенные, вены по-взрослому набухали на руках. Но стоило прозвучать «купальной» команде: «За борт!», как взрослые парни превращались в стайку ребятишек, хохотали и дурачились, как школьники.

Он был старше их всего на семь-восемь лет, но чувствовал себя по отношению к ним пожилым, чуть ли не отцом. Он уже был шесть лет женат. Пока человек не женат, он еще не мужчина. Недаром кто-то из плавсостава пустил остроту, что у женатого год службы нужно считать за два.

Горчаков знал, что они между собой зовут его «Седой». Таким он, наверное, и казался им — с обветренным неулыбчивым лицом, «гусиными лапками» у глаз и ранней сединой.

Во время ночной вахты он любил иногда тихонько спуститься в кубрик и посмотреть, как они спят. Они смеялись во сне, бормотали, чмокали, и лица у них были добрыми и детскими. Он осторожно поправлял сползшую простыню и оглядывался — не видел ли кто-нибудь случайно.

Пожалуй, Горчаков сейчас понял, почему так хочет сына. Может быть, и потому, что постоянно перед глазами у него эти мускулистые юношеские тела, эти молодые, белозубые лица. И он, не отдавая себе в этом отчета, мысленно выбирал себе из них сына.

Они были похожи друг на друга и в то же время были все разные. Вон, к примеру, чистит в холодке картошку Виктор Копытько, корабельный кок, — курносый, губастый, с аккуратной челочкой. Сидит на ящике из-под галет, под очистки приспособил тазик — ни одна картофельная шкурка не упадет на палубу. Прилежный, улыбчивый, хозяйственный (повезет какой-нибудь девахе!). В камбузе у него все блестит. С ним никогда никаких хлопот, исполнителен, радушен.

А вот выглянул из своей рубки радист Ткаченко. Красив Боря Ткаченко! Густые черные брови изломаны, как крыло чайки, карие мерцающие глаза, густые ресницы, нос с хищной горбинкой — от такого лица трудно оторваться. Вспыльчив, обидчив хуже девушки. Самолюбив, как дьявол. Дело свое делает уверенно-небрежно, хватает все с полуслова, но нет в нем той требовательной усидчивости, которая необходима радисту. С ним еще придется повозиться, в трудную минуту могут подвести нервы.

Вон нацелил на берег бинокль сигнальщик Слава Лысых. С виду посмотришь — спокойное скуластое лицо, юношеские прыщи еще держатся кое-где, бриться начал, видно, недавно. Ох, не просто было с тобой, Слава, не просто! Уже в учебном отряде заслужил славу разгильдяя — нагрубил начальству, дважды сидел на гауптвахте за самоволку. Когда формировали корабельные команды, все командиры открещивались от него руками и ногами — кому охота тащить такой балласт в море? И озлобился Лысых, опустил руки, стал закоренелым разгильдяем — семь бед, один ответ. Что заставило тогда Горчакова вопреки мнению кадровиков взять его в команду? Может быть, тот взгляд, который он поймал у сбычившегося, насупленного парня — взгляд, который резанул его по сердцу своей беззащитной юношеской горечью. А может быть, вспомнил свою собственную биографию — у него ведь тоже характер не из легких.

Он не ошибся — Лысых не подвел его ни разу. На последних учениях получил благодарность от адмирала. Правда, по-прежнему был замкнут, друзей не заводил. Ничего, оттает помаленьку…

В рубку вошел Доскаль. Горчаков сразу заметил озабоченность в его взгляде.

— Морской бог гневается, — сказал он.

Горчаков взял из рук листок: передавали штормовое предупреждение. С юга шел шторм, часа через три-четыре его можно было ожидать здесь.

— Какие будут указания, Сергей Николаевич? — спросил Доскаль.

— Закрыть гидроакустическую вахту. На палубе закрепить все по-штормовому. Готовиться к переходу.

— Есть! — Доскаль торопливо затопал по палубе.

Ветер свежел. Солнце по-прежнему светило ярко, но на горизонте появились быстро бегущие бледные облака. В рубку, отдуваясь, вошел Цукадзе.

— Двигатель работает, как часы, командир, — сказал он внушительно. — Что, скоро домой?

— Не исключено, — ответил Горчаков.

— Давайте хоть с ветерком пройдем.

— Полетим, как на крыльях.

— Подтекст понял.

— Рад, что ты такой понятливый.

— Товарищ капитан-лейтенант, — Ткаченко почти ворвался в рубку, цыганские глаза его блестели от возбуждения, — семнадцатый вызывает.

«Семнадцатый» был позывной базы. Горчаков бегом спустился по ступенькам. Неужели Трибрат?..

— Двадцатый слушает…

Глуховатый голос забубнил издалека:

— В квадрате шесть замечена резиновая лодка с пассажиром. Срочно идите туда. Как поняли?..

— Вас понял. Прием.

— Выполняйте.

Щелкнула мембрана. Только легкое потрескивание слышалось в аппарате. Горчаков перевел дыхание. Ему хотелось выругаться. Идти в другой квадрат, искать булавку в стоге сена, когда надвигается шторм. Что они там, прогноза не знают? Но уже через минуту он подавил в себе досаду. В штабе были правы. Только его крылатый корабль мог совершить этот бросок и настигнуть нарушителя. Кто же этот пассажир? Унести шлюпку в море не могло — двое суток стоит штилевая погода. Значит, нарушитель. Но почему выбрана тихоходная резиновая лодка? Расчет на бесшумность? Опытный разведчик или завербованный дилетант? Успеть бы захватить его до тех пор, пока не разыграется шторм. Вряд ли хозяева будут разыскивать нарушителей в такую погоду. А вот ему, Горчакову, придется. Придется порыскать…

Синеватая туча шла с юго-запада, заслоняя горизонт. Ветер свежел, море было измято, вода приобрела стальной блеск. Он пружинисто взбежал по трапу в рубку. Доскаль и Цукадзе уставились на него, когда он отрывисто бросил:

— Боевая тревога!


…В сумерки юноша накачал свою резиновую лодку и спустил ее на воду в крошечной скалистой бухте. Оттолкнувшись от берега, он прислушался. Было тихо, только потрескивали ранние цикады.

Все было продумано: сделаны уключины для легких алюминиевых весел, на дне уложены сухари и шоколад в целлофановом пакете, маленький пластмассовый бочонок с питьевой водой, леска, бинокль. Был даже капроновый парус, который хитроумно закреплялся на небольшой мачте.

Стало уже совсем темно, и он знал, что луны не будет. Когда греб, держа правее черного силуэта затопленной баржи, звезды высыпали на небе, и стало чуть-чуть светлее. Лодка шла легко, он удовлетворенно хмыкнул.

Если грести всю ночь, можно далеко уйти в море. А там он поставит парус. Ему представилось, как в классе читают заголовки газет: «Школьник на резиновой лодке пересек море», «По следам знаменитого Бомбара», «Саша Савчук дает интервью». Ничего, о нем еще заговорят! Он приплывет в портовый город, где живет его дядя, и, когда тот спросит, как добрался, скромно ответит: «На резиновой лодке». Это будет сенсация!

На минуту увидел расстроенное лицо матери, и ему стало не по себе. Но он тряхнул головой, прогоняя это видение. Если всегда слушать родителей, не совершишь никакого подвига. Ничего, победителей не судят. Вернется и все объяснит. Всю ночь он греб, ориентируясь по звездам, иногда отдыхал, лежа на спине. Свет маяка-мигалки уже почти не был виден. Несколько раз он замирал, когда на воду ложился белый, как бы дымящийся луч прожектора. Но луч, повиснув на мгновение, словно светящаяся ножка огромного циркуля, убегал в сторону, и опять становилось темно. Ночное море было наполнено таинственными чмокающими и шелестящими звуками. Вода слабо фосфоресцировала под веслами.

Перед самым рассветом подул слабый попутный ветерок, Саша поставил парус. Когда стало совсем светло, берега уже не было видно. Опьяняющее чувство свободы и отрешенности охватило его. Опустил руку в теплую, прозрачную воду, пошевелил пальцами. Он был один среди бесконечного штилевого простора. Повязал голову по-пиратски пестрым платком и хрипло запел. Потом съел сухарь и половину плитки шоколада, запив это несколькими глотками воды. Есть не хотелось.

Солнце подымалось все выше, становилось жарко. Он потихоньку греб, насвистывая. Представил себе, какой подымется переполох в городке. Его уже, наверное, хватились. Мать, вернувшись с ночного дежурства, уже, конечно, нашла записку, которую он засунул под цветочный горшок, выставив уголок. Она была составлена в лучших традициях романтического бегства:

«Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко. Не ищи меня — я сам выбрал свою дорогу. Где я — спроси у моря».

Море было пустынным. Два или три раза на горизонте появлялись суда, но до них было слишком далеко. Ближе других прошел танкер. Видимо, на нем не заметили шлюпки. На мгновение что-то сжалось у пловца в груди, ему захотелось вскочить и замахать флагом. Но он пересилил себя.

В полдень высоко над ним прошел самолет, направляясь к берегу. И опять он с трудом поборол искушение дать сигнал. Самолет растаял в небе и больше не появлялся. Он потихоньку греб, но бессонная ночь давала о себе знать — голова кружилась, слегка подташнивало. Втянул весла и не заметил, как уснул.

…Когда Саша проснулся, то не узнал моря и неба. Все было закрыто тучами, ветер свистел, неся водяную пыль. Гривастые волны вспучивались со всех сторон. Лодка плясала, как резиновый поплавок, на дне уже набралась вода. Страх вполз в него, всосался, проник в каждую пору. Вдевая весло в матерчатую уключину, он уронил его в воду.

— Мама! — в ужасе хрипло крикнул он.

Ветер крепчал.

В окружающей природе не было ярости; в ней была равнодушная сосредоточенность мотора, прибавившего обороты. «Ты сам этого хотел», — мелькнуло в голове у пловца.


Широкий и длинный, как река, пенный бурун кипел за кормой. Двигатель работал на полную мощность, в рубке мелко вибрировала палуба. На стекле то и дело косые подтеки воды закрывали от Горчакова стриженый затылок сигнальщика Лысых. «Так и не натянул капюшон штормовки», — машинально подумал он.

Волна еще была невелика, но ветер усиливался с каждой минутой. Корабль иногда подпрыгивал на мгновение, как самолет на взлетной дорожке, и снова со звоном плюхался на воду.

Слева Цукадзе флегматично развалился в своем кресле, следя за оборотами двигателя и изредка подавая короткие сигналы мотористам. Зато Доскаль был в непрерывном движении: от штурманского столика, где работал с циркулем в руках Лядов, — к командирскому креслу, оттуда — к боковому стеклу рубки, потом — опять к столику.

Трудно было поверить, что еще час назад они, голые по пояс, изнывали от жары, смотря на гладкую, как тарелка, воду. Теперь все вокруг было вздыблено, черные тучи неслись по небу, ветер швырял в лицо холодную водяную пыль, прохватывал даже через штормовки.

Вот оно, ласковое «мандариновое» море. Будто кто-то погладил его против шерсти.

Они полчаса назад вышли точно к указанному району и теперь вели поиск в квадрате. Горчаков поставил двух сигнальщиков на мостике. Сам он вел наблюдение из рубки. Но вспененное море было пустынным. Худое, смуглое лицо Горчакова казалось непроницаемым, но на душе у него было тревожно. Шторм крепчал. Хрупкий корабль — готов ли он к таким передрягам? Сколько еще смогут продолжать поиск?

Горчаков на минуту закрыл глаза, прогоняя усталость. После напряжения в них вспыхивали радужные круги. Слабый запах одеколона защекотал ноздри — слева к самому уху наклонился Доскаль:

— Есть связь, Сергей Николаевич…

В радиорубку Горчакову пришлось пробираться тесным внутренним коридором. Он цепко хватался за перила, нагибал голову, слыша, как стонут переборки от ударов волн. Радист Ткаченко уступил ему свое место, протянул микрофон. Далекий голос забубнил:

— Двадцатый, двадцатый, как слышите?

— Слышу вас хорошо. — Горчаков держал микрофон у самого рта, боясь, что его не поймут, — Слышу вас хорошо.

— По уточненным данным на лодке ушел в море ученик девятого класса Александр Савчук. Как поиск?

«Вот оно что! Пацан, — пронеслось в голове у Горчакова. — Зачем же он в море, как же так?..»

— Как идет поиск? — спросил далекий нетерпеливый голос.

— Лодки не обнаружил. Ищу в квадрате уже тридцать минут, — сказал он, словно очнувшись.

— Волна большая?

— Баллов шесть. Крепко трясет.

— Ожидается усиление шторма до одиннадцати баллов. Разрешаю по усмотрению прекратить поиск, идти на базу. Как поняли? Прием.

«Значит, крышка этому сопливому мореходу. Вот оно как бывает. Был человек и нету…»

— Как поняли? Прием.

— Вас понял, — хрипло сказал Горчаков. — У него родители есть?

Радио помолчало, словно на той стороне удивились неуместности вопроса.

— Мать.

— Вас понял.

— Действуйте по обстоятельствам. Желаю успеха.

И тишина, потрескивание, шорохи. Горчаков не сразу снял наушники. Зеленый глазок индикатора, то расширяясь, то сжимаясь, словно подмигивал ему.

Он закрыл глаза и вдруг явственно увидел пляшущую на волнах лодку, мальчишеское лицо с растянутым в жутком крике ртом, руки, вцепившиеся в скользкие борта, судорожно скорченное на дне тело…

Он выскочил на мостик. Ветер ударил в лицо колючей водяной пылью, завыло, зашумело в ушах. Лысых стоял справа на своем месте, не отнимая бинокля от глаз, словно прикипел к палубе. Капюшон штормовки бесновался за спиной.

— Ну как? — спросил Горчаков.

— Пусто, товарищ командир.

Горчаков сжал поручень так, что побелели костяшки пальцев. Самонадеянный сопляк! Из-за него сейчас приходится болтаться в штормовом море. Вот выловить бы его и всыпать ременной каши.

— Слушай, Слава, — он склонился к самому уху Лысых, — там, в море, на этой паршивой лодке пацан. Очень прошу тебя — гляди получше. Где-то тут он должен быть. Не найдем, пропадет… Очень прошу тебя…

«Если он еще есть, если еще жив», — пронеслось в голове.

Лысых обернулся, скуластое, исхлестанное ветром лицо было красно и лоснилось, как после бани. Глубоко посаженные серые глаза встретились с глазами Горчакова, тревога мелькнула в них.

— Понятно, товарищ командир, — сказал тихо.

Горчаков вернулся в рубку, тяжело опустился в кресло. Рука дрожала, когда потянулся за папиросой. Закурил, откинулся на спинку. Сильный удар в правый борт вызвал резкий крен, полетела на пол пачка «Беломора». С трудом корабль выпрямился и сейчас же стал заваливаться влево.

— Нужно возвращаться, Сергей Николаевич. — Доскаль положил ему руку на плечо.

Горчаков почти физически ощущал ее тяжесть. В этом жесте было не только товарищеское участие — Доскаль словно предлагал разделить ответственность за принятое решение.

«Там мальчишка в шлюпке, школьник», — захотелось закричать Горчакову. Но он неожиданно жестко сказал:

— Продолжать поиск! И прекратить давать мне советы!

Он не обернулся, но представил себе, как густо побагровело доброе, широкое лицо Доскаля. Рука обмякла, соскользнула с плеча.

— Есть…

— Включить прожектор!

— Есть! — Доскаль вышел из рубки.

«Ты мне простишь это, Доскаль. Я объясню тебе потом. Там чей-то сын, понимаешь? Пока есть хоть крохотный шанс. Ты никогда не оказывался на утлой лодчонке в бушующем море. А мне пришлось. Просто я никому не рассказывал об этом. И не расскажу, наверное, никогда. Потому что было так страшно, что об этом не расскажешь». Он наклонился к Цукадзе:

— Как двигатель?

— В норме.

— Топлива хватит?

— Должно.

В голосе Цукадзе сквозило сдержанное неодобрение. Значит, он тоже считает поиск бессмысленным и опасным, считает его, Горчакова, вспышку просто самолюбивой прихотью начальства. А может, он прав?

Он снова вышел на мостик. Все ходило ходуном, что-то каталось под ногами. Второй сигнальщик Зинченко тяжело свесился над фальшбортом: его рвало. Горчаков отвернулся, чувствуя, как тошнота подползает к горлу. «Нужно заменить Зинченко. Кого же поставить?» — машинально подумал он. Лысых еще держался крепко. Горчаков ухватился за леер, крикнул в спину ему:

— Как дела?

— Пусто.

Чья-то фигура появилась на мостике, на минуту заслонив свет прожектора. Горчаков узнал Доскаля. Тот, цепко хватаясь за поручень, приблизился, притиснул к лицу Горчакова свое разгоряченное лицо:

— Извините меня, командир. Я был неправ.

Доскаль отрешенно махнул рукой, отошел в угол, поднял бинокль, окуляры скупо блеснули в прожекторном луче.

Горчаков вернулся в рубку, сел за пульт. Цукадзе хмуро смотрел перед собой. Все ерзало и скрипело вокруг, вплетаясь визгливыми голосами в рев двигателя. Корабль тяжело нырял, вздрагивая, как живой. Горчакову почудилось, что он стонет.

«Нужно возвращаться, — тупо, однообразно заныло в висках. Он потер их, но боль не уходила. — Нужно возвращаться. Ничего не сделаешь. Больше рисковать нельзя…»

В рубку тяжело ввалился Доскаль. Оттолкнул капюшон, струйки воды полились на пол, ладонью обтер широкое лицо. Встретился глазами с Горчаковым, покачал головой:

— Пусто, командир.

Горчаков встал, зачем-то посмотрел на часы, сморщился, как от зубной боли. Сказал глухо:

— Идем назад.

— Еще немного пошарим, Сергей Николаевич. — Доскаль смотрел ему прямо в глаза, медленно затягивая тесемками капюшон. Бинокль косо висел у него на груди, весь в капельках воды, словно вспотел от работы.

Горчаков опустил голову. Он чувствовал себя бесконечно усталым и опустошенным. Хотелось лечь, прижаться лицом к каютной переборке, натянуть на голову одеяло, чтобы не видеть никого вокруг.

В рубку ударило ветром, зашелестел страницами вахтенный журнал, Цукадзе невольно придержал фуражку — это ворвался Лысых, забыв задраить дверь.

— Вижу лодку… виноват, плавающий предмет, четверть кабельтова справа.

В дверях рубки Горчаков чуть не застрял, бросившись к ней одновременно с Доскалем. Он вырвал у Лысых бинокль, крикнул сразу осевшим голосом:

— Курс на предмет, включить прожектор!

Стоп, не торопиться. Что это, запотели окуляры или слезятся глаза? Вот она, лодка. Ну да, резиновая лодка. Ай да молодец Лысых!

— Самый малый ход! — Это уже крикнул Доскаль. — Эх, и покачает нас сейчас на малом ходу. Только бы не перевернуло. Нет, морской бог все-таки не гневается на нас.


…Его положили на койку в каюте Горчакова, и он открыл глаза. Бледное лицо со стиснутыми, искусанными губами слабо дрогнуло, расширенные зрачки серых глаз еще, казалось, хранили ужас надвигающейся гибели.

— Эх, дурачок, дурачок…

Сзади кто-то деликатно тронул Горчакова за рукав.

— Вам радиограмма, товарищ капитан-лейтенант.

Только сейчас он вспомнил о Люде, и мысль о ней обожгла его старой тревогой. Он схватил из рук Ткаченко узкий листок, и строчки вдруг стали расплываться у него перед глазами, как ночные фонари:

«Поздравляю дочкой, дружески обнимаю. Ждем берегу, Трибрат».

Листок вырвался у него из рук, метнулся по ветру, исчез за водяными хребтами.

* * *
«Здравствуйте, Сергей Николаевич!

Не знаю, помните ли Вы меня — ведь прошло три года. Скорей всего — да, потому что таких случаев у вас, наверное, было не так уж много.

Я Саша Савчук, тот самый, которого вы выудили из моря в состоянии полутрупа, а сами на обратном пути чуть не отдали богу душу.

Не буду запоздало каяться и бить себя в грудь. Вы моряк и таким штукам не верите. Чистили меня долго, с песочком, как якорный канат. Заблестеть не заблестел, а ржавчины сошло немало. Сейчас служу в армии. Вроде нормально. Коллектив не жалуется.

В общем, спасибо Вам за все и от меня и от матери. Вы для меня теперь вроде крестного отца, хотите Вы этого или нет. Я все собираюсь приехать, посоветоваться с Вами кое о чем. Как Вы на это смотрите?

Думаю все же стать моряком. Парадокс, скажете Вы. Возможно. Но ведь клин вышибают клином, не так ли?

Если ответите, напишу более подробно.

Ваш Александр Савчук».

Александр Еременко ФРАНЦУЗСКИЙ РЕЙС Дневник помполита

ЧЕТВЕРГ, 11 ОКТЯБРЯ
Чтобы проложить путь через бурные просторы океанов и морей, человеку, кроме судна, нужны маяки. Нужен и причал, который венчает конец пути. Нужен город, где стоит дом моряка и где ждут его родные и близкие люди. Для меня такой город — Новороссийск.

Я ехал в машине на Шесхарис и мысленно прощался с родным городом. Новороссийск был по-осеннему печален и красив. Красив не внешним обликом, а внутренней знакомостью своих улиц и площадей. Как лицо матери или отца вечно красиво для любящего сына, так и город, пробуждающий чувство глубокой сыновней нежности, необъяснимо красив. Проехав Стандарт, я стал готовиться к предстоящей встрече с экипажем танкера «Гдыня» и мысленно перебрал события последних дней…

Неожиданная радиограмма о том, что меня списывают с танкера «Житомир», была огорчительна. Я так настроился на рейс в Антарктику! Жалко было бросать начатое дело. Жалко было расставаться с людьми, которых едва успел понять за три коротких рейса и для которых еще ничего не успел сделать. Но такова судьба первого помощника капитана резерва. Он работает не там, где хочется, а там, где потребуется.

— Как настроение? — любезно поинтересовался инспектор отдела кадров Владимир Григорьевич Кругликов, когда я предстал перед ним с немым вопросом на лице.

— Отменное, — ответил я.

— Отдыхать не дадим, — категорично заявил Кругликов и объяснил мне ситуацию…

Подменных помполитов не хватает. Поэтому Баранову (штатному помполиту «Житомира») не дали «добро» на отпуск без содержания и вызвали его на судно. Мне же предстояло новое назначение.

— Пойдешь на «Генерал Шкодунович», — в заключение сказал Кругликов и направил меня в партком на инструктаж.

От отдела кадров до парткома десять минут ходьбы. Но если за пять минут, как поется в известной песне, можно сделать очень много, то за десять минут можно сделать в два раза больше.

В парткоме я получил инструктаж, но только не на «Генерал Шкодунович», а на «Гдыню»! Воистину нет худа без добра. «Гдыня» собиралась в четырехмесячный рейс, и передо мной засияли миражи южных морей. К тому же было интересно поплавать на крупнейшем танкере пароходства. Беспокоило только одно: как меня примут на новом месте…

Капитан танкера Иван Ильич Ткаченко, плотный, коренастый мужчина, вяло пожал мне руку и сказал:

— Что это они? Теперь на каждый рейс будут мне нового помполита присылать?

— Начальству виднее, — уклончиво ответил я и смутился от чувства неосознанной вины.

— А мне все равно, — махнул рукой капитан. — Только чтобы хорошие фильмы на рейс получили…

В Моркинопрокате мне сказали, что рейс «Гдыне» изменен. Пойдем во Францию. Вот тебе и южные моря! А капитан мне об этом ни слова. Более того, вернувшись на судно, я узнал, что он просил оставить на короткий рейс прежнего подменного помполита. Досадно, что моя физиономия не внушила ему доверия. А будет еще досаднее, если через какие-нибудь десять суток придется снова собирать чемодан…


Я ходил по просторному мостику и прислушивался к разговору лоцмана с коварным капитаном. Два буксира с отличными названиями «Титан» и «Труженик» оттаскивали судно от причала. Новороссийск, на счастье, провожал нас моросящим дождем. С правого борта, чуть левее мыса Любви, просматривался угол родного дома. На душе стало грустно. Память еще цепко удерживала прощальный взгляд жены и смущенную улыбку дочки…

Цемесские чайки, часто махая крыльями, долго провожали танкер. Но вот и они отстали. Смолкли их резкие крики. Впереди — свободный простор Черного моря. Оно волновалось под натиском восьмибалльного зюйд-веста.

Вечером, после ужина, я заглянул в игральный салон. В первый день рейса он обычно пустует. Свободные от вахты люди предпочитают либо отсыпаться, либо побыть наедине со своими мыслями, навеянными недавними проводами. Но на этот раз за круглым столом сидели три человека и словно поджидали меня.

— Вы играете в «козла»? — спросил чернявый моряк, примерно одних лет со мной.

— Конечно, — ответил я и лихо добавил: — Еще не изобрели игру, в которую я бы не играл.

Лица моряков осветились вежливыми улыбками. Чернявый блеснул карими глазами:

— А ну-ка, проверим!

Я узнал, что моего партнера зовут Юрой, и игра началась.

— По азам.

— Научный ход!

— Не давай травить.

— Рыба!!

С первой же партии игра захватила меня. Алексей Федорович — так звали чернявого моряка — играл вдохновенно. Он азартно ударял ладонью по столу перед моим носом, когда мне полагалось «проехать», и я действительно восклицал: «Мимо!» Он, как Вольф Мессинг, заранее угадывал, какую фишку Юра поставит, и к концу партии безошибочно называл оставшиеся в наших руках кости.

Его партнер Жора после каждой нашей неудачи заразительно смеялся и подливал масла в огонь иронической репликой:

— Команда слабаков…

Но мой Юра оказался на редкость стойким парнем. Он спокойно реагировал на проигрыши, и это помогло нам немного отыграться. Довольные состоявшимся знакомством, мы к полуночи разошлись по каютам.

ПЯТНИЦА, 12 ОКТЯБРЯ
Трудовой день первого помощника капитана почти не поддается учету. Но если он не организуется заранее, не планируется, то коэффициент его полезного действия может оказаться равным нулю. Вчера перед сном я набросал план работы:

1. Знакомство с судном.

2. Разбор библиотеки-передвижки.

3. Что скажет капитан?

4. Первое выступление перед экипажем.

Боцман Алексей Васильевич Прокопенко охотно согласился быть моим гидом. Мы не спеша обошли все помещения судна.

Танкер «Гдыня» построен из отечественных материалов судостроителями Адмиралтейского завода Ленинграда. Рядовой в братском строю крупнотоннажных танкеров типа «София» имеет длину 231 метр, ширину 31 метр и водоизмещение 64 тысячи тонн. За один рейс он может перевезти 50 тысяч тонн груза, что более наглядно можно представить в виде тысячи железнодорожных пятидесятитонных цистерн, вытянувшихся в чудовищный тяжеловесный состав.

Танкер назван в честь польского города Гдыня, стоящего на берегу Гданьского залива. Панорама города украшает кают-компанию, а в простенке трапа, ведущего к кают-компании, висит его герб: две золотые рыбки и меч на голубом геральдическом щите.

Жилые помещения судна максимально удовлетворяют потребности моряков. Всё в них продумано до мельчайших деталей и радует глаз отделкой, художественным оформлением. Плавать на таком судне — одно удовольствие.

Чего стоит судовая библиотека! Здесь по крайней мере тысячи три книг. Когда заходишь, невольно читаешь лозунг: «И в 30 лет ты старостью сражен, если не знаешь, для чего рожден».

Кстати, в игральном салоне тоже висит нестандартный лозунг: «Если в течение дня не засмеялся — считай, что прожил день напрасно».

Видно было, что штатный помполит Александр Ефимович Федченко знает и любит свое дело. Во всех исполненных им документах чувствовались организованность, плановость, продуманность.

Прихватив новые журналы, я зашел к капитану. Иван Ильич, как мне показалось, журналам обрадовался, а мне… не очень. Надежда на откровенный разговор рухнула.

Иван Ильич нехотя ронял слова:

— До пенсии осталось немного. Пока здоровье позволяет. Конечно, сахарный диабет не пустяк, но жить можно.

Я сказал, что вечером хочу собрать экипаж и рассказать о Босфоре.

— Нет, — возразил капитан и, заметив удивление на моем лице, добавил: — Я сам беседую с новичками. Традиция. А заодно и со старичками. Вам слово завтра.

— Завтра будет поздно: Босфор пройдем.

Ответа не последовало, и я понял, что надо искать компромисс.

— Хорошо, я выступлю вечером перед кино.

Капитан пожал плечами и, глядя в сторону, сказал:

— Замучили экипаж лекциями.

Каждый пропагандист знает, каким нелегким бывает первое выступление перед незнакомой аудиторией. Это своего рода артистический дебют. Очень хочется понравиться слушателям, вызвать у них интерес. На судне же подменному помполиту успех первого выступления важен вдвойне. Ведь он залетной птицей вступает в сплоченный коллектив, который обычно недоверчиво встречает новичков.

Я заранее продумал и набросал план своего выступления на тему: «Пролив Босфор и город Стамбул». Когда столовая команды заполнилась моряками, я встал и повел свой рассказ…

В свое время Сергей Есенин с подкупающей грустью писал: «Никогда я не был на Босфоре…» Однако это не помешало ему создать прекрасный цикл стихов. А вот среди моряков есть немало людей, которые сотни раз бывали на Босфоре, но рассказать о нем не могут. Спросишь такого моряка: «Что ты видел на Босфоре?» И он ответит: «Минареты, мечети и много домов». Небогатые наблюдения!

Поэтому я постарался выложить все интересное, что знал о знаменитом проливе. Свой рассказ перемежал стихами турецких поэтов Назыма Хикмета и Орхана Вели. Кажется, старался не зря. Моряки наградили меня дружными аплодисментами.

СУББОТА, 13 ОКТЯБРЯ
«Тринадцатое число! Хорошо хоть, не понедельник!» Как ни странно, но многие моряки верят в приметы. Суеверие здесь ни при чем. Это дань традициям, которые бережет флот. Уж очень много морских историй вращается вокруг понедельника и тринадцатого числа.

…В первый понедельник октября 1829 года австралийская шхуна «Мермейд» покинула порт Сидней. У берегов Новой Гвинеи она «потеряла ветер», и течением ее выбросило на рифы. Ее экипаж нашел спасение на ближнем атолле. Его подобрал барк «Свифшуе». Но следующей ночью барк сам налетел на подводную гряду и тоже затонул. Обе команды еле выбрались на маленький островок.

Утром моряки увидели спасительные паруса. Едва потерпевшие крушение пришли в себя на борту подобравшей их баркентины «Соверейн Реди», как в ее трюме начался пожар. 56 человек, экипаж и спасенные, вынуждены были в спешном порядке покинуть судно. Разъяренные мореплаватели стали искать виновника несчастий. Им оказался рулевой шхуны «Мермейд». Во-первых, он был рыжий, а во-вторых, не пил рома…

Несчастного рулевого выручил новый парус на горизонте. Маленькая шхуна с трудом приняла на борт такое количество пассажиров. Отдых оказался недолгим. Налетел шквал и опрокинул перегруженную шхуну. Измученные люди выбрались на коралловую гряду. Жизнь рыжего моряка снова повисла на волоске. Не случайно именно он заметил еще один парус. Бриг «Сити оф Лидс» доставил в Индонезию 123 человека. За всю понедельниковую историю не погиб ни один человек…

Безусловно, кораблекрушения на море происходят и в другие дни. Но так уж устроена память моряков. Она фиксирует только те, которые совпадают именно с несчастливыми днями, и быстро забывает другие.

Босфор — это целая энциклопедия несчастных случаев. Однако из всех аварий, которые произошли в нем за последние десять лет, моряки нашего пароходства хорошо помнят только одну. Танкер «Черновцы» сел на мель именно в понедельник 20 мая 1968 года…

Основная причина частых аварий на Босфоре — высокая интенсивность движения судов. Но и сам пролив обладает весьма строптивым характером, который проявляется в течениях. Особенно досаждает капитанам поверхностное течение, идущее из Черного моря в Мраморное. В средней части пролива оно достигает скорости 2—3 узла, а у мыса Арнаутского «шайтан акванты» («чертово течение») достигает уже 6 узлов. Со временем по Босфору станут ходить советские супертанкеры, капитанам которых придется считаться и с подводным течением, идущим из Мраморного моря в Черное…

Мы будем проходить пролив без лоцмана. Иван Ильич Ткаченко опытный капитан. Выпускник Херсонской мореходки 1934 года, он ходил Босфором неисчислимое количество раз. «Гдыню» водит здесь со дня ее рождения. Каждый проход без лоцмана — солидный вклад в фонд экономии. За год он превышает 900 инвалютных рублей.

Поднявшись на мостик, я застал капитана сидящим в высоком кресле перед лобовым стеклом рубки. Посматривая на его крепкий затылок, я силился проникнуть в тайну мыслей и чувств человека, который вот уже тридцать лет водит суда по морям и океанам. На языке вертелось напоминание о тринадцатом числе. Вспомнился парусник «Томас У. Лаусон», названный так в честь писателя Лаусона, написавшего единственную книгу «Пятница, 13 число». По иронии судьбы гигантский парусник погиб на рифах островов Силли именно в пятницу, 13 декабря 1907 года. Но на мостике царило обычное утреннее молчание, и я не стал заводить разговора.

— Товарищ первый помощник, — неожиданно обратился ко мне Иван Ильич, — вы слышали про самое длинное в мире судно?

— Вы имеете в виду «Харьков»?

— Точно, «Харьков», — усмехнулся капитан.

— Мне про него рассказывал электромеханик Яковенко с «Житомира».

— Знаю такого. На «Кремле» плавали вместе…

Я насторожился в надежде услышать что-нибудь интересное, но капитан замолчал. Мне ничего не оставалось, как вспомнить один из красочных рассказов Яковенко.


…В 1947 году шли мы первым рейсом в Антарктику бункеровать китобазу «Слава», рассказывал тот. Наша дневальная Берта, симпатичная такая чертовка с родинкой на правой щеке, все донкермана Васю подкармливала. Он первым стал ее Бетси называть, и ей это ужасно нравилось. Так и раздобрел бы наш Вася с легкой руки Бетси, если бы не больной коренной зуб. Разнес он бедолаге щеку, и забыл тот о добавках. Ходит, за щеку держится и стонет.

Судовой доктор и хирург, который пассажиром шел до китобазы, за Васин зуб взяться не рискнули. И мучился бедняга до самой Антарктики.

«Славу» мы нашли в шхерах Фолклендских островов. Только ошвартовались, Вася кошкой рванул наверх, к зубному врачу базы.

Вернулся через полчаса. Хоть криво, но улыбается. Вырвали ему проклятый зуб. А тут мы как раз собрались на экскурсию. Интересно же ближайший островок посмотреть. Вася на радостях к нам присоединился.

Островок зеленый, хоть ни одного дерева на нем нет. Зато трава — в человеческий рост! Англичане на островке рогатый скот разводят.

Ходили мы, ходили и забрели на бойню. Я два витых рога подобрал, а Васе коровий зуб подвернулся.

Вернулись на судно. Стали ужинать. Бетси увидела донкермана веселым и спрашивает:

— Ну что, вырвали зуб?

— Вырвали, — ответил Вася и показал ей свою находку.

— Ой, Васечка, как же ты с ним намучился! — округлила глаза Бетси и помчалась на камбуз за второй порцией для мученика…

Однажды Евгений Николаевич Яковенко целый вечер рассказывал нам подобные были. В том числе и о «Харькове».

В 30-х годах этот пароход выскочил на гряду камней у Босфора. Судно переломилось пополам. Корму отбуксировали в Севастополь, а нос остался возле турецкого берега. Так и получилось «самое длинное» в мире судно…

Мы вошли в Босфор. Я схватил бинокль и стал рассматривать берега. Слева, на мысе под маяком Анадолу, — старинный форт. Справа, у Румелийского маяка, — развалины крепости. И далее… почти на каждом мысе за́мок, крепость или форт. В начале века в учебнике рядового мехметчика турецкой армии было написано: «Главный враг — Россия. Она всегда стремилась захватить проливы, но героизм турок спасал проливы от захвата». А теперь вот уже более пятидесяти лет Турецкая Республика ощущает благодатное влияние нашего Великого Октября. В 20-х годах героический пример русского народа вдохновил трудовой народ Турции на борьбу с интервентами. Она закончилась победой. Национальный герой страны генерал Кемаль Ататюрк в 1923 году стал ее первым президентом. Он состоял в дружеской переписке с В. И. Лениным. В самые трудные годы становления Советской власти мы не скупились на помощь турецкому народу. Добрососедское сотрудничество продолжается и поныне. Символом его стоит на берегу Босфора стекольный завод, оборудованный новейшей советской техникой…

Рассматривая береговые достопримечательности, я успевал замечать, как спокойно и уверенно управляет судном наш капитан. Его команды были отрывистыми и четкими. Иногда он быстро перемещался с одного крыла мостика на другое. Я даже не ожидал, что тучноватый и нерасторопный на вид Иван Ильич способен на такую прыть. Особенно насторожился капитан, когда мы прошли линию дворец Долмабазчи — Леандрова башня. И было отчего. Два парома пересекли наш курс одновременно с противоположных сторон, а под кормой шныряли малые катера. Только после того, как мимо проплыли минареты двух вечных соперниц — Айя-Софии и Голубой мечети, — Иван Ильич сделал глубокий выдох. Да, не так-то просто ходить Босфором…

И тут-то я вспомнил про тринадцатое число. Мысленно посмеялся над напрасными тревогами, а в Дарданеллах убедился, что тринадцатое число все же проявило свой коварный норов. Его жертвы мы рассмотрели при проходе бухточки Нара. Турецкий сухогруз «Генерал Корбай» лежал на отмели с громадной пробоиной в левом борту. Рядом на якоре с виноватым видом стояло румынское судно «Рувинари». Нос его так сморщился, будто судно собиралось чихнуть. Вот и не верь после этого приметам…

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 ОКТЯБРЯ
Утром я поднялся на мостик, чтобы рассмотреть в бинокль женский монастырь у мыса Малея, которым заканчивается Пелопоннесский полуостров. Старший помощник капитана Анатолий Иванович Иноземцев встретил меня приветливо. Он подтвердил, что в монастыре находят приют жены погибших моряков. Они молят бога, чтобы он лучше берег мореплавателей.

Затем я занялся корректурой месячных планов судовых организаций, решал проблему, поставленную передо мной председателем судового комитета электромехаником Михаилом Николаевичем Грабовским.

Капитан поручил ему готовить материалы для трудового рапорта с целью возбудить ходатайство о присвоении экипажу звания коллектива коммунистического труда. Буковатый на вид, Грабовский до тонкости знает свое дело и не любит верхоглядства. Считает, что во всем должна быть четкая определенность, ясность с учетом мельчайших подробностей. Он усмотрел в капитанском задании излишнюю поспешность, так как на судне пока еще не было необходимого числа ударников коммунистического труда.

Мне понравился принципиальный подход Грабовского к делу, и я пообещал ему переговорить с капитаном. Слово дано, и я пошел к капитану. Собственно говоря, я пошел к нему не отговаривать, а убедиться в правоте своих суждений и занять деятельную позицию в этом важном вопросе.

Большой разговор состоялся. Мы обсудили перспективы роста количества ударников, наметили конкретные фамилии кандидатов. Капитан дал им полные характеристики, а попутно метко охарактеризовал каждого члена экипажа. Не скажу, что для каждого характеристика оказалась лестной…

Удерживая их в памяти, я приступил к знакомству с моряками. Первым пришел ко мне матрос Георгий Федорович Ириченко. Он плавал на «Гдыне» с момента ее постройки. Одессит, но на героя известной тирады «Жора, лей на меня холодную воду — минуты без шторма жить не могу» не похож. Более того, даже не краснобай. Сказывается школа капитана, который не терпит лишних разговоров на мостике. Зато в морском деле Ириченко силен.

— Наверное, потомственный мореход? — спросил я его.

— Нет. Отец бухгалтер. Старшие братья на берегу. Я один подался в море.

— Нравится?

— За десять лет привык.

— Приключения были?

— Откуда?! Стою себе спокойненько на руле…

Скромничает Жора! Я читал приказ, в котором четко написано, что за высокую морскую выучку и интернациональное чувство долга, проявленное при спасении экипажа либерийского танкера «Вафра» в 1971 году, матрос Ириченко награжден денежной премией…

Хотя шторм в Ионическом море редкость, нам «повезло». По трансляции объявили запрет на хождение по грузовой палубе. При маневрировании на встречных курсах в каютном коридоре я чуть не столкнулся с молодым симпатичным бородачом. Нисколько не сомневаясь, что это и есть секретарь комсомольской организации Володя Андреянов, я потащил его к себе в каюту. Бородач внимательно выслушал мое мнение о состоянии комсомольской работы на судне и перспективах ее развития, а потом признался, что он не Андреянов, а Пильщик.

Я так и застыл с открытым ртом. Точно ведь! Передо мной — заведующий спортивной и культурной базой судна, коммунист Валерий Пильщик. Или, как он любит подчеркивать, Валерий Дмитриевич Пильщик.

Мне пришлось извиниться и честно признаться, что меня подвела борода. У Андреянова она точно такая же… Ох, уж эти бороды!

Подлинного Андреянова и его заместителя Юрия Дрожжи на я изловил после ужина, и мы успели до кинофильма обговорить молодежные дела. Перед фильмом провел политическую информацию…

А позже заглянул на оживленный разговор в курилку. Думал, что фильм так бурно обсуждают, оказалось другое…

— За счет культфонда надо купить гарпунную пушку, — острил машинист Николай Волокита.

— Зачем? — простодушно поинтересовался Дмитрий Иванович Лабуш, наш уравновешенный доктор.

— Будем бить китов у кромки льдов!

— А стрелять из нее кто будет? — подзадорил кто-то шутника.

— Как кто? — скороговоркой зачастил донкерман Николай Григорьевич Кондратьев. — Полковник Волокита — раз! Майор Левушкин — два!

В прошлом Левушкин действительно служил в армии и числится в военкомате капитаном запаса. А вот почему Волокиту прозвали «полковник», я не знал. Спросил об этом у него и услышал следующую историю.

…Когда рота на морозе занимается строевой подготовкой, а ты дневалишь в теплой казарме, то чувствуешь себя наверху блаженства. Одно плохо — скучно. Даже дежурный сержант ушел в канцелярию роты на совещание, которое проводит какой-то полковник. Только сонные мухи жужжат.

Первогодок Коля Волокита может вынести все что угодно, но только не скуку. В поисках развлечения он подошел к вешалке и примерил на свою голову папаху. Идет! Тогда он торопливо надел полковничью шинель, застегнулся на все пуговицы и выпятил грудь. Вылитый полковник!

Ноги сами вынесли его во двор, на котором гремела удалая солдатская песня «Не плачь, девчонка».

— Отставить песню! — скомандовал старшина, наметанным глазом засекший папаху. — Рота, смирно! Равнение направо!

И сам первый, как положено по уставу, старшина стал «есть глазами» начальство. А «начальство» так лучезарно улыбалось, что старшина сначала опешил, потом рассвирепел… и, лишь когда остыл, влепил шутнику пять нарядов вне очереди…

Армейская кличка попала вместе с Волокитой в мореходную школу, а потом и на судно. «Полковник» — нужный на флоте человек. Еще адмирал Макаров говаривал, что унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское…

ПОНЕДЕЛЬНИК, 15 ОКТЯБРЯ
Первый понедельник рейса — первая селедка с отварной картошкой на завтрак. Традиционный завтрак на всех судах по понедельникам. Кто его выдумал? Неизвестно! А жаль. Основатель заслуживает признания. В дальних рейсах удобно считать недели по селедочным завтракам.

Судно мирно скользило по морской глади, приближаясь к Мессинскому проливу. Старпом Иноземцев пригласил меня участвовать в работе комиссии по проверке порядка в каютах членов экипажа. Судовой врач Лабуш делал в процессе обхода квалифицированные замечания, а я присматривался к книжным полкам и предметам, имеющим отношение к изобразительному искусству. Память фиксировала: у электрика Булавицкого — портрет Есенина, мало книг; у машиниста Левушкина — множество семейных фотографий, много книг; у токаря Крупенко — великолепный рисунок тигра, много книг…

Порядок в каюте Крупенко был признан идеальным.

— У него всегда так, — сказал врач.

— Охотник? — спросил я, кивнув на тигра.

— Заядлый! — ответили мне. — И специалист что надо. Лучший рационализатор судна.

После осмотра кают мы вышли на верхнюю палубу и увидели слева могучий конус вулкана.

— Этна, — сдерживая эмоции, равнодушно вымолвил я.

— Она самая, — подтвердил старпом.

Мне вспомнились стихи Шатобриана, в которых поэт послал на Этну героя, высокомерного Рене, встречать восход солнца. Интересно, поднимался ли сам Шатобриан на Этну? Ведь поднимался же другой французский писатель, Антуан де ла Саль, на вершину островного вулкана Стромболи. И, наверное, не зря. Один вид величавой природы может подарить человеку столько творческой энергии, что ее хватит на всю жизнь…

Неясные мысли об Этне еще бродили у меня в голове, когда мы зашли в механическую мастерскую судна. Токарь Владимир Федорович Крупенко встретил нас приветливо. Он охотно рассказал обо всех нововведениях, которые успел сделать за несколько лет плавания на танкере «Гдыня». По его инициативе мастерская пополнилась вторым раструбом вдувной вентиляции, что значительно облегчило труд машинистов ремонтной бригады в тропиках. Улучшилось освещение. Если кто-то думает, что сделать дополнительную проводку для третьего плафона в судовой мастерской — простое дело, то глубоко ошибается. Любая дополнительная электропроводка на танкере — нож острый для противопожарной инспекции. Крупенко еле уговорил электромеханика на переговоры с пожарниками. Понимание было достигнуто с оговоркой, что проводка будет выполнена на высочайшем техническом уровне.

Каждый станок мастерской усовершенствован силой пытливого ума Владимира Федоровича. Больше всех досталось наждачному. Сначала Крупенко заменил плоский ремень привода клиномерным ремнем. Для этого пришлось переделать шкив. Затем он поставил второй наждачный круг и приспособил его для заточки резцов. Сильно досаждала пыль от станка. Пришло время, и станок оброс специальным пылеулавливающим устройством, которое токарь сделал вместе с машинистом Пильщиком. Трудно перечислить все приспособления, которые предложил Крупенко. Большая их часть внедрена на судне и оформлена как рационализаторские предложения. Впоследствии я узнал, что Крупенко стоит у токарного станка с шестнадцати лет.

А вот первое знакомство с морем у него состоялось на палубе крейсера. Заядлый охотник, глубоко и проникновенно понимающий родную природу, он не сразу оценил величавую красоту морских просторов. Тосковал по днепровским лиманам, по их чуткой утренней тишине. Но море всегда свое возьмет. Новая любовь крепла с каждым дальним походом, и чем ближе становился день демобилизации, тем острее боролись чувства в душе молодого моряка. Днепр или море? И Крупенко выбрал море…

Слева, на сицилианском берегу, показался город Мессина. С трехмильного расстояния он выглядит покинутым. Прямоугольность застывших в недвижном зное зданий, кажущееся отсутствие людей — все это усиливает подобное представление. И невольно думаешь о далеком 1908 годе, когда землетрясение и в самом деле превратило цветущий город в громадное кладбище. Тогда погибло около половины населения, а вторая половина нуждалась в немедленной помощи.

И она пришла. Помощь мессинцам оказали русские моряки с эскадры контр-адмирала Литвинова, находившейся в учебном плавании. Пятьсот матросов высадились на набережной разрушенного города и приступили к спасательным работам. Они энергично разрывали завалы, проявляя мужество и отвагу. За две недели русские моряки спасли тысячи людей и переправили их в Неаполь и Сиракузы. Итальянцы встречали корабли возгласами: «Да здравствуют русские моряки! Да здравствует Россия!» С гордостью писал об этом подвиге Максим Горький, который в это время жил в Италии, на острове Капри…

После обеда я разрабатывал положение о спартакиаде в честь Ноябрьских праздников. Мне помогал председатель судового совета ДСО «Водник» четвертый механик Валерий Николаевич Заглущенко. От его атлетической фигуры веяло крепкой физической силой. Черная борода на хмуроватом аскетическом лице создавала иллюзию суровости, а добрые карие глаза выдавали мягкость его характера. Как работник он был неутомим. И самое главное — при любой усталости он всегда сохранял веселое расположение духа.

Вечером, за ужином, буфетчица Евдокия Васильевна сказала, что капитан приглашает меня к себе. Грешным делом я подумал, что Иван Ильич решил угостить меня рюмкой коньяку или чашкой черного кофе. Но предчувствия обманули меня. Вместо десерта на капитанском столе лежала свеженькая радиограмма.

— В Лавере пойдем смотреть шведский танкер, — сказал капитан.

Оказывается, по указанию «Совфрахта» нашему капитану предлагалось выяснить техническое состояние шведского судна «Артемис»…

Интересная новость приятнее чашки кофе. Разве можно согласиться со старпомом, который на мой утренний вопрос: «Какие новости?» — регулярно отвечает английской поговоркой: «Самая лучшая новость — отсутствие новостей!»

ВТОРНИК, 16 ОКТЯБРЯ
В полдень мы проходили проливом Бонифаччо между Корсикой и Сардинией. Встретились с нашим танкером «Людиново». От его экипажа узнали, что шведское судно «Артемис» уже покинуло Лаверу. Досадно, что наше знакомство со шведами не состоялось.

Выйдя из пролива, мы попали в жесткие объятия штормового мистраля. Резкий, холодный ветер от норд-веста — частое явление в этих краях. Он может дуть, как и новороссийская бора́, до 24 суток. Подчас скорость мистраля достигает сорока метров в секунду, и он легко добирается до самой Корсики. Мистраль явно решил продемонстрировать нам свирепые свои возможности, но «Гдыня» уверенно встречала его порывы и хлесткие удары волны своей крепкой стальной грудью.

В шестнадцать часов, когда я чаевничал в кают-компании, судно вдруг застопорило ход. За считанные минуты громада танкера развернулась лагом к волне, и со столов полетела сервировка. Я побежал на спардек. Преодолеть стометровку переходного мостика оказалось делом не простым. Волны захлестывали его своими гребнями. Основательно промокнув, я взлетел на мостик и спросил капитана:

— Что случилось?

— Ничего, — спокойно ответил Иван Ильич.

Привычно помолчав две-три минуты, он стал перечислять:

— Только штаговую стойку согнуло, динамик погубило, крышку с вентилятора сорвало…

На баке под руководством боцмана работали матросы. Одни торопливо отдавали крепления штаговой стойки, другие заделывали парусиной клюзы. Все спешили, а старпому казалось, что моряки медлят. Он периодически вызывал к телефону связного и требовал:

— Быстрее уходите с бака!

Волна, залетающая на спардек, могла разделаться со спасательной шлюпкой. Такая перспектива старпому не улыбалась. Попробуй потом отпишись. Он осторожно спросил капитана:

— Может, дадим малый ход?

— Чтобы их смыло к чертям собачьим?

— На самом малом не смоет, — скорее сам себя убеждал Анатолий Иванович, снова подходя к телефону…

Наконец все шестеро матросов пробежали на спардек. Судно легло на прежний курс. Вздрагивая от ударов встречных валов, танкер упорно шел вперед.

Мои сомнения, проводить или не проводить политические занятия в штормовых условиях, капитан отмел. И мне стало неловко, что я задал лишний вопрос. Распорядок дня соблюдается на судне в любых погодных условиях…

СРЕДА, 17 ОКТЯБРЯ
Я проснулся в три часа ночи, так как прекратился гул от гребного винта, работающего под каютой. Выбрался на палубу и увидел полукольцо огней на берегу залива Фос.

— Здравствуйте! — подчеркнуто буднично сказал я французским огням и ушел в каюту досыпать.

Но сон не приходил, и я стал размышлять о давнишних добрых отношениях между нашей страной и Францией.

У истоков франко-советской дружбы стояла прекрасная русская женщина. Она была дочерью киевского князя Ярослава. Выданная замуж за Генриха II Капета, Анна Ярославна стала королевой Франции. Ее скульптурный портрет до сих пор украшает вестибюль монастыря в историческом французском городке Санлисе… А на Приморском бульваре в Одессе стоит на постаменте бронзовый герцог Арман Эмманюэль Софи Септимани дю Плесси де Ришелье. Одесситы с традиционной фамильярностью называют его просто Дюк. В свое время он неустанно занимался благоустройством молодой Одессы и подарил жителям города частицу своего неуемного характера. В последние годы жизни герцог Ришелье возглавлял французское правительство при реставрированном короле Людовике XVIII. Говорят, что Одессой он правил удачнее, нежели советом министров Франции…

Когда в 1871 году первая пролетарская революция потрясла мир, то среди отважных коммунаров на баррикадах Парижа сражалась славная дочь России Елизавета Дмитриева. А дочь парижского коммунара Жанна Лябурб отдала свою жизнь за дело Великого Октября.

Братская дружба наших народов особенно ярко проявилась в годы совместной борьбы с фашизмом. Подвиги героев французского движения Сопротивления Веры Оболенской, Василия Порика, их боевых товарищей созвучны героизму летчиков полка «Нормандия — Неман», сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны…

Утром на мостике я застал капитана и старпома. Они обсуждали сообщение с берега о том, что нас поставят к причалу только завтра. Старшие командиры обменялись нелестными замечаниями в адрес капиталистов, которым наплевать на наши обязательства и планы, но сошлись на том, что придется терпеливо ждать.

…Капитан и старпом сошли вниз, а я стал обозревать берег. Увидел только многочисленные трубы, громадные емкости, трубопроводы, портовые краны. Над берегом барражирует пожарный вертолет. Если здесь полыхнет, то в Марселе будет видно. Напротив старой нефтегавани стоят высотные дома. Рабочий городок Пор-де-Бук. Стандартные дома, стандартная картина показного благополучия.

Потолковал с третьим помощником капитана Валерием Ивановичем Серашовым. Он учился в Батумской мореходке, и я вспомнил, как один шутник утверждал, что там вместо математики преподают игру в нарды…

— Валерий Иванович, вы играете в нарды? — спросил я.

— Играю.

— Что-то я не вижу вас на корме.

— Когда другие развлекаются, я на вахте…

В рубке появился радиооператор Николай Григорьевич Денисов. Плотный, коренастый здоровяк, одетый слишком легко: шорты и безрукавка. Вместо левой руки у него культя.

— Николай Григорьевич, я давно собираюсь вас спросить, где вы потеряли руку?

— Длинная история, — попытался уйти от разговора Денисов.

— А куда нам спешить?..

И все же история оказалась совсем не длинной: шестилетним мальчишкой во время войны Денисов попал под бомбежку и лишился руки. Тогда я попросил его рассказать, как ему все же удалось стать моряком. Вторая история оказалась гораздо интересней. Она убедила меня, что Николай Григорьевич, кроме завидного здоровья, обладает сильнейшей настойчивостью и упорством. Даже в военное время врачи безжалостно списывали с кораблей моряков, потерявших в боях руку или ногу. Но Денисов преодолел все врачебные преграды и осуществил свою мечту. Человек, обладающий крепкой волей, всегда пользуется уважением. В то же время нельзя не сказать, что на судне Денисов стал объектом дружеских шуток. Не из-за инвалидности, конечно. Дело в том, что соперником «Гдыни» в социалистическом соревновании является танкер «Варна», на котором Денисов числится штатным радистом. Он всегда рьяно защищает свой пароход, что, безусловно, патриотично, но многие гдыневцы любят заводить Денисова разговорами о слабостях «Варны». А какой шквал подначек пришлось выдержать Николаю Григорьевичу, когда он самолично принял радиограмму с сообщением о том, что в третьем квартале «Гдыня» повторно опередила «Варну» и награждена переходящим вымпелом пароходства!

…Вечером в столовой собрались любители морской литературы. Мы потолковали о творчестве мариниста Виктора Конецкого. Я его давно люблю, и мне всегда хочется, чтобы больше моряков узнали о нем и почитали его книги. Сначала я рассказал о нем, что знал, потом прочитал отрывок из последней книги «Среди мифов и рифов», и в заключение мы посмотрели кинофильм по рассказу Конецкого «Если позовет товарищ».

ЧЕТВЕРГ, 18 ОКТЯБРЯ
Французский лоцман появился на судне в четыре часа утра. Когда я поднялся на мостик, четыре буксира уже вели нас в бухту Анс-дю-Репо. Ими управлял худощавый глазастый француз.

Ошвартовались мы быстро. Появилась связь с берегом. Следовательно, надо было готовить моряков к выезду на экскурсию в ближайший городок.

Наше желание побывать в городе Пор-де-Бук было обусловлено двумя обстоятельствами. Во-первых, мы знали, что в нем живет много французских коммунистов, и надеялись познакомиться с кем-либо из них. Во-вторых, агент фирмы заинтересовал нас сообщением, что вот уже несколько дней все торговые заведения города закрыты, так как их хозяева бастуют в связи с подготовкой нового правительственного закона о налогах. Отнюдь не из симпатии к бастующим торговцам, а просто из любопытства нам хотелось увидеть жизнь города, в котором закрыты все магазины, кафе, рестораны и даже единственный кинотеатр.

Новая нефтегавань связана с Пор-де-Буком автобусным сообщением. Точно по расписанию к борту судна подкатил рейсовый автобус и принял небольшую группу наших моряков.

После свирепого мистраля было приятно выезжать на экскурсию в ясную, солнечную погоду. Миновав контрольно-пропускной пункт нефтегавани, автобус помчал нас по земле Прованса.

Это уже не тот Прованс, который так необдуманно покинул герой оперы «Травиата» Альфред ради прекрасной Виолетты. Кстати, меня всегда удивляет, что многие литературные герои, выходцы из Прованса, всегда влюблялись в парижанок. А ведь вся Франция убеждена, что самые красивые девушки живут в провансальском городе Арле. Мы ехали вдоль узкого канала, соединяющего Пор-де-Бук с Арле, и глазели по сторонам. Кругом царствовал индустриальный пейзаж. Только у поселка Фос-сюр-Мер мы увидели кусочек старинного Прованса. Солнце ярко подсветило крепостицу с башнями, собором Нотр-Дам и защитными стенами, возвышающуюся на холме за рабочим поселком…

В торговой части Пор-де-Бука было малолюдно. На дверях магазинов висели замки и объявления, которые мы легко переводили одним словом: «Закрыто». По пустынным улицам носились кошки. С редких кленов падали желтые листья.

Мы решили прогуляться до рыночной площади, и электрик Виктор Иванович Шахворостов, бывавший здесь прежде, решительно зашагал впереди. Обойдя территорию судостроительного завода «Прованс», мы вышли к рыночной площади. Она была пуста. Другого мы не ожидали, но куда идти дальше, никто не знал. Огляделись и с радостью обнаружили, что находимся на улице Мориса Тореза — первое свидетельство, что гуляем по городу коммунистов. Это прибавило нам оптимизма. Мы пошли по улице, носящей имя славного французского коммуниста, и вскоре обнаружили открытым большой продовольственный магазин. Заглянули в него. В холле, перед главным торговым залом самообслуживания, продавались книги, журналы, пластинки.

На корешках нескольких книг я увидел знакомое имя. Марсель Паньоль! Загоревшись желанием купить его книгу «Железная маска», выпущенную издательством «Прованс», я просмотрел семь томиков Паньоля, но нужной книги не нашел. Обратился к молоденькой продавщице. Сначала сказал по-английски, затем как мог изложил просьбу письменно. Девушка с трудом поняла, о чем идет речь, и обрадованно воскликнула:

— «Ле маск де фер»!

Я уже подумал, что мне повезло, но, к сожалению, такой книги в магазине не оказалось. Продавщица перевела мою просьбу на французский язык и посоветовала показать записку в центральном книжном магазине. Тот сегодня работает.

Появилась новая цель, и мы пошли дальше. По дороге, у большого общественного здания, украшенного лозунгами, наше внимание привлекла обыкновенная сосна. На ее ограде сияла металлическая дощечка со знакомым именем. Юрий Гагарин!

Мы долго ломали голову, пытаясь понять надпись, в которой было много знакомых слов: «мир», «Франция», «Советский Союз» — и стояла дата: 25 сентября 1967 года. Выходило, что либо дерево это посадил Гагарин, либо оно посажено в его честь. Как бы там ни было, но, преисполненные чувством гордости за отважного сына нашей Родины, мы бодро продолжили свой путь. Ведь друзья Гагарина и наши друзья!

Позже, на судне, с помощью словаря я легко перевел надпись: «Дерево мира и франко-советской дружбы. Посажено 25 сентября 1967 года Юрием Гагариным, первым человеком космического пространства». Агент фирмы подтвердил, что Гагарин был в Пор-де-Буке гостем местного отделения общества «Франция — СССР». Теперь клуб, около которого растет памятная сосна, носит имя первого космонавта.

В центральном книжном магазине книг Марселя Паньоля вообще не оказалось. Зато комиксы и прочая дребедень из так называемой «черной реки» плотно оккупировали магазинные полки.

Наша прогулка по городу закончилась в маленьком скверике, где мы поджидали автобус. Шахворостов набрал пригоршню кленовых листьев, вдохнул их аромат и вслух помечтал о прогулке по русскому осеннему лесу.

Нам захотелось быстрее вернуться домой, на судно…

ПЯТНИЦА, 19 ОКТЯБРЯ
Утром я слушал радиопередачу «Для тех, кто в море», и у меня возникла мысль к юбилею судна организовать концерт по заявкам наших ветеранов. Идеи рождаются легко, но претворяются в жизнь трудно. Первую трудность создал капитан.

— Пусть молодые заявляют, — ответил он на мою просьбу подать музыкальную заявку.

Я подумал, что Иван Ильич равнодушен к музыке, и опять ошибся. Вскоре я узнал его любимые музыкальные произведения. Уж такая у него привычка. Сразу ни за что не раскроется…

За день я так и не собрал ни одной заявки. Каждый из семи ветеранов судна просил дать время на размышление. Казалось бы, чего проще назвать с ходу свою любимую мелодию, а получилось не так просто…

В десять часов прибыл лоцман — белый, но еще крепкий старичок. Отдали швартовы, и буксиры стали разворачивать нас носом на выход. Лоцман семенил с крыла на крыло, за ним послушно двигался капитан. Мимоходом Иван Ильич бросал замечания старпому. Тот часть вины за секундную задержку реверса переложил на худые плечи четвертого помощника Мурашко.

— Петр Петрович, что вы бегаете? Станьте к телеграфу!

Мурашко виновато поморгал воспаленными веками и застыл у тумбы телеграфа. А тут, как назло, оборвалась связь с баком. Капитан не желал, чтобы старый моряк-лоцман унес с борта судна превратное представление о порядке на мостике, и немедленно распек начальника рации Николая Павловича Шебеко. Тот спокойно взялся за дело, и через минуту связь с баком восстановилась.

Мы осторожно прошли между ржавой землечерпалкой и буем. Унылый скрежет допотопного земснаряда напомнил мне, как однажды в Либаве я любовался новейшим дноуглубительным судном и наивно полагал, что эпоха замызганных «грязнух» давно прошла. А они, сердешные, все еще и здесь скрипят…

Старые моряки — лоцман и капитан — дружелюбно распрощались, и мы дали полный ход! Опять идем вдоль южного берега Франции. Где-то слева остался порт Марсель, островок Ив, в крепости которого томился будущий граф Монте-Кристо. Литературные ассоциации преследуют меня всегда и везде. Берег здесь голый, скалистый. До Лазурного берега еще далеко. Марсель такой же трудяга — сосед знаменитых курортов, как Новороссийск по отношению к Сочи…

За обедом меня подзадорил капитан:

— Ну, рассказывайте!

Я привык, что наши обеды, как правило, проходят в сосредоточенном молчании, и недоуменно спросил:

— Что рассказывать?

— Во времена адмирала Лазарева господам офицерам не подсказывали. Они сами вели беседы на различные темы. А под настроение кто-нибудь садился к пианино и играл полонез Огинского или танец маленьких лебедей.

— Они были аристократами, — сказал я.

— Думаете, мы пролетарии, не можем? Напрасно. Наш старпом способен один дать целый концерт.

Сидящий напротив меня Анатолий Иванович Иноземцев смущенно улыбнулся. Не зная, как принять слова капитана — то ли в шутку, то ли всерьез, — я сказал, чтобы поддержать разговор:

— У Лазарева офицерам для красноречия по стопке подносили.

— А вы разве уважаете стопку? — спросил капитан и бросил на меня прищуренный взгляд.

Я глупо хмыкнул в ответ и потерял интерес к этому диалогу.

Вечером моряки дружно собрались в столовую команды на мою лекцию об идеологических диверсиях империализма. Их явно заинтриговала реклама, которую по собственной инициативе сделал мне второй помощник капитана Скрыльников, объявляя о лекции по судовой трансляции. Мне пришлось постараться, чтобы лекция на самом деле оказалась интересной и содержательной…

Я убеждал моряков, что современная идеологическая диверсия — штука очень тонкая. Распознать ее нелегко. Диверсанты могут играть на самых лучших, патриотических чувствах человека. Чтобы им противостоять, надо иметь твердую убежденность в правоте наших идей, в правоте нашего великого дела…

Похоже, что слушатели остались довольны. Впервые на моем выступлении присутствовал капитан. Чуть позже он позвонил:

— Зайдите перед ужином ко мне.

Я подумал, что Иван Ильич хочет высказать свое мнение о лекции. Каково же было мое удивление, когда я увидел накрытый для ужина стол в капитанском салоне. Оказывается, Мария Антоновна (жена капитана) прислала радиограмму о покупке ею автомашины «Жигули». Поэтому не случайно всю первую половину товарищеского ужина обсуждались вопросы любительского автомобилизма. Затем родная морская тематика взяла верх. Капитан рассказал один комичный эпизод из военных времен. Старпом без уговоров сходил в каюту за гитарой и приятным голосом спел веселую песенку репертуара киноактера Николая Рыбникова «А была она солнышка краше»…

Потом вдруг ни с того ни с сего возник спор о боцманах. Каждый пытался доказать, что самого незаменимого боцмана знал только он. Победа в споре досталась капитану, который в доказательство своей правоты рассказал такую историю:

— Однажды мой боцман купил на одесском Привозе запаренного поросенка. Ему желудок горячей пищей запарили, и он перестал расти. Кормим мы его, кормим, а он за полгода и на вершок не вырос. Худющий бегает по палубе и кусает моряков, как собака. Что с ним делать? Боцман говорит, что надо его продать, а другого купить. Да разве такого кто-нибудь купит! У него из ушей и ноздрей седая щетина торчит. Сразу видно, что старый. Боцман, не будь дураком, выстриг ему седину и продал на базаре. А взамен хорошего поросенка приволок…

СУББОТА, 20 ОКТЯБРЯ
Каждое утро встречаюсь с взглядами жены и дочки. Только сын на любительском фото смотрит в сторону. Сегодня приглядываюсь к ним дольше обычного. Сон неприятный видел. Землетрясение. Проснулся и понял, что это корма трясется под ударами попутных волн. Включил приемник, и надо же такое совпадение: «Сердцу хочется ласковой песни»…

Беру себя в руки и открываю сегодняшний план работы. Начну, пожалуй, со сбора материалов о внедрении щекинского метода на судах. По просьбе капитана я должен оснастить его лаконичный рапорт на имя начальника пароходства необходимым словесным такелажем, а по возможности и образными парусами, чтобы из рапорта получилась статья для журнала «Вымпел».

В специальной папке о щекинском методе сверху лежит статья первого помощника капитана теплохода «Алатырьлес» Льва Егорова. Как тут не вспомнить Балтику середины 50-х годов. Мы с Егоровым тогда служили на пограничном корабле. Лев Михайлович писал стихи о любви к своей жене и отчаянно заваливал планирование и учет. В журнал боевой подготовки неделями не заносилось ни слова. Затем наступал траурный день, и Лева наспех писал ненавистную прозу. Попутно по прошлогодним стандартам он клепал планы учений. Я смело подписывал их, так как был уверен, что главное для проверяющих не качество, а количество. Однажды нам за это крепко влетело, но не в этом суть. Лева был истинным поэтом и ненавидел прозу. И вот теперь, почти через два десятка лет, на моем столе лежит прозаическое произведение моего бывшего помощника. Называется оно «Всегда идти вперед». Статья написана толково и хорошим языком…

Чуть позже, спустившись на грузовую палубу, я заинтересовался работой донкермана Кондратьева, который руководил мойкой танков. Донкерман — важная фигура на танкере. В его руках находятся все системы приемки и отдачи груза. Ему надо много знать, еще больше уметь и иметь недюжинную силу. И тем, и другим, и третьим Николай Григорьевич наделен в достаточной степени.

Основная черта характера Кондратьева — противоречивость. Он способен вспылить, крепко поцапаться с кем-нибудь, а потом, смотришь, толкует с недавним спорщиком, словно отец родной.

Мойка танков и выборка остатков — тяжелый физический труд. Я смотрел на суетящихся матросов и размышлял о том времени, когда все тяжелые работы на судах будут выполнять автоматы. Исчезнут замызганные робы. Будут постоянно чистыми матросские лица. Наступит царство белого и голубого. Белый пароход, белая рубашка моряка, голубое небо, голубое море…

После чая колокола громкого боя оповестили экипаж об учебной пожарной тревоге. Моряки слаженно и четко выполняли свои обязанности по расписанию. На разборе учения старпом отметил недостатки, но, в общем, экипаж получил положительную оценку.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 21 ОКТЯБРЯ
Мессинский пролив мы прошли ночью. Весь день на горизонте катило волны Ионическое море. Странные ощущения испытывает человек, когда горизонт чист и простор похож на безжизненную пустыню. Судно топчется на месте, словно в центре гигантской тарелки. Линия горизонта гораздо выше нашей ватерлинии. Кажется, налей тарелку до краев — и на ее поверхности останутся лишь труба да верхушки мачт нашего судна.

Сегодня день без событий. Мерно вращается винт, мерно идут часы. Наша беседа с капитаном тоже носит мерный характер. Он говорит, а я слушаю.

— …Судно — это ячейка коммунистического общества. У нас все общее. Вместе работаем, питаемся, отдыхаем. …Раньше мы танки не мыли. Эту работу выполняла портовая бригада. Теперь мытье стало обязанностью моряков. Сегодня воскресенье, а у наших матросов рабочий день с переработкой. Один выходной день плюсуется к отпуску. А на берегу у людей два выходных дня! Моряку не доплата за второй выходной день нужна, а отдых после трудных рейсов…

Такие и многие другие вопросы волнуют мудрого Ивана Ильича.

После командирского совещания я беседовал с ветераном судна машинистом Иваном Гавриловичем Дьяченко. Он на сорок втором году жизни стал моряком, доказав, что любви к морю все возрасты покорны. В войну Иван Гаврилович был кавалеристом. А в кавалерии, как известно, служили завзятые щеголи. Рослый, могучего сложения, Дьяченко навсегда остался верен кавалерийским традициям. В домино играет — рубит сплеча. В город отправится — исходит от него малиновый звон. На него и сейчас женщины заглядываются…

Вечером после кинофильма в каюту метеором влетел Яков Тимофеевич Циркуль. Он напомнил мне, что завтра у второго повара Наташи Рогожиной день рождения. Это событие было помечено в моем календаре, но я поблагодарил Циркуля за напоминание, отдав должное его командирской заботливости.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 22 ОКТЯБРЯ
Близость греческих берегов навевает мысли о величии культуры Древней Греции. Наша жизнь немыслима без античной истории, литературы и искусства. Разве полными были бы наши представления о красоте, если бы не существовало Венеры Милосской?

Остров Милос, родина знаменитой статуи, остался за кормой, а я все смотрю на литографическое изображение прекрасной богини и вспоминаю любопытную историю статуи.

В 1820 году милосский житель Юргос, работая на своем участке, случайно раскопал каменную нишу. В ней покоилась мраморная женщина. Юргос смекнул, что находку можно выгодно продать иностранцам. Благо и покупатель подвернулся. Им оказался французский капитан Жюль Дюмон-Дервиль. Тот самый Дюмон-Дервиль, который впоследствии совершил два кругосветных путешествия и отыскал место гибели экспедиции Лаперуза. В Эгейском море он занимался океанографическими работами и высадился на остров Милос поглазеть на древности.

Суммы, которую запросил Юргос, у Дюмон-Дервиля не оказалось, и он спешно отплыл в Стамбул, чтобы известить французского посла об удивительной находке. Говорят, что знаменитый капитан видел Венеру с обеими руками. В докладе Французской Академии наук он писал:

«Статуя изображала женщину. В левой, поднятой кверху руке она держала яблоко, а правой придерживала ниспадавшие от бедер одеяния».

Легенда утверждает, что богиня лишилась рук при следующих печальных обстоятельствах.

Когда корабль, зафрахтованный французским послом, пришел в бухту острова Милос, статую уже грузили на какое-то греческое судно. Французский капитан решительно повел свой экипаж в атаку на перекупщиков. В отчаянной матросской схватке пострадали и люди и богиня. Когда французские моряки с победными воплями втащили статую на борт своего корабля, капитан с ужасом обнаружил отсутствие рук. Признаваться в варварстве ему не хотелось, и во Франции он доложил, что статуя была найдена без рук…

Трудно сказать, сколько правды и сколько вымысла в легенде. Многие ученые пытались приладить руки Венере Милосской, но потерпели неудачу. Пожалуй, это к лучшему. Реконструкция могла нарушить привычный облик классической фигуры.

Перед обедом по судовой трансляции я поздравил Наташу Рогожину с днем рождения и в честь такого события рассказал историю любви Дафниса и Хлои, живших в давние времена на острове Лесбос, мимо которого пролегал курс нашего танкера. Попутно я напомнил морякам, что на этом же острове в VII веке до нашей эры жила замечательная древнегреческая поэтесса Сафо. В заключение своего радиовыступления я прочитал стихотворение Сафо «К Афродите»:

О Афродита, Зевса порожденье,
Коварная, молю тебя с тоской:
Избавь меня от скорби и томленья,
Владычица, и сердце успокой…
После обеда председатель совета красного уголка Циркуль под моим руководством навел порядок в своем заведовании. На судне было много периодической литературы прошедших лет. Мы убрали ее подальше с глаз. Затем принялись за корабельную библиотеку.


Вечером долго беседовал по душам с машинистом Александром Васильевичем Поповым. Он тоже ветеран судна, весьма уравновешенный товарищ. Вахту отстоит — ив каюту. В какую бы общественную комиссию ни избирали Александра Васильевича, он всегда добросовестно помалкивал на заседаниях…

Пролив Дарданеллы проходили ночью. Я с интересом наблюдал, как наш капитан легко ориентируется в проливе. Не подходя к карте, он уверенно назначал нужные курсы. Его память, как всегда, работала безупречно.

ВТОРНИК, 23 ОКТЯБРЯ
Босфор — это уже два шага до родной гавани. Недаром говорят, что самый перспективный путь — в гору, а самая короткая дорога — домой.

Медленно из утренней дымки появились очертания Стамбула. Солнце еще не взошло, и туманная пелена прятала верхние кварталы города. А знаменитые мечети с частоколом минаретов уже проплывали мимо.

У Леандровой башни начинается обычная сутолока. Снуют паромы и катера. Они то лезут нам под корму, то пересекают курс перед самым носом.

Прошли под мостом, соединившим Европу с Азией. Уникальное сооружение современности сменяется древней крепостью. С крыла мостика хорошо виден внутренний двор, огражденный толстыми крепостными стенами с могучими башнями.

Лучи солнца, отражаясь от окон, падали на воду багряными бликами. Вместо беспокойных голубей на крышах босфорских домов сидели молчаливые чайки. Стояла глубокая тишина…

Но вот сделан последний поворот, и свежий черноморский ветерок прошелся по мостику. Небо нахмурилось и соединилось с морем штриховкой дождя. Опять встречает нас слезами родное море!

Чем дальше мы отрывались от турецких берегов, тем хуже становилась погода. Но сетовать на качку было некогда. Я взялся за письмо в редакцию радиожурнала «Для тех, кто в море».

Музыкальные заявки надлежало изложить так, чтобы они взяли за живое видавшего виды редактора. Для веселого новогоднего концерта по заявкам я дал шутливые характеристики нашим передовикам и лишь потом подумал: а вдруг редактор не любит шуток?..

Музыка в жизни моряка занимает особое место. Щемящие сердце родные мелодии находят на судах благодарных слушателей. Постоянное общение с величественными картинами природы вызывает у моряков любовь и понимание не только легкой, развлекательной музыки, но и классики. Помнится, на «Житомире» Евгений Яковлевич Яковенко рассказывал:

— …Собираемся мы на свадьбу. Второй радист женится. Майя Спиридоновна, моя жена, насчет подарка волнуется. А мне чего волноваться? Взял две пластинки, аргентинское танго «Ла Кампарсита» и «Адиос Мучачос!» — и пошли.

Стол большим глаголем стоит. Меня, конечно, тамадой избрали. Пора начинать, да какая-то важная пара задерживается. Я к дрейфу не привык и командую: «Боцмана, электрика на бак! С якоря сниматься!» По одной прошлись, и долгожданная пара пришла. Впереди дама интересная, за ней чудак, нос кверху, словно шпагу проглотил. Спрашиваю соседей: «Кто такие?» Говорят, что она пианистка, а он по торговой части начальствует.

Ну, ладно! Якоря у нас по-походному. Наливаем, поздравляем, выпиваем. Попросили пианистку сыграть что-нибудь. Я, как тамада, больше всех старался. Уговорил. Села она, от борта до борта по клавишам прошлась и заиграла…

Чувствую, не «Кампарсита»! Старается она, а мне смешно. Ее классика для меня — мрак подводных глубин. Но все с умным видом слушают, и мне приходится вникать.

Играла она долго. Когда все хлопали, я от имени общества выразил ей благодарность и ручку поцеловал. А она возьми да и спроси меня:

— Как вы думаете, что я играла?

Ну, думаю, попался! Табанить я не могу. Начинаю выгребать малым ходом. Вот, говорю, когда вы плавно клавиши давили, увидел я спокойный океан. Только зыбь чуть покачивает наш пароход. А как от борта до борта вы штормягой нас хватанули, так сразу стало ясно, что попали мы в сороковые широты. Небо, море, ветер — все перемешалось! Но к концу опять легче стало. Солнце по волнам запрыгало веселыми бликами…

— Браво! — говорит она. — Я действительно играла «Море» Дебюсси…


Несмотря на штормовую погоду, вечером моряки собрались на политические занятия. Очень хорошо выступали на собеседовании коммунисты Серашов, Датченко, Левушкин и Пильщик. Приятно сознавать, что моряки неплохо ориентируются в международных проблемах. День закончился просмотром чудесного кинофильма Григория Чухрая «Баллада о солдате».

СРЕДА, 24 ОКТЯБРЯ
Последний день рейса! С утра погода несколько улучшилась, но из Новороссийска пришли плохие вести. В городе хозяйничает осенний норд-ост, порывами достигая девяти баллов.

— Не везет нам с приходом! — сказал старпом.

— Вы думаете, что нас не пустят в бухту? — спросил я.

— Факт. Будем болтаться у Дооба.

— Когда делали причал у Шесхариса, — вступил в разговор капитан, — нас, старых моряков, не спросили. А зря. Причалы надо в лиманы прятать, и тогда не будет простоев. А то как шторм, так миллионные убытки…

У Ивана Ильича на любую проблему есть своя точка зрения. Он предан своему делу с темпераментом молодости, когда хочется горы свернуть. По-хорошему можно позавидовать такому человеку…

Капитан — это и душа экипажа и его зеркало. Должен сказать, что за короткий рейс я не успел близко познакомиться со всеми моряками, но глубоко убежден, что на танкере «Гдыня» трудится дружный, сплоченный экипаж, которому по плечу любые задачи. Все работы на судне выполняются на совесть. Но кроме работы, есть еще жизнь моряка с унылым однообразием рейсовых будней, — очень трудная штука.

Воспоминания и мечты вносят разнообразие в личную жизнь моряка. Они то терзают его душу, то дарят ей окрыляющую радость. Каждая весточка из дому дает пищу воображению.

А как преображается человек во время коротких встреч с любимыми и близкими! Сколько радости, разговоров, поцелуев!..

Приближение родного порта поднимает наше праздничное настроение.

Но что такое?

Порт не принимает. Действительно, придется ждать улучшения погоды возле мыса Дооб…

На лицах моряков меркнут улыбки, и лишь самые стойкие из ребят продолжают шутить:

— Ничего, братцы, говорят, что пароходство закупило вертолет!

— Зачем?

— Будут наших жен доставлять на борт в любую погоду…

Звучит команда:

— Отдать правый якорь!

Громыхая цепью, якорь уходит в голубую пучину у Дообского мыса. Рейс окончен. Дом рядом, но до него еще далеко. Даль теперь меряется не милями, а часами и силой ветра. Сколько уйдет времени на ожидание — об этом знает только один норд-ост.

Александр Плотников ПРОВЕРКА МОРЕМ Рассказ

К новому пополнению я всегда выхожу в парадной тужурке. Чтобы молодым морякам надолго запомнилась первая встреча с командиром, чтобы светлее и праздничнее стало у каждого из них на душе.

Вот и тогда я на мгновение задержался около настенного зеркала в коридоре, поправил серебристую лодочку на правой стороне груди, потянул вниз козырек фуражки — словом, принял внушительный командирский вид.

Новички выстроились в одну шеренгу перед казармой. Чуть в стороне аккуратно уложены чемоданы и вещмешки.

— Здравия желаем, товарищ капитан третьего ранга! — негромко, но дружно ответили они на мое приветствие.

Я прошелся вдоль строя. Матросы по-уставному называли свои фамилии, легонько, словно опасаясь повредить, жали мою руку и снова принимали положение «смирно».

Только левофланговому я сам осторожно пожал руку. Невысокий, с острыми мальчишескими ключицами, он показался мне пацаном, случайно затесавшимся в этот строй богатырей.

— Матрос Яров, — чуть слышно произнес он и залился пунцовым девичьим румянцем.

После церемонии представления полагается «тронная» командирская речь. Тоже очень престижный момент, ведь народ на флот приходит грамотный, техникумом теперь никого не удивишь, нередок даже институтский ромбик на матросской форменке, авторитет у них надо завоевывать с первого слова.

— Товарищи матросы! — сказал я. — Приветствую вас на пороге вашего нового дома. Приветствую и лично сам и от имени старожилов этого дома — отныне ваших боевых товарищей. Конечно, у каждого из вас где-то остался собственный дом, который вы временно покинули. Но в нем вы отвечали сами за себя, теперь же ваша жизнь будет идти по незыблемому закону морского братства: один за всех и все за одного! В новом доме у вас вместо пола будет палуба, вместо потолка — подволок, а вместо крыши — многометровая толща воды. Но это не менее надежное жилище, чем то, которое вы оставили на земле. И залогом его надежности будут служить ваше мастерство, ваша смекалка и боевая выучка. Так входите же в этот дом не гостями, а полноправными и рачительными хозяевами!

Возможно, не шибко складной получилась моя «тронная» речь, но мне показалось, что на новичков она произвела впечатление. Я заметил, как посерьезнело лицо и заблестели глаза у левофлангового. Непроизвольно я все время смотрел на него.

Потом мы провели молодых матросов к причалу, возле которого стояла наша голубая, с белой вязью бортового номера подводная лодка. Поочередно они поднимались на ее неширокую палубу, отдавая честь кормовому флагу.

Настроение и у меня самого было приподнятым. Но перед обедом мне его испортил наш боцман мичман Великий.

— Чуете, товарищ командир, — возмущенно запыхтел он, — какой «кадр» подсунули нам комплектовщики? Тот шкет с левого фланга, Яров его фамилия, оказывается, рулевой-сигнальщик!

— Ну и что?

— Да разве высидит он вахту в «орлином гнезде» на ветру и в сырости? Сразу сто хвороб схватит! Ему, наверное, батька с мамкой калоши не дозволяли самому надевать. Может, переведем в вестовые, товарищ командир? Полегче будет и посуше…

— Да что вы, боцман, как сорока, до срока лес будоражите? — строго заметил я. — Тяжело будет матросу верхнюю вахту нести — переведем вниз. А пока не имеем права его обижать, в учебном отряде его на сигнальщика готовили.

— Чует моя душа, — не унимался мичман Великий, — смухлевал он чегой-то в метриках, лишний годок себе прибросил…

— Постой, постой, — с усмешкой взглянул я на него. — А сам разве в сорок четвертом два года себе не приписал?

— Вспомнили тоже!.. Тогда была война, я боялся, что не успею, без меня разобьют Гитлеряку.

— Война не война, а в своих грехах других подозревать не следует.

— Как же я ему штормовой комплект подберу? — продолжал свое боцман. — Где сапоги тридцать пятого размера достану, бушлат ему под стать?

— А вы берите ему бушлат на вырост, боцман. Из большого не выпадет…

В крутоверти лодочных будней вопрос о необычном новичке вскоре утратил свою остроту, но я все же старался не упускать парнишку из виду.

— Ну как, обмундировали сигнальщика, боцман? — спросил я Великого несколькими днями спустя.

— С грехом пополам, товарищ командир. На ноги полкилометра портянок наворачивает, а рукава штормовки в три шлага закрутил.

— А если серьезно, каков он в деле?

— Старается, товарищ командир. Только ершист больно. Как-то спрашивает его один из ребят: «Неужто ты в самом деле до службы на заводе токарил?» А Яров ему в ответ: «Не все же такие, как ты, токаря по мягкому металлу — по хлебу и по салу».

— Что ж, значит, есть у парня характер. Только сильно зарываться ему не давайте.

— В моей команде языкастые не в почете, товарищ командир.

Спустя время боцман принес мне на утверждение расписание сигнальных вахт и, помявшись, предложил:

— Может, пожалеем Ярова, товарищ командир, через сутки будем ставить? Боюсь, не вытянуть ему трехсменки…

— Он сам вас просил об этом?

— Нет, не просил. Я по собственному разумению. А то такие шплинты, как он, нос выше головы задирают.

— Вот и проверим в море, гордыня у него или настоящая мужская гордость…

Поздно ночью мы отошли от пирса. Мимо неторопливо проплыла темная полоска боновых заграждений. Рейдовый буксир просигналил нам вслед: «Счастливого плавания».

Скрылись за кормой зеленые огни входных створов, только доносились от берега тяжкие вздохи прибоя. Взревел дизель, и прибоя не стало слышно. Небольшие белоголовые волны набегали на нос лодки, фонтанчиками вскипали в буксирном клюзе.

Утром следующего дня встали на якорь на внешнем рейде. Было на удивление тихо, только чуть колыхалось серое, как расплавленный свинец, море.

Я стоял на мостике.

— Гляньте, товарищ командир, — сказал мне мичман Великий, махнув рукой в сторону гор. — Чтой-то небо хмурится! Не иначе ураган идет!

В душе я посмеялся над страхами боцмана: был полный штиль, из рваных ватных облаков, лениво ползущих по небу, сеялся мелкий снежок.

Но все же так, на всякий случай, я приказал каждые полчаса докладывать об усилении ветра. А сам спустился вниз, в свою каюту.

Я не дождался даже первого доклада. Лодку резко тряхнуло и повело в сторону.

Через минуту я уже был наверху и, глянув вокруг, не поверил своим глазам.

Обстановка изменилась, словно картинка в калейдоскопе. Все вокруг приняло какую-то мрачную окраску. Пронзительно свистел ветер, было видно, как он мчался от берега, срывая пенные клочья с ощетинившегося гигантским ершом моря.

Через пару минут лодку по рубку начали окатывать короткие, крутобокие волны, их пенные языки лизали мостик. Натягиваясь струной, резко хлестала по корпусу выбираемая якорная цепь.

У переговорной трубы стоял мичман Великий.

— Товарищ командир, это я дал команду сниматься с якоря! — прокричал он мне на ухо. — Надо уходить мористее, не то выбросит на камни! Такое здесь бывало не раз!

Я не успел ответить, как в носовой надстройке что-то хрястнуло.

— Застопорена выборка якорь-цепи… — поступил тревожный доклад из носового отсека.

— Я мигом… выясню, в чем дело! — крикнул боцман и на одних руках съехал вниз по поручням вертикального трапа.

Вскоре, взъерошенный и озабоченный, он появился наверху.

— Лопнул отсекатель! — доложил он. — Цепь накручивается на брашпиль!

— Приготовиться расклепать! — приказал я ему.

— Есть! — Великий ринулся на палубу.

Накатившийся вал сбил его с ног, но боцман успел схватиться за стальной трос ограждения.

— Пошлите ко мне матроса Ярова! — Мичман пытался перекричать свист ветра и клекот волн. — Ярова сюда!

В нервном напряжении я не отдавал себе отчета, почему именно новичка Ярова требует к себе в помощники боцман. Удивился лишь, когда увидел наверху его щупленькую фигурку, обвязанную бросательным концом.

Двое людей, разные, будто Пат и Паташон, поддерживая друг друга, возились возле самого форштевня. Многотонные громады волн, готовые смять все на своем пути, обрушивались на них с таким шумом, что у нас, стоящих на мостике, замирали сердца. Но скатывалась вода, люди подымались — и мерный стук кувалды вновь сотрясал палубу. Наконец стальная лючина вскинулась на гребне волны и скрылась в пучине.

А боцман с Яровым уже были в надстройке. И только когда загромыхала, задергалась якорная цепь, я понял замысел мичмана Великого. Он решил спасти лодочный якорь, с помощью ломика вручную направляя звенья якорь-цепи в горло цистерны. Втиснуться в узкую полость между палубой и цистерной мог только человек комплекции Ярова.

Я представил себе, как он лежит сейчас на боку, вытянув в мучительном напряжении руки, жидкая грязь стекает на него, а он не может даже вытереть лицо. Разве под силу такому, как он, выдержать эту нечеловеческую нагрузку? Ослабнут руки, вывернется ломик, и… Я даже закрыл глаза, чтобы отогнать непрошеную мысль.

Тем временем боцман и Яров почти разом вынырнули из люка, по лееру добрались до рубки. Мы подняли их на мостик на руках, мокрых, облепленных илом.

Чем дальше отходили мы от берега, тем ощутимей становилась качка. Ледяная корка, покрывавшая надстройки, увеличивалась в размерах, разбухала, трещины молниями пронизывали ее. Отвалившиеся куски льда со звоном обрушивались на палубу, а на их месте тотчас же появлялась новая сизая пленка.

Цепляясь закоченевшими руками за скользкие перекладины трапа, я стал спускаться внутрь лодки. Вода ворвалась в колодец рубочного люка, догнала меня, могучим шлепком поддала мне в спину, швырнула вниз на железный настил центрального отсека.

От неожиданности и боли я несколько секунд ничего не соображал. Потом пришел в себя, огляделся вокруг, и обыденность обстановки на боевых постах заставила меня улыбнуться. Словно и не свирепствовал наверху восьмибалльный шторм! Спокойно и деловито работали у механизмов люди, только при резких кренах придерживались руками за какую-либо опору. Были тут и несколько новичков; они отличались от всех остальных чуть заметным зеленоватым оттенком кожи.

«Вижу, трудно вам, — подумалось мне, — но раз-другой примете вы соленую купель — и уйдет прочь страх перед болтанкой, появится уверенность в себе. Ведь моряками не рождаются, ими становятся…»

— Гляньте, товарищ командир, какой твист отплясывает нынче кренометр! — сказал мне рулевой, указывая глазами на темную шкалу, вдоль которой моталась остроносая стрелка.

— Попляшет да перестанет, — подал голос боцман Великий.

Он успел уже переодеться в сухое и наблюдал за работой своих подчиненных.

— Где же Яров? — спросил я у него.

— В старшинской каюте. Спит, — улыбнулся мичман. — Доктор ему полстакана девяностошестиградусного плеснул, уснул сразу, как ребенок.

Я прошел в четвертый отсек. Яров лежал, свернувшись калачиком, на диване в чьем-то большущем комбинезоне. Сверху кто-то заботливо укрыл его альпаковой курткой с подвернутыми рукавами.

За плечом я услышал чье-то дыхание. Рядом стоял мичман Великий.

— Ну как? — прищурился я. — Будем переводить матроса в вестовые?

— Коль кроме него некому будет щи подавать, то придется мне тряхнуть стариной и надеть фартук, — серьезно ответил боцман.

— Вот и я тоже чую, что есть в этом парне настоящая морская косточка. Придет время — и сменит нас с вами на мостике. И теперешний бушлат станет ему очень скоро тесен…

Николай Сиянов ЛУННЫЙ МЕРИДИАН Очерк

По-разному приходят люди к морю: начитавшись Стивенсона и Грина, наслушавшись баек бывалого моремана, заявившегося в родные края на побывку, а иногда и проще, обыденнее, безо всякого намека на романтику: занесет человека неожиданным завихрением судьбы в Околоморье, спеленают его обстоятельства — и опомниться не успеет, как окажется на судне в далекой Атлантике в звании рыбака…

Разные, сложные люди собираются на палубе. И вот тут моя прямая обязанность как рыбмастера (а в морском обиходе попросту рыбкина) — разобраться в каждом, понять его психологию, из неумелых подчас людей сколотить крепкий, здоровый коллектив. И чем раньше это сколачивание завершится, тем лучше для всего экипажа.

Нам, рыбакам, часто задают такие вопросы: в чем же сложность вашей моряцкой жизни? В чем самая главная, профессиональная, что ли, трудность? В штормах, айсбергах, других стихийных опасностях?

Нет, не в штормах и опасностях дело. Что такое, к примеру, шторм? Мы его призываем кое-когда: а ну-ка, закрути, милый, дай рыбакам выходной!.. Трудности нашей жизни — в оторванности, изоляции от берега, родного дома, близких людей. Рейсы у нас долгие, полугодовые, часто автономные, и вот месяцами не получать почты, не читать газет, не иметь элементарной возможности пройтись привычным маршрутом по улице, поболтать со встречными приятелями о том о сем, — думаете, это легко?

Скрасить, как-то облегчить эту многомесячную изоляцию может только одно — тепло человеческих отношений, дружеское расположение друг к другу. Вот почему сплотить ребят, исключить в бригаде недомолвки, недоразумения, создать в короткий срок, что называется, единую семью — для меня всегда, вот уже на протяжении многих лет хождения по морям, самая важная, первоочередная задача.

…Рейс на большом морозильном траулере (БМРТ) «Антон Лопатин», о котором я хочу рассказать, — обычный очередной поход за «живым серебром» в северо-западную Атлантику. На судне, к счастью, не было особых ЧП, мы не принимали тревожных SOS и сами не выбрасывались за борт в спасательных жилетах… И все-таки я решаюсь поведать о нем, рассказать, как мы ловили рыбу, сходились, притирались друг к другу, как некоторые из нас становились людьми…

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Незадолго до подхода в район промысла мы с Алексеем, вторым сменным рыбмастером, разбили матросов-рыбообработчиков по бригадам. По списку: тебе — мне, тебе — мне — кому кого бог пошлет, без всякого выбора. Алексею тринадцать и мне столько же матросов досталось.

Я свою чертову дюжину в салоне команды собрал для первого разговора. Из всех матросов только одного хорошо знаю — Шурика Буряка. В прошлом рейсе вместе на «Полоцке» плавали; правда, он в другой бригаде был. На любом участке в рыбцехе — и на ножах, и на филетирующих машинах («баадерах») — везде отлично стоит. И веселый, неунывающий всегда Шурик-кузнечик, я рад, что он ко мне попал.

С чего начинать? Ведь первые слова много значат, иногда с них надолго определяются отношения рыбмастера с бригадой. Так о чем? О плане? О тумане? Большие задачи рейса, что ли, напомнить?

— Ну, моряки, раскалывайтесь: кто зачем в море вышел?

Оживились, заулыбались.

Передо мной здоровенный, мордастый, видать, повидавший много чего на свете парень — Веня Аничкин (в быту Веня-слон). Этот наверняка разрядит обстановку.

— Я те, рыбкин, честно скажу: теща меня уговорила. Заладила: пора да пора, рази не нагулялся за лето? — Веня хмыкнул, оглядел матросов. — Это я-то нагулялся? Ха! Мне, чтобы нагуляться, — до самой пенсии надо… Я все лето в ГАИ околачивался, чуть не устроился, во где работа! Катай себе на мотоцикле, дырки штампуй, и никакой тебе вахты: восемь через восемь…

— Лопухов двоих сцапал — и по рупь двадцать две — на пузырь! — басит тип интеллигентного вида. Он выделяется среди матросов белоснежной рубашкой, тонкими усиками и безукоризненным пробором на голове.

— Ты, Веня, давно плаваешь? — интересуюсь я.

— Да лет пять уже…

— И все время… теща уговаривает?

Улыбается Веня-слон, доволен шуткой:

— Не, не все время. Она, моя теща, только в прошлом году взяла меня в родственники.

Рядом с Веней — быстроглазый чернявый парнишка, в черную битловку затянутый, по фамилии Черный. Руку, как школьник, тянет.

— Ну, Гриня?

— Только честно, да? Чтобы как на духу? Ну, тогда вот те крест, рыбкин, не знаю. Хожу и хожу в море, а зачем хожу, не знаю. На берегу малость поболтаешься — снова тянет…

— Потянет, еще как потянет, когда ни гроша в кармане!.. — снова без улыбки шпарит стихами парень интеллигентного вида.

— Да ну?! Ох ты, ах ты! — взрывается Гриня. — Мне на твои деньги плевать, понял? Вот если сейчас не замолотим, тебя точно кондрашка хватит, а мы с Толиком… Толик, улыбнись — видишь, сколько у моего друга золотых зубов! — один с прихода загоним, нам хватит, правда, Толик?

Да, морячки у меня в бригаде — не соскучишься. Впрочем, всегда так. И весельчаки-затейники сразу определяются, без них было бы скучно.

Ну, кто тут еще приметный?

На меня паренек внимательно смотрит. Голову набок, рот приоткрыл, каждое слово ловит.

— Ну, а ты, сеньор?

— Я?! — Парнишка не сводит с меня глаз, белобрысый, круглолицый, лубочный какой-то матросик. — Да я ж! В первый раз я…

— Себя испытать решил? Океан посмотреть? Со стихией схватиться?

— Ага!

— Молодец! — Я его похвалил, не знаю за что, авансом. — Звать-то тебя как?

— Ванюшка Мороз. — Так и сказал, не Иван, не Ваня даже — Ванюшка.

— У тебя какая береговая специальность есть?

— Много у него чего! — подсказывает парень умного вида. — Искусствовед. Театральный критик. Дизайнер…

— Я до службы в совхозе работал, — говорит Ванюшка.

— Кем, коли не секрет?

— Да так… Матери помогал на ферме… Ну, там за скотиной ходил, доил, приходилось…

— Ого! Блеск! — Умный парень уставился на новичка, поднял вверх палец. — Знамение времени, господа мореходы. Этот далеко пойдет. Вглядитесь, перед вами Магеллан! Колумб! Надежда тралового флота.

— Ну, а вы? — Я сознательно к нему на «вы» обратился.

— Что — я?

— В море зачем?

— Хм!.. Я на подобные вопросы не отвечаю. Хожу, а зачем — лично мое дело, никого не касается.

Хорошо он меня. Ладно, не все люди-человеки одинаковы. Будет время, мы с тобой поближе познакомимся, умник.

Однако пора распределить матросов по местам. Я им полную демократию выбора предоставил. Кто где пожелает работать, туда и определю. Предварительно, конечно, а там видно будет.

Веня-слон опять первый слово берет:

— Глазуровщиком рисуй. Я, рыбкин, везде пашу, но сейчас хочу на глазуровку.

Добро. Следующий.

Толик Чепиков, парень с золотыми зубами, на расфасовку попросился. И Гриня Черный, неразлучный дружок его, тоже сразу пожелал на фас.

На Шурика Буряка, своего старого знакомого, смотрю. Он закрутился, заелозил слегка, но взгляд выдержал. Ухмыляется, пожимает плечами. У нас положение неравноправное: он знает, чего я от него жду, я не знаю, что он ответит.

— Могу на упаковку, вторым номером, — хитрит, крутится Шурик.

— Нет.

— Короба перевязывать — шнурком…

— Не пойдет.

— Ладно, чего уж… пиши опять на «баадер».

На филетирующей машине «баадере» — самая тяжелая работа в рыбцехе, поэтому я и ждал с нетерпением ответа от Шурика. Порядок, как гора с плеч.

— Ну, а теперь и шнурка можно… Кто?

— Я! — торопливо закричал матрос интеллигентного вида. Слишком торопливо закричал, боясь, как бы не опередили.

— Фамилия?

— Гусев, а по имени Влад.

— Почему… шнурком?

— Привык потому что, всегда стою.

— Давно плаваешь?

— Да как сказать… Не очень. Второй рейс.

Ладно, будь по-твоему, Гусев Влад, хотя, честно, не нравится мне такая поспешность. Обвязывать короба легко, сумеет даже наша прачка Зоя Федоровна…


17 ноября

Состоялось общесудовое собрание. Капитан выступил, первый помощник. Наши задачи, значит, такие: выловить три тысячи тонн рыбы, произвести пищевой реализуемой продукции (основной показатель) на один миллион рублей, изготовить двести семьдесят тонн рыбной муки, закатать пятьдесят тысяч банок консервов «Печень трески» и т. д. Ну что ж, раз в базе наметили такие рубежи, значит, они реальны, выполнимы…

* * *
На досуге попытался набросать портрет своей бригады. Вот некоторые штрихи: всего матросов в бригаде — 13; средний возраст — 22—24 года (Вене-слону 26 лет); комсомольцы — все; служба в Советской Армии — все; образование — 8—10 классов, один с незаконченным высшим (IV курс морех); учеба — трое в заочной школе моряков; смежные (земные) специальности — плотник, слесарь, сварщик, таксист, милиционер, Гришка Ходиков — трюмный.

ВЕНЯ-СЛОН ФИЛОСОФСТВУЕТ

В рыбцехе вроде бы все готово, но каждый день находим морякам работу. Сегодня прокатывали морозильные тележки и рихтовали противни.

Веня-слон взялся развести клей в столитровой бочке. Нам его на полрейса должно хватить, этого декстрина, а то и больше — этикетки на коробы с мороженой рыбой наклеивать. Принес Веня пару ведер горячей воды из прачечной, вылил в бочку и попросил у меня в помощники кого-нибудь из матросов. Ванюшка как раз без дела оказался, Веня ему ведра вручил, а сам длинным черенком начал помешивать в бочке. Помешивает себе не спеша, на меня поглядывает, чувствую — сказать что-то хочет. Я к нему на сближение пошел — сигарету в зубы сунул. Попыхтел Веня, задымил и спрашивает:

— Сколько, рыбкин, до промысла миль всего, не знаешь?

— Ну, тысячи три-четыре…

— Так… А сколько у нас план по вылову?

— Тридцать тысяч центнеров с небольшим. Если тебе точно надо, у помполита спроси.

— Нет, точно мне не надо; тысячи — они и есть тысячи. — Помешивает черенком в бочке, загадочен, сам себе на уме…

— А сколько ты, к примеру, замолотил в прошлом рейсе, рыбкин?

— Чего, чего?

— И в письмах небось тысячи поцелуев шлешь, а? И в двигателе у нас больше тысячи лошадиных сил…

— Ты что, Веня, спятил?

— …и я уже тысячу раз завязывал с морем, хе-хе! — Веня-слон доволен, смеется. — Все у нас в тысячах, рыбкин, все масштабно! Работать так работать, заштормит — валяться сутками; обед тебе приготовлен, постель постелена — никаких забот. Жизнь! Отпуска, отгулы получил — гуляй несколько месяцев, а? Соображаешь, какая жизнь!

Веня-слон торжествовал, даже пошевеливать свою бурую клейкую мешанину бросил.

— Ну, все в тысячах, все масштабно в море — и что?

— А то! — Веня вдруг посерьезнел. — Ты вот на собрании спросил: зачем я в море? Я тогда подрастерялся, не то понес… А ночью прикинул, хорошенько подумал — хочешь, скажу? Но только… погоди, я еще малость отступлю. Про море я уже все сказал, послушай про берег. Для сравнения. Вот, скажем, теща с утра на рынок пошлет, а там ходишь, зубами скрипишь: чего брать, чего не надо, все втридорога, так бы и двинул кому… Подметка отлетела — стой полдня в очереди; очереди дождался — сапожник на обед ушел; на автобус очередь, за пивом тоже… Жизнь? Я хочу по телевизору футбол смотреть, а теща по другому каналу — балет или там оперу. У-у-у! Это жизнь? Понял теперь, почему я в море, понял — зачем?

Вот как все просто и гениально, оказывается. Вот почему люди ходят в море. Масштабы и мелочи… Тысячи поцелуев и отлетевшая подметка… С одной стороны, готовый обед, постель, никаких тебе забот, а с другой — очередь на автобус… Какие тут могут быть сомнения, выборы, в самом деле!

Ванюшка с ведрами в рыбцехе показался. Погода свежая, заносит Ванюшку из стороны в сторону. Ноги у него еще слабые, неуверенные — морские, настоящие, не скоро появятся… Ударился Ванюшка боком о выбивочный стол, выплеснулось у него обильно из ведер.

— Ну, так как — понял ты меня, рыбкин? — Веня еще раз спросил.

— Очень хорошо тебя понял, Веня: устраивает тебя море?

— Точно! Море устраивает, а вот работа, должность… — Веня причмокнул уголком рта, полупустые ведра у Ванюшки подхватил. — Но не о том речь… Ты, рыбкин, вот у него, вот у этого солдатика, теперь спроси: зачем он сюда? Думаешь, и вправду океан посмотреть, себя проверить приперся сюда Ванюшка? Как бы не так! Он на корову пришел заработать, на один рейс вышел, я таких насквозь вижу…

— Ну, Веня, зрение у тебя!

— Погоди! — Веня зло уставился на Ванюшку. — Ты его, рыбкин, работать научишь, рыбу обрабатывать — уж он те помотает нервы. А только научишь, тут и рейсу конец, а? Выскочит он на пирс и ручкой помашет: адью, рыбачки… Что, не так? Не так, Ванюшка?

Ванюшка только хлопал белесыми ресницами. Бледный стоял, то ли укачивался сильно, то ли его пугала Бенина агрессивность.

— Ну, что молчишь? Рейс сделаешь — в кусты? Ты и сейчас бы списался, да? Плохо тебе уже? — не унимался Веня. — Погоди, это еще лишь цветочки, мы еще не начинали работать — ягодки впереди.

Ванюшка глотнул слюну, молча поплелся назад в прачечную.

— Ты что, Веня, с цепи сорвался? За что на человека набросился?

— А чего ему дома, в своем совхозе, не сиделось? Чего он здесь позабыл, в море?

— Твое-то какое дело! Может, у парня мечта! Ты сам что, сразу моряком стал? В тельняшке родился?

— Я на подлодке служил, понял?

— Ну, не все же одинаково приходят к морю…

— Я на этих туристов… маменькиных сынков… насмотрелся! — Веня презрительно хмыкнул, снова схватился за черенок. — Никуда они не приходят, они только уходят, после первого же рейса смываются. — Он с силой завращал черенком в бочке — посередке широкая воронка образовалась. Веня высказался, поизрасходовался философски, теперь ему надо было раскрепоститься физически.


20 ноября

В каюту к нам часто заглядывает консервный мастер Алексей Ушаков, крепкий плечистый мореман, прошедший суровую школу Управления экспедиционного лова (УЭЛа) — Леха-уэловец. Травим разные байки, вспоминаем морские были и небылицы.

Леху я как бы в одном измерении привык видеть — прям, грубоват, под стать морячкам из своих баек, натур сильных, цельных, как в рассказах Джека Лондона. Но вот сегодня Леха в другой плоскости слегка приоткрылся, честно признаться — поразил…

Я книгу читал — «Росстань» Альберта Гурулева. Леха бесцеремонно вырвал книгу из рук (уэловец!), раскрыл, прочитал первый попавшийся абзац и говорит:

— Забил. Вещь. У меня глаз верный. Я прочел этот абзац:

«В пыль дороги ударили первые крупные капли дождя. Воздух стал плотный — хоть разгребай руками. Утих ветер, замерли в ожидании тополя. Только листочки стремительно проносятся над самой землей да старая осина мелко-мелко вздрагивает широкими листьями. Гром перекатывается ближе, уверенней…»

Зримо, экономно, как у Чехова. И нет гипноза имени. Но Леха-уэловец обратил внимание, забил. Вот что значит настоящая литература. Я совсем расчувствовался: не рыбой единой жив рыбак… А Леха зевнул, потянулся, аж затрещали кости, глаголет:

— Тупеешь тут, по морям… Все рыба, рыба… Я со своей женой в компании теряюсь, не знаю, чего говорить. Только рот раскрою, она локтем шпыняет: молчи, дурак, не срами…

НАЧАЛИ РЫБАЛКУ

Ну, господи благослови, начали рыбалку. На моей смене отдали первый трал. Неплохие уловы окуня и камбалы. За смену расфасовали двенадцать, выбили десять тележек (в одной морозильной тележке около полутонны рыбы). Маловато, конечно, но все правильно: идет наладка, доводка рыбцеха. И матросы пока работают не в полную силу: одни не умеют, их надо обучать, другие за долгий перерыв на берегу (отпуск, отгулы) потеряли квалификацию…

Я в начале смены за бункером был (транспортер что-то закапризничал), мельком, однако, отметил — бродит Ванюшка Мороз по цеху совсем потерянный. Новенький фартук на нем до палубы, в руках нож шкерочный, на боку другой; глаза у Ванюшки огромные, печальные, как у кота на печке… Колумб! Надежда и гордость тралового флота. Я его на шкерку рыбы поставил, показал, как это делается, а сам за электриком побежал, чтобы тот транспортер проверил.

Возвращаюсь и вижу: пилит Ванюшка треску, пот с него градом.

— Ну-ка, покажи нож!

Точно, тупой у него нож, что колун, таким много не наработаешь. Отдал Ванюшке свой на время, ему же наказал после вахты наточить нож, чтобы был как бритва.

…Через несколько часов начали выбивать из тележек замороженные брикеты рыбы. И сразу же стало ясно — не ладится, не идет работа. В прошлом рейсе у меня на этой операции мастера подобрались — асы. У Васи Онучина, помню, когда четыре часа подряд подергает из тележки противни, одна рука становилась длиннее другой на десять сантиметров. Точно, комиссию создавали, меряли. Сейчас на выбивке дела плохи.

Веня-слон вначале сам напросился стать на глазуровку мороженых брикетов. Часа два поработал, понял — тяжело, и на попятную: нет, рыбкин, я на глазуровке не буду, из формы вышел, я лучше дергачом стану… Ладно, я его, что называется, уважил, а на глазуровку Гриню Черного назначил. Тот через полчаса натер мозоли, ладони мне показал в волдырях. И этого надо заменять. Пока думал-гадал кем, Шурик Буряк, веселый кузнечик, сам припрыгал. Он всегда там, где труднее, я еще по прошлому рейсу заметил. Ну, пробуй, Шурик.

Веня-слон выхватил противень из морозильной тележки — и на стол. Шурик этот противень в ванну с водой скорее; крышку снял, а вот брикет с рыбой не вываливается. Надо, чтобы он легко выпадал, а он ни в какую — в этом вся трудность. Шурик на вытянутых руках трясет противень, двенадцатью килограммами трясет, — нет, не выпадает брикет. А Веня уже очередной сует, торопит… Еще трое матросов ждут — конвейерная линия нарушена. Тогда Шурик головоруб схватил, поддел острым лезвием между стенкой противня и брикетом, снова трясет, вот теперь порядок, выпал… Да, так много не наработаешь. Однако и Шурик не на месте, я его для другой операции берегу. Он у меня на рыборазделочных ножах запланирован и на филетирующей машине, когда пойдет треска. На глазуровку брикетов другого готовить надо. Кого? Мне нужны не временные глазуровщики, а один, постоянный на весь рейс.

…После завтрака где-то прорвало аммиак, нечем дышать, работу бросили. По цеху забегали «марсиане» — рефмашинисты в противогазах. Нашли, устранили утечку, но и времени утекло немало. На глазуровку брикетов Леха-уэловец встал. Пока нет трески, нет и печени для консервов, Леха в нашей бригаде трудится.

Ну, Леха-уэловец куда не станет — везде хорош, любо посмотреть. Начал хлопать противнями, как молотобоец, пошло-поехало. И дальше бы ехало, да уж, видно, вахта такая — при выкатке из морозильной камеры слетела с подвесного рельса тележка. А в ней не меньше тонны.

Лежа тяжелый лом взял, поддел, попробовал вполсилы — нет, не то. С другой стороны поддел, выдохнул, как штангист, на шее вены узлами: ну сейчас что-нибудь треснет-сломается — или Лежа, или тележка.

Бросил Леха лом, тяжело дышит. Еще молодцов подозвал, подсунули они ломы, Лежа скомандовал: «Раз-два, взяли!» Не тут-то было!

Подумали и решили сначала выбивать противни, а когда тележка поубавится в весе хотя бы наполовину, снова попытаться подвести ее на рельс.

На этот раз получилось. Я где-то читал, у Виля Липатова, кажется, как один инженер с работягами завалившийся паровоз назад на рельсы поставил. Вручную. Так вот, Леха-уэловец этот фокус с паровозом, уверен, повторил бы. Умеет с людьми работать. И «эх, взяли» и «эх, дружно» вовремя скомандовать умеет. И «Дубинушку», если надо, затянет первым. Артельный человек Леха-уэловец.


23 ноября

Ура и еще ура! Сегодня Ванюшка Мороз показал класс. Я его на глазуровку поставил, особенно не обольщался, но он выдержал, черт полосатый, надежда тралового флота!

Вначале Веня-слон, то ли озоруя, то ли еще из каких соображений, решил завалить его противнями. Но Ванюшка наловчился, брикеты у него стали вылетать после глазуровки весело. Веня сопит, пыхтит, космами трясет, что поп-расстрига, а Ванюшка не сдается. Тогда Веня-слон, тертый калач, на хитрость пошел. Он рефмашиниста Леву пальцем поманил, Лева из машины ненадолго зачем-то вылез.

— Ну-ка, покажи, Лева, класс, вспомни молодость, а я пока покурю.

Лева когда-то матросом ходил, неудобно ему перед моряками в грязь лицом. Лютовать начал. Тяжело Ванюшке, но он и не думает сдаваться. Тот класс, а этот характер показывают.

МОЯ ПРОФЕССИЯ

Самые лучшие минуты — это после вахты залечь в койку, остаться наедине с самим собой и с дневником. Почему бы не пофилософствовать на любопытную тему: что же это такое — профессия рыбака, чем она отличается от других профессий? Помню, давным-давно, так давно, что и самому уже не верится, написал я такие строки:

Шторм измеряешь ты не баллами,
Порывы снежные — не скоростью,
Пока ты держишься на палубе —
Штормит, должно, не очень здорово.
За борт не вылетишь, не выпадешь
С волною затяжной, непрошеной,
Ты понимаешь — это выпад лишь,
Ты принимаешь вызов брошенный…
Времена средних рыболовных траулеров (СРТ) прошли, сейчас редко кого смывает, разве уж очень сильно зазеваешься. Но стихия остается все той же, дикой, и укротить, уравновесить ее можно только солидным противовесом характеров, сердец, ну, и прочее, о чем пишут в газетах…

А вот о профессии рыбака:

Некий дядька с видом профессора
Все пытал про мою профессию,
Ручки вскидывал: как же так,
Не профессия, мол, рыбак!
Дальше я доказывал воображаемому дядьке, как тяжело приходится рыбаку в море: «А смогли б вы шкерить окуня, ожидая в ночи беды? А смогли б вы содрать, не охая, заскорузлые с рук бинты?» И в заключение:

Это вам не досуг на пенсии,
Не прогулка — руки в бока.
Это будни моей профессии
Удивительной — рыбака.
Профессия рыбака действительно необыкновенная, это я могу повторить и сейчас. Да вот и Леха-уэловец наверняка ко мне присоединится, иначе кой черт он таскается по морям вот уже больше семнадцати годиков?!

А что можно сказать о рыбацком характере? Да и есть ли он, такой особый характер — рыбацкий, или это просто тщеславная выдумка?

Приходят парни от станка, от плуга, из армии возвращаются — разные сложные люди приходят к морю… Дальше вступает в силу время. Одни отсеиваются, другие остаются. Вот те, кто остается, и приобретают со временем этот самый неповторимый рыбацкий характер. Море шлифует их, снимает все чуждое, показное, наносное. Остается суть человека, естество.

Да и вот он опять, живой пример передо мной — Леха-уэловец. Весь на виду, что́ в голове, то и на языке. Ляпнет иногда в глаза такое — хоть стой, хоть падай.

Леху медом не корми — дай поговорить о «старых добрых» временах. Вспоминает, как под гитару поет. «Сейчас что! На горбатых (средние рыболовные траулеры, СРТ) — во работенка! Проолифенка вечно колом, штаны от мороза не гнутся, на каждом сапоге селедки по пуду… Сети трясешь, трясешь часов пятнадцать подряд, а поводцы по сто метров каждый — работа…»

Леха плавает с 1957 года, я — с 1960-го. Разрыв вроде бы небольшой, но я перед ним пасую. Он тянул сети вручную, а в мое время на СРТ появилась какая-никакая механизация. Сететрясные машины, например, под красивым названием «Иван да Машка», полегче стало…

— Скоро сельдь снова пойдет, — мечтает Леха. — Не может не пойти, сколько уже нет, пойдет! Опять экспедицию организуют.

— Ну? Тебе-то что?

— Тряхну стариной.

— Бросишь БМРТ и снова на горбатый?

— Эх, с радостью!..

— Да ведь отвык, тяжело там, не выдержишь.

— Я-то? Во чудило!

— Да и СРТ к тому времени не останется, даже в колхозах.

— Оставят…

— По-новому будут ловить, вот увидишь. Сейчас, Леха, не те времена — прогресс.

— И по-старому будут, — упрямится Леха-уэловец, — подумай сам: что за рыбалка без сетей, обязательно сети будут.


28 ноября

Леха-уэловец вчера, на ночь, разглагольствовал о том, что хорошо бы в нашем городе поставить памятник СРТ. А я сон увидел: вроде бы и правда стоит СРТ-шка на площади. Раскрасавец, борта облезлые, иллюминаторы выбиты, полрубки волной срезано… Прямо с промысла пришел СРТ. Народу сбежалось! А Леха-уэловец в мокрой проолифенке, в зюйдвестке ходит вокруг со свайкой (вместо указки), проводит экскурсию: «Вот это, граждане, насест, мы на нем сети держим. А здесь, в носу, мы живем, шестеро в одном кубрике…»

* * *
Мы сделали небольшую перебежку, работаем на мойве. Рыба идет хорошо, в сутки замораживаем по сорок тонн. Матросы втянулись, работают ровно, ритмично. Но все это только генеральная репетиция, основная работа впереди, во льдах.

НАГЛЯДНЫЙ УРОК

Сегодня Алексей Иванович, первый помощник, в рыбцехе долго крутился. Он невысокий, щуплый на вид, интеллигентный. Я его еще плохо знаю, слышал только, он преподавал историю в институте, доцент, а сейчас вот решил впервые в море. И, кажется, доволен. Энергичен, вникает во все, знакомится с производством. Но как-то тонко знакомится, не путаясь под ногами, не мешая работать. И не перестает удивляться: что за характеры кругом! Что за люди такие — моряки! А какая россыпь юмора!

Походив по цеху, понаблюдав, Алексей Иванович очень вежливо, деликатно спросил, не могу ли я уделить ему несколько минут. Ну конечно, о чем речь! После такого обращения самому хочется расшаркаться и рассыпаться в любезностях.

— Вам не кажется, что моряки работают… — Алексей Иванович слегка замялся, — ну, не все ровно, не все с полной отдачей?

— Правильно, так и есть.

— Одни работают — просто глядеть любо: Буряк, например, Толик Чепиков. А другие…

— Гришка Ходиков, например? Медленно шкерит рыбу?

— Очень.

— Ничего не поделаешь, Алексей Иванович, бывает. Характер у него такой…

— Но ведь он матрос первого класса? Значит… как же так? Он просто обязан работать лучше других!

— У него в трюме основная работа, Алексей Иванович. Вот уйдут скоро ребята на выбивку — Гришке Ходикову тонн пятнадцать рыбы на руках перетаскать придется… Как думаете, легко?

— Пятнадцать тонн?! — Алексей Иванович смотрит на меня почти с испугом. — Вы знаете, голубчик, я об этом как-то не задумывался.

Какой-то растерянный, взаправду задумавшийся ушел из цеха Алексей Иванович. Пусть подумает.

…Мы забиваем рыбой 3-й твиндек. Низко там, Гришка Ходиков спиной царапает плафоны. В трюме около тридцати градусов мороза, а Гришка мокрый, пар от него. А тут еще Гусев Влад, шнурок, нервирует. Пустит короб по лотку и кричит:

— А ну, пошел! А ну, шевелись! Давай, давай, Гришка, это тебе не на перекрестке со свистком торчать!

— Молчи… академик! — лениво огрызается бывший милиционер. Тяжело ему на полусогнутых с двухпудовыми коробами бегать.

— «Работай, работай, работай! Ты будешь с уродским горбом!» — веселится начитанный шнурок.

Ну, это уж слишком!

— А ну-ка, Гришка, вылазь! — не выдерживаю я. — Вылазь, тебе говорят!

Он поднялся из трюма злой, запыхавшийся, воздух ртом, как рыба, глотает.

Ребята работу прекратили, ничего не понимают. Тогда я с ними короткую беседу провел о взаимопомощи, взаимовыручке, взаимозаменяемости. И для наглядности предложил Гусеву подменить Гришку Ходикова в трюме.

Гусев от меня даже отшатнулся как черт от ладана.

— Я?! Эт-то как? П-почему именно я должен его подменять?

— По-моему, у тебя неплохо получится. Интуиция так подсказывает. Давай-ка, Влад, не будем упираться, о’кей?

— Ладно… Я могу. Полезу! Только на мое место кто?

— Да вот Гришка же и встанет.

— Он? Вот этот… блюститель? Ну-ну, давай, экспериментируй, посмотрим…

Поменялись матросы местами. Ну, из Гришки Ходикова шнурок неважный, суетится, вроде бы старается, да ничего не выходит.

— Давай! Давай! — кричит из трюма Гусев. — Уснули там? Шевелись, поехали!

Во нахалюга! Я глазом не успел моргнуть — нерасторопного Ходикова кузнечик вездесущий подменил — Шурик Буряк. Заулыбался, зубы белые показал: сейчас дадим, погоди!

И пошли, замельтешили короба с мороженой рыбой. На ребят вдохновение нашло, видно, решили проучить умника.

Он еще попытался бороться, прибавил даже темп, держась на одной гордости, но через несколько минут махнул рукой и на себя и на свое самолюбие, сдался.

Короба стали один на другой наскакивать, быстро выросли по всему лотку до самого верха. А вскоре и сам Гусев Влад показался:

— Бросьте надо мной издеваться!

— Вот как? А почему, простите, работу прекратили?

— Я что, псих — на четвереньках там! Не могу я. Мне нельзя — врачи запретили тяжелый труд… Я только могу…

О, какой каскад красноречия! Да ну тебя к черту, не силой же заталкивать тебя обратно в трюм. И не вызывать же помполита. Обнажился, показал себе цену — этого вполне достаточно.

Гришка Ходиков криво усмехнулся, косолапя, снова направился к трюму.


1 декабря

На борту уже 550 тонн рыбы. Еще тонн двести заморозим — и надо идти на выгрузку к плавбазам. Завтра-послезавтра в наш район подходит транспортный рефрижератор «Уральские горы». Возможно, получим почту.

«О затаенное, угрюмое, нервное, ревнивое ожидание писем! Вот когда легко потерять чувство юмора!» — из повести Валентина Берестова «Приключений не будет».

Оттуда же:

«Благодаря привычному режиму дни идут похожие и не похожие один на другой. Медленно, как в детстве».

* * *
В салоне команды радисты повесили объявление. Поздравительные радиограммы с Новым годом принимаются только до 15 декабря и не больше четырех штук. А у меня друзей пол-Калининграда, как быть? Эти иезуитские шуточки — в связи с плохой проходимостью и большой загруженностью эфира.

КАК ЛЕХА-УЭЛОВЕЦ ТОНУЛ

Заштормило, свету белого не видать. Над океаном стонет метель, одиннадцать баллов ветер. В работе у нас вынужденный перерыв. Старший помощник капитана Максимыч по судовой трансляции нагнетает обстановку:

«Вниманию экипажа! Сегодня ночью ожидается усиление ветра до двенадцати баллов. Задраить иллюминаторы, все закрепить, особенно внимательными быть на камбузе. Начальникам служб проверить и доложить о герметизации судна».

У меня в каюте Ванюшка Мороз. Надежда тралового флота. Бледен от волнения и от предчувствия чего-то необыкновенного, но держится. Любопытно ему, видите ли:

— А больше двенадцати бывает? Расскажи чего, а! Может, случай какой… Я вот слышал, один пароход в шторм — бамц кверх тормашками! Бывает?

Я рассказал Ванюшке, как однажды на СРТ в сильный шторм мы двое суток просидели в носовом кубрике без харчей. Один не выдержал, попытался перебежать палубу — чуть не смыло. Пришлось нам сидеть еще двое суток.

— И все? — Ванюшка не скрывает разочарования. — А того, если бы того смыло, спасли бы?

— Вряд ли, Ванюшка… А вот однажды нас такие шторма прихватили — сорок восемь суток держали носом на волну. Ни разу не поставили сети. Опухли от сна, отштормовались, рейс закончился и — домой.

— Раньше, что ли, не могли сняться?

— Не могли. С берега «добро» не давали.

— Во, какие они все там мудрые! — Ванюшка правильно разобрался в той давней обстановке. — Ну, еще чего?

Леха-уэловец вошел. Громадный, гнется под косяком. Любопытно Ванюшке:

— И что ты все горбатишься, Леха?

Л е х а. А что, как по клотику огнетушителем?

В а н ю ш к а. Не пойму… ты горел, что ли?

Л е х а. Ха! Всю жизнь горю синим пламенем.

В а н ю ш к а. Но один раз тебя тушили огнетушителем, да?

Л е х а. Во дает! Ты что, придурок? Огнетушитель на меня сорвался. На горбатом еще. Под крен. Прямо по башке трахнул, понял?

В а н ю ш к а. Прямо по башке? Ух ты! А потом?

Л е х а. Суп с котом. Повалялся, козероги из головы повыскакивали, пошел сети тянуть.

В а н ю ш к а (радостно вопит). Ага, понял! С тех пор и горбатишься! Вроде как условный рефлекс, да? Ну, еще чего? Может, ты даже тонул? А, Леха, тонул?

Л е х а. Вот прилип!.. Ну, тонул, еще в пятьдесят восьмом. Мы вместе с нашим старпомом Максимычем тонули. Дальше что?

В а н ю ш к а (всхлипывая от неожиданности). Как тонули …ых! Расскажи.

Л е х а. Ничего интересного, земеля… Винт на горбатом отлетел. Лагом развернуло, а тут шторм. Носовой трюм затопило, дифферент-корму задрало… Нас, шестерых, в кубрике заклинило.

В а н ю ш к а. Как заклинило?

Л е х а. Мачтой, ее волной срезало.

В а н ю ш к а. Волно-о-о-ой? Мачту? Брешешь ведь!

Л е х а. Воды по горло, а мы вылезти не можем. Уж и попрощались друг с дружкой.

В а н ю ш к а. Обнялись… ых! Белье чистое надели?

Л е х а. Во дает! Как же: «Варяга» спели. Но тут Максимыч с механиками подоспел. Выручили — оттащили мачту… Буксир подошел, на Фареры, в бухту Фугли-фьорд отволок.

В а н ю ш к а. Вот это да! Чей буксир-то?

Л е х а. Наш. Воду из трюма откачали, водолазы новый винт поставили, всё — потопали дальше.

В а н ю ш к а. Рыбу ловить?

Л е х а. Домой, в порт. А потом всех на курорты. В Крыму целый месяц загорали.

В а н ю ш к а. Ну?

Л е х а. Какое тебе еще «ну»? Полтора года таксистом поработал, надоело — снова сюда.

— Снова вернулся Леха в море, — говорю я, — соображаешь, Ванюшка?

— Соображаю! — заорал он вдруг. — Я все теперь соображаю: таксисты хорошо зашибают, значит, ему не деньги нужны! Значит, он… ых! — романтик! Самый настоящий, елки-палки…

Хорошо, что Ванюшка рассказ Лехи-уэловца услышал. И особенно его конец. Пусть задумается на досуге. Мне ведь не все равно, полюбит Ванюшка море или нет, пойдет с нами в следующий рейс или уволится, на берегу подыщет себе какую работенку… Я хочу, чтобы прилип, душой прикипел к морю Ванюшка — Иван Елисеевич, так его полное имя, — моряком настоящим стал.


6 декабря

…Задержался в цехе расфасовки и откровенно любуюсь матросом Чепиковым. Его работой любуюсь. Двое загребают рыбу противнями и подают их Толику. Среднего роста, крепкий, он с каким-то изяществом принимает противни и быстро, ловко — мне все кажется, словно снаряды заряжает в пушку, — всовывает их в ячейки морозильной тележки. Стою, глаз не отвести, и понять не могу, что же так привлекает в этом матросе. И вдруг разобрался: артистизм в работе, чистота исполнения, отточенность каждого движения, я бы сказал — совершенство. Совершенство в любой форме прекрасно: в искусстве, спорте, но особенно, мне кажется, в работе.

ВСПОМИНАЮ СЕБЯ, МОЛОДЕНЬКОГО…

Молодежь! У меня все в бригаде молодые, но новенький — один. Ванюшка Мороз ровесник остальным матросам, только мне все кажется, что он моложе других. Стеклянный парнишечка. Таких непосредственных чудаков с широко раскрытыми глазами встретишь не часто. Они беззащитны, ранимы легко, их постоянно оберегать надо. У Ванюшки свой мир, он бредит алыми парусами, надо поддерживать эту веру. Я этого белобрысого Ванюшку с удовольствием опекаю. Что мне в нем по душе — любознательность, постоянная тяга все попробовать, подчинить своим рукам. Ванюшка уже и на расфасовке поработал, и быстро шкерить научился, и на хабаровских ножах хорошо стоит. И, кстати, коготки научился выпускать, голос подавать. Все правильно: он почувствовал свою силу, утверждается прочно в собственных глазах и в глазах бригады.

Молодежь! Входит в коллектив размашисто, уверенно. Смотрю на Ванюшку и вспоминаю себя, неопытного, молоденького, впервые ступившего на палубу СРТ.

…1960 год. Апрель. Мы ловим рыбу в этом же районе, где и сейчас. Разделились на две смены: «старички» работают днем — 12 часов, мы столько же ночью.

Нас семь человек на палубе. Стоим за длинным, грубо сколоченным столом, шкерим окуня. Матрос Валера Морозов во главе стола, как заводной, поднимает и опускает тяжелый головоруб… Ночь, вьюга свирепствует на палубе, открытой всем ветрам. Мы, семеро матросов, — и добытчики себе и обработчики. Подняли трал, высыпали на палубу несколько тонн ярко-красного ершистого окуня-клювача; он лежит горой, смерзается, наша задача — быстрее его обработать. Шкерим. Изредка я убегаю в затишье, раскуриваю сигареты, возвращаюсь, раздаю ребятам. Ночь тянется бесконечно, вьюга лютует над океаном…

В одну из таких ночных вахт занесло меня в самую кучу рыбы; начал я ее разгребать ногами, как петух, чтобы не смерзалась, и вдруг вскрикнул от пронзительной острой боли. Проткнув резиновый сапог, в ногу вонзился длинный, весь в зазубринах спинной шип ската. Старпом помог разрезать сапог, обработал как умел рану и велел идти в постель.

Благодать! Лежу в тепле, покачивает, чувствую — температура поднимается, но это даже приятно, когда после холода небольшая температура… Лежу, в полудреме ребят вижу: Витю Букреева, Васю Пескова. Хорошие парни, им в ту пору лет по двадцать пять было, но мне они казались стариками. Лежу и вдруг мысль такая: ведь они меня сейчас обрабатывают! Я не виноват, не нарочно сюда залег, но они меня обрабатывают… Хорошо бы скорее уснуть, забыться. Интересно, что они там думают? Я правда не могу работать? Я пошевелил ногой, горит вся, положил ее поудобнее… Ну, а если бы сказали — надо. Выйди, доработай вахту, на тебя весь мир смотрит. То-то «весь мир», а если никто не смотрит, если просто надо! Если там, на палубе, всего шесть человек осталось, а окуня целая гора и он смерзается, а за бортом — очередной трал? Но ведь меня старпом освободил, у меня жар, температура, ноги не чувствую, я что себе, враг? Ты просто слаб, слаб, зачем ты сюда? Проверить себя, вот и проверил. При чем тут слаб, сила человека не в этом. В этом, как раз в этом, стоит только раз дать слабину, живо привыкнешь. Вставай! И не подумаю… Ну, лежи, лежи, размазня!

Сел на койке, потом встал. Разрезанный сапог кое-как натянул, перевязал его бечевкой ниже колена. Захромал. Встал у своего места за шкерочным столом, никто внимания не обратил. А чего я, собственно, ждал, аплодисментов?


8 декабря

Месяц в море. Что-то он долгий, этот месяц, и дни, как в детстве, тянутся долго.

На борту груз 740 тонн мороженой рыбы. Взяли его за две недели. Неплохо. Но мойва — «солома», малоценная для экипажа рыба. Впереди выгрузка у транспортного рефрижератора «Уральские горы». Наша очередь шестая, через несколько дней должны подойти.

* * *
Не хватило гофротары. Бывает. Стали забивать 3-й твиндек брикетами. Стопками от палубы до подволока, как дрова. «Выбивка» встала цепочкой, и поплыли брикеты из рук в руки в трюм. Там трое укладчиков: Леха-уэловец, Шурик Буряк и штатный трюмный Гришка Ходиков.

ЗАГАДОЧНЫЙ ДМИТРИЧ

В полночь мы забили морозильные камеры, появилось часа полтора свободного времени. Можно, конечно, разойтись по каютам, но в нас стадное чувство заговорило, да и лучше оно — всем вместе, в сушилке… Здесь тепло, полумрак, на палубе старые телогрейки валяются, тюки с нитками — мягко. А главное — никто нам не мешает, мы на своей законной акватории. Сварили ведро креветок, сидим лущим, как семечки. Гринька Черный загадку загадал:

— Кто утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?

— Человек! — воскликнул Ванюшка. — Ребятенком он ползает, потом ходит на двух, а в старости у него еще и клюшка — третья нога. Этой загадке сто лет в четверг.

— Фу-ты ну-ты, все знаешь! — Гринька не ожидал, что так быстро разгадают. Обозлился немного, но сдержался, в руках у него основной козырь. — Сто? Сто лет в четверг? А две с половиной тыщи не хочешь? Ее еще Сфинкс загадал Эдипу. Тот очень умный был, запросто отгадал, тогда Сфинкс с горя — в пропасть, а Эдип стал фивским царем…

— Во дает! — поразился Ванюшка.

— У Эдипа родились два сына и две дочери: Антигона и Исмена. Не Измена, а Исмена, ис. — Гринька рассказывал вроде бы одному Ванюшке, но работал на публику, косил по сторонам краешком глаза, парил…

Мы подивились Грининой осведомленности, а потом на другую тему перескочили, у нас их много, разных тем…

…Отдохнули, начали фасовать рыбу. Все на местах, одного Гриньки нет, незаметно испарился. Я туда, сюда, по каютам, на траловую палубу — нигде нет. Что за напасть! Наконец, в мучной трюм заглянул: ага, здесь он, с печки упавший! Восседают вдвоем с машинистом рыбомучной установки (РМУ) Дмитричем на мешках с мукой. Дмитрич в позе: одна рука застыла в красивом жесте, в другой — книга. Декламирует:

П р о м е т е й.
Теперь же нет конца моим мученьям,
Покуда власти не утратит Зевс.
И о.
А разве Зевс когда-нибудь падет?
П р о м е т е й.
Ты, верно бы, при этом ликовала?
И о.
Еще бы нет! От Зевса мука вся.
П р о м е т е й.
Тогда узнай, что вправду будет так.
Хорошо читал Дмитрич. Гринька так заслушался — меня не заметил. Я его наверх прогнал рыбу фасовать, сам остался поговорить с Дмитричем. Откровенно — любопытно было: ведь не на каждом судне встретишь мукомола, который бы увлеченно читал трагедии Эсхила. И вот узнаю: Иван Дмитриевич Соболев, сорокадвухлетний машинист РМУ, обремененный, как говорится, заботами, семьей и прочее… в этом году поступил в университет на филологический (!) факультет. Зачем? Почему? Не спросил об этом, неудобно сразу. Но, думаю, просто так человек не станет на пятом десятке изучать античную литературу. Поистине каждый человек — это целый мир, загадка. Все больше убеждаюсь: неинтересных людей нет. Просто мы не умеем (вариант: не хотим), ленимся смотреть в глубину; нас вполне устраивает то, что лежит на поверхности…


14 декабря

Двое суток выгружали рыбу на транспортный рефрижератор «Уральские горы». Частые перешвартовки: то рыбу сдаешь, то муку, а то вдруг новая команда — принимай тару. Бросаешь все и принимаешь. Капитан бегает, психует, торопит; невольно и сам поддаешься психозу, тоже начинаешь бегать, подгонять. Зачем? Ведь сказал же какой-то древний философ:

Если ты хочешь здоровье вернуть
И не ведать болезней,
Тягость забот отгони
И считай недостойным сердиться…
Во время выгрузки весь экипаж помогает матросам: и механики, и штурмана, и камбузный персонал — авральные работы. В трюмах холодина под тридцать градусов, но побегаешь с двухпудовыми коробами — мигом вспотеешь.

Пока мы рыбу сдавали, Леха-уэловец и помполит Алексей Иванович затаривали брикеты в 3-м твиндеке. Низко там, до подволока каких-нибудь полтора метра, и холодно, и снег с батарей за шиворот, и работы непочатый край: тонн двадцать брикетов скопилось. Но, как говорится, глазам страшно, а руки делают.

Почти двое суток, пока мы выгружали рыбу, проработали они в твиндеке. Ну, Леха — понятно: здоровый, ко всему привычный моряк, а вот Алексей Иванович, доцент? Невзрачный, сухонький, в чем душа держится, пятидесятилетний Алексей Иванович? Выдержал. Работал наравне с Лехой. Правда, сейчас разогнуться не может и ходит по пароходу враскорячку, но характер показал, выдержал.

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ, ПОМПОЛИТ

Наконец-то хорошо, по душам поговорили с Алексеем Ивановичем. Да, каждый человек — это сложный мир, неинтересных людей нет…

А получилось вот как. Алексей Иванович знакомился с рыбомучной установкой. Основательно знакомился, нес вахту вместе с Дмитричем. Я в начале смены к ним заглянул: Алексей Иванович, как любопытный подросток, тычет во все стороны пальцем: «Эта труба зачем? Этот вентиль для чего?» Часа через три я снова заглянул в РМУ. Они стояли возле автоматических весов, разминали пальцами, нюхали только что изготовленную муку. Алексей Иванович был неиссякаем: «А сколько процентов жира должно быть в муке?.. Протеина?.. А какая оптимальная влажность?»

Я, грешным делом, подумал: ну зачем ему? Вовсе не обязательно первому помощнику знать, сколько протеина в рыбной муке. Его забота — люди, настроение моряков, их нужды. Его прямая обязанность создать на судне здоровый микроклимат, лекцию провести, беседу о международном положении, «молнию» вовремя выпустить…

Обязанность. От и до. Я знал немало первых помощников, которые делали вроде бы все, что им положено, добросовестно отрабатывали свой хлеб, но в памяти они не остались, не запомнились. И в то же время были такие, о которых и сейчас вспоминаю с благодарностью. И совсем не потому, что они отличались какой-то особой заботой, чуткостью к морякам, нет. Дело в другом. Они хорошо знали производство, его технологию, экономику. Умело, с карандашом в руках анализировали ход промысла. Могли и с механиками и с рыбообработчиками найти общий язык… Не к этому ли стремится Алексей Иванович?

…У Дмитрича дел много, он от одного шнека к другому забегал, а мы с Алексеем Ивановичем присели на мешки с мукой. Поговорили о том о сем, сошлись в мнении, что рыбная мука — прекрасный корм, стимулятор роста и для скота и для птицы. Потом как-то само собой разговор о моряках зашел, в частности подивились решению мукомола Дмитрича стать филологом. И остановились наконец на выборе жизненного пути, профессии. Я о своей жизни рассказал, причем все это получилось просто, естественно — Алексей Иванович один из редких людей, которые умеют слушать, сопереживать; раскрывать душу перед ними — потребность. И вдруг он спросил:

— А вас не удивляет, что я… в пятьдесят лет решился пойти в море? Вам не хочется задать вопрос: зачем я сюда?

— Это всегда интересно, Алексей Иванович, задавать такие вопросы.

Он поудобнее уселся на мешке, внимательно смотрел на меня умными глазами.

— Видите ли, голубчик, я всю жизнь на преподавательской работе: в школе, в институте… Мой хлеб — история. И еще для справки: я в Калининграде давно, старожил, воевал на этой земле, на ней и остался… Согласитесь теперь, мне как историку надо хорошо знать историю нашего края, ведь правда? Новейшую историю нашего края. Я и знаю ее неплохо, но… теоретически. Следите дальше. Я видел, как уходили в море старенькие боты, баркасы, затем их сменили сейнеры, еще позже — СРТ. Флот робко, осторожно, а потом все смелее начал выходить на просторы океана. Фугли-фьорд… Ян Майен… Лофотены… знакомые имена?

— Большие морозильные траулеры… Плавбазы… Тунцеловная и китобойная флотилии… Суператлантики… Все это — вехи развития рыбной промышленности, но…

— Но при чем тут я? Вы об этом? Вот то-то и оно, голубчик, вот мы и подошли к сути: я тут ни при чем. Сейчас даже колхозные траулеры ходят за экватор, а я ни при чем… Мне уже за пятьдесят, из них добрую половину я собираюсь в море, но — все какие-то причины: дети, диссертация, просто не отпускали…

— И вот теперь…

— Как видите — здесь. Хочу все своими глазами увидеть, пощупать… Хоть малюсенькую строчку в рыбацкую летопись вписать хочу. Вы меня, старика, не осуждаете?

…Этот разговор у нас днем был, а сейчас уже полночь, я другую вахту отработал, а слова Алексея Ивановича все звучат в памяти, и он сам — внимательный, чуткий и вдруг ставший близким от своей откровенности — до сих пор перед глазами. Не хочу никаких выводов делать, просто, по-моему, на сей раз нам с первым помощником повезло.


24 декабря

Мойва куда-то отошла, рассеялась по океану, и мы сделали двухсуточную перебежку во льды. Ну, наконец-то! Все считают, что началась вторая основная половина рейса.

Уловы здесь небольшие, по три-четыре тонны за траление, но мороки! Рыбу надо отсортировать, пошкерить, частично направить на филетирующие машины, а частично — сразу на заморозку. В уловах преобладает треска и в меньших количествах окунь, камбала, палтус, зубатка, макрорус… Выпускаем же мы филе, рыбу спецразделки, полуфабрикаты для консервов и для копчения, икру и печень трески, шкуры тресковые, рыбную муку, рыбий жир… Словом, масштабы небольшого плавучего рыбокомбината.

КТО КАК РАБОТАЕТ

Веня-слон что-то захандрил. Взмолился, как золотая рыбка: надоело все, отпусти меня, рыбкин, наверх, к добытчикам. Вышел я с ним на палубу. Метет и морозище! А добытчики чинят трал голыми, красными, как вареные клешни омаров, руками. А я тебя, говорю, и не держу, иди… Посмотрел Веня-слон тоскливо вокруг, поежился, молча спустился назад в рыбцех.

А утром еле-еле растолкал его на вахту. В салоне (было около четырех, мы пили чай) он концерт закатил. Невыспавшийся, помятый, бил себя кулаком в грудь и причитал с подвыванием:

— И зачем я в море, дурак?! У-у-у, балда, балда, башку открутить некому! А все теща… змея! Подождал бы малость, устроился в ГАИ, гонял бы себе на мотоцикле, у-у-у-у… Ну, дожить бы! Слушай сюда, при всех говорю: все! Завязываю! Вот если вру — на часы! На, кому хошь, на спор. Сойдет бедный мальчик Веня на берег — только его и видели…

— Треплешься! — весело заметил Шурик Буряк. — Давай сюда часы. Считай, протюкал… — Тряхнул чубом, запел, любовно глядя на Веню: — «Ах, где мне взять такую те-е-е-ещу, чтобы купила «Жигули-и-и-и…»

Спустились в рыбцех. Веня-слон начал морозильную тележку перекатывать. Не проснулся еще до конца; огромный и печальный, вышагивает за ней, как за катафалком…

Филейной трески нынче мало, все больше мелкая. Шурик Буряк за хабаровский нож встал. Когда Шурик за нож становится, у меня настроение повышается. Спокоен я: он один десятерых рыбой завалит.

Приготовился Шурик. Резиновые перчатки у него по локоть натянуты, кепка лихо заломлена, из-под нее светлый чуб.

— Поехали!

Вжик! Вжик! Вжик! Шурик для разминки тресочку по одной штуке под нож пускает. Левой рукой не глядя рыбу к себе, а правой — под нож. Вжик! Вжик! Вжик!

Рыбьи головы по желобку вниз летят, на транспортер отходов, и дальше на муку. Обезглавленная рыба по верхнему транспортеру — к матросам.

— Шевелись! — Шурик матросам вызов бросает.

Улыбается, уверен в себе, подлец. Теперь треску он уже двумя руками к ножу подводит. Длинное: вжжжжжжи-ик! — и полдесятка обезглавленной рыбешки на транспортере. Вжжжжжжжжи-ик! — Шурик словно на пианино играет, трудный аккорд берет.

Ну как им, чертом, не залюбоваться! Напевает себе под нос: «Ах, где мне взять такую те-е-е-ещу…», дергается, как на шарнирах, время от времени точильный брусок к дисковому ножу прикладывает — искры летят…

— Шевелись!

Легко, играючи завалил транспортер. Над головой у него полочка, там пачка «Примы». Мимо проходит мукомол Дмитрич.

— Покурим! — кричит ему Шурик и показывает глазами на пачку.

— Покурим, сынок. — Дмитрич достает сигареты, раскуривает, сует Шурику в уголок рта.

Снова сгорбился Шурик: вжик! вжик! вжик!

Любуется мукомол:

— Сынок, ты женат?

— Что ты, Дмитрич!

— А у меня дочка есть, тебе ровесница.

— Да ну?! — реакция у Шурика, как у космонавта. — Отдай за меня, Дмитрич, родственниками будем.

Улыбается мукомол, доволен:

— За тебя отдал бы, ей-ей, парень ты видный, работящий…

— Точно, Дмитрич! Я из морей вылезать не буду… Да я для нее — веришь?

— Опоздал, сынок, — говорит Дмитрич, выплевывая сигарету, — замужем она у меня, дочка… Скоро другая подрастет, погоди.

…Хожу по цеху, присматриваюсь, кто как работает. На Гришку Ходикова стараюсь не смотреть. Он шкерит рыбу, словно вышивает гладью. Сделает надрез по брюшку и скоблит ножичком не спеша. Даже голову набок склонит, любуется своей ювелирной работой. Ругай его, не ругай — никаких сдвигов. Подошел, привычно пристыдил, показал; Гриня привычно непробиваем. Отправил его с глаз долой на расфасовку.

Вот Толик Чепиков ручное филе делает. Красиво работает. Плавники с палтуса, словно стружку, снимает. Одним экономным движением. А затем еще два движения — и две половинки филе готовы. Рядом с Толиком — Ванюшка Мороз. Толик его воспитывает:

— Ты думаешь, это рыба перед тобой, думаешь — филе? Не торопись. Вот, смотри: р-раз ножом — кружка пива, два — еще одна, три…

— …еще одна! — торопится Ванюшка.

— Правильно, молодец! — хвалит Толик. — Давай теперь вместе. Р-раз — Черное море… не отставай, у тебя — только на билет в один конец, два — пальмы, три…

— …ых! Девушки! — орет сообразительный Ванюшка.


1 января

Новый год оказался лучше, чем ожидал. Заштормило, не работали всю ночь. Организовали праздничный стол. В 18.00 подняли тост со всей страной (радисты Москву поймали, хотя и плоховато, но слышно куранты).

— Ну, дорогие мои, с Новым годом вас, с новым счастьем! — Алексей Иванович сказал.

Вроде ничего в его словах нету особенного, обычные слова, но так искренне, тепло у него прозвучало, как будто дома, свою семью поздравлял Алексей Иванович.

…Концерт. Уборщица и официантка славно пели. На «бис» выступил тралмастер Ларин («И окурки я за борт швырял в океан…»). Мукомол Дмитрич читал свои стихи. Хорошо читал, и стихи хорошие, не зря Дмитрич на филфак поступил (он потом всю ночь из каюты в каюту кочевал со своими стихами, стриг славу). По лотерее много всякой всячины разыгрывалось, но самые счастливые выигрыши — бутылка шампанского и транзисторный приемник «Спидола».

* * *
Утром три трала подряд по десять тонн чистой филейной трески. Может быть, пошла наконец, родимая?

ЛЬДЫ РАСТУТ, КАК ГРИБЫ…

Штормит. Свирепые январские морозы, и штормит без конца. Мы стараемся тралить на участках воды, свободных от тяжелых льдов. Но в таких местах, стоит пройти судну лагом час-другой, весь бак превращается в сплошной каток; на брашпиле, надстройках, фальшборте нависают глыбы льда. Опасно.

…Это нам ни к чему,
Это пахнет полундрою, кореш!
Стал корабль кривобоким
                                        с гирей льда
                                                            на борту на одном!
Льды растут, как грибы…
Если вовремя льда не околешь,
Что ж тогда?
Оверкиль,
                или попросту —
                                         кверху килем!
(Игорь Строганов)
Нас из рыбцеха то и дело перебрасывают на бак бороться со льдом. Матросы ходят злые, усталые. И рыбу как следует не ловим, и дергают без конца из рыбцеха на палубу. И люди выходят из строя. В бригаде Алексея матрос Балыков отморозил руки, узбек Авликулов в постели, у него от переохлаждения бред, галлюцинации.

…Одеваемся потеплее, сверху непромокаемые проолифенные костюмы. У боцманской каптерки разбираем ломы, пешни, свайки, лопаты… Бешеный ветер валит с ног. Вода, сорванная с гребней волн, спрессованная в тугие хлесткие кисти, дробно обжигает лицо.

С чего начинать эту самую ледовую одиссею? Вообще-то в подобных случаях я как бы теряю свое бригадирство, вся власть на баке переходит к боцману. Он здесь хозяин, работодатель. Но боцман наш, парень спокойный, молчаливый, не любит командовать. Он работать любит. Долбит себе пешней, вот и бери пример, становись рядом, долби. Так что на баке у нас как бы безвластие. Полная свобода действий. Хочешь — стой, пока не закоченеешь, хочешь — выбирай себе любое приглянувшееся местечко, работай.

Интересно наблюдать за моряками в подобной обстановке. Сознательность, что ли, проверять каждого, уровень трудовой отдачи. Второй месяц я создаю бригаду. Плохо ли, хорошо, но дело движется. Пришли ребята с разных судов, быстро притерлись, привыкли друг к другу, начали представлять нечто единое. Коллектив? Каждый в ответе за всех и все за одного? Дело сделано и можно успокоиться?

Краешком глаза наблюдаю за моряками. Вот Толик Чепиков. Выбрал себе пешню поувесистее, идет на самый нос к левому наветренному борту. Да, это самый тяжелый участок. Волна, уже раздробленная на ветру, но хлесткая, как бич, накрывает его с головой, он дымится на морозе, как призрак. Толик стоит лицом к ветру, только голову круто наклонил, втянул в плечи, с силой вгрызается пешней в лед. Вот так мерно, уверенно, без перекура он будет очищать палубу метр за метром, если понадобится — всю вахту.

На правом борту Веня-слон. У него позиция удачнее, ветер бьет ему в спину. Но Вене не видно волны, поэтому каждый раз она обрушивается на него неожиданно, коварно, нервирует… Временами Веня останавливается и долго с тоской смотрит на море. Что-то непонятное творится с человеком, надо бы выбрать время, поговорить.

С широкой лопатой в руках мельтешит, прыгает посреди палубы Шурик Буряк. Кузнечик. Он успевает выбрасывать за борт лед, наколотый и Веней-слоном и Чепиковым.

В затишье, у самой рубки, Гусев Влад да два Гришки — Ходиков и Черный. Вид у них — как будто на троих у гастронома соображают. Дрожат от холода, сморкаются… Ладно, не буду вмешиваться, посмотрим, надолго ли вас, стоики, хватит.

— Сменному рыбмастеру зайти в рулевую рубку! — очередная команда по спикеру.

Поднимаюсь.

— Сейчас начнем трал выбирать, — говорит капитан, — всем быть наготове. Если возьмем больше трех тонн, — всем в рыбцех, меньше — продолжайте работать на баке…


5 января

Море по-прежнему не балует событиями. Живем ожиданиями, большими и малыми. Ждали разгрузку у базы, потом Новый год. Сейчас снова ждем базу и почту. Вот уже больше месяца — ни писем, ни газет. Ждем большую рыбу (она же нас дразнит маленькими вспышками). И самое главное наше ожидание — это, конечно же, возвращение в порт, домой.

РАЗГОВОР НАЧИСТОТУ

С Веней поговорили. Хорошо, по-мужски. Он зашел ко мне в каюту перед вахтой, хмурый, меланхоличный. Молча сел на диванчик, молча курил. И я курил, ждал.

— Спишусь, — сказал наконец Веня. — Надоело все, спишусь.

Я его успокаивать начал.

— Бывает, чего ты. Найдет полоса — хоть волком вой, но ведь нельзя же терять голову, пройдет. И потом, в чем, собственно, дело, Веня?

— Мне двадцать шесть, — усмехнулся он, — а я кто? Матрос — разве специальность?

— Конечно. И неплохая, кстати…

— Да ну?! Ай спасибо, утешил! Брось, рыбкин, лапшу на уши вешать. Ты эти сказки для Ванюшки оставь, а я сыт… Другие в двадцать шесть академики, в космос летают…

— У тебя десять классов, что же ты успокоился — учись.

Веня как будто ждал этого, глаза сузил:

— Где? На кого? У меня семья, кто их кормить будет?

— Ну хорошо. Спишешься ты, дальше?

— Там видно будет…

— В ГАИ?

— Так меня там и ждали… — Веня неожиданно трахнул по столу кулачищем, звенькнула, подпрыгнула связка ключей, над пепельницей поднялось облачко пепла. — Эх, рыбкин! Я ведь на берегу уже болтался. Два года почти. На элеваторе мешки таскал, в автобазе слесарил. Все не то. Опять в море пошел. А вот сейчас снова домой потянуло. Так и мечусь, как заяц: на берегу в море тянет, а в море — домой… Ну что это за профессия — матрос?! Так, мальчик на побегушках… Если бы кем другим, а так… Не хочу я больше матросом, тяжело, обрыдло, понял?

— Ну что ж, списывайся, Веня, понял тебя.

— Да? Понял? Ай спасибо! Дальше что? Не знаешь, а я знаю. Побичую, на мотоцикле погоняю, на базаре в очереди потопчусь — и опять… Опять сюда! В морях его дороги — я такие заметки не раз читал. До пенсии буду матросом пахать: радикулит мне море подарит, транзистор — местком, а? Хорошо! Просто прекрасно!

Вот теперь я, кажется, его понял. Не с одним, со многими моряками случались подобные метаморфозы. Я одного дрифмастера знал, он от моря в степи уехал, на целину, устроился там хорошо, а через несколько лет не выдержал, затосковал, вернулся. Снова в море пошел, но там понятно — дрифмастер на свою специальность не жаловался.

— Брось-ка ты, Веня, дурить. Мой тебе совет — поступай в мореходку. На штурмана. Чем плохая специальность? С твоими-то данными, с твоим голосом…

— Не надо, рыбкин. Пока штурманом стану — чокнусь.

— Ну, Веня… — я посмотрел на часы, — не знаю, что и сказать… Матросом тебе обрыдло, на штурмана учиться долго… Давай я тебя на рыбмастера натаскаю…

— Слушай! — Он вдруг что-то надумал. — А если рефмашинистом, а? Ведь это не так сложно, рыбкин. Я одного знаю, он вовсе без всякого диплома ходит… Слушай, помоги! Ну, в базе кому скажешь, в кадрах, курсы там какие, чтобы недолго… Вообще-то это ж идея, меня давно к рефмашине тянет, можно?

Вот люди! Зашел ко мне в каюту — я думал, веревку с мылом клянчить начнет, а сейчас ожил.

— Ладно, Веня, идея хороша, подумаем. — Я снова посмотрел на часы: до вахты оставалось пять минут. — Не будем тянуть резину. Давай так: ты пока изучай рефмашину, присматривайся, Леву попроси — поможет, а там видно будет. Не боги горшки обжигают, лады?

…Надо быть семи пядей во лбу, чтобы разобраться в каждом, понять, кто чем живет, чего хочет. Кто любит море в себе, а кто себя в море. Но то, что Веня-слон наконец пришел (за советом? помощью? просто поплакаться в жилетку?), хорошо.


12 января

Весь день обкалывали лед на баке.

Уловы по-прежнему две-три тонны за траление. Ни больше, ни меньше, как будто завхоз Посейдон отпускает строго по накладным…

У всех настроение кислое, и только Веня-слон (бывают же озорные повороты!) ожил, снова шумлив, энергичен. В лексиконе у него появились новые слова: компрессор, хладагент, холодоноситель, вакуум-насос, рассольная система… Чуть свободная минута — матросы в сушилку, а Веня в рефмашинное отделение. У него к рефустановке не просто интерес — одержимость какая-то появилась. Дай-то бог!

МОРЕ И СТО ХАРАКТЕРОВ

Ветер срывает кипящие вершины волн, распыляет, стелет над океаном. Вода дымится над полыньями; низкий туман, изморось тянутся причудливыми полосами…

Достается нашим добытчикам! Ночью сцепились тралами с мурманским траулером (ПР-ом). У него лошадиных сил побольше: протащил нас, как на буксире. Оторвал весь трал вместе с промвооружением. С утра до обеда делали новый трал, только отдали — зацеп: вдребезги.

…Выбираем трал на пятачке чистой воды. Не знаю, как получилось: то ли штурмана замешкались, то ли трал всплыл далеко от судна, во льдах, — пока его подтягивали, в широкое устье затянуло много ледяных глыб. Вот тут-то и выступил наш старший мастер добычи (старшой). Истинно цирковой номер продемонстрировал Иван Гайдуков. Он на шум в одних босоножках из каюты выскочил. Выхватил у кого-то из матросов нож, спустился по слипу на трал и айда по льду, набившемуся в куток, по неровностям: прыг-прыг (циркач!) все дальше от судна. Прожектор на него направили, видим — начал Иван полосовать ножом. Раскроил в доли пятиметровую прореху. Назад запрыгал. Руками балансирует, вот-вот свалится в воду, аж дух захватывает. Ну, думаю, выскочит сейчас Иван Гайдуков на палубу и рассыплется в реверансах, как после смертельного аттракциона… Выскочил. Ногами в босоножках подрыгал (по колено мокрые) — и в рубку благим матом:

— Полный вперед!

Когда ход набрали:

— Лево на борт!

Вот тут, при левом развороте, из прорехи трала начал выдавливаться лед. И только когда полностью вышел, старшо́й на негнущихся ногах (штанины от мороза — колом) заторопился в каюту.

…Штормит. Вода затопляет бункер с рыбой, хлещет изо всех щелей, гуляет по транспортерам, слизывая, как корова языком, рыбу на палубу.

Трудно матросам, работающим на ножах: живая мускулистая треска вырывается из рук, поднимает фонтаны ледяных брызг. Опасно на ножах. Шурик Буряк вчера кончик резиновой перчатки под лезвием оставил, палец немного задело. Я его освободил от работы, но Шурик выклянчил у врача десяток напальчников, натянул один на другой на палец — снова стоит за хабаровским ножом.

Гриня Черный работает за головорубочным «баадером» по левому борту. Из бункера в широкое отверстие на него льется вода. Не постоянно льется, а под крен: мощно, как из бадьи. И увернуться от струи Гриня не может: он стоит на маленьком пятачке, окруженном машинами и транспортерами. Проолифенная куртка с капюшоном защищает матроса от влаги, но не спасает от холода…

Как быть? Уйдет Гриня с рабочего места — и все, приостановится выработка филе. И оставлять матроса под ледяным душем нельзя — простудится.

— Все. Выключай машину, Гриня. Финиш.

Он послушно останавливает «баадер», выскакивает из-под струи.

— А чего?

— Потоп. Схватишь воспаление легких.

— Тю! А я-то думал… — Гриня снова включает «баадер». — Льет и пусть себе льет… Нам главное сейчас — филе побольше настругать, я правильно понимаю? А водичка по шее — не растаю, я ее, ледяную, с детства люблю…

Вспомнил я Гриньку с пешней в руках, отлынивающего от работы на баке. Не судите, да не судимы будете…

Ладно, Гриня, коли ты так ледяную водицу с детства любишь, работай. Воздастся!

Я дальше по цеху пошел, и вдруг — объявление по судовой трансляции. Голос у помполита торжественный, праздничный:

«Внимание, товарищи! Передаем важное производственное сообщение. Сегодня наш замечательный консервный мастер Алексей Ушаков выполнил рейсовое задание по выпуску консервов «Печень трески» на сто процентов. От имени…»

Я — быстрее в консервный цех.

Леха-уэловец сидит у закаточного станка, за гулом ничего не слышит.

— Выруби! — кричу я ему. — Да выруби ты свою шарманку, послушай!

«…и профсоюзной организации горячо поздравляем нашего славного, неутомимого труженика. Выполнение плана по консервам — это одна из первых ласточек…»

— Ну, — говорю, — дай пожму твою мужественную лапу, дорогой наш маяк, неутомимый труженик, ласточка!

— А-а! — отмахивается Леха. — Да брось ты!

— За месяц рейсовое задание сделал, это, Леха, не шуточки!

— Брось! Работаю как могу, работаю, как учили…

— По шестнадцать часов из цеха не вылезаешь!

— Не привыкать, потом отдохну.

— Сколько еще думаешь дать?

— А пока банки не кончатся… Тысяч двадцать осталось, как раз на сто пятьдесят процентов выйдет.

…Что за сумасшедшая вахта! Штормит не переставая. Рыбьими головами, хвостами, отходами забило шпигаты. Я в хлопотах не заметил, как почему-то крен на один борт, и воды сразу выше колена, и вообще положение аховое. А тут еще в памяти совсем свежий случай. На днях, в шторм, литовское судно точно при такой ситуации — шпигаты забило — чуть-чуть не затонуло. Целые сутки команда авралила: и откачивали-то воду и ныряли под нее, ледяную, проклятую, пока злосчастные шпигаты не прочистили…

Длинным железным крюком пытаюсь добраться до шпигата, пробить его — напрасно. Мешает решетка рыбинцев. Пробую ее приподнять, по плечи запустил в воду руки, не получается.

А вода все прибывает. Я физически, всей своей плотью, шкурой, ощущаю, как она прибывает: через бункер, через многочисленные пожарные рожки и шланги.

Если бы не крен! Если бы судно хоть на одну минуту завалилось на другой борт… Но что толку об этом мечтать — дорога каждая секунда.

Рядом Ванюшка Мороз завозился. Сопит, с другого конца пытается подцепить рыбинцы. Не получается у него, рука соскользнула: шлепнулся Ванюшка боком в воду, только брызнуло.

Я его таким взбешенным еще не видел. Ему бы вскочить, отряхнуться, а он со злости снова плюхнулся на карачки, рванул рыбинцы двумя руками — порядок! Он не то что рыбинцы — чугунный кнехт в таком озверении вырвал бы с корнем.

Я опять крюком начал шуровать; сначала мало-помалу, потом все заметнее, веселее пошла из цеха водичка. И вот уже водоворот, лунка над одним из шпигатов. Можно перевести дух. И хотя их еще вдоль борта три, но начало положено.

Ванюшка в сушилку помчался переодеваться, зуб на зуб не попадает, а я, оглядевшись, первого попавшегося на глаза матроса — Влада Гусева — позвал. Велел ему соседним шпигатом заняться, а сам побежал к следующему.

Ну, Владик потыкал-потыкал черенком и в раскрытый иллюминатор уставился. Чего он там интересного увидел? Я ему кричу: «Рыбинцы вначале подними, рыбинцы!» Он и рыбинцы черенком попытался подцепить, ногою в полуболотнике какие-то замысловатые па проделал… Отошел, сел на рыбообрабатывающий стол, насвистывает.

Я со своим шпигатом наконец справился — еще одна веселая лунка заиграла, — к Гусеву подскочил:

— Ну?!

— Не получается у меня…

Много хотелось сказать чего Владу Гусеву. А еще бы лучше схватить умника за шиворот — да под воду, под воду с головой… Нельзя, непедагогично.

…После перекура решил поставить Гусева на шкуросъемную машину. Он на шкерку трески по привычке направился, но я его остановил и велел стать на шкуродерку. Удивился Влад, прищурился:

— Эт-то почему вдруг? Почему — я, вон Ванюшка всегда стоит!

— Ты же над ним вчера смеялся в салоне… Помнишь? Как это: «Мушкетерам — мушкетерово, а Ванюшкам — шкуродерово»…

— Так я шутил…

— Вот теперь и покажи, как надо работать.

Такой разговор. Стоит Влад, переминается с ноги на ногу.

— Я… не умею на шкуродерке.

— Учись.

— Я лучше пойду шкерить.

Тут Веня-слон подскочил, он давно к разговору прислушивался. Побагровел Веня, бас его по цеху далеко покатился:

— А ну становись, куда велено!

— А т-ты… ты кто такой, тебе что?! — Влад не ожидал такого от Вени, окрысился.

— А мне-то… — Веня-слон сдерживал себя, не давал вырваться наружу ярости, — мне-то: хватит под пиджачка придуряться! Выгадываешь все, скользишь. Думаешь, не видим, слепые?

Толик Чепиков и Шурик Буряк прекратили работу. Влад Гусев как бы в кольце оказался, припертый к стенке.

— Ты, Влад, и в прошлом рейсе вот так же, — Толик Чепиков сказал, — помнишь?

— Как «так же»?

— Шнурком. Всё в сторонке; одни работают — сто потов с них, а ты… коробочки перевязываешь… На фасе тебе тяжело, в трюме тоже, на ножах боишься… А у кассы мы все равны, у всех один пай… Не так?

— Мы ж его обрабатываем! — закричал, как будто открытие сделал, Гринька Черный.

Я и не заметил, когда он появился. И Ванюшка уже здесь… Ого, почти вся бригада в сборе!

— Вон хоть Шурика возьми! Он ведь и за себя и за тебя на ножах стоит! — горячится Гринька. — Ты на его бинты посмотри. Он что, должен за тебя? Или я должен? Да я бы с таким не то что в разведку, я бы с таким…

— Потише, потише! — Алексей Иванович, помполит, тоже здесь. — Что тут у вас? Летучка? Производственное совещание?

— Комсомольское собрание у нас! — весело отвечает Шурик Буряк. Он один, кажется, настроен миролюбиво.

— Ладно, закругляемся, — басит Веня. И Владу угрожающе: — Ну, встанешь ты на шкуродерку, нет?

— А вот теперь, если вы так, я принципиально не встану, — цедит сквозь зубы Гусев. — Вы что на меня все? Что я вам такое сделал?

— Эх, Влад, Влад! Ничего ты не понял, — мрачно говорит Толик Чепиков. — Разве это мы на тебя все? Это ты против нас один, сечешь?

— Ему бы на СРТ поплавать, вот где школа!

— Да что с ним возиться — на камбуз перевести, и точка.

Ванюшка Мороз на равных с ребятами выступает. Только эмоциональнее, сердитее. Павку Корчагина вспоминает. Браво, Ванюшка, надежда тралового флота!

Время идет, и производство, что называется, стало, затормозилось, но это не зря потерянное время. Такой разговор давно назревал — пусть моряки отведут душу.

А когда все высказались, Алексей Иванович взял слово. Мы думали, он Владу разгон устроит, но Алексей Иванович вроде как и не сердится. Наоборот, в настроении хорошем, нас хвалит:

— Молодцы, ребята. Хорошо, что сами, в своем кругу, такие вопросы решаете. Вижу, коллектив у вас здоровый, крепкий. В таком коллективе, Владислав, нельзя себя так вести, нельзя так работать — стыдно.

Вот эта похвала коллективу мне особенно по душе.

…Разошлись все по цеху, один Влад на месте топчется. Хмур, щеки полыхают. Все правильно, я еще не встречал нормального человека, который бы после коллективной взбучки веселился.

Потоптался Влад, перекурил и… направился к шкуродерке. Включил мотор, осторожно положил на движущуюся ленту филейчик, который затрепетал на ножах и выскочил с другой стороны уже чистый, обесшкуренный…


7 февраля

Разбудил Алексея на вахту. А он улыбается. Подивился я: он обычно со сна не улыбается, сердитый.

— Сирень во сне видел! — таким тоном вещает, будто наяву увидел нечто необычайное: русалку, гномика в сомбреро… И продолжает: — Хорошо приходить из морей весной или летом. Уходить надо зимой, когда все голо, пусто, а приходить — летом… Мы в прошлом рейсе возвращались каналом в пять утра. Соловьи, зелень — как на другой планете с непривычки…

Слушаю его и тоже думаю о береге, как о другой планете. Неужели где-то есть другая жизнь, без этой бесконечной череды вахт — восемь через восемь, — без рыбы, чешуи, авралов?

Ученые всё чаще задумываются над тем, как влияет на людей изоляция. Особенно это важно в космонавтике. На молодых людях проводят эксперименты: изолируют на месяц, другой, третий, наблюдают… Но можно пойти и по другому пути. Раздать сотню (две, три, тысячу) анкет морякам дальнего плавания (лучше рыбакам), и пусть они честно ответят, как переносят оторванность от земли, близких, родных… По-моему, получится не менее полезная информация.

ВАНЮШКИН МЕРИДИАН

После четырехчасовой работы мы небольшой перекур устроили. Тут ко мне первый помощник подошел, спросил, сколько филе сделали и сколько еще думаем сделать до конца смены. Потом Алексей Иванович заметил: надо бы на судовую доску Почета двух матросов от бригады. Предложил подумать.

А что думать? Лучшие — они и есть лучшие. Но я все-таки решил перепроверить себя, услышать мнение бригады.

Ребята, не задумываясь, назвали Шурика Буряка и Толика Чепикова. Все правильно. Но тут Веня-слон поинтересовался: нельзя ли на доску Почета еще одного от бригады? Ну, думаю, уж не себя ли пророчит Веня? Можно, говорю, можно и третьего, если достоин.

— Достоин! — басит Веня. — Я за ним уже давно наблюдаю. Поначалу, честно, сомневался, но сейчас… Если быть объективным, если по совести… Работа прежде всего, я так понимаю. Надо выдвигать молодых, рыбкин. Предлагаю на доску Почета Ванюшку Мороза.

Ну, ребята сразу зашумели, развеселились: даешь Ванюшку Мороза! Решили: даем! Отлично работает парень, все технологическое оборудование освоил, приходит раньше всех, уходит из цеха последним. Много хороших слов услышал о себе Ванюшка.


В конце смены меня вызвали в рулевую рубку. Катер спускают на воду, нужно два-три матроса-добровольца выделить.

— А куда идем?

— За почтой на «Селигер».

Мои матросы уже переодевались в сушилке, устали до чертиков, но добровольцы нашлись. У Грини Черного корешок оказался на «Селигере» — решил его навестить. Ванюшка Мороз никогда не ходил на катере — разве можно упустить такой случай? Ну, и я тоже надумал прогуляться: кончились резиновые перчатки; может быть, удастся раздобыть у знакомых мастеров.

Пока мы догребли до «Селигера», пока пообщались с моряками, выслушали последние береговые новости, наступили сумерки, а затем и вовсе стемнело, так что возвращаться пришлось уже с зажженными фонарями.

Прямо по курсу, над самыми мачтами нашего приближающегося траулера, висела светло-желтая, немыслимо большая луна; от нее простиралась широкая световая дорожка. Мы скользили по этой дорожке, как по фантастической мостовой, выложенной яркими серебристыми бликами. Ванюшка зачарованно смотрел вперед; катер изредка захлестывали ледяные волны, но матрос не нагибался, не уклонялся от брызг — молча, зачарованно смотрел вперед. И вдруг я услышал, как Ванюшка негромко сказал:

— Лунный меридиан…

— Что, что? — Я подумал, послышалось.

— Это же лунный меридиан. Селеновый. Мы мчимся по лунному меридиану!

Впреди показалась огромная ледяная глыба, иссиня-фиолетовая, хорошо приметная в светлых бликах. Мы ее обогнули широким полукругом, так что на некоторое время выскочили из световой дорожки, а когда возвратились и легли на прежний курс, я подумал, как это хорошо и образно заметил Ванюшка — лунный меридиан. Можно двадцать лет бороздить океан, сто раз мотаться по нему на катере от судна к судну, тысячу раз видеть эту самую дорожку из бликов, и она так и останется для тебя дорожкой, но можно всего раз промчаться по этой сказочно блистающей магистрали и сразу окрестить ее селеновым меридианом. Да, Ванюшка, видимо, в душе настоящий поэт, романтик.


В салоне команды Веня-слон торжественно, как Левитан, выкрикивает фамилии, раздает письма. Извечные радости и огорчения…

Ванюшка Мороз — на это все обратили внимание, позавидовали — получил не меньше десятка писем. Он сразу уединился, залег в койку, наглухо задвинул шторки…

В половине четвертого я обходил каюты, поднимал ребят на вахту. Ванюшка не спал. Обложенный письмами, светло и открыто улыбался мне навстречу.

— От нее? Как звать-то?

— Люда.

— Любит?

— А то нет!

— А ты ее?

— Спрашиваешь!

— Ну, тогда, Ванюшка, — советую ему, — если такое дело — не тяни долго, не раздумывай, сразу с пирса бегите в загс.

— Ага!

— Напиши ей об этом. Подготовь заранее.

— Ладно. Я ей о многом напишу… Я ей на каждое письмо — по два накатаю… Про все: и про ребят и про море…

— Лунный меридиан не забудь!

— Что ты! — вроде как пугается Ванюшка. — О нем — в первую очередь. Я о нем теперь никогда не забуду.


На вахту Ванюшка заступал свежим, улыбчивым, хотя не спал всю ночь.

А вахта была обычная, похожая в целом и не похожая в деталях на сотни других, проведенных на промысле. Я ходил по цеху, давал указания, наставлял — привычно исполнял свои хлопотливые бригадирские обязанности. Ничего вокруг не произошло, все было обыденно, но подспудно я ощущал, как что-то непривычно томит меня, волнует, не дает покоя. Я отвлекался, забывался на какое-то время, но снова и снова возвращался к этому неприятному, назойливому томлению… Так продолжалось долго, почти всю вахту, пока я не понял: это вчерашняя прогулка по океану не дает мне покоя, это зарождается, зреет во мне непреодолимое желание поведать другим простую тайну Ванюшкиного лунного меридиана.


Северо-Западная Атлантика — Калининград

ФЛОТ ВЕДЕТ БОЙ

Александр Николаев НЕШУТЕЙНЫЙ РАЗГОВОР Стихотворение

Каблучками цокнув звонко
По булыжной мостовой,
Подбежал ко мне мальчонка:
— Дядя, дядя, вы — герой? —
Коль вопрос такого рода,
Да еще поставлен с ходу,
Подобрать сумей ответ…
Говорю смущенно: — Нет. —
Глянув вверх на дядю косо,
Буркнул юный гражданин:
— Я-то думал, что матросы
Все герои, как один…

Григорий Поженян ВСТРЕЧА С ДРУГОМ Стихотворение

Герою Советского Союза М. Подымахину

Кто бы знал, что через столько лет,
хоть бывают встречи и почище,
мы скрестим с тобой бурунный след
и опять увидимся, дружище.
Тот же жесткий взгляд, упрямый рот,
реже волосы, крупней морщины.
Это на флотах не без причины:
службы соль всегда свое возьмет.
Нам не привыкать. И посложней
были дни из послужного списка.
Помнишь брешь в молу Новороссийска,
купол неба, красный от огней,
три прорыва в порт и на борту —
рослые матросы Белякова?
Помнишь наши клятвы и мечту,
чтобы первый орден — «Боевого»?..
Койки госпитальные. Опять
Керчь, и Севастополь, и Констанца.
Вместе всю войну провоевать
и, не попрощавшись, расставаться —
Это очень просто, по-мужски:
«Флаг — до места», — и взглянули строго.
У тебя в морях твоя дорога.
Мне ж грустить до гробовой доски
по дорогам, синим сквозь туман,
по друзьям, несущим флаг в дозоре.
Не меняй на море океан,
как на землю променял я море.

Сергей Баранов НЕИЗВЕСТНЫЙ МАТРОС Стихотворение

Прибоя глухие удары
До города ветер донес.
На тихом Приморском бульваре
Стоит Неизвестный матрос.
Душа у него нараспашку,
Приподняты брови чуть-чуть.
Его боевая тельняшка
Не скроет могучую грудь.
Над бухтой
                  огни вечерами
Мерцают в сиреневой мгле.
Он с нами теперь и…
                                 не с нами:
Погиб он на Малой земле…
Он видел подруги страданья,
Но в горе утешить не мог.
Приходит она на свиданья,
Рыдает у каменных ног…
И дома,
            в бессонные ночи,
Бывает обидно до слез,
И верить подруга не хочет,
Что ты — Неизвестный матрос!

Николай Воронкин РОЖДЕНИЕ МАЛОЙ ЗЕМЛИ

В жизни почти каждого человека есть такие события, которые навсегда остаются в его памяти. И чем дольше живет человек, тем сильнее они западают в душу.

Таким незабываемым событием для нас, бойцов отряда особого назначения майора Цезаря Львовича Куникова, стала ночь с 3 на 4 февраля 1943 года. С этого момента высадки морского десанта в тыл врага начался отсчет времени рождения Малой земли. С этих огненных минут начался легендарный ратный подвиг малоземельцев, длившийся 225 дней, вплоть до освобождения Новороссийска.

Подвиг этот вписан яркой страницей в историю Великой Отечественной войны. А мне довелось быть одним из участников десанта.

В первых числах января меня вызвал начальник артиллерии Новороссийской военно-морской базы майор М. С. Малахов и без предисловия сказал:

— Вчера заглянул ко мне Куников. Он формирует из добровольцев отряд особого назначения. Я не могу вам раскрыть, да я и сам не знаю плана всей операции, но скажу лишь, что для ее успеха, для успешной стрельбы артиллерии надо иметь в боевых порядках отряда корректировочный пост. Мы решили предложить вам должность его командира как уроженцу здешних мест и уже бывалому десантнику.

Малахов помолчал немного, потом добавил:

— Задача ответственная, таких масштабов использования артиллерии у нас еще не бывало. Да и рискованное дело… Поскольку отряд формируется из добровольцев, то хорошенько обдумайте наше предложение, а вечером позвоните.

— Чего думать? Я согласен.

— Вот и добре, — улыбнулся майор.

Спустя несколько дней на Тонком мысу в Геленджике я встретился с Цезарем Львовичем Куниковым. Он представил меня находившимся в кабинете заместителю командира отряда по политчасти старшему лейтенанту Н. В. Старшинову и начальнику штаба капитану Ф. Е. Котанову.

— Ну что ж, товарищ майор, — сказал Котанов, — с прибытием посланца от «бога войны» формирование отряда можно считать законченным.

Отпустив своих помощников, Куников оценивающе глянул на меня. Я тоже исподволь присматривался к этому уже хорошо известному среди моряков человеку. Он был среднего роста, крепкого сложения. На усталом лице живо поблескивали карие умные глаза. Потерев большую залысину на лбу, Куников обратился ко мне с довольно странными, на первый взгляд, вопросами: где родился, как учился, чем увлекался… Потом разговор сам собой перешел на десанты в Григорьевку под Одессой и под Керчь, в которых мне довелось участвовать. Его интересовала буквально каждая деталь, вплоть до времени, нужного для развертывания радиостанции, выбора целей, передачи корректировочных данных, открытия огня по врагу.

Мы толковали почти час. Куников очень обрадовался, когда я сказал, что мы с ним уже знакомы, и напомнил о встрече возле Соленого озера на Таманском полуострове. Он тогда со своим батальоном морской пехоты прикрывал отход наших сил от Темрюка и, прощаясь, сказал: «До скорой встречи в Новороссийске!»

Потом Куников высказал интересные соображения об использовании артиллерии:

— Запомни, лейтенант! Будущее артиллерии — в стрельбе по площадям. Сто, двести, а то и пятьсот орудий на квадратном километре будут обрабатывать своей мощью один квадратный километр обороны врага, вплоть до полного подавления всех его огневых средств, и только тогда будет бросаться в атаку пехота. Сейчас мы просто технически и организационно не готовы к решению таких задач, но это скоро будет. В предстоящей операции мы применим способ движения первого броска десанта за огневым валом. То есть мы будем высаживаться на берег противника в разрывы своих снарядов, и, как только мы зацепимся за берег, артиллерия с точностью до секунды должна свой огневой вал перенести на двести метров вперед.

Вот тут ваша роль корректировщиков колоссальна. Вы своей предварительной артиллерийской подготовкой должны не только произвести побудку обороны противника, а по возможности уничтожить ее или подавить. Иначе смысл внезапности пропадет. Артиллерии у вас достаточно. Позже мы продумаем, когда нам с вами лучше высаживаться: первыми или когда уже полоса берега будет занята боевой группой. Тут надо взвесить и «за» и «против». При всех вариантах вы должны быть всегда вблизи меня. И последняя просьба. Когда будете окончательно корректировать план артиллерийского обеспечения высадки, особенно тщательно подойдите к уничтожению минных полей в районе высадки. Попросите Малахова, лично для меня, выделить одну лишнюю батарею. Не скрою, боюсь я. Не хочу глупой смерти на мине… — Он помолчал и добавил: — А сейчас устраивайтесь с жильем и завтра с начальником штаба езжайте к Малахову и командиру дивизиона катеров, которые нас будут высаживать, Сипягину, вплотную отрабатывайте вопросы взаимодействия. — Вставая, Куников дал мне газету «Правда». — Внимательно прочтите эту статью, — напутствовал он, показывая подчеркнутые карандашом заголовок и особо интересные места.

В статье «Уроки боев за Великие Луки» говорилось о тактических приемах борьбы малокалиберной артиллерии в уличных боях.

Так же как со мной, Куников беседовал с каждым новым человеком и только после этого зачислял его в отряд.

На постой капитан Котанов определил меня в одну комнату с командиром боевой группы лейтенантом Г. В. Слеповым. Как только я услышал эту фамилию, меня охватило радостное волнение. Гриша Слепов, командир пулеметного взвода на Тамани! С ним мы более года воевали на батарее, взрывали ее и последние отходили на катерах в Новороссийск. Гриша Слепов, командир первого взвода в моей роте, которая остановила врага в сентябре 1942 года под цементными заводами. После моей контузии он принял под свое командование остатки роты. Значит, и ребята здесь! Я не стал ожидать его возвращения и побежал в район, где он проводил тактическое учение с боевой группой.

Встреча была волнующей и радостной до слез. Пятьдесят пять моих товарищей-артиллеристов, а потом бойцов роты морской пехоты, уцелевших из двухсот пятидесяти, теперь составили третью боевую группу нашего отряда. Возглавил группу Слепов.

До самой зари мы с Гришей не сомкнули глаз. Вспоминали живых и мертвых боевых товарищей. После боев под цементными заводами остатки батальона перебросили в Фальшивый Геленджик и влили в состав 3-го боевого участка противодесантной обороны побережья, командиром которого вскоре назначили майора Куникова. Когда ему поручили формировать десантный отряд, он предложил Слепову с бойцами пойти под его начало. Гриша охотно согласился.

Другие боевые группы были созданы из остатков расчетов батарей лейтенантов Павлова и Лаврентьева и разведроты лейтенанта Пшеченко. По названиям частей, в которых раньше служили бойцы отряда, я понял, что в него собраны лучшие воины, с которыми можно смело идти в огонь и в воду.

Назавтра я снова побывал у начальника артиллерии базы Малахова и вместе с ним отобрал людей в состав корректировочного поста. Командиром отделения корректировщиков стал старшина первой статьи Анисимов, командиром рации — младший сержант Кудий, радистом — матрос Иовенко. Все они были отличными специалистами, не раз побывали в самых рискованных переделках.

Вечером того же дня капитан Котанов пригласил меня поехать вместе с ним в дивизион сторожевых катеров, с которыми нам предстояло взаимодействовать. Дорогой он рассказал о себе. Родителей Федор потерял рано, и второй матерью стала ему армия. В двенадцать лет его зачислили воспитанником музыкантской команды, а когда подрос, поступил в училище. Перед войной служил командиром роты в местном стрелковом полку. Котанов мне сразу понравился своей исполнительностью и внешним видом бывалого строевика.

Возле причалов нас поджидал командир дивизиона сторожевых катеров капитан-лейтенант Сипягин. Котанов уже рассказал мне его военную биографию, и я с уважением смотрел на высокого смугловатого человека, награжденного двумя орденами Красного Знамени, участвовавшего в обороне Одессы, Севастополя, Керчи и Новороссийска.

Мы очень быстро согласовали таблицу взаимодействия, и я с удовлетворением отметил, как смекалисто ухватывал Сипягин суть предстоящей боевой задачи.

Побывали мы в этот день и в полку штурмовой авиации, которым командовал молодой, но уже удостоенный звания Героя Советского Союза капитан Мирон Ефимов. Мы с ним были знакомы, и, уточнив свои действия по поддержке десанта, Ефимов попросил меня устроить ему встречу с майором Куниковым. Дело было в том, что жена Мирона, Аня Бондаренко, находилась в нашем отряде и, конечно, собиралась идти в десант. Но муж знал, что она готовится стать матерью.

Случай был не ординарный, и вечером я свел Мирона с Куниковым. Через полчаса Мирон зашел ко мне и дружески обнял за плечи:

— Все в порядке. Спасибо! А за поддержку с воздуха не беспокойтесь. Мои соколы не подведут.

Я поглядывал на своего командира и удивлялся, что он в тридцать один год выглядел гораздо мудрее и старше своих сверстников. До войны Цезарь Львович закончил три курса Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе, МВТУ имени Баумана и Промышленную академию. В двадцать шесть лет он стал главным инженером Наркомата машиностроения СССР. Затем работал главным редактором газеты «За индустриализацию». Имел бронь как нужный специалист, но разве таких, как он, возможно удержать в тылу? Добился назначения командиром отряда водных заграждений армии, потом был переведен в Азовскую флотилию на должность командира отряда катеров, а позже стал командиром отдельного батальона морской пехоты. Неудивительно, что именно на него пал выбор командования и ему доверили отряд особого назначения.

Расчет моего корпоста принимал участие во всех тренировках и учениях десантного отряда. Для нас начались бессонные ночи и изнурительные дни. Выходы на катерах в штормовое зимнее море, высадки на каменистое необорудованное побережье. Мокрые, в обледенелой одежде, упрямо шли мы навстречу пронизывающему ветру, стреляли, бросали гранаты. Все мы понимали суворовскую заповедь: чем больше прольешь пота на учении, тем меньше крови в бою.

Почти каждый вечер в отряд наведывались старшие начальники. У нас побывали командующий Закавказским фронтом и члены Военного Совета фронта, руководство Черноморского флота и 18-й армии. Особенно приятное впечатление произвел на меня да и на всех десантников начальник политического отдела этой армии полковник Леонид Ильич Брежнев. Очень просто и доверительно говорил Леонид Ильич о необходимости перехитрить и застать врага врасплох, о том, что умение и смекалка каждого бойца — залог сохранения его собственной жизни и жизней товарищей.

В эти же дни мы узнали о потрясающем военном событии — разгроме гитлеровцев под Сталинградом. На митинге выступили Куников и Старшинов, призывая и нас бить врага по-сталинградски. По возбужденным лицам командиров мы поняли, что и наш черед идти в бой не за горами. Не знали мы только до сих пор, на каком участке побережья нам предстоит высадиться.

И вот на следующий день после митинга нам подали крытые машины, и мы, командиры, поехали на рекогносцировку. Но куда? На мыс Пенай, прямо на КП батареи, на которой я совсем недавно служил. Я хорошо знал соседнее с мысом побережье и еще до раскрытия недавней тайны точно угадал место высадки. Но все равно я с волнением слушал задания, которые давали Куников и Котанов каждому командиру боевой группы, внимательно рассматривал в сильный бинокль узкую полосу побережья от мыса Любви до основания Суджукской косы.

Дерзким и вместе с тем простым был план броска десантников во вражеский тыл. И хотя в боевом приказе этого не было сказано, но мы догадывались, что конечной целью операции было освобождение Новороссийска силами армии и флота. Нам же надлежало посеять панику в тылу врага, отвлечь его внимание от направления главного удара.


И вот наконец пробил назначенный час.

3 февраля, после обеда, отряд построился в две шеренги, и после переклички капитан Котанов доложил командиру, что отряд построен.

Куников со Старшиновым медленно обошли строй, потом командир обратился к нам с краткой речью. Он не скрывал всей трудности предстоящей задачи.

— Скоро мы лицом к лицу встретимся с врагом, — говорил он. — Вооруженный до зубов, он сидит, окопавшись на исконном нашем берегу. И хотя каждый из нас по опыту и военному мастерству сто́ит трех бойцов, думать о легкой победе глупо. Предстоят упорные, кровопролитные бои. Готов ли каждый из вас к таким испытаниям? — спросил Куников и сделал паузу. Внимательно оглядел молчаливый строй и продолжал: — Все вы добровольцы. Кто считает, что не выдержит испытаний, может в десант не идти.

Щадя самолюбие людей, он не стал приказывать им выйти из строя, сказал:

— Ровно через десять минут прошу снова построиться. Тем, кто не уверен в себе, в строй не становиться. Они будут отправлены в свои части как прошедшие курс учебы… Товарищ капитан Котанов! Распустить бойцов на перекур и через десять минут построить вновь! — распорядился командир.

Когда отряд построился, недосчитались всего лишь двух человек.

Потом Старшинов зачитал текст клятвы, последними словами которой были:

«…Нашим законом есть и будет только движение вперед. Мы победим! Да здравствует наша победа!»

Под клятвой первыми поставили свои подписи Куников, Старшинов, Котанов. Потом в строгом и торжественном молчании поочередно расписались все остальные бойцы и командиры отряда.

Товарищ Л. И. Брежнев, участвовавший в подготовке десанта, пишет в книге «Малая земля»:

«Мысленно возвращаясь к тем штормовым дням, вспоминая суровую клятву, я всегда испытываю душевное волнение и гордость. История знает немало героических подвигов одиночек, но только в нашей великой стране, только ведомые нашей великой партией, советские люди доказали, что они способны на массовый героизм».

Поздно вечером отряд подошел к пирсу, где уже стояли готовые к приему десантников катера. Совершенно верно пишет Леонид Ильич Брежнев, что он не видел на пристани ни одного хмурого лица, лица были скорее веселые, в них читалось нетерпение.

Я со своим корректировочным постом погрузился на флагманский катер. Вслед за нами отошли ведомые, растворился в темноте оставленный берег: затемненный Геленджик и призрачные горы. Штормит, на волне маленькие катера, валкие. Медленно тянутся минуты перехода, но вот катера замедляют ход, из строя кильватера они выстраиваются в линию фронта. В рубке флагмана тесно, плечом к плечу стоят старший лейтенант Крутень, Сипягин, Куников, Старшинов, Котанов и я.

Куников взглянул на часы: было 01.00, и, наклонясь ко мне, сказал:

— Ну, «бог войны», давай!

Я дрожащим от волнения пальцем нажал на тугой спуск ракетницы. Ракета, шипя, взвилась над Цемесской бухтой. Ее трепетный свет на миг осветил катера и чернеющую полоску берега. Не успела она потухнуть, как позади нас тишину ночи разорвали залпы десятков наших тяжелых батарей. Берег запылал огнями вспышек. Снаряды со скрежетом и свистом проносились через наши головы, и там, где они с грохотом обрушивались на вражеские позиции, вставали султаны снежно-земляной крутоверти, располосованные снизу золотыми молниями. Это били мои коллеги по оружию: старшие лейтенанты Зубков, Давиденко, Гермата, Иссаюк, Зайцев, капитан Челак, подвижная группа капитана Шкирмана, дивизионы армейской артиллерии. Прорезая темноту трассами ослепительного огня, били реактивные установки с тральщика «Скумбрия». Невдалеке от нас, пересекая курс, промчались два торпедных катера и поставили дымовую завесу. Вскоре мы вынырнули из дымовой завесы, и я совсем рядом в отблесках рвущихся снарядов увидел берег. Командир простуженным голосом подал команду:

— Приготовиться!

Шквал артиллерийского огня скачком перенесся в глубину обороны. А наш катер с шумом врезался в прибрежный песок.

— Сходни! — крикнул командир.

И вот уже первые десантники кинулись по сходням на берег, но вдруг из-под железнодорожного моста в упор ударил крупнокалиберный пулемет. Его трассы с треском прошили рубку. Упали матрос-сигнальщик, командир катера Крутень, но ухнул сильный взрыв противотанковой гранаты — и пулемет замолк. Это лейтенант Пшеченко, рискуя жизнью, спас командование отряда от неминуемой гибели.

Я сбежал на берег. Анисимов с автоматчиками полукольцом окружили меня и радистов. Затем Анисимов стремительным броском исчез в темноте. Кругом неистовствовала пальба, но противник под неудержимым напором отходил к железнодорожной насыпи. Из темноты слышен голос Анисимова:

— Лейтенант и Кудий, сюда!

Немецкий блиндаж. Разворотливый Анисимов уже зажег немецкую спиртовку и раздувает затухшую было «буржуйку».

— Связь! — командую привычно я и машинально, как на учении, засекаю время.

И — о чудо! — как на учении, младший сержант Кудий через три минуты докладывает:

— Товарищ лейтенант! Связь с землей установлена!

Автоматчики полукругом легли около блиндажа. Анисимов спустился к нам и, обращаясь ко мне, счастливым голосом сказал:

— Ну, командир, повезло нам как никогда! Вы знаете, мы высадились прямо на огневую позицию противокатерной батареи противника, но молодцы ваши братцы артиллеристы! Они так немчуру придавили, что она даже ни одного выстрела не успела сделать.

Быстрота, с которой боевые группы захватили сильно укрепленную полосу побережья, была прямо-таки поразительной. Куников вошел на КП командира немецкой батареи, где еще теплилась железная печь и в беспорядке валялись личные вещи и предметы военного обихода. Не теряя ни минуты на обживание, он сразу приказал подать ему связь с командирами боевых групп и приступил к боевому управлению.

Отделения Диброва, Богданова, Сморжевского, Зинченко, Романова и другие уже выполнили задачу дня и двинулись было в глубь города. Но Куников приказал Котанову окопаться на занятых рубежах и создать плотную круговую оборону, особенно на флангах, упирающихся в бухту.

В четыре часа утра с района 7-го и 9-го километров Военно-Сухумского шоссе начал высадку 2-й эшелон десанта в составе трех рот под командованием капитанов И. В. Жернового, И. М. Ежеля и старшего лейтенанта Дмитряка. Вскоре Дмитряк был тяжело ранен, и роту принял лейтенант В. Ботылев. Теперь нас стало восемьсот человек.

Зато неудача постигла главные силы десанта в районе Южной Озерейки. Противник, догадавшись о направлении нашего главного удара, сконцентрировал превосходящие по численности силы и огневые средства и глубокоэшелонированной обороной наглухо закрыл единственную дорогу — ущелье на Новороссийск. Высаженный в первом броске батальон капитана Кузьмина ударами противника с флангов был отрезан от берега. Болиндеры с основной ударной силой — танками — были подожжены артиллерией врага и вскоре затонули. Сильный огонь противника, начавшийся на море шторм и наступающее утро не позволили высадочным средствам пополнить батальон Кузьмина.

Эскадра боевых кораблей, прикрывающих высадку, и корабли, на борту которых находились бригады морской пехоты, были вынуждены уйти в Туапсе и Геленджик. Кузьмину приказали с боем выходить из окружения и прорываться к нам в район Мысхако. Наше направление из демонстративного стало главным.


Я обосновался как раз в центре боевых порядков отряда, на крыше двухэтажного дома конторы рыбозавода, а радисты — на его первом этаже. Связь с КП батареи Зубкова, на котором одновременно находились командные пункты начальника артиллерии и командира артполка особой мощности резерва Главного командования, была устойчивой. С КП Куникова меня связал прямой телефон.

К утру 4 февраля наш отряд занимал узкую прибрежную полосу от основания Суджукской косы до школы на мысе Любви. Это около 3—3,5 километра по фронту и километр — полтора в глубину. В Станичке передний край проходил по улице Азовской. С моей крыши район обороны просматривался как на ладони. Мы сидели внизу, а противник, охватывая нас с трех сторон, занимал все господствующие высоты. Совсем близко по окраине Станички, загораживая собою город, возвышалось кладбище, левее, километрах в двух — высота 307,2, — главные опорные пункты сопротивления противника. Оттуда непрерывно неслись в нашу сторону снаряды и пули.

— Говорит Куников! Как устроились? — услышал я в телефон. — Люди, рация, все в строю?

— Так точно!

— Я знаю, что вы рядом и сидите выше нас всех. Поэтому возлагаю на вас обязанности моего передового наблюдательного пункта. Все, что заметите вокруг — любое передвижение противника на море, суше и воздухе, — немедленно докладывайте на КП. А сейчас коротко доложите все, что видите.

Я доложил.

— И так в дальнейшем подробно докладывать обо всем. Анализ и выгоды по обстановке — дело моего штаба. Все для нас главное, но очень внимательно наблюдайте за флангами. Мы захватили хоть маленький, но плацдарм, и, пока подойдут основные силы, мы должны любой ценой выстоять; твоя артиллерия — главная сила в решении этой задачи. И прошу тебя — поберегись!

Перестал падать с неба промозглый дождь со снегом. В лучах восходящего солнца четко проступили контуры гор и городских строений. Только семь вершин Мысхако были задернуты пеленой тумана. Анисимов, стоявший слева от меня, за дымоходной трубой, тихо доложил, хотя вокруг грохотало:

— Батя! На кладбище приехали генералы!

Я навел на вершину кладбища бинокль и отчетливо увидел две автомашины и бронетранспортер. Группа немецких офицеров рассматривала в бинокли наш район обороны. Стоящий в центре группы офицер в кожаном реглане перстом указывал то на левый, то на правый наши фланги, потом резким взмахом руки рубанул вниз. Я догадывался, о чем он говорил. Немецкий стандарт борьбы с десантами — атаками с флангов отрезать от моря, затем нанести расчленяющий удар в центр и по частям уничтожить.

Я быстро передал координаты артиллеристам.

— Падает! — донесся голос Кудия снизу.

Это Зубков ударил по кладбищу. Снаряды упали с недолетом и правее. Я ввел корректуру. Генералы и их сопровождение бросились к машинам. Но шквал огня уже обрушился на макушку кладбища. Зато над нами в воздухе повисла «рама». Как только его не называли, этот самолет «фокке-вульф» с двойным фюзеляжем, — и «старшиной», потому что он прилетал точно в определенные промежутки времени, и «агитатором», так как нередко он бросал листовки, — но все-таки прозвище «рама» прилипло к нему больше всех. В основном этот самолет выполнял функции разведки и корректировки артиллерийского огня. После его появления всегда надо было ждать беды. И точно. Ударили артиллерийские и минометные батареи противника всех калибров. Вся наша «пядь земли» покрылась грибовидными султанами разрывов. Из-за Мысхако появились двенадцать пикирующих бомбардировщиков Ю-87, и через несколько минут у меня на крыше стало темно от разрывов снарядов, мин, авиабомб и сплошной пелены дыма. Из района кладбища ясно доносился характерный гул танковых моторов. Кричу вниз:

— Вызывайте Малахова! Немедленно открыть неподвижный заградительный огонь! Ефимову выслать штурмовиков в район кладбища!

Самолеты ушли, стало тише, осели поднятые разрывами авиабомб пыль и дым, и я увидел до десяти танков в сопровождении батальона пехоты. Артиллерия била по нашим флангам. Но вот, перекрывая гул немецкой батареи, ударили дивизионы — мой и майора Матушенко. Снаряды поставили стену разрывов перед танками. Пехота пригнулась, танки замедлили ход. Наши снаряды начали падать плотнее, вспыхнули сразу два танка, другие попятились назад, а два повернули куда-то влево.

Две вражеские роты перешли в наступление из района радиостанции и лагерного поселка — это уже с левого фланга. Но вот из-за Дооба, с неба, коршунами упала пятерка штурмовиков ИЛ-2. Их вел бесстрашный ас Миша Филиппов.

— «Грозный», я — «Сокол-5»! Дай целеуказание! — просит он.

Я передаю ему нужные данные. Слышен характерный шипящий со скрежетом звук авиационных «эресов», длинные шлейфы трасс пронизывают пространство около кладбища. Загорелось еще два танка, остальные, теперь уже не пятясь, а на полном ходу уходили восвояси. Пехота дрогнула и побежала. Мне уже не видно, а штурмовики делают еще два захода по обратному скату кладбища, нанося удары по скоплению войск второго эшелона. Но зато я ясно вижу, как слева противник перемахнул через железнодорожную насыпь и подошел ко мне на дистанцию 300—400 метров.

— «Грозный»! Ну как? — спрашивает Филиппов.

— Отлично! Молодцы! Быстрее возвращайтесь.

— Понял! Ждите!

И вот с Кабардинки взлетает новая пятерка, ее ведет сам комполка Ефимов. С высоты 20—25 метров «летающие танки» обрушили всю свою огневую мощь на цепи наступающих. Те остановились, залегли. Но в это же время из-за Мысхако появились пятнадцать Ю-87 в сопровождении истребителей МЕ-109Ф, наперерез им кинулись наши ЛА-5. Один наш ИЛ-2, оставляя за хвостом шлейф дыма, врезался в землю, правее радиостанции. Ударил по врагу артдивизион подполковника Неймарка. «Козлы» — пикирующие немецкие бомбардировщики — обрушили груз бомб на район пирсов и КП Куникова. Земля содрогнулась, последние доски настилов на пирсах взлетели в воздух. Небо опять померкло. Смерч огня и раскаленной стали бушевал над нашим клочком земли, и она судорожно дрожала.

Я стоял, плотно прижавшись к кирпичному дымоходу трубы. Спасибо печникам — отлично и прочно клали они трубы. Пули ежесекундно искали меня, одна, срикошетировав, попала мне в полусогнутую ладонь и обожгла. Дальше ждать было опасно, и я, стараясь перекричать гул, сообщил Кудию на рацию:

— Передавай Малахову три раза подряд: исполнить «Ураган».

Это был условный сигнал на огневое окаймление нашего участка обороны всей артиллерией базы и армии. Еще там, в курортном Геленджике, Малахов строго предупреждал меня: «Этим сигналом не злоупотреблять, давать его только в крайнем случае».

В последующем кромешном аду огня и дыма я только мысленно мог представить себе, зная таблицу взаимодействия, как все выглядело на практике. Ударил артполк особой мощности Резерва Главного Командования по батареям противника крупного калибра. Артиллеристы открыли заградительный огонь по периметру нашей обороны, штурмовики нанесли удар по вторым эшелонам. И все это продолжалось более часа. К исходу дня стало ясно: расчленить, подавить и сбросить нас в море противнику не удалось. Приказ немецкого генерала не сработал. Помимо того, что оборонялись моряки, мы находились в пределах досягаемости нашей артиллерии.

С наступлением темноты позвонил Котанов:

— Ну, «бог войны», огромное спасибо! Молодцы твои артиллеристы. День выстояли. Давай спускайся к нам.

За все это время я не был внизу. Радисты оказались молодцами. Они подорвали доски пола и спустились вровень с фундаментом и даже благоустроили свой «кубрик». Только прямое попадание могло уничтожить рацию.

На первом этаже дома раненые лежали так плотно, что некуда было ступить ногой. Одни бредили, другие просили пить, но воды не было. Их перевязывали, увещевали и отвечали на все их вопросы наши многострадальные медицинские сестры Нина Марухно, Зина Романова, Лида Верещагина и Маша Виноградова.

В темноте ночи дул норд-ост, и совсем рядом о берег бились свинцовые волны. Приподняв плащ-палатку, я зашел на КП. Трепетный свет фитилей, вставленных в снарядные гильзы, скупо освещал помещение. И, видно, потому, что я действительно был представителем грозного «бога войны», меня тепло встретили и каждый старался сказать что-то приятное. Все грязные, уставшие, с воспаленными веками, только блеск глаз выдавал радость первой удачи.

Куников, Старшинов и Котанов сидели за столом, слушая рассказ высокого и худущего краснофлотца Володи Сморжевского. Еще не остывший от возбуждения, он говорил сбивчиво, перескакивая с одного эпизода на другой.

— Видели героя? — спросил нас Куников, когда Володя ушел. — Жаль только, доложить как следует не умеет. А ведь больше двух десятков фашистов порешил, среди них — четырех офицеров.

Помолчав немного, майор улыбнулся каким-то своим мыслям, затем посерьезнел и начал совещание:

— Товарищи, я пригласил вас, чтобы подвести итоги первого дня боев и поставить задачи на завтра. Так мы будем делать и впредь, чтобы была полная ясность обстановки. Итак, захваченный нами плацдарм стал реальностью. Более того, мы оказались на главном оперативном направлении. Пока основные силы десанта перегруппируются и подойдут к нам, мы должны держаться насмерть. Начало высадки главных сил ожидается завтра в ночь. Учтите, что пока противник бросил против нас не все свои силы, часть его войск пока в Южной Озерейке. Сообщили про то несколько бойцов, прорвавшихся оттуда сюда, к нам. Сегодня против нас действовали две вражеские дивизии, завтра их может быть три. Положение трудное, но не безвыходное. Главная задача — не дать немецкой пехоте отрезать нас от берега. Борьбу же с танками и артиллерией противника, — Куников посмотрел в мою сторону, — будет вести наша артиллерия. Надеюсь, так же успешно, как и сегодня.

— Постараемся, товарищ майор! — приподнялся я со своего места.

— Но на «бога войны» надейтесь, а сами не плошайте, — сказал остальным Куников, потом обернулся к замполиту: — Теперь слушаем тебя, Николай Васильевич.

— Я хочу отметить массу случаев героизма и самопожертвования наших бойцов, — начал Старшинов. — Вот только некоторые примеры. Младший сержант Богданов подпустил вплотную автомашины с вражеской пехотой, поднял в атаку свое отделение и гранатами подорвал два грузовика, а огнем из автоматов уничтожил почти три десятка солдат и офицеров. Другой младший сержант, Романов, засек пулеметную точку, укрытую под железнодорожной насыпью, обошел с тыла и забросал гранатами. А после со своим отделением захватил легкое орудие и три пулемета. Сержант Кирилл Дибров со своим отделением овладел двумя вражескими дотами…

Старшинов называл еще фамилии, приводил факты, говорящие о том, что десантники не зря так тщательно готовились к операции. Навыки, полученные тогда, здорово пригодились теперь.

После замполита Куников предоставил слово капитану Котанову.

— Из показаний пленных видно, что против нас действуют две дивизии, — сказал начальник штаба. — Одна из них горнострелковая. Как уже сказал командир, завтра ожидается прибытие третьей. Наши потери составили тридцать процентов личного состава. Боезапас на исходе. Половина сброшенных нашими самолетами ящиков с патронами упала на вражеской стороне. Завтра авиация снова будет сбрасывать нам боеприпасы и продовольствие. В каждой боевой группе надо выделить специальных людей для подбора грузов. Надо также собирать трофейные оружие и боезапас, пригодятся. Надо постараться эвакуировать всех тяжелораненых. Большинство легкораненых пожелали остаться в строю. Захвачены в плен один офицер и одиннадцать рядовых. Доклад окончен.

Поднялся Куников. Он посмотрел в свой блокнот, отложил его. Начал говорить, строго сдвинув брови:

— Передать командирам боевых групп. Бойцов вооружать трофейным оружием и использовать захваченный боезапас. Гранаты бросать только в исключительных случаях и лишь по группам врага. Вести огонь из автоматов только прицельно и одиночными выстрелами. Суточную норму питания сократить вдвое. Особые группы Кириллова и Крайника поставить на фланги и без моего приказа не снимать. Сейчас всем идти в боевые порядки. Довести приказ до каждого бойца. Рассказать людям о наиболее героических эпизодах дня. Командирам групп обстановку доложить в полном объеме.

Командиры начали расходиться. Куников посмотрел на меня, потом, обращаясь к Котанову, приказал:

— Федор Евгеньевич, корпост надо охранять как зеницу ока. Выделите отделение автоматчиков младшего сержанта Макаренко для его обороны. К корпосту никого не допускать. А вы, — он обратился ко мне, — понимая свое место, тоже берегите себя. Зря не рискуйте.

Между тем начало светать. На смену ночи шел день. Как мы не хотели его прихода! Но утро 5 февраля настало. Свирепствовал шторм, не позволивший катерам подойти к нашим разбитым пирсам. Раненые умирали от жажды и не получали хирургической помощи. Живые делили банку консервов на четырех, готовясь к смертельному бою.

С первыми проблесками тусклого зимнего солнца раскатисто и громоподобно ударила вражеская артиллерия, и тотчас же ответили наши батареи. В небе появились самолеты с черными крестами на плоскостях. Не встречая зенитного противодействия, они не только бросали бомбы, но, спускаясь до бреющего полета, осыпали нас смертельным ливнем пуль и снарядов. От Станички остались груды дымящихся развалин. Сквозь пелену дыма и гари двинулись вражеские танки в сопровождении пехоты. Застрочили наши станковые и ручные пулеметы. Во врага полетели его же гранаты с длинными деревянными ручками. Прямой наводкой бил трофейный «дивизион». Две пятерки самолетов Ефимова и эскадрилья ЛА-5 полковника Савицкого немедленно пришли нам на помощь.

Может ли кто четко управлять войсками в подобные минуты всеобщего землетрясения? Вряд ли. Решают судьбу боя в эти минуты и часы младшие командиры и бойцы. Единый в своей целеустремленности бой, кипящий на всем участке, распадается на десятки и сотни самостоятельных жестоких схваток, в которых немаловажная роль принадлежит личной храбрости, находчивости и воинскому мастерству каждого командира и бойца. Атаки врага с земли и воздуха продолжались пять часов, и все это время раскаленные и заостренные осколки мин, снарядов и авиабомб рассекали и рвали воздух, землю и тела людей. Было много убитых и тяжело раненных. Раненые, способные держать оружие, также стреляли вместе со всеми.

Солнечный диск был едва виден сквозь эту дымную круговерть. На какой-то миг я увидел танк и группу немцев в 50—60 метрах от КП Куникова. Я похолодел от ужаса — значит, оборона прорвана. Бить артиллерией я по танкам не могу — пострадают свои. Кинулся к телефону — он молчит. Но вот ударили совсем близко противотанковые ружья Кириллова. Танк покрылся огненными точками и попятился назад; ударили слева и справа автоматчики, и все, как в хорошем сне, рассеялось. И вдруг на поле боя легла долгожданная тишина. Небо очистилось от гари и дыма, и глазам предстала страшная картина опустошения. Все вокруг казалось безжизненным: люди притаились в укрытиях и воронках, оглушенные, с воспаленными от бессонницы глазами, потрескавшимися губами и ссадинами на лице. Исполнив свой солдатский долг, неподвижно лежали убитые, тяжелораненым оказывали помощь, легкораненые перевязывали себя сами.

«Матросы! Мы преклоняемся перед вашим мужеством и храбростью! — услышали мы русскую речь с вражеской стороны. Многократно усиленная, она гремела из громкоговорителей, стоящих на агитмашинах, — Но вас, горстку храбрецов, как смертников, бросили в тыл непобедимой армии. В Южной Озерейке ваши товарищи окружены и сдались. Они предпочли жизнь смерти. У вас тоже нет выхода. Патроны кончились, нет воды и хлеба. Что станет с вами и вашими ранеными братьями? Одумайтесь! Немецкое командование, чтобы избежать ненужных жертв с обеих сторон, предлагает морякам сложить оружие и в обмен на это гарантирует вам жизнь. На обдумывание вам дается десять минут. Сигнал согласия…»

— Кудий, вызывай Зубкова, пора заткнуть им рот, — передал я вниз.

«Если вы проявите ненужное упрямство, — захлебывались репродукторы, — немецкое командование обрушит на вас такой мощи удар…»

И в этот момент наши снаряды разорвались вблизи агитмашин, и они, не закончив ультиматума, драпанули в безопасное место.

Но фашистское командование, видимо, заранее было уверено, что пропаганда на наш отряд особого назначения не подействует, и, не откладывая обещание надолго, обрушило на нас мощный бомбо-артиллерийский удар.

Стая «козлов» заскользила в небе и ринулась вниз. Земля вздыбилась фонтанами, потом единой гигантской массой взметнулась к небу. Все окрест содрогнулось, как при вулканическом извержении. Несущийся по ветру дым, пыль, взмывшая к небу и погасившая день, тьма, пронзенная красным и бурым от копоти пламенем, желтыми молниями взрывов, глухой стук авиапушек, тысячи звуков, слившихся в единый вой, — все это буквально давило на человеческую психику.

Я едва успевал схватывать взглядом молниеносно сменяющиеся картины — безумные, искаженные лица бегущих фашистов, бешено несущиеся в небе самолеты, — слушал надсадный вой бомб. Едва кончился массированный налет, как земля задрожала от рева приближающихся танков. Следом за ними шли пехотные батальоны.

Дружно закачались орудия танков, земля дрогнула, громовой удар на какую-то секунду расколол ясный день, грибовидное облако и фонтаны земли снова взлетели в воздух. Я решил опять воспользоваться сигналом «Ураган», и в течение часа снова наши и вражеские металл и тротил рвали землю и небо.

Я потерял счет времени, но знал, что день клонится к концу. Закончила работать артиллерия, улетела авиация, отошли уцелевшие танки. Наступило новое затишье.

В проеме чердачного люка показалась знакомая ушанка майора Куникова.

— Вот ты где обосновался. Ну, здравствуй! И показывай, кто есть и где.

Мы подошли к приподнятым черепицам, и из глубины я показал кладбище, высоту 307,2, радиостанцию. Майор внимательно рассматривал местность в сильный цейсовский бинокль. Потом глянул на мой бинокль и с удивлением спросил:

— Это у моего корректировщика, командующего десятками батарей, — и такой-то биноклишко? Что с ним?

— Сегодня пуля попала в правый окуляр, и хорошо, что не выбила мне глаз.

Куликов посмотрел на синяк под моим глазом.

— Да, редкий случай, но, как видишь, удачный. — Он взял мой бинокль и швырнул его в дыру крыши.

— Товарищ майор, он за мной числится…

— Вот тебе настоящий, мой, а мне он достался от командира немецкой батареи. Хотел сохранить, но тебе он нужнее.

— Благодарю, товарищ майор, вы вернули мне зрение.

— Да, мои ребята дерутся как львы, но основа нашей обороны — это ваши артиллеристы на том берегу, и они тоже молодцы! Сегодня ждем Потапова, осталось мало времени. Ну, желаю успеха.

Солнце уже склонялось к морю. Мы дожидались ночи, но и немцы, наверное, ждали темноты, догадываясь, что к нам подойдет подкрепление, и потому в вечерних сумерках они вновь бросились в атаку. И опять сотрясались земля и небо… А я был оглушен ударом о крышу чердака над самой головой ящика с боеприпасами, который сбросили наши самолеты. Очухавшись, увидел в люке голову Кудия.

— Вас просит к телефону Москвин! — кричал он.

«Кто такой Москвин?» — напрягал я память. Голова соображала плохо. Уже опустившись к рации, припомнил: командир первого морского полка гвардейских минометов.

Я услышал по рации его голос:

— Готов дать залп всем хозяйством. Укажи критический район.

Я указал мыс Любви, кладбище.

— Понял, исполняю. Наблюдай пристрелочный залп с одной установки.

Впервые в моей жизни вместо разрывов артснарядов я наблюдал действие нашего грозного оружия. Когда я увидел эффект этой одной установки, я подумал: что же будет после залпа всего полка?

— Ну как? — кричал Москвин.

— Прицел хорошо, а направление возьмите левее…

Залп реактивных установок покрыл огнедышащей лавой все пространство от мыса Любви до кладбища. Вспыхнули деревянные здания, начали плавиться кирпичи и земля, машины и танки. Солдаты противника, приняв это, очевидно, за геенну огненную, дрогнули и побежали. А Москвин требовал:

— Результаты давай! Слышишь, сообщи результаты огневого налета!


Спасительная темнота ночи наконец темным шатром накрыла поле битвы. Я позвонил Куникову:

— Товарищ майор! Мне сверху виднее все, что осталось от нашей обороны. Если сегодня Потапов не придет, что будем делать?

Куников, видимо, не ожидал такого вопроса. Помолчав, он зло отрезал:

— Лейтенант! С этого берега обратного пути нам с тобой нет… Считай, что и вопроса твоего я не слышал. Мы должны выстоять и выстоим в любом случае. Через полчаса жду вас на КП.

Отправляясь к Куникову, я почем зря ругал себя за дурацкое сомнение. Что теперь думает обо мне майор? Еще посчитает, что праздную труса…

Ночную темноту беспрерывно распарывали ракеты: одни их цвета обозначали передний край, другие служили опознавательными сигналами. Когда в небе загорались осветительные на парашютах — их немцы вешали над пирсами, — то становилось так светло, что хоть иголки собирай. По ним стреляли наши отлично подготовленные стрелки; иные так натренировались, что попадали в ракету с первого выстрела, она рассыпалась на сотни мелких искр и быстро гасла.

Метрах в двадцати от берега торчало разрубленное взрывом пополам какое-то подсобное помещение, и я увидел, что в проеме сгрудились человек пять матросов; двое из них были совсем нагие, другие раздевались. Я вздрогнул от озноба: на дворе стоял февраль, дул норд-ост и мела позёмка. При моем приближении один из них стремительно побежал к морю, поднялся на сваю и бросился в воду. Через минуту-полторы он на карачках выполз из воды, держа в руках ящик. К нему подбежали двое, схватили ящик и, поддерживая ныряльщика, быстро пошли к зданию. Ныряльщику дали хлебнуть разведенного спирта, он, клацая зубами, говорил:

— Витя! Слева от сваи еще один…

И Витя по его следу скрылся в темноте. Оставшиеся растирали товарища, помогали ему одеться, а другие ломом и ножами вскрыли ящик. В нем были галеты. Таким образом добывались продукты с затопленных противником катеров.

На КП я застал все тех же командиров. Они выглядели осунувшимися и бледными.

— Я не буду вас утомлять подробностями боевых эпизодов, — охрипшим голосом говорил Старшинов, — которых ровно столько, сколько нас было в живых в начале дня. Расскажу только об одном, потому что он наиболее примечателен. Во время уличных боев в Станичке группа наших моряков оказалась отрезанной от взвода. Немцы против них бросили три танка. Михаил Корницкий тут же подбил один танк, но сам получил ранение. Два танка отошли назад. Но немцы обложили забор, за которым скрывались смельчаки, и начали стягивать кольцо окружения.

«Надо прорываться, а то досидимся», — решили моряки.

«Но как, когда забор каменный, а под ним скапливаются гитлеровцы?!» — возразил кто-то.

«Я проложу вам путь из окружения», — сказал спокойно Корницкий.

Он обвязался гранатами и пошел к стене. Превозмогая боль, он вскарабкался наверх и крикнул:

«Прощайте, товарищи!» — и вмиг прыгнул на врага.

Раздался оглушительный взрыв. Через отверстие, проделанное взрывом, бойцы вырвались к своим. Мы посоветовались с командиром и представляем Михаила Корницкого посмертно к званию Героя Советского Союза. Об этом беспримерном подвиге самопожертвования необходимо сегодня же рассказать каждому бойцу отряда.

В это время на КП зашел старший лейтенант Катищенков и, не скрывая радости, доложил:

— Товарищ майор! Потапов прошел мыс Дооб.

И хотя мы все заранее знали, что помощь придет, она не может не прийти именно сегодня, но слова «Потапов прошел мыс Дооб» окрылили нас. Все встали, задвигались, пожимали друг другу руки, даже у самых хмурых появились улыбки на лицах.

Куников запахнул стеганку, как-то подтянулся и обратился к нам:

— Товарищи! Встретим своих братьев! Федор Евгеньевич, — обратился он к Котанову, — усильте фланги станковыми пулеметами, не допускайте прицельной стрельбы по району высадки плавсредств. Выделите проводников на каждый батальон. Всех снайперов и отличных стрелков снять с передовой и сосредоточить в районе высадки, велеть им расстреливать осветительные ракеты. Определите место для временного КП бригады. Создайте группы для эвакуации раненых. Как артиллерия? — спросил он меня.

— Будет действовать согласно таблице обеспечения высадки, тем более координаты многих батарей противника известны уже в штабе артиллерии.

— Добро! Ну, а теперь по местам и немедленно довести задачу до сведения всех командиров боевых групп.

Все высыпали на воздух. Шторм гнал свинцовые волны на берег, в воздухе мельтешили снежные заряды, дул пронизывающий ветер, но все это было нипочем.

И вот свершилось. В 22 часа 30 минут 5 февраля 1943 года канонерская лодка «Красный Аджаристан» подошла к нам левее пирсов и начала высадку прямо в воду… Через несколько минут мы увидели командира 255-й бригады морской пехоты полковника Потапова, героя обороны Одессы и Севастополя. Ему представился майор Куников.

— Здравствуйте, майор! — улыбнулся комбриг. — Благодарю за то, что выстояли, а теперь ведите на КП.

Еще через сорок минут правее пирсов подошла канонерская лодка «Красная Грузия» и высадила 165-ю стрелковую бригаду под командованием героя обороны Севастополя полковника Горпищенко и часть парашютнодесантного полка.

Мне не терпелось поскорее увидеть полковника Потапова и подполковника Хлябича — моих учителей и наставников по училищу. Я тихо вошел в знакомый блиндаж и присел в уголок. Здесь теперь распоряжался Потапов. Мы не виделись с ним с июня 1941 года, после сдачи мною ему экзамена по тактике. Мужчина среднего роста, плотный и кряжистый, с крупными чертами лица, изборожденного шрамами, которые делали его еще суровее, сейчас он отдавал командирам батальонов боевой приказ к наступлению.

Когда на КП осталось совсем мало людей, Куников представил Потапову Котанова. Полковник молча пожал капитану руку и бросил:

— Ну, вот что. Этот КП не для меня, но я посижу в нем день-два. Куников назначен старшим морским начальником Малой земли, ему нужен свой КП, а вы, капитан, подыщите для себя тоже помещение.

Наступило неловкое молчание.

Потапов окинул взглядом слабо освещенный блиндаж и увидел меня.

Куников представил:

— Командир арткорректировочного поста лейтенант Воронкин.

И тут грозный Потапов — бывают и у «грозных» минуты, когда они становятся просто людьми, — вдруг вышел из-за стола, я поспешил ему навстречу. Он схватил меня в свои медвежьи объятия.

— Нет большего счастья для старого учителя, чем видеть своего питомца на поле брани! — И, держа меня за локоть и рассматривая с улыбкой, добавил: — Сколько же ты, будучи курсантом, потрепал мне нервов, артиллерии лейтенант Воронкин! Но мои труды, видать, не пропали даром. Вспоминаешь училище? Хорошее училище было! Смотри, сколько дало флоту больших командиров: генерал Жидилов, полковник Горпищенко… Мы тут будем с ним соседями, правда, его армия себе забрала. Еще Москвин, командир первого морского полка гвардейских минометов… Да разве всех назовешь! Ну, Воронкин, теперь ты будешь работать на меня. Посмотрю, чему я тебя научил. Иди, отдыхай, с утра предстоит большое дело. Надо брать город.

Я вышел взволнованный и счастливый.

6 февраля с самого рассвета бригады бросились на штурм противника. День состоял из сплошных атак и контратак, злосчастное кладбище трижды переходило из рук в руки; слева, в полосе Горпищенко, успехи тоже были незначительными: он овладел радиостанцией, но лагерным поселком и аэродромом овладеть не сумел. Потери были большие. Потапов потерял к вечеру двух своих лучших командиров батальонов. Полковник звонил мне каждый час и требовал огня.

К ночи мы упрочили свои позиции, несколько расширив плацдарм. Совместно со штурмовиками Ефимова и артиллерией артполка особой мощности уничтожили тяжелую батарею противника, которая особенно была опасна для высадочных средств. Я удостоился благодарности командующего артиллерией армии генерал-лейтенанта Кариофили, который лично говорил со мной по радио. Но задачи, поставленные перед бригадами, остались невыполненными, и это объяснялось тем, что против нас стояло три дивизии гитлеровцев, а у нас было всего две бригады неполного состава без танков и артиллерии сопровождения. И все-таки нас теперь было на плацдарме не сотни, а тысячи. У нас теперь были и продукты, и стрелковый боезапас, и гранаты, противозенитные и противотанковые средства. На подходе были новые бригады и полки.

Три дня артиллерия Новороссийской базы работала на отряд, не жалея снарядов и не требуя, как Москвин, немедленно сообщать результаты обстрела. Но постепенно командиры батарей, а потом и комдивы начали меня теребить — давай результаты. О подавлении конкретных целей я, правда, сообщал сразу, а как определить результаты стрельбы по площадям? Я решил позвонить Куникову. Он немного помолчал, потом с какой-то не присущей ему торжественностью в голосе изрек:

— Воронкин, передай своему начальству: возьмем Новороссийск — и я поставлю тебе памятник из осколков артиллерийских снарядов. Этим актом бойцы десантного отряда выразят свое восхищение и безграничную благодарность береговой артиллерии, интересы которой ты так мужественно представлял.

От подобной образной оценки заслуг артиллерии и моих собственных, которую, к сожалению, нельзя было записать в журнал боевых действий, я еще более воспрянул духом…

А недавно с огромной радостью я прочитал в книге воспоминаний Л. И. Брежнева «Малая земля» теплые слова, сказанные по адресу артиллеристов:

«Ни малейшей ошибки не могли допустить «боги войны»: во многих местах наши части сошлись с вражескими чуть ли не до расстояния броска гранаты».

Здесь же отмечались успехи во взаимодействии воинов разных родов войск…

Куников всего несколько дней исполнял обязанности старшего морского начальника Малой земли. 11 февраля, принимая ночью танки на Суджукскую косу, он был сначала ранен осколком снаряда, а затем подорвался на мине. Горькой для нас была весть о смерти любимого командира. Мы поклялись отомстить за него врагу.

Оставшиеся в живых соратники стали достойными наследниками славы майора Куникова. Это командиры отдельных батальонов и рот морской пехоты: Герои Советского Союза Федор Котанов, Николай Старшинов, Василий Ботылев, Николай Беляков, Александр Райкунов, Николай Кириллов, Кирилл Дибров, прошедшие впоследствии через штурмы Новороссийска и Тамани, Эльтигена и Керчи, Севастополя и Николаева, Констанцы и Бургаса.

За боевые заслуги и храбрость, за блестящее руководство в боях Цезарь Львович Куников награжден орденами Красного Знамени, Александра Невского и посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

За несколько дней на плацдарме высадились две бригады морской пехоты, стрелковая бригада, истребительный противотанковый полк и другие части. Через пять дней на Малой земле находилось уже 17 тысяч бойцов. Этот район превратился в крепость, откуда в сентябре началось наступление 18-й армии, освободившей от врага Новороссийск, а затем города Анапу, Тамань и первой выполнившей боевую задачу по разгрому врага на Таманском полуострове…


Прошло тридцать лет после высадки на Мысхако, и вот горстка ветеранов-куниковцев, теперь уже покрытых сединами, собралась на месте формирования отряда, на Тонком мысу в Геленджике. Вспоминали боевых друзей. И с особой гордостью вспомнили начальника политотдела 18-й десантной армии Л. И. Брежнева, который стоял у истоков формирования нашего отряда и в трудные минуты помогал нам словом и делом. Мы послали Л. И. Брежневу приветственную телеграмму и были бесконечно рады прочитать в его книге «Малая земля» такие слова:

«Битва за Новороссийск вошла в историю минувшей войны как один из примеров несгибаемой воли советских людей к победе, ратной доблести и бесстрашия, беспредельной преданности Ленинской партии, социалистической Отчизне».

Вячеслав Кузнецов ВЕЧНЫЙ КОРАБЛЬ Стихотворение

Героическому экипажу подводкой лодки Л-19, командиру корабля капитану третьего ранга Кононенко Анатолию Степановичу

Они ушли в такие дали,
нелегкий проложив маршрут,
что день их ждали,
месяц ждали;
их на земле
поныне ждут.
В их честь
матросы-одногодки,
не забывая о былом,
воздвигли монумент,
                                а лодку
назвали вечным кораблем.
Корабль тот мертв,
он в землю врезан,
но полночь вызвездит —
                                      взгляни:
на двух бортах его железных
вдруг зажигаются огни.
Не раз смотрел я, пораженный,
как до утра они горят,
как к кораблю
приходят жены
и с ним безмолвно говорят…
Их тот поймет,
кто был любимым.
И как-то веришь в этот час,
что все ушедшие в глубины
живут незримо среди нас.

ПУТЕШЕСТВИЯ. ОТКРЫТИЯ. ПРОБЛЕМЫ

Робер Стенюи СОКРОВИЩА «НЕПОБЕДИМОЙ АРМАДЫ» Главы из книги

ПРОЛОГ

— Рифы! Впереди рифы! — раздался отчаянный вопль.

Набегающие из мрака пенные валы мотали тяжелый галеас, как игрушку. Один из вахтенных схватил топор и, выбравшись на нос судна, перерубил пеньковый стопор якорного каната. Якорь плюхнулся в воду.

Слишком поздно. Обезумев от ужаса, команда глядела на надвигающуюся сбоку черную громаду. С грохотом, возвещавшим о конце света, «Хирона» ударилась о скалу. Из распоротого чрева ее на дно посыпались пушки, ядра, ящики с провиантом и сундуки с драгоценностями. Тысяча триста человек, теснившихся на борту, были слишком измучены, чтобы пытаться бороться с бушующим морем, и исчезли в пучине…

Среди них был дон Алонсо Мартинес де Лейва, храбрейший из капитанов испанского флота, любимец короля Филиппа II, назначенный им в случае смерти адмирала Медины-Сидония командовать «Непобедимой армадой». Среди погибших было шестьдесят отпрысков знатнейших семей Испании, удостоенных чести служить под началом дона Алонсо. Среди них был и юный идальго, в последний миг перед мысленным взором которого промелькнуло чудное видение.

Захлебываясь в соленой воде, идальго вспомнил прощальную ночь, проведенную дома перед отплытием в дальний путь на завоевание Англии. На рассвете, когда лошадь была уже оседлана, невеста надела ему на палец кольцо, заказанное у лучшего ювелира.

Тело идальго стало добычей крабов и угрей, а кольцо соскользнуло с пальца в расселину подводной скалы. Вскоре его занесло толстым слоем песка, камней и ракушек, сцементированных ржавчиной от разъеденных водой пушечных ядер.

Четыреста лет спустя, роясь в пыльных архивах, я восстановил картину последнего дня испанского галеаса «Хирона». На десятиметровой глубине в ледяной воде Ирландского моря мы обнаружили место гибели судна. Впятером мы обследовали каждую трещину на дне, крушили острые глыбы, перекатывали валуны, просеивали песок. И вот однажды рядом с золотым толедским дублоном и несколькими эскудо мы нашли кольцо тончайшей работы. То самое, что подарила невеста, глядя на любимого покрасневшими от слез глазами на алой прощальной заре.

Мы подняли кольцо наверх, в лодку, и оно мягко блеснуло под лучами неяркого ирландского солнца. Это была самая прекрасная и трогательная находка из всех сокровищ Армады. Золотая оправа была сделана в виде женской руки, держащей сердце и раскрытую пряжку пояса. Склонившись, я прочел навеки врезанные слова: «Большего я дать тебе не могу»…

МОНАРШЬЯ ВРАЖДА

Я благоговейно положил кольцо в банку из-под варенья; оставив ее на палубе нашего «Зодиака», застегнул ремни акваланга, ухватил ртом покрепче загубник дыхательной трубки и снова нырнул.

Колышущиеся водоросли, словно джунгли, покрывали подводный ландшафт. Я парю над хаотическим нагромождением камней. Атлантическая зыбь непрестанно пригибает и разгибает подводный лес, как это делает ураган с пальмами в Майами. Зыбь — это пульс моря, и мы живем в его ритме.

Волна бросает меня вперед. Когда она спадает, я цепляюсь за выступ скалы и пучок водорослей-ламинарий; их хохолки полощутся, словно флаги на ветру. Вода властно давит на уши, обтекает стиснутые на загубнике зубы. Пауза, и вот следующая волна катапультирует меня дальше.

В расселине осталась серебряная монета, которую я не смог отодрать. Она очень заинтересовала меня своим видом. На сей раз я вооружился зубилом. Упершись покрепче в дно, принимаюсь отбивать известняковую глыбу. Течение мгновенно уносит осколки. Скала дымится, но не сдается. Наконец, набрав побольше воздуха, я размахнулся и изо всех сил ахнул молотком по зубилу.

Все, кусок отвалился. Я беру монету, тру ее пальцами и подношу к стеклу маски.

Это неаполитанский пиастр. Ну конечно, «Хирона» входила в Неаполитанскую эскадру, снаряженную столицей королевства Обеих Сицилий. На оборотной стороне — профиль человека: прямой нос, хмурый лоб, борода.

Да, это был он, тщеславный король, ткавший в своем дворце под Мадридом паутину, опутавшую мир. То был Филипп II Осторожный, защитник веры, искоренитель ереси, божьей милостью король Арагона, Кастилии и Леона, король Сардинии и Обеих Сицилий, король Наварры, Гренады, Толедо, Валенсии, Галисии, Майорки, Севильи, Кордовы, Мурсии, Альгравии, Корсиры, Альхесира, Гибралтара, Канарских островов, Ост-Индии и Вест-Индии, островов и земель моря-Океана, король Португалии, Алжира, Бразилии, островов Азорских и Зеленого Мыса, владелец колониальных факторий Гвинеи, Анголы и Мозамбика, повелитель Адена, Маската, Ормуза, Явы, Молуккских островов, Филиппин и Макао, великий герцог Австрийский, герцог Миланский, Лимбургский, Брабантский, Люксембургский, маркиз Антверпенский, граф Габсбургский, Бургундский, Тирольский, Барселонский, Фландрский, Артуазский, Намюрский, Голландский, Зееландский, Зутфенский, сеньор Бискайский, Молинский, Гронингенский, Утрехтский и Фризский, король Иерусалимский. Побежденный король.

В немеющей от холода руке покоилась история Европы. После стольких лет розысков в архивах, библиотеках и книгохранилищах Англии, Испании, Франции, Бельгии и Нидерландов я держал под водой на ладони осколок трагедии, решившей судьбу всех этих земель.

В империи Филиппа II, простиравшейся на половину мира, солнце не заходило никогда. Никогда больше в истории один человек не властвовал над столькими людьми и государствами. Но никогда еще разбросанная на четырех континентах империя не зависела так от господства над океанами.

Испанская империя не смогла бы существовать без монополии короля на добычу золота и заморскую торговлю.

После завоевания конкистадорами Южной Америки папа римский назначил испанского короля полномочным представителем святейшего престола в Новом Свете. Испанцы должны были огнем и крестом нести слово божье «язычникам». Особой буллой папа запретил «всем прочим под страхом отлучения от церкви посягать на вновь открытые земли и торговать там без нашего соизволения».

Из золотых рудников в Южной Америке ежегодно извлекали больше золота, чем его было в средние века во всей Европе. Специальные эскадры хорошо оснащенных галионов, «Золотые флоты», доставляли из Мексики и Перу в испанский порт Кадис годовую добычу, о которой грезили французские, голландские и английские корсары.

Последние наносили Филиппу особенно тяжкий урон. Из месяца в месяц. Их легкие корабли снаряжались на деньги королевы Елизаветы, ее министров, придворных, а иногда и самими капитанами. Наконец в 1568 году испанскому самодержцу стало ясно: не может быть спокойствия на морях до тех пор, покуда он не сокрушит Британию раз и навсегда.

В тот год с великими предосторожностями от берегов Испании отошло судно, которое должно было доставить стоявшим во Фландрии войскам герцога Альбы миллион золотых дукатов.

По дороге за галионом погнались «джентльмены удачи», пронюхавшие каким-то образом о золотом грузе. Судно укрылось от преследователей в английском порту Саутгемптоне. Испанский посол в Лондоне пожаловался королеве Елизавете на корсаров, среди которых были и двое англичан, попросив ее позаботиться о переправке золота под надлежащей охраной во Фландрию. Посол выразил надежду, что ее величество не откажет в просьбе своему доброму кузену Филиппу II.

Королева в самом деле распорядилась немедленно выгрузить на берег сто пятьдесят девять бочонков с золотыми монетами. А на следующей аудиенции она с гневом ответствовала послу, что он ей солгал! Оказывается, как она узнала, дукаты принадлежат не испанской казне, а каким-то торговцам. А посему она конфискует их как добычу.

Герцог Альба не смог расплатиться с солдатами, и те подняли ропот. Дабы наказать англичан, Филипп распорядился захватить товары английских купцов во Фландрии.

Елизавета в наказание арестовала испанских купцов, находившихся в Англии.

Филипп в отместку захватил английские суда, стоявшие в испанских портах, а их экипажи послал в цепях на галеры.

Елизавета в отместку посадила в тюрьму испанского посла.

Начались долгие переговоры, но Филипп так никогда больше и не увидел своих дукатов.

Вражда вновь всколыхнулась в 1580 году. Филипп II высадил в помощь ирландским мятежникам несколько сот человек. Английская армия разбила отряд, захватила пленных, повесив их всех до единого. Филиппу пришлось смолчать — ведь официально он не объявлял войны Елизавете. Странно, ответил он английскому послу, пленные говорили по-испански? Удивительно, откуда бы им взяться в Ирландии? Он, во всяком случае, о сем не ведает.

В 1583 году Елизавета выслала из Лондона испанского посла, замешанного в заговоре против нее. Филипп, оскорбившись, бросил в тюрьму нескольких англичан, находившихся в Испании, и запретил всякую торговлю между двумя странами.

Но два года спустя Испанию поразил страшный голод. Филиппу пришлось просить английских купцов привезти хлеб. Однако едва флотилия торговых кораблей вошла в порт, как он захватил их, а матросов отправил на галеры. Один-единственный парусник сумел вырваться в море и привезти в Лондон тяжкую весть: король Испании изменил своему слову.

Ответом была массированная атака английских пиратов на порты и корабли Филиппа в разных концах империи. Собственно, эти нападения продолжались все пятнадцать лет, что длилась вражда, но тут британские оводы начали жалить особенно больно.

Порт Виго на островах Зеленого Мыса подвергся нападению «джентльмена удачи» по имени Френсис Дрейк.

Дрейк ворвался в Виго и сжег шесть испанских судов. Потом в Мексиканском заливе он ограбил город Сан-Хуан де Ульоа, а на Панамском перешейке захватил караван, перевозивший на мулах из Перу ежегодную добычу золотых королевских рудников. По сути, Дрейк начал свою частную войну против могущественнейшего на свете короля.

Возвратясь в Англию, Дрейк объяснил королеве, что золото было им «выменено законным образом у туземцев». Именно так и ответила Елизавета на запрос испанского посла, который чуть не задохнулся от ярости.

Обогнув Южную Америку через Магелланов пролив, «Дракон» — так в ужасе прозвали его испанцы — появился в следующем году возле Тихоокеанского побережья, где Дрейка никто не ожидал. Пират стал захватывать испанские галионы и грабить незащищенные порты. Два года длилась эта первая в истории мореплавания пиратская кругосветка. Из пяти английских кораблей домой вернулся всего один. Но шелка, пряности и награбленное золото (большую часть серебра, отягощавшего перегруженный корабль, пришлось выбросить за борт) принесли тем, кто снарядил экспедицию, 4700 процентов дохода. Это не считая доли самого Дрейка и части, причитавшейся королеве.

Все это случилось, повторяю, когда Англия и Испания не находились в состоянии войны. Посол от имени Филиппа II потребовал возместить ущерб и примерно наказать дерзкого разбойника. Елизавета же велела казначею пересчитать дукаты, преподнесенные ей Дрейком, и после пышного приема во дворце самолично возвела авантюриста в рыцарское достоинство. «Сэр Френсис» высочайшим указом был назначен адмиралом королевского флота.

Адмирал-пират вновь поднял паруса. На сей раз он ограбил порты северного побережья Испании, Канарские острова, Пуэрто-Рико, наложил контрибуцию на Санто-Доминго, осадил Картахену, сжег Сант-Августин во Флориде и, кроме обычного груза, привез в Англию двести захваченных в боях пушек.

Это было еще не все.

Королева заключила договор с голландцами и послала в Северные провинции Нидерландов пять тысяч пехотинцев и тысячу всадников на помощь повстанцам-гёзам.

Но и это было еще не все.

В большом зале замка Фотерингей палач высоко поднял отрубленную голову, воскликнув: «Господи, храни королеву!» Присутствующие хором повторили за ним клич. То была голова Марии Стюарт, свергнутой королевы Шотландии и законной принцессы-наследницы Англии. «Перенесенные страдания заставили поседеть в сорок пять лет и обезобразили лик той, что была когда-то прекраснейшей женщиной мира…»

Казнь Марии Стюарт глубоко шокировала дворы всех монархов Европы. Правила политической игры требовали, чтобы принцев и принцесс устраняли негласно, предпочтительно с помощью яда. Публичное отсечение королевской головы на эшафоте явилось вызовом всемогуществу правящей элиты, ибо ставило ее на один уровень с прочим людом.

И больше других был уязвлен Филипп.

В юности отец заставил его взять в жены Марию Тюдор, «неблаголепную лицом» внучку британских католических королей; тем самым Филипп стал принцем-консортом Англии. Но после смерти Марии Тюдор в 1548 году он потерял право на британский трон. Филипп хотел посвататься к Марии Стюарт, королеве-католичке Шотландии, однако та вышла замуж за французского дофина. Тогда вдовец Филипп сделал предложение… Елизавете, сводной сестре покойной Марии Тюдор. Графу Ферия, приехавшему с посланием в Лондон, Елизавета ответствовала: «Король Испании был бы первым претендентом на мою руку, но даст ли папа римский свое благословение на брак с протестанткой?»

Вопрос остался без ответа. В это время Мария Стюарт овдовела и вернулась в Англию. Завязались дворцовые интриги, имевшие целью посадить Марию на английский престол. Сама будущая жертва палача писала в завещании: «Как не может быть на небе двух солнц, так не может быть в Англии двух королев или двух религий». Филипп вновь зажегся надеждой жениться на Марии Стюарт и совместно с ней «вернуть Англию в лоно истинной веры».

Когда 23 марта 1587 года гонец принес во дворец Эскориаль под Мадридом весть о гибели Марии Стюарт, Филипп надолго заперся в своем маленьком рабочем кабинете. Неделю он не спускался в парадные покои, размышляя. Он потребовал принести карты портов и береговых укреплений коварного Альбиона; прочел доклады лазутчиков; вспомнил попытки прошлых вторжений на Британские острова — римлян, норманнов, бретонцев; сравнил численность своих войск и кораблей с английскими. Существовало два плана нападения на Англию: один предлагал бежавший от Елизаветы сэр Вильям Стенли — он советовал начать вторжение через Ирландию; другой план привез посланец Марии Стюарт полковник Семпл — укрепиться в Шотландии и на острове Уайт, запереть Ла-Манш и уморить Англию блокадой.

Международная обстановка благоприятствовала как никогда: Францию терзали внутренние раздоры; германский император Максимилиан II заверял в своей преданности; турки не оправились от поражения; султан Марокко покорен; немецкие и скандинавские принцы-лютеране слишком слабы; нидерландские мятежники временно деморализованы убийством в собственном доме принца Вильгельма Оранского и изменой трех английских генералов-католиков, перешедших на сторону Испании.

Филипп вышел из кабинета исполненный решимости. У него созрел собственный план.

«ПУСТЬ ЗАСВЕРКАЕТ ТОЛЕДСКАЯ СТАЛЬ»

Для отвода глаз послы Филиппа повели в Бурбуре с представителями Елизаветы затяжные переговоры. Тем временем сильный испанский флот войдет в Ла-Манш. На французском берегу под Дюнкерком его будет ждать армия вторжения под командованием правителя Нидерландов Александра Фарнезе, герцога Пармского. Кроме испанских войск, расквартированных во Фландрии, Фарнезе должен собрать под свои знамена тридцать итальянских полков, десять валлонских, восемь шотландских и восемь бургундских. В общей сложности — двадцать шесть тысяч человек, из них не менее пяти тысяч всадников. Всю эту армию погрузят на баржи и под охраной испанского флота по указаниям французских лоцманов переправят в Англию.

Елизавета не в силах будет справиться с таким несметным войском.

Высадившись в Англии, герцог Пармский рассчитывал также на помощь католиков Шотландии и Ирландии. Филипп заблаговременно послал туда 42 000 золотых эскудо для снаряжения «пятой колонны».

Да, момент для сокрушительного удара был самый подходящий.

Но на грандиозную эпопею нужны были деньги, сотни миллионов. Между тем золота, которое текло, подобно Гольфстриму, из Америки в Испанию, едва хватало Филиппу на то, чтобы сводить концы с концами. Торговля в стране хирела от бесконечных войн, крестьяне были разорены, прекрасных садоводов-мавров выслали из Испании как «басурман». Филипп задолжал громадные суммы немецким и итальянским банкирам; должности генералов испанской армии продавали тем, кто был готов предложить королю «отступные»… Филипп требовал от губернаторов американских колоний нового и нового золота, велел «проявлять настойчивость», выбивая драгоценный металл из индейцев «огнем и железом». Губернаторы старались, посылали «Золотые флоты», но корсары всё чаще перехватывали их. Казна Филиппа была пуста.

Оставалось обратить взоры к папе римскому.

В 1585 году конклав кардиналов избрал папой шестидесятилетнего Феличе Перетти, ставшего Сикстом Пятым. Перетти прикидывался страдающим неизлечимым недугом и ходил, согнувшись вдвое, на костылях. Кардиналы решили, что он будет послушным исполнителем их золи. Но едва сделавшись Сикстом Пятым, новоизбранный папа отбросил костыли и затянул «Хвалу господу» таким громовым голосом, что задрожали стекла в домах интриганов в кардинальских мантиях.

Папа железной рукой взял бразды правления католической церковью. Он объявил королеву Елизавету «отступницей и еретичкой», подтвердил «законные права» Филиппа на английский престол. Более того, как только испанский король ввел его в курс своих военных приготовлений, папа разослал во все концы мира буллу, в которой призывал «защитников веры поддержать победоносную армию принца Александра Фарнезе, дабы вырвать несчастных подданных из лап еретички».

Да, но деньги! Как быть с деньгами?

После долгих проволочек Сикст Пятый поклялся всеми святыми дать «Филиппу, королю испанскому, один миллион золотых дукатов в день, когда первый испанский солдат ступит на английскую землю». Иными словами, папа не желал рисковать и обещал испанскому послу финансировать только беспроигрышное предприятие.

А как насчет аванса? Терпение, сын мой, терпение. Может, его святейшество даст в долг под королевские гарантии? Святая церковь не занимается ростовщичеством, сын мой. Что сказано, то сказано…

Посол в отчаянии шлет реляцию в Мадрид: «Его святейшество остался тверд, как алмаз… Легче вырвать внутренности у его святейшества, чем один золотой».

Ничего не оставалось, как снаряжать флот в долг. Посланцы Филиппа обивали пороги всех банкирских домов Европы, суля чудовищные проценты «сразу, как только будет захвачена Англия».

Из разных концов империи в Испанию собирали военные и торговые суда, на верфях строили новые и ремонтировали старые, изношенные временем и потрепанные бурями.

Спешно заказывали пушки всех калибров, вооружение для флота и сухопутной армии. Мадридский арсенал по указу короля, работая денно и нощно, отлил тридцать шесть орудий. Лиссабонский арсенал — тридцать. А требовалось вдесятеро больше…

Один из соглядатаев докладывал, что британские корабли быстроходней и что пушки у них, хотя и меньшего калибра, дальнобойней. «До того, как мы сможем взять их на абордаж и на палубах засверкает толедская сталь, мы рискуем понести большой удар от огня». Но король только отмахнулся.

Во главе флота Филипп II поставил дона Алонсо Переса де Гусмана эль Буэно, герцога Медину-Сидония, кавалера ордена Золотого руна (им награждали только особ королевской крови) и генерал-адмирала моря-Океана, обладателя самой голубой крови среди испанских военачальников. Он поднял свой флаг на тысячетонном галионе «Сан Мартин». С герцогом был его личный исповедник и шестьдесят слуг.

Суда выстраивались на лиссабонском рейде. Герцог Медина-Сидония называл флот «Армадой» или «Счастливейшей армадой». Английские лазутчики — «Испанским флотом». Нигде, ни в одном документе король, герцог, кто-либо из офицеров, секретарей, писцов или придворных не окрестил армаду «Непобедимой». Откуда же взялось это наименование, словно в насмешку прикипевшее намертво к этой экспедиции? Может, оно было выдумкой британских памфлетистов? Или возникло за столом в лиссабонской таверне, где гуляла компания портовых остряков? Или его придумал безвестный идальго, дабы придать себе храбрости перед походом? А может, так нарек флот сам папа?

В середине мая 1588 года герцог Медина-Сидония отправил в королевский дворец «Реляцию о состоянии дел «Счастливейшей армады», к которой был приложен подробный список кораблей и снаряжения. Эту реляцию отпечатали в Лиссабоне и Бургосе на всех европейских языках и качали распространять во многих странах. То было первое в истории массированное наступление средствами «психологической войны».

Пропаганда преследовала двойную цель: склонить нейтральных европейских государей к союзничеству с Испанией (победа, а значит, и дележ добычи гарантировались!) и второе — запугать Англию.

Тщательно сверив несколько экземпляров, я выписал следующие цифры: Армада насчитывала 130 кораблей, в том числе 65 галионов, 30 купеческих и транспортных судов со снаряжением, фуражом и лошадьми, 19 небольших паташей (кораблей береговой охраны), четыре галеры и четыре галеаса — один из них «Хирона».

Галеасами называли большие боевые галеры венецианской постройки. В описываемую эпоху это был гибрид весельной галеры и пушечного судна с квадратным парусным вооружением; на носу у него была кованая железная ростра, которой таранили противника. В битве при Лепанте (1571 год) шесть венецианских галеасов расстроили боевой порядок турецкой эскадры огнем батарей и проткнули борта нескольких судов страшной рострой. Галеасы имели по двенадцать весел с каждого борта, и к каждому веслу было приковано по 6—10 гребцов; их укрывал от пуль и осколков толстый настил верхней палубы.

Для «Непобедимой армады» в Венеции было заказано шесть галеасов, и Медина-Сидония надеялся на их огневую мощь в морском сражении. «Эти галеасы, — пишет современник, — радовали взор. Они были украшены башнями и часовнями. Палубные надстройки покрыты резными фигурами. Офицеры имели на корме пышные каюты с коврами, стены были обиты бархатом, свет проходил сквозь цветные стекла. Огни и флаги расцвечивали борта. Ужинали в порту под пение менестрелей. Посуда, подсвечники и столовые приборы были из золоченого серебра. Офицеры носили шелковые штаны и бархатные камзолы, покрытые золотыми цепочками».

Забегая вперед, скажу, что галеасы не оправдали возложенных на них надежд. Они оказались неповоротливыми, парусное вооружение было недостаточным, а весла могли помочь только в полный штиль. Бурное море делало суда беззащитными, несмотря на все пушки.

Армада насчитывала 2431 орудие. Количество ядер было предусмотрено в среднем по пятьдесят выстрелов на ствол. На суда погрузились 30 693 человека, в том числе 8000 матросов и пушкарей, 2100 галерников (каторжников, пленных, рабов и вольных гребцов), 19 000 солдат — мушкетеров, аркебузиров и алебардистов, 1545 добровольцев, среди которых было 300 безземельных идальго со слугами, немецкие, ирландские, шотландские капитаны и штурманы, костоправы, лекари, цирюльники и брадобреи, 180 священников и монахов, многие из которых отправились в Англию босиком.

При чтении документов меня поразила одна деталь. Изо всех собравшихся в Лиссабоне знатных господ, сиятельных грандов и благородных рыцарей наибольшим восхищением был окружен дон Алонсо Мартинес де Лейва. Его имя выплывало отовсюду, причем с почтительным придыханием: «как считает де Лейва», «по мнению самого дона Алонсо». Герцог Медина-Сидония «собрал у себя генералов и Алонсо де Лейву», — по-видимому, слово последнего значило столько же, сколько голоса всех остальных. Де Лейва, очевидно, был в то время признанным воплощением ратных доблестей и благородства.

Мне не удалось разыскать портрет дона Алонсо, но хронисты единодушно рисуют облик рыцаря без страха и упрека. Он был молод, красив, весел и блестящ равным образом на поле брани и при дворе. Позже на допросе у англичан уцелевшие испанцы описывали его так: «Высок ростом, светловолос, розоволиц, характером умерен, голос ясный и решительный… все на борту относились к нему с превеликим почтением».

Де Лейва принадлежал к числу считанных фаворитов короля Филиппа, подозревавшего всех в неверности. Супруга дона Алонсо, дочь графа де Ла Коруньи, принесла ему богатейшее приданое и подарила нескольких сыновей. Король назначил его генерал-капитаном легкой кавалерии в герцогстве Миланском и положил ежемесячное жалованье в 300 эскудо. Но, узнав о готовящемся походе, он оставил Милан и прибыл с отрядом в Лиссабон.

Де Лейва, рыцарь ордена святого Иакова и Меча, надеялся, что Филипп поручит ему командовать вторжением на территорию заклятого врага Испании. Он отправил королю в Эскориаль несколько посланий, указывая на недопустимые проволочки, бестолковость и непредусмотрительность в подготовке Армады. «Было бы хорошо, чтобы кто-нибудь пришпорил дело», — заключал он. Это звучало как недвусмысленный намек.

Тем не менее Филипп остановил свой выбор на Медине-Сидония. Венецианский посол в отчете дожу указывал: «…имя Алонсо де Лейвы называлось всеми, но склонность к необузданным порывам заставила короля поступить иначе».

Посол не мог тогда знать о письме, которое прочел я. Перед отплытием герцог Медина-Сидония получил запечатанный королевской печатью пакет с надписью: «Секретно Вскрыть только в случае смерти генерал-адмирала». Внутри пакета был второй конверт, содержавший письмо (ныне оно хранится в архиве):

«…Я решил в случае печального исхода поручить командование Армадой дону Алонсо Мартинесу де Лейве, зная его заслуги в прошлом и убежденный, что подвиги будут проявлены им в будущем…»

Дон Алонсо поднял свой флаг на галионе «Рата». На прощальном банкете, устроенном на борту, играла музыка; де Лейва принимал гостей за столом, уставленным серебряными блюдами и золочеными светильниками (позже найденными мной). Вокруг теснились шестьдесят сыновей и племянников знатнейших грандов Испании. Кому иному могли доверить они судьбу и надежду своих фамилий?

27 мая 1588 года «Счастливейшая армада» вышла в море. Береговые батареи провожали каждое судно тройным салютом, все капитаны куртуазно отвечали тройным залпом. Пороха было мало, но «орудийный салют как ничто поднимает дух экипажей».

Два дня ушло на то, чтобы все корабли вытянулись на рейд. За это время ветер переменился, и Армаде пришлось ждать… целый месяц (!) возможности взять курс на Ла-Манш. Медина-Сидония на «Сан Мартине» был в отчаянии. Непрекращающийся шторм, словно предвестник грядущей беды, накрыл черным крылом громадную эскадру. Дизентерия, цинга, сломанные мачты, порванные паруса, многочисленные течи, протухающая в бочках из невысохшего дерева вода… Все это еще до того, как начался поход.

Плачевное состояние флота подвигло герцога на написание неслыханного послания королю. Оно стало тем документом, по которому историки чинили впоследствии суд над Мединой-Сидония и оценивали его роль в последующих событиях. Одни исследователи видели в нем «ясность ума, честность и редкое для той эпохи душевное мужество». Другие, особенно испанцы, считали письмо хитрым ходом царедворца, пытавшегося улизнуть от ответственности. В послании говорилось:

«…Пишу Вам то, что никогда в жизни не пожелал бы писать, но заранее не ищу оправданий для себя, каково бы ни было Ваше решение». Далее генерал-адмирал моря-Океана излагал вероятные последствия неудачи: потерю заморских колоний, гибель лучшей части морского офицерства и т. п. Уже выйдя в море, Медина-Сидония убедился, что флот не готов для нападения на столь мощную державу, как Англия. И он делает предложение: «Не сочтет ли Ваше величество лучшим выходом в сложившихся обстоятельствах заключить соглашение с врагом на почетных условиях?»

Мы не знаем, как реагировал Филипп, прочтя это письмо, — захлебнулся от ярости или выдержал ледяную паузу. Ответ, во всяком случае, был предельно сух: «Повторяем Вам свою волю довести предприятие до конца и повелеваем взять курс на Ла-Манш в день получения сего приказа».

За несколько дней до этого герцог Пармский, со своей стороны, отправил королю реляцию, выдержанную в пораженческих тонах. Высадка, считал он, «более чем рискованна», его армия гниет в летних палатках под дождем, больные исчисляются сотнями, а на провиант уходит больше золота, чем удается достать… Короче, он советовал «пустить по серьезному руслу комедию в Бурбуре» (имелись в виду фиктивные переговоры между посланниками Филиппа и Елизаветы).

Самое поразительное, что и Елизавета в это самое время склонялась к мысли о мире. Ее капитаны, и первый среди них — Дрейк, рвались в бой. Они приводили резонные доводы: английские суда, хотя и уступают по численности Армаде, превосходят их мореходными качествами, маневренностью и быстротой артиллерийского огня. Дрейк уговаривал королеву совершить молниеносный рейд к Ла Корунье, где в бессилии болталась Армада, ожидая попутного ветра, и сжечь испанский флот на рейде!

Да, но английские корабли предстояло еще снарядить. В те времена на судах не держали постоянных экипажей и вооружения. Причем самым трудным было собрать в короткий срок необходимый провиант. Скрепя сердце Елизавета выдала из казны два сундука с золотом для закупки продуктов. Офицеры королевского флота разъехались по прибрежным деревням с корзинами для покупки у крестьян съестного. Хлопоты отняли почти месяц.

В конечном счете, когда эскадра Дрейка скрытно приблизилась к испанским берегам… ветер изменился! Ждать благоприятной погоды Дрейк не мог — провизии было в обрез. Тем более, что испанская Армада, повинуясь приказу короля, тронулась с места. Дрейку пришлось спешно поворачивать назад, чтобы преградить Медине-Сидония вход в Ла-Манш.

КРУШЕНИЕ ДОНА АЛОНСО ДЕ ЛЕЙВЫ

«Счастливейшая» подошла к проливу между Францией и Англией в полном порядке. Утром 31 июля из окна часовни на корме «Сан Мартина» герцог Медина-Сидония увидал британские корабли. Тотчас он распорядился дать сигнальный выстрел.

Каждый капитан Армады прекрасно знал, что́ полагается делать в этом случае. Заработали весла, матросы рассыпались по вантам. На глазах у изумленных англичан Армада приняла форму полумесяца, выдвинув тяжелые галионы по центру и имея по два галеаса на флангах.

Дрейк приказал рассредоточить свою эскадру и отвлечь испанцев ближе к французскому берегу, где были мели и подводные камни. Англичане хорошо знали свой пролив.

Медина-Сидония продолжал вести Армаду прежним курсом. Однако тихоходные суда начали отставать, порядок нарушился. Левый фланг испанского строя попал под огонь дальнобойных английских орудий. «Сан Сальвадор» и «Сан Маркое» получили несколько пробоин и загорелись. Герцог должен был бы остановиться и прийти к ним на помощь. Но это означало поставить под угрозу общий план. И Медина-Сидония отдал приказ… двигаться дальше сомкнутым строем.

Ночью наступило затишье, которое продлилось весь следующий день. Англичане не показывались. Генерал-адмирал моря-Океана истово молился в часовне, а потом отослал письмо, в котором извещал короля, что «бог обратил взор на детей своих». Второе письмо он отправил через верных гонцов герцогу Александру Фарнезе с просьбой заготовить как можно больше «продовольственных и пушечных припасов», ибо уже сейчас «терпит в них великую нужду».

Между тем англичане не напали в тот день только потому, что вернулись в свои порты за пополнением провианта. Дрейк и не думал отступать.

Испанская Армада встала на якорь перед Кале. Медина-Сидония отрядил капитана Эредия нанести визит вежливости французскому губернатору крепости и оповестить его, что флот ожидает здесь прибытия войск герцога Пармского. Губернатор барон Гурдан как раз совершал с женой прогулку в открытой коляске — супруга пожелала насладиться зрелищем невиданного количества кораблей. Он принял капитана Эредия с надлежащим почтением, сказал, что рад оказать услугу светлейшему герцогу и защитнику веры короля Испании. Тем не менее Гурдан предупредил, что подходы к порту изобилуют опасными мелями.

Ночь началась тревожно. Якорные канаты скрипели, тугие волны били о борт кораблей Армады.

Вернулся гонец от герцога Фарнезе. Герцог сообщал, что сможет выступить из Дюнкерка не раньше чем через шесть дней…

Генерал-адмирал был в отчаянии. Гонец едва успел поесть, как его отправили снова к Фарнезе с письмом, в котором командующий Армадой заклинал герцога поторопиться.

Никто не мог сомкнуть глаз. Непроглядная тьма таила угрозу. Вскоре после полуночи раздался вопль: «Брандеры!» На Армаду неслась с большой скоростью стена огни. Англичане подожгли восемь парусников, начиненных порохом, и пустили их по ветру к Кале. Прозвучал сигнал тревоги. Галеры стали поспешно выбирать якоря. Но поздно — один за другим загремели взрывы, в которых потонули отчаянные крики: «Антверпенский огонь!»

За три года до этого при осаде Антверпена подобные адские факелы, пущенные по реке Шельде, уничтожили три тысячи испанцев. Сам герцог Пармский, командовавший осадой, был ранен в щеку. Дьявольское изобретение состояло в следующем. Голландцы начинили порохом баржи и подожгли в трюмах тлеющие фитили. Когда баржи прибило к берегу посреди лагеря испанцев, бочонки с порохом, обложенные кирпичами, начали взрываться. Осколки камней, со свистом разлетаясь вокруг, не щадили никого.

То же самое могло произойти сейчас на рейде Кале. Герцог отдал приказ рубить якорные канаты. На испанских судах поднялась паника. От горящих брандеров стало светло как днем. И в этот момент из темноты загремели орудия подошедших следом английских фрегатов.

«Сан Лоренсо», капитанский корабль эскадры галеасов, наскочил на мель. Галеас завалился набок. Орудия его правого борта уперлись в небо, а батареи левого борта оказались под водой. Лишенный артиллерии, испанский капитан Монкада мужественно принял бой. Его аркебузиры встретили первые шлюпки, набитые жаждущими поживы англичанами, кинжальным огнем. Но залп ближайшего фрегата «Ривендж» смел испанцев с палубы обреченного судна.

Англичане — офицеры и матросы вперемешку — накинулись на судовую казну, выворачивали карманы живых и мертвых. 22 000 дукатов исчезло безвозвратно…

За эту ночь испанцы потеряли несколько кораблей, 600 человек было убито, более 800 ранено. Англичане сохранили все суда, потери убитыми составили меньше трех десятков человек.

Под утро бой утих. Но в наступившей тишине солнце высветило на северо-востоке новую опасность: море накатывало на фландрский берег гигантские пенные валы. Генерал-адмирал пытался построить Армаду в боевой порядок, но многие капитаны, не обращая внимания на сигнал, поспешно двинулись дальше на восток. Ведь большие якоря были обрублены у Кале, а удержаться на малых якорях в шторм возле опасного мелководья нечего было и думать.

Герцог велел бросить обреченные суда, получившие крупные пробоины. Однако семибалльная волна не позволила эвакуировать экипажи трех смертельно раненных галионов. Англичане взяли их на абордаж на виду у всей Армады… Испанские офицеры, не стесняясь, вслух ругали герцога последними словами. Дон Алонсо «плакал, как младенец». Позже в Испании напишут, что «подобного стыда и бесчестья нельзя смыть со своего имени во веки веков».

Один из галионов Армады, «Сан Фелипе», отнесло в устье Изера, где его захватила подошедшая на помощь англичанам эскадра небольших голландских судов. На борту «Сан Фелипе» голландские рыбаки нашли несколько десятков бочек с вином и тут же отпраздновали победу. Пиршество затянулось до глубокой ночи, и никто не обратил внимания, что в трюмы через громадные пробоины вливается вода. Внезапно «Сан Фелипе» накренился и пошел ко дну, унеся с собой в пучину триста захмелевших победителей.

Медина-Сидония собрал к себе на совет «всех генералов и дона Алонсо де Лейву». Итог был печален, это все знали. Потеряно восемь лучших галионов, каждый пятый человек убит, ранен или болен. Свирепый ветер не позволяет вернуться в Ла-Манш к условленному месту встречи с герцогом Пармским. Войска герцога по-прежнему не готовы. Провиант на исходе. Запас ядер — тоже. Что делать?

Мнения разделились. Де Лейва настаивал на том, чтобы переждать бурю и вернуться в Кале. Но ядер не хватит для решающего сражения. Хорошо, тогда дойдем до норвежского берега, пополним запасы и будущей весной довершим начатое. Зимовать на вражеской земле со всей Армадой? Ведь это значит оголить испанские берега!

Герцог удалился в каюту и просил не беспокоить его.

В полдень он вышел и объявил свое решение: возвращаться домой в Испанию, но не через Ла-Манш, где поджидает кровожадный Дрейк, а кружным путем, огибая Шотландию и Ирландию, выйти в Атлантический океан. Капитаны не смели поверить собственным ушам. Неужели предстоит идти в таком состоянии 750 морских лье — три тысячи километров — по осеннему штормовому морю без точных карт?!

Да, именно такой вариант избрал герцог Медина-Сидония. Ничего не остается, добавил он, как «крепиться духом и уповать на милость всевышнего». Так закончился бесславный поход «Непобедимой армады».

…Лишь 68 кораблей из 130 добралось до родных берегов. Адмирал Лукар умер на борту от ран. Адмирал де Алас умер от дизентерии. Капитан де Рекальде, лучший знаток навигации Испанского королевства, умер от тифа, до последней минуты деля со своими матросами тяготы пути. Капитан Окэндо, прославившийся своей отвагой, умер «от позора и печали», не пожелав даже принять священника для исповеди.

30 сентября 1588 года герцог Медина-Сидония предстал перед королем совсем седым. Он доложил ему о разгроме флота, смерти 9000 человек. Король думал о другом: 1400 миллионов реалов, затраченных на экспедицию, пошли прахом. Надежды стать властелином земли и моря рухнули.

Нужно было наказать виновного. Как ни странно, гнев короля обрушился не на Медину-Сидония — ему было велено «отдыхать и лечиться», — а на главного интенданта, готовившего поход Армады. Диего Флореса взяли в железа и под конвоем шести аркебузиров заточили в тюрьму крепости Бургос. Весь смысл выражения «козел отпущения» он познал на себе…

Одним из первых вопросов короля генерал-адмиралу было: «Где де Лейва?» Поскольку не вернулась половина судов, все еще теплилась надежда. В каждом замке Испании ждали мужа, сына, племянника. Посыльные всматривались в пустой горизонт в портах Галисии, Астурии, Бискайи.

Последний раз дона Алонсо видели на «Рате» во время жестокой бури у берегов Ирландии 10 сентября…

По всей Испании колокола в церквах звонили заупокойные мессы. Море слез было пролито по сгинувшим безвозвратно родным и близким. На целый месяц по приказу короля страна погрузилась в траур.

Де Лейва потерял из виду остальные суда у 58° северной широты. Его корабль со сломанной грот-мачтой плохо повиновался. Через многочисленные дыры от ядер и пуль в трюм хлестала холодная соленая вода. Зато пресной воды оставалось в обрез.

Дон Алонсо решил повернуть к берегу, рассчитывая на помощь ирландских сквайров. 17 сентября изнемогшая «Рата» вошла в бухту Блексод.

Ирландцы к тому времени уже четыре века сопротивлялись английской оккупации. Путем беспрерывных войн, сотен заговоров и предательств, нарушенных договоров и попранных соглашений англичане занимали город за городом, изгоняя кельтов из деревень железом, огнем и постоянным голодом.

Велика же была радость ирландцев, когда к их побережью стали приставать испанские корабли. Неужели пришло долгожданное освобождение!

Английские власти в Ирландки поначалу встревожились. Разве знаменитая Армада не была уничтожена в Ла-Манше, как говорилось в триумфальной реляции Дрейка, которую королева разослала по своим владениям? Но вскоре агенты донесли, в каком виде явились испанские «завоеватели». Испуг сменился горячечной лихорадкой: ни в коем случае не дать уйти этим грандам, увешанным золотыми цепями. Не упустить корабли, набитые дукатами!

Английский лорд-губернатор Ирландии доложил 28 сентября в Лондон, что «три тысячи испанцев, добравшиеся до берега вплавь и без амуниции, были истреблены, а две тысячи, очевидно, утонули».

Дон Алонсо де Лейва высадился в пустынном месте, где не было английских гвардейцев. Четыре века спустя я прошел по его следам. Бухту Блексод я увидел впервые в июне. Небо было пронзительно синим, трава — изумрудно-зеленой, Ирландия выглядела как на цветных открытках. Потом я побывал там осенью под хмурым небом и по осклизлой дороге прошагал вслед за Лейвой до замка Дуна. От него сохранилась только одна стена из шершавых камней.

Де Лейва задержался там пару дней. Незадолго до бури, погубившей «Рату», под стемами Дуны укрылся другой испанский корабль — «Дукесса Санта Ана», небольшое транспортное судно Андалузской эскадры. На борту его было 23 орудия, 280 солдат и 77 матросов. Генерал приказал своим людям грузиться на «Дукессу» и выходить в море.

Но им удалось проплыть всего лишь двадцать миль. Очередной свирепый шторм заставил судно спрятаться в крохотной бухточке Лафрос. Здесь в борту «Дукессы» открылась сильная течь, и де Лейва решил двигаться дальше посуху. Предстояло нести на себе не только раненых, но и казну — несколько сундуков с золотом и серебром, — знамена и оружие. Покинутую «Дукессу» подожгли. После трехнедельных скитаний, во время которых к отряду де Лейвы присоединились экипажи еще трех кораблей, испанцы вышли по побережью к бухте Киллибегс. И здесь — о чудо! — они увидели галеас «Хирону». Он был словно ниспослан свыше… Капитан завел «Хирону» в Киллибегс для того, чтобы отремонтировать руль и пополнить запас продовольствия и свежей воды.

Сегодня Киллибегс сохранил все свое очарование. Свернув в сторону от мола, где принайтованы рыбачьи шаланды, я добрел до старинной пристани. Над головой вопили чайки — точно так же они, должно быть, кружили над палаткой де Лейвы…

Плотники исправили руль «Хироны». Теперь возникал вопрос: куда двигаться? Пытаться взять курс на Испанию было бы безумием. Штормы обдували все побережье, близилась зима, и такое судно вряд ли выдержало бы двухнедельное плавание в открытом море. Скорее надо было плыть в Шотландию. Тамошнее католическое дворянство было настроено враждебно к Елизавете; к тому же Филипп заблаговременно послал им деньги… Да, надо переждать зиму в Шотландии.

Дон Алонсо имел под началом 1300 человек. Перед погрузкой на галеас он приказал «снять все лишнее» и оставить на берегу. Но что именно? Источники приводят разноречивые данные: «были оставлены бочки с хересом», «сабли и пики», «сундуки» (с чем?)…

«Хирона» покинула бухту Киллибегс с экипажами всех пяти судов. Как донесли соглядатаи, галеас миновал Аранмор, остров Торн и Мэллин-Хед. Но в ночь на 27 октября 1588 года внезапный шквал сорвал с таким трудом установленный руль. Неуправляемую «Хирону» понесло на скалы…

Только 5 ноября к вечеру лорд-губернатор Ирландии получил первые сообщения о судьбе галеаса. Там говорилось, со слов местных жителей, что «судно, битком набитое испанцами, вышло из Киллибегса к островам у берегов Шотландии, пока не потерпело крушение у скал Бонбойса. Корабль и вся команда погибли, за исключением пяти человек, достигших Дунлуса, замка Сорли Боя. На берег вынесло 260 мертвецов и множество бочек с вином».

Сорли Бой Макдоннел был местный сквайр. Его ненависть к англичанам была общеизвестна: тринадцатью годами раньше во время карательной экспедиции граф Эссекс с челядью убил жену Сорли Боя и его младших детей.

Но осведомитель был неточен, говоря, что замок Дунлус у скал Бонбойса принадлежит Сорли Бою. Он находился во владении старшего сына Макдоннела — Джеймса.

У лорда-губернатора не было под рукой отряда, чтобы отправить на место происшествия — англичане ловили испанцев на другом берегу. Лишь 1 августа 1589 года его посыльные прибыли в Дунлус. Они сообщили, что «некий шотландский капитан извлек для Джеймса Макдоннела пушки и много золота», хотя сам владелец замка Дунлус категорически отрицал это.

Все. На этом страница истории заканчивалась. Наступала пора действий.

ДОВЕРЬТЕСЬ ЛЕГЕНДАМ

Году, помнится, в 1952-м мне попали в руки книги Ризберга. Этот американский писатель нагнетал страсти-мордасти, описывая битвы со спрутами и акулами, сторожившими «поглощенные пучиной сокровища», после чего герои, живые и невредимые, привозили «из Южных морей» сундуки с дукатами и дублонами. Книги читались взахлеб. Я не верил ни одному слову Ризберга, но, закрыв последнюю страницу, понял вдруг, что не могу отделаться от прочитанного.

Мне только исполнилось восемнадцать лет, и я учился в Высшей политико-дипломатической школе в Брюсселе. Науки, которые я штудировал, были далеки от поисков затонувших кораблей. Но будущая карьера мало прельщала меня. Заниматься канцелярской перепиской и корпеть над справками для министерства, в то время как на дне морей и океанов лежат несметные сокровища! Пусть все это в натуре выглядит не так, как у Ризберга, но… Захлопнув книгу, я решил серьезно заняться подводной работой. Пока в качестве хобби.

Отправившись в архив, я принялся заполнять первую карточку в своем досье. (Сейчас картотека занимает целую комнату.)

Два года спустя я участвовал уже в поисках затонувших судов «Золотого флота» в бухте Виго. В рассказе об этой экспедиции, который теперь нельзя перечитывать без улыбки, я писал: «Лишь коснувшись рукой борта галиона на дне бухты Виго, я понял, что такое подлинная страсть».

Итак, оставив дипломатическое поприще, я ушел под воду. Новая моя профессия называлась «водолазное дело». Окружающие дружным хором убеждали меня в неразумности этого решения, упреждали, что я буду «выброшен из общества». Но вместе с глотком воздуха, дошедшего с поверхности, я жадно вкушал свободу, возможность жить без железной узды, пронзительное чувство настоящего дела.

Под этим я был готов подписаться и в 1967 году, когда начал в Лондоне охоту за «Хироной». Подводный опыт сместил направление моих интересов в сторону археологии. Систематического образования я не получил, но богатая практика до некоторой степени компенсировала пробелы в теории.

Почему именно «Хирона»? Потому что на карточке с надписью «Испания» в ящике «Эпоха Возрождения» этот галеас значился под тремя звездочками в правом верхнем уголке. Наивысшее число баллов по моей системе.

Впервые я услыхал о «Хироне» в бухте Виго, когда в 1958 году мы отправились туда в третью по счету экспедицию. Джон Портер, возглавлявший группу, во время зимних штормов писал учебник для подводных археологов. Меня он попросил добавить кое-какие сведения. Негнущейся от холода рукой (ветер чуть не резал ножом) я листал рукопись, когда натолкнулся на историю «Хироны». Тотчас мне сделалось жарко: сражения, бури, пять экипажей из самых знатных, самых богатых, самых храбрых людей Армады, пытавшихся увезти на одном судне все свои сокровища! Три крушения одно за другим! Тысяча триста человек погибших! Да это был просто сгусток трагедии, эпоса и истории.

Джон Портер пытался предостеречь меня против колдовских чар «Хироны», цитируя Джозефа Конрада: «Если сокровища опутают ваш разум, вы погибли». Слишком поздно…

Я начал поиски в испанских архивах, но, увы, времени было слишком мало. Потом продолжил работу в Королевской библиотеке в Брюсселе, где собрано множество испанских документов; затем в Париже, в Национальном архиве, где мне дали микрофильмы всей переписки посла Мендосы с королем Филиппом; наконец, в Голландии.

Выписки в папке «Армада. Общие сведения» пухли от раза к разу, но лист под заголовком «Хирона» оставался почти пустым.

Между тем профессиональные обязанности перенесли меня в Колумбию, где я работал около года, потом в Брюссель, где я отдыхал дома от переутомления; затем на два года по контракту я уехал в Америку. Там, в районе Багамских островов, мы испытывали водолазное снаряжение и установили рекорд пребывания под водой — двое суток жили и работали на глубине 132 метра. Оттуда самолет доставил меня в Лондон. На листе «Хирона» уже начали выцветать чернила…

В Англии я должен был заниматься подводной разведкой нефти в Северном море. Все складывалось как нельзя лучше. Если где-нибудь в мире и были документы с записями о судьбе «Хироны», то они должны были храниться в Лондоне.

Подводное бурение в холодных широтах оказалось делом многотрудным и утомительным. Тем не менее каждую субботу и воскресенье я прилежно направлялся в библиотеку при Британском морском музее или в хранилище исторических документов. За полтора года я провел там, по скромным подсчетам, шестьсот часов, и, думаю, за это время у меня перед глазами прошло все, что было когда-либо написано в Англии и Ирландии о затонувших судах Армады.

«Хирона» превратилась в какой-то мираж, ее судьба была затуманена пеленой. Чем больше сведений скапливалось в досье, тем больше я находил в них противоречий… Если только первоначальное мое предположение не было верным.

Его следовало проверить. Да, но отправляться  т у д а  наобум бессмысленно. Нужен по крайней мере напарник, лодка, компрессор, акваланги и машина для доставки всего этого груза. Мы условились с моим старым товарищем по подводным странствованиям бельгийцем Марком Жасински попытать счастья на этот раз.

— Прекрасно, — сказал Марк, когда я ввел его в курс дела. — Но почему ты думаешь, что галеас не пытались искать до нас?

— Пытались.

— Ну, и… Нашли что-нибудь?

— Ничего. Но у них были смягчающие обстоятельства — они доверились историкам. Взгляни-ка, — я протянул Марку бумагу, — куда их посылали премудрые историки Армады.

— Давай сверим по карте.

— Пожалуйста. Северное побережье Ольстера, английской части Ирландии. Шесть графств в общей сложности. Вот замок Дунлус, Порт-Баллинтре, бухта Бушмиллз. Линия вся изрезана, сплошные скалы, гроты, «Мостовая Гиганта», за ней…

— «Мостовая Гиганта» — это что, приманка для туристов?

— Да, говорят, очень красивое место. Там когда-то изливалась вулканическая лава, потом она застыла и образовала колонны, изъеденные ветрами и непогодой… А теперь смотри. Вот две точки в графстве Антрим. Рядом бухточка… Прочти-ка названия.

— Ого! — возбужденно заговорил Марк. — Спаньярд Рок, Спаньярд Кейв и Порт-на-Спанья. Это что же — Испанская скала, Испанская пещера и Испанский порт?!

— Совершенно верно. Но это не все, дорогой мой. Смотри: мыс Лакада. Явно не ирландское имя. Похоже, что тут некогда вылез на берег продрогший до костей дон Хуан или дон Мигель Лакада…

— Бог ты мой!

— Все бы хорошо, но каждый автор дает свою версию. Кому верить?

Д е  Б а в и а. «…Шторм погубил их, но пятерым или шестерым матросам удалось достичь берега в месте впадения реки Бойз».

Х а р ф и л д. «Галеас «Хирона» ударился о рифы недалеко от «Мостовой Гиганта» и затонул при входе в бухту».

Х а р д и. «Судно затонуло к западу от «Мостовой Гиганта», у скалы Бун Бойз».

К и л ф и т е р. «К востоку от Дунлуса… в месте, которое зовется с тех пор Порт-на-Спанья».

Л а ф т о н. «…у Испанской скалы».

М а т т и н г л и. «…У Испанской пещеры».

М а к к и. «…ударился о подводный риф напротив замка Дунлус и затонул возле утеса, на котором воздвигнут сей печальный замок».

Л ь ю и с. «…у рифа Банбойз».

— Что это за Банбойз?

— Он пишется по-разному: Бонбойс, Банбойз, Бун Бойз. На картах XVI века река Буш называется Бойз, а в ирландско-английской лексике морских лоций я часто встречал слово «бан», обозначающее устье. Выходит, что скала Банбойз находится в месте впадения реки Буш.

Марк с тяжелым вздохом возвратил мне пачку выписок.

— Н-да, с такими сведениями нечего лезть на дно. Конечно, для историков Армады точное место гибели «Хироны» вещь не ахти какая важная. А нет ли записей местных краеведов?

— Есть. Я откопал доклад преподобного отца Грина, который тот представил Королевскому географическому обществу. Там упоминаются все испанские суда, затонувшие возле ирландских берегов. Отец Грин слыл первостатейным знатоком этого вопроса, и, в общем, отчет крайне интересен. Но именно его данные и направили наших предшественников по ложному пути. Смотри, в 1894 году он уже знал о существовании Порт-на-Спанья и Испанской скалы, а между тем пишет, упокой господь его душу: «Я не думаю, что эти названия связаны с гибелью «Хироны», поскольку галеас затонул в устье реки Буш, подле скал Банбойз…»

— А если божий человек прав?

— Не думаю. Он повторил лишь то, что говорили ирландцы лорду-губернатору. У меня есть своя теория, и я тебе ее изложу. Но пока посмотри еще один отчет специалиста прошлого века Хью Аллингема, члена Британской академии. Он умудрился на двух с половиной страницах текста уместить одиннадцать взаимоисключающих предположений!

— Так, — резюмировал Марк, — выходит, специалистов надо отмести. А что говорят свидетели?

— О, свидетели — это мечта. Их нет. Не удалось сыскать ни одного очевидца. Поначалу я думал, что Сорли Бой или его сын должны были оставить хоть пару строк об этом событии. Все-таки подобные вещи случались перед их домом не каждый век. Но — пусто. Правда, у них были веские причины молчать, Тогда я обратился к испанским источникам, к показаниям спасшихся моряков.

— Сколько их было?

— В точности не знаю. Указывается то пять, то девять, то одиннадцать, то тринадцать человек, в зависимости от документа. К сожалению, личных свидетельств нет. Моряки с «Хироны» сообщили подробности своей одиссеи другим спасшимся чудом товарищам с «Тринидад Валенсера». Встретились же испанцы в замке Дунлус у нашего общего друга Джеймса Макдоннела. Вот послушай. «Хозяин принял их со щедростью и радушием, приказав отслужить благодарственный молебен во спасение душ… Они жили у него двадцать дней. Потом он дал им лодки, и восемьдесят солдат с «Тринидада» отплыли на один из островов Шотландии. Остальные ждали возвращения лодок. Тем временем английский лорд-губернатор прослышал о том, что Макдоннел подобрал испанцев, и послал ему от имени королевы строгий приказ не отправлять больше ни единого человека под страхом смерти и конфискации всего имущества, а заковать их в железа и доставить в Дублин. Хозяин сказал, что готов потерять все свое достояние, пустить по миру жену и детей, но не станет торговать христианской кровью, и, когда вернулись лодки, он посадил в них остальных спасенных». Губернатору же он ответил, что не ведает об испанцах. Те, мол, высадились у реки Бойз.

— Он мне нравится все больше, этот Макдоннел, — сказал Марк.

— Да, крепкой закалки мужчина. Но вернемся к «Хироне». За двадцать дней житья в замке спасшиеся рассказали свою историю матросам «Тринидад Валенсера» во всех подробностях, а те, в свою очередь, поведали ее главному лоцману Армады. Отчет последнего я отыскал в Национальном архиве Испании…

— И там было указано место крушения?!

— Да. Погоди, я процитирую… вот: «Хирона» разбилась в полночь, налетев на рифы».

— И все? Не густо…

— Есть еще показания одного бомбардира, вернувшегося в Ла Корунью в феврале 1589 года.

— Ага! Ну, он-то уж должен был знать, в каком месте они выбрались на берег.

— Должен. Но об этом в документе ни слова. Я перерыл все отчеты, посланные в Мадрид из Ирландии, Шотландии, Фландрии и Франции. Пустая порода. Подвожу итоги: есть отдельные намеки, на основе которых я позволил себе кое-какие умозаключения…

— Например?

— В рапорте бомбардира есть фраза о том, что «Хирону» погубило течение. Действительно, дон Алонсо предупреждал всех штурманов, что к здешним берегам идет сильное течение. Далее. Бомбардир утверждает, что «Хирона» натолкнулась на подводный риф.

— Неплохо. Подводных рифов не так уж много, и они фигурируют в современных лоциях.

— Правильно. Отсюда делаем вывод — риф отстоит недалеко от берега, поскольку туда вынесло двести шестьдесят тел и бочки с вином. Джеймсу Макдоннелу, по слухам, перепало немало и другого добра. Лорд-губернатор Ирландии потребовал «все найденное в останках испанских кораблей и на спасшихся иностранцах возвратить ее величеству». Лорд был известен своей жадностью и, надо полагать, рассчитывал поживиться имуществом испанцев. Но вряд ли ему что-либо досталось. Вот что пишет испанский капитан де Куэльяр, который возвращался по суше через Дунлус в 1589 году: «Я заходил в хижины туземцев и от них узнал о страданиях, предшествовавших смерти наших несчастных соотечественников. Они показывали мне драгоценности и вещи, принадлежавшие им. Зрелище сие омрачило наши души».

— Выходит, они очистили тела двухсот шестидесяти погибших, вынесенные на берег?

— Не только. Макдоннел сколотил на этом деле немалое состояние. Уже в следующем, 1590 году он перестроил и расширил замок Дунлус.

— Ты полагаешь, он оставил что-нибудь и на нашу долю?

— Не знаю. Единственный способ проверить — это поехать и посмотреть, не лежит ли что…

— Где?

— В Порт-на-Спанья. Почему именно там? Во-первых, потому, что все наши предшественники искали галеас возле скал Банбойз. Но я уверен, что ирландцы водили всех за нос. Посуди сам: они тихонько выуживали из воды пушки, золото и серебро. Стали бы они открывать правду чужакам, и тем более англичанам, чей нрав им был хорошо известен! Вот тебе, пожалуйста, пример: «Для выявления сведений, касательных спрятавшихся испанцев, а также их снаряжения, ценностей и прочего, надлежит вести дознание с пристрастием и пыткой огнем и железом». Подписано вице-королем Ирландии 2 октября 1588 года. Макдоннел прекрасно был осведомлен об этом приказе и вряд ли хотел попасть под дознание.

— Значит, ты считаешь, что, когда ирландцы указывали местом гибели Банбойз, это была заведомая ложь?

— Уверен. Более того, хозяин Дунлуса, видимо, счел, что устье реки Буш слишком близко от подлинного места крушения. В декабре 1588 года он отослал королеве реляцию, в которой писал: «Дон Алонсо де Лейва, получив отпор на суше, погрузился вновь на свой корабль (!) и отплыл в сторону Шотландии, где, как я слышал, потонул».

— Прекрасно. Все концы — в воду.

— Англичане, правда, не очень ему поверили, ибо в следующем году послали в бухту Дунлуса пушечного мастера Джорджа Кэрью. Тот поднял со дна «три небольших орудия», однако вскоре прекратил поиски из-за непогоды.

— Чем он пользовался — водолазным колоколом?

— Наверное. А кроме того, в то время употребляли крючья, грузовые тросы с затягивающимися петлями и козлы, которые укрепляли между двумя лодками.

— Но, Робер, неужели англичане перестали шарить по дну из-за непогоды?

— Не только. Дело в том, что пушечный мастер Кэрью был влюблен.

— Что?!

— Да, его оторвали от молодой жены посреди медового месяца, и он был готов послать к черту не только пушки, но и весь испанский флот, лишь бы поскорей вернуться к суженой. Он написал лорду-губернатору, что если судно не сумеет прийти за ним в срок, то он готов приехать по берегу в любой удобный для швартовки порт. И слушай самое главное. Кэрью добавляет: «В бухте Дунлуса больше ничего нет».

— Интересно…

— Конечно. У меня есть еще один довод в пользу Порт-на-Спанья. Я просмотрел с десяток карт Ирландии XVI века. Единственными пунктами в районе между Портрушем и островом Ратлин обозначены замок Дунлус и река Бойз. А это значит, что только их могли указывать в качестве ориентиров чиновники и лазутчики в своих донесениях.

Дорог на побережье не было, сплошные скалы и обрывы, так что, даже захоти ирландцы сказать правду, они бы не смогли в точности указать место. Вот и выходило: «возле реки Бойз» или «возле Дунлуса». Основная ошибка историков и тех, кто пытался до нас разыскивать сокровища «Хироны», заключалась в том, что они слишком  б у к в а л ь н о  подходили к этим названиям. Не задумываясь, ныряли они под стенами Дунлуса или в устье Буша. Когда же в 1904 году сюда явились топографы для составления первой подробной карты побережья, местным жителям уже не было смысла скрывать правду. Добрых пятнадцать поколений отцы передавали детям местные названия, и те отвечали: «Вот это место, любезный господин, зовется «Испанский порт», а это — «Испанская скала»… Помнишь, как Шлиман нашел Трою? Он доверился местным традиционным названиям, хотя все ученые тыкали в него пальцами. Я тоже убедился, что старые рыбаки оказываются правы вопреки официальным гидрографическим картам.

МЫ НАШЛИ ЕЕ!

Июнь 1967 года. Выехав из Лондона на рассвете, мы через сутки добираемся до побережья Атлантики. Штормит. В Лондоне начало моросить, на полпути к Шотландии дождь вошел в полную силу, в Шотландии лило как из ведра, в Ирландском море поливало как из шланга, а в самой Ирландии уже просто разверзлись хляби небесные.

Марк раскрыл было зонтик и попытался высунуть нос из машины, но ветер с силой захлопнул дверцу. О выходе в море не могло быть и речи. Согнувшись пополам, мы с трудом добрели до «Мостовой Гиганта». Судя по количеству заколоченных палаток с сувенирами, в погожие дни здесь было не протолкнуться от туристов.

Дальше вдоль берега вилась овечья тропа. Мы шли по ней довольно долго. Испанский порт являл собой неземное зрелище. Отвесные скалы обрывались вниз на сто двадцать метров, образуя почти ровный полукруг, где адски завывал ветер. Вровень с краями парили морские птицы, и эхо многоголосьем повторяло их клекот. Скалы совершенно черные, лишь кое-где проглядывали пятна красноватой земли, по которой вилась тропинка, и на зеленых выступах паслись белые бараны-акробаты.

Рухнувшие глыбы образовали внизу подобие пляжа, напоминавшего удобством противотанковые надолбы. Зеленое море демонстрировало свое всемогущество, обрушиваясь мириадами брызг на мыс Лакада. Хлопья желтой пены кружились в воздухе, словно бабочки.

Мы молчали. Это место было уготовано для трагедии, здесь витал дух смерти. Я нашел, что природа перебарщивает — слишком уж отдавало кинематографом. Перед глазами возник силуэт корабля с затейливыми башенками, который волны гонят на скалы. Борта его раскалываются, и оттуда в воду сыплются люди, море подхватывает их, треплет, как кукол…

Марк после долгой паузы повернулся ко мне:

— Что может остаться от судна после четырехсот лет подобного буйства?

— Порошок.

На обратном пути мы зашли в бар выпить по кружке пива. Марк купил за шиллинг и три пенса тоненькую брошюрку о «Мостовой Гиганта». Полистав ее, он вдруг разразился хохотом:

— Дорогой Шерлок Холмс! Зачем вы потратили свою прекрасную юность на сидение в архивах! Сколько ты там провел — шестьсот часов или восемьсот? А ларчик открывался просто. Вот послушай-ка, пригодится на будущее: «В 1588 году галеас «Хирона» наскочил на риф возле «Мостовой Гиганта», и с тех пор это место носит наименование «Испанский порт». Что скажете, коллега?

— Голубчик мой, если бы я прочел это в брошюрке за шиллинг и три пенса, я поступил бы как все — пожал плечами и двинул дальше.

На следующий день ветер был «порывистый до шквалистого», как оповестило местное радио. За исключением Портруша, на всем побережье нет порта в подлинном смысле слова. Есть крохотные бухточки, куда рыбаки входят, виляя, как на слаломе, между рифами, а если море расходится не на шутку, втягивают свои баркасы лебедкой по наклонным доскам в безопасное место. Мы обследовали эти бухты с картой в руке и в конце концов остановились на Порт-Баллинтре. Там в деревне и будет наша база.

Дождавшись затишья, мы достали снаряжение. Для первой разведки решено было взять надувную лодку с мотором, четыре двухбаллоновых акваланга и небольшой компрессор. Вместе с гидрокостюмами и фотокамерами все это умещалось в двух легковых машинах.

Море, по-прежнему недовольное, не сулило приятной прогулки, но мы тем не менее надули лодку и решили взглянуть на замок Дунлус. Сэр Джон Перрот, бывший лордом-наместником в 1584 году, оставил такое описание: «Замок Дунлус — самое неприступное место в королевстве. Он воздвигнут на утесе, нависающем над морем, и отделен от суши глубоким природным рвом, через который переброшен узкий мост».

Таков он и был, этот сказочный замок, повисший, словно гнездо морского орла, на крутой скале. Первые жители обитали в здешних пещерах, которые мы посетили. В XII веке здесь построили крепость, которой завладел позже клан Маккилланов. Семейство Макдоннелов попыталось отбить Дунлус вначале хитростью, потом кровью. Клан Маккилланов был истреблен почти целиком в битве на мосту. Правда, оставались еще другие родственники.

В знак примирения Макдоннелы пригласили их на пир. Там было сказано много слов, а выпито еще больше. Для того чтобы сплотиться теснее, рядом с каждым Маккилланом сел кто-то из Макдоннелов. Под конец пиршества вышли барды в белых туниках и запели, пощипывая струны арф. И тут по сигналу каждый Макдоннел вонзил кинжал в сердце своего соседа — Маккиллана. Замок перешел к ним.

В 1584 году сэр Джон Перрот явился сюда с войском и именем английской королевы изгнал Макдоннелов, оставив в замке гарнизон под началом командира. Едва войско удалилось, как Сорли Бой Макдоннел приступом взял крепость и повесил английского командира на самой высокой стене. Сорли Бо